Читать книгу: «Крестоносцы»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Часть первая

I

На постоялом дворе «Злой тур» в городе Тынце сидели за столом два рыцаря, недавно вернувшиеся из похода. Старший из них рассказывал о своих приключениях.

Это был бородатый мужчина, широкоплечий, огромного роста, но худой. Волосы у него были затянуты в сетку, шитую бисером; одет он был в короткую куртку из лосиной кожи, с вытисненными на ней полосами от кольчуги. Куртку перетягивал пояс с медными украшениями. Из-за пояса торчал нож в роговых ножнах и короткий дорожный меч.

Рядом с рыцарем за столом сидел приветливый на вид юноша с длинными волосами. Это был, очевидно, младший товарищ рыцаря или его оруженосец. На юноше была такая же кожаная куртка со следами от кольчуги. Кроме них, в зале сидели несколько шляхтичей – мелких дворян из-под Кракова – да двое-трое горожан в красных суконных шапках наподобие колпаков, суженные концы которых свешивались набок почти до самых локтей.

Хозяин гостиницы, немец в желтой куртке и остроконечной шапке, подливал всем пива в глиняные чаши.

– Немало вы, должно быть, повидали на своем веку, благородный рыцарь, – сказал один из горожан.

– Да, немногие из тех, которые сейчас едут в Краков, видели столько, сколько мне пришлось увидеть, – отозвался старший рыцарь.

– Большие празднества предстоят в Кракове, – подхватил горожанин. – Говорят, по случаю ожидаемого рождения наследника будут устроены игры, зрелища, состязания.

– Конечно, – сказал старший рыцарь. – Я тоже поеду в Краков, попытаю счастья в этих играх. Да и этот парень, хоть он еще молодой и безусый, уже не раз мерялся силой с чужеземными рыцарями.

Юноша улыбнулся и поднес к губам кубок с пивом.

– Да если бы мы и хотели вернуться назад, – прибавил старший рыцарь, – нам уж некуда идти.

– Откуда же вы родом и как вас зовут? – спросил один шляхтич.

– Зовут меня Мацько из Богданца ¹, а этот паренек – Збышко. Он мне племянник. Мы оба принадлежим к гербу «Тупая подкова», а клич наш – «Грады» ².

– Где же находится этот ваш Богданец?

– Хо! Вы лучше спросите, где он был, потому что его уже нет. Еще в пору войны Гжималитов с Налэнчами ³ наш Богданец сожгли дотла, – остался только старый дом. Всё, что было, разграбили, а слуги разбежались. Осталась голая земля, потому что и соседние кметы ⁴ ушли дальше в леса. Мы с братом, отцом этого парня, отстроились, да на другой год все у нас унесла вода. Потом брат умер, а после его смерти я остался один с племянником. Подумал я тогда: не усидеть мне на месте. В то время толковали про войну и про то, что Ясько из Олесницы, посланный королем Владиславом в Вильну на место Николая из Москожова, набирает в Польше рыцарей ⁵. Я заложил землю, купил коней, вооружение, снарядил своего мальца – ему было тогда двенадцать годов – и айда к Яську из Олесниц.

– С подростком?

– В ту пору он не был даже подростком, но силен был сызмальства. На двенадцатом году упрет, бывало, самострел в землю, наляжет животом да так натянет тетиву рукояткой, что ни один из тех англичан, которых мы видели под Вильной, не сумел бы натянуть лучше.

– Такой был сильный?

– Шлем за мной носил, а когда ему минуло тринадцать, то и щит.

– И много вы, видно, повоевали?

– Да немало. Каждый год крестоносцы посылают свои наемные войска на Литву, под Вильно. Они порубили все леса, понастроили замков и так разорили страну, что весь народ, населявший Литву, хотел бросить свои земли и уйти хоть на край света, только бы подальше от немцев.

– Верно, верно; и мы про то слыхали.

– Э, кабы не Ясько из Олесницы и, скажу не хвастаясь, кабы не мы, – не было бы уже Вильны.

– Знаем. Вы отстояли замок.

– То-то что отстояли. А теперь послушайте, что я вам скажу: я человек бывалый и в войне толк знаю. Еще старики говаривали: «Яростная Литва» – и это правда! Дерутся они знатно, но трудно им меряться силой с конными рыцарями в чистом поле. Эти немцы все в железных латах и доспехах, закрыты забралами, так что глаз почти не видно, и идут стеной. Вот только ежели немецкие кони увязнут в болотах либо ежели кругом лес, – тогда дело другое-несдобровать немцу. Да и то сказать, помощников много: сколько ни есть народов на свете, все у крестоносцев служат.

– А кто из них лучше воюет?

– Э, каждый силен в своем оружии. Англичане мастера стрелять из самострелов. Чехи искусно рубят топорами. Швейцарцы ловко бьются цепами, но самые воинственные и самые разговорчивые – французы. Французу хоть ногой на горло наступи, а он всё свои рыцарские слова выкрикивает. Но и мы не лыком шиты: сами увидите на состязании в Кракове по случаю праздника.

– Я тоже выйду на бой и добуду себе рыцарский пояс, – сказал Збышко.

– Помилуй бог! – воскликнул один шляхтич. – Там будут состязаться не такие, как ты… самые сильные и славные рыцари на свете… Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – сказал Збышко.

– Ну, тебя любой рыцарь одним щелчком собьет!

– Посмотрим, – сказал Збышко.

– Говорят, король Ягелло щедро награждает тех, кто вернулся с литовской войны. Правда ли это? – сказал Мацько.

– Истинная правда, – ответил шляхтич. – Но теперь до короля не легко добраться. Краков переполнен гостями. Все съехались, а еще говорят, приедет король венгерский и даже, быть может, сам папа римский, едва ли вам удастся при таком съезде добиться приема у короля.

– Доберусь. Ведь я немало отличился в этой войне, а если новая будет, снова пойду… Надо вам сказать, что мир между королем Ягелло и князем Витольдом крепко ударил по немецкому Ордену. Князь Витольд вернул своих пленных, напал на немцев, пожег их замки, перебил лучших рыцарей и много людей порезал. Немцы захотели отомстить ему. Затеяли новый поход; сам магистр немецкого Ордена Конрад обложил Вильно, но город им не достался. А на обратном пути литовцы больше половины рыцарей перебили… После этого сделалось спокойнее и город снова стал застраиваться… А знаете, чьими руками все это сделано?

И Мацько протянул над столом свои широкие сильные ладони.

– Да, да. Вы правы… – одобрительно загудели слушатели.

Тут до них донесся шум, прервавший все разговоры. Окно было открыто, и с улицы долетели громкие голоса, пение и ржание лошадей. Было уже поздно, луна высоко поднялась в небе.

– Какой-то княжеский двор едет к нам на постой! – крикнул хозяин постоялого двора. Минуту спустя в дверях появился паж в голубой куртке и красной складной шапочке на голове. Он остановился, оглядел присутствующих и, увидев хозяина, сказал:

– Обтереть столы и зажечь огни, – княгиня Анна Данута остановится у вас на отдых.

Все засуетились. В комнату вбежали слуги.

– Княгиня Анна Данута, – сказал один из горожан. – Да ведь это Кейстутовна, жена Януша Мазовецкого… Двоюродная сестра короля.

– Пойдем-ка на сеновал, кум: это не наша компания, – сказал ему другой.

II

Дверь отворилась, и в комнату вошла княгиня. Это была женщина средних лет, с открытым веселым взглядом. На ней был нарядный плащ и гладкое зеленое платье, перехваченное широким золоченым поясом. Вслед за княгиней вошли придворные дамы и девушки, девочки в венках из роз и лилий, княжеская свита и слуги. Все громко говорили и смеялись. Одна из девочек, на вид лет двенадцати, несла за княгиней маленькую лютню, украшенную медными гвоздиками.

– Мы заехали сюда отдохнуть и подкрепиться, – сказала княгиня. – Поворачивайся живее, хозяин!

Мацько со Збышко хотели было, поклонившись, оставить зал, но княгиня жестом остановила их.

– Вы не помешаете нам, шляхтичи, – сказала княгиня. – Откуда путь держите?

Мацько и Збышко назвали свои имена, а также свой герб, семью и местность, откуда были родом.

– Вы едете из Вильно? – воскликнула княгиня. – Приедет ли мой брат, князь Витольд, на праздники?

– Еще не известно, – сказал Мацько. – Он готовится к войне с татарами.

– А вы не пойдете с ним? – спросила княгиня.

– Я пять лет не снимал кольчуги, – ответил Мацько. – Но, может быть, все-таки пойду, когда отдохну, и не столько для себя, сколько для племянника.

Княгиня взглянула на крепкую плечистую фигуру молодого парня.

В эту минуту в зал вошел монах и стал приглашать княгиню остановиться со свитой в монастыре.

– Нет, нет, – сказала княгиня. – К утру мы должны быть в Кракове.

Монах ушел.

– Дануся, где ты? – крикнула княгиня. – Иди сюда, встань на скамейку и порадуй нас песней. Двое шляхтичей вынесли скамейку на середину зала; по обоим концам ее сели музыканты, а между ними встала девочка, та самая, которая несла за княгиней лютню с медными гвоздиками.

Волосы девочки, распущенные по плечам, украшал венок из полевых цветов. На ней было голубое платье и красные сафьяновые сапожки с длинными носками. Девочка походила на чудесную куклу из сказочного представления. Она улыбалась без всякого смущения.

– Начинай, Дануся! – крикнули придворные панны.

Дануся взяла лютню, подняла голову, как птица, и запела серебристым голоском:

 
Дали бы мне крылья,
Стала бы я пташкой,
Далеко в Силезию
Полетела б к Яське…
 

Музыканты вторили ей; один – на гуслях, другой – на большой лютне.

 
На плетень бы села
У чужого дома,
Песенку бы спела
Другу дорогому…
 

– пела Дануся.

Збышко, ничего не видавший с детства, кроме войны и трудных походов, не сводил глаз с девочки. Он толкнул в бок человека из мазовецкой свиты и спросил:

– Кто она такая?

– Приближенная княгини, – ответил мазур. – Княгиня очень любит ее песни.

– Я думал, – это ангел. Как ее зовут?

– Да вы же слыхали: Дануся. Ее отец Юранд из Спыхова – знаменитый воевода.

– У нее есть рыцарь?

– Что вы!.. Она ведь еще ребенок.

Девочка продолжала петь. Збышко смотрел на ее золотистые волосы, на поднятую головку… Ему казалось, что он уже видел ее где-то, не то во сне, не то в Кракове, на расписных церковных стеклах…

– Ее мать когда-то приехала ко двору княгини из Литвы, – продолжал свой рассказ мазур. – Княгиня ее очень любила. Когда девочка родилась, ее назвали именем княгини, Анной Данутой. Пять лет назад, когда немцы напали на Златорыю, мать девочки умерла от потрясения. С тех пор ее отец, Юранд из Спыхова, жестоко мстит немцам за смерть жены. Он уже не одного немца отправил на тот свет.

Глаза Збышко засверкали.

Значит, ее мать убили немцы? – спросил он.

– Она умерла от испуга при нападении. Я был при том и сам видел, как немец с павлиньими перьями на шлеме хотел приторочить ее к седлу и как она сразу обмерла вся, побелела и упала…

Мазур замолчал. Збышко все смотрел на девочку.

– Вы сказали, – у нее нет рыцаря? – еще раз спросил он.

В эту минуту девочка кончила петь. Один из музыкантов неожиданно поднялся, и скамья перевесилась на одну сторону. Дануся зашаталась и протянула руки… В одно мгновенье Збышко подскочил к ней и подхватил ее на руки.

– Вот так молодец! – закричала княгиня. – Несите же ко мне мою милую певунью и будьте ее рыцарем.

– Как ловко он ее подхватил – раздались голоса.

Збышко уже шел к княгине, держа Данусю на руках. Одной рукой она обняла его за шею, в другой держала поднятую лютню. На ее испуганном лице уже играла улыбка.

Збышко поставил девочку перед княгиней, а сам стал на колени, высоко поднял голову и с неожиданной для его лет смелостью сказал:

– Да будет по вашему слову, милостивая княгиня. Пора этой маленькой панне иметь своего рыцаря, а мне свою госпожу.

Княгиня повернулась к Данусе и спросила, смеясь:

– Дануся, хочешь иметь своего рыцаря?

Дануся три раза подскочила на месте, притопнув красными сапожками, обняла княгиню руками за шею и, точно радуясь новой игрушке, закричала:

– Хочу! Хочу! Хочу!

Все засмеялись, княгиня хохотала до слез, а за нею смеялся и весь двор. Потом княгиня сняла руки Дануси со своей шеи и сказала Збышко:

– Произнеси же свой рыцарский обет. Мы хотим послушать, чем ты поклянешься этой девочке.

Збышко, не вставая с колен, отвечал все так же серьезно:

– Клянусь ей, что по прибытии в Краков я повешу на стене постоялого двора щит, а на нем вызов, который мне по всем правилам напишет хорошо обученный грамоте монах, что панна Данута, дочь Юранда, – самая красивая и добродетельная из всех девиц королевства. И если кто-нибудь посмеет сказать, что это не так, – я буду драться с ним до тех пор, пока не убью обидчика или сам не лягу костьми.

– Хорошо. Я вижу, ты знаешь рыцарский обычай, – сказала княгиня. – Еще чем клянешься?

– Мне сказали, что мать панны Дануты умерла от испуга при нападении немца с пучком павлиньих перьев на шлеме. Потому клянусь носить на теле власяницу из жестких веревок до тех пор, пока не побью троих немецких рыцарей, не сниму с их шлемов три павлиньих пучка и не положу их к ногам моей госпожи.

– Ты взаправду клянешься это сделать? – спросила княгиня, вдруг сделавшись серьезной.

– Взаправду! – сказал Збышко. – Я готов повторить мою клятву в костёле перед священником.

– Дай ему перчатки, – сказала княгиня Данусе.

Дануся протянула свои перчатки Збышко. Тот взял их, поцеловал и сказал:

– Я приколю их к моему шлему, и горе тому, кто протянет за ними руку…

Тут в зал вошли монахи и монастырские служки. Они несли большие корзины с вином и сластями для княгини и ее двора. Збышко не стал слушать разговора монахов, он ушел к возам, чтобы переодеться. Здесь он достал свою нарядную одежду, напомадил волосы и натянул на них шелковую сетку, унизанную сзади янтарными бусами, а спереди настоящим жемчугом. Потом он надел белую атласную куртку с красивой каймой и подпоясался золотым поясом с небольшим мечом, оправленным в серебро и слоновую кость. Все это было новое и чистое и добыто им в бою с молодым фригийским рыцарем, служившим немецкому Ордену.

Когда Збышко вернулся в зал и остановился в дверях, все взоры обратились к нему. Княгиня обрадовалась, увидев, какой красивый статный рыцарь дал обет Данусе; сама Дануся сначала бросилась к нему, а потом остановилась на полпути и в смущении сжала на груди руки.

Придворные певцы и монахи окружили Збышко.

– Кто это? – спросил княгиню один монах.

– Племянник вон того рыцаря, – ответила княгиня, указывая на Мацько из Богданца. – Сегодня он дал обет моей Данусе.

Монахи нисколько не удивились. Часто такие обеты давались замужним женщинам из родовитых семейств. Если же обет был дан девушке, то рыцарь этим еще не становился ее женихом; напротив, она чаще выходила замуж за другого, а он, оставаясь ее рыцарем, мог жениться на другой.

Монастырские служки тем временем вынули из ивовых корзин вино и сласти, а девушки внесли большие блюда с дымящейся яичницей, приправленной колбасами, от которых по всей комнате разносился сильный и вкусный запах свиного сала. При виде этого присутствующим еще больше захотелось есть, и все двинулись к столам.

Княгиня велела Збышко и Данусе занять место за столом подле нее и есть из одной миски.

После ужина пили сладкое и душистое вино, а потом принесли орехи. Збышко не раскусывал их зубами, как другие, а сжимал в своих могучих пальцах и давил, а затем выбирал ядрышки и подавал Данусе. Глаза девочки скоро начали смыкаться, и она заснула, склонив голову на плечо своего рыцаря.

Проснулась она только после того, как пропели петухи. Вслед за тем послышался звон колоколов, все встали и пошли в костел к заутрене.

Мацько нарочно отстал от других, чтобы поговорить с племянником.

– Давай какие хочешь обеты, – сказал Мацько, – а нам с тобой надо идти к князю Витольду, воевать с татарами.

– Я обещал Данусе три павлиньих пучка с немецких шлемов, – возразил Збышко. – Где же я их найду среди татар?

– Значит, ты не хочешь идти со мною к князю Витольду? Куда же ты поедешь?

– К Юранду… Мне говорили, что он хочет отомстить немцам за жену. Я пойду и помогу ему. Вы сами знаете, мне не в диковинку биться с немцами, я знаю все их уловки.

– Да что ты, парень!.. Ведь теперь нет войны с немцами!..

– Войска не воюют, а на границе что делается… Горят целые деревни, мужчин и женщин угоняют в немецкую неволю. А грабеж на больших дорогах? Мало ли Юранду дела на границе?

– Бог везде может помочь, – согласился Мацько. – Только смотри, помни о нашем родовом Богданце. Ведь ты не для него, а для этой маленькой девочки едешь к Юранду.

– А разве вы видели кого-нибудь красивее ее?

– Что мне в ее красоте, пробурчал Мацько – Ты вот попробуй взять ее в жены, когда она подрастет. Она ведь дочь знаменитого воеводы.

Лицо Збышко осветилось ясной молодой улыбкой.

– И это может случиться, – сказал он. – Никакую другую девушку я в жены не возьму.

III

«А вдруг войны с немцами долго не будет? – беспокоился Збышко, стоя на коленях в костеле Тынецкого монастыря. Где же я возьму рыцарей с павлиньими пучками на шлемах? Пошли нам, господи, скорее войну с крестоносцами, врагами всех народов, – усердно молился он. – Помоги мне побить троих немцев и положить павлиньи перья к ногам панны Дануси».

После богослужения и отдыха княгиня вела разговор с настоятелем монастыря. Збышко слушал этот разговор, и его надежды на скорую войну сильно возросли.

– Может ли процветать наше княжество, имея таких соседей? – говорила княгиня. – Нельзя верить ни письмам крестоносцев, ни грамотам; каждый день и час можно ждать от них вероломства. Ложась вечером спать, никто не знает, не проснется ли он в оковах и с ножом в горле или под горящей кровлей. Никакие клятвы, ни печати, ни договора не ограждают нас от измены. Никто не может жить в мире с этим Орденом, ни слабые, ни сильные, потому что слабых крестоносцы угнетают, а сильных стараются разорить. Чем заплатил рыцарский Орден польским князьям за их уступчивость? Ненавистью, грабежом, захватом земель, войной и изменой.

– Скоро им воздастся за все, – сказал настоятель. – Придет час, когда им повыбьют все зубы, отрубят их правые руки, а правые ноги у них сами охромеют. Будет, будет война с Орденом!..

– Дай-то бог! – отозвался Збышко.

Он повеселел, надеясь, что война будет объявлена немедленно по окончании краковских празднеств.

IV

Было уже далеко за полдень, когда княгиня со своим двором выехала на дорогу из Тынца в Краков.

Мацько и Збышко оба ехали с копьями на рослых конях и в полном вооружении. Они держались подле экипажа, в котором сидела княгиня с Данусей, с приближенной дамой Офкой и со старым шляхтичем Николаем из Длуголяса.

Солнце заходило, когда навстречу кортежу из-за холма выехал неизвестный человек на коне, очень высокого роста, похожий на великана, и осадил коня.

Женщины испугались и начали громко молиться, но Збышко смело пустил своего коня вперед, навстречу всаднику.

– Как бы там не вышло какой-нибудь драки, – сказал Мацько. – Надо и мне поехать за парнем вслед.

Он так и сделал.

Збышко тем временем рысью подъезжал к незнакомцу. Человек был без оружия, в бархатной шапке и в белой епанче ⁶.

– Слава Христу, – сказал незнакомец.

– Во веки веков, – ответил Збышко.

И тут он не поверил своим глазам: в двухстах шагах позади незнакомого всадника на пригорок выехало несколько конных, а впереди них – рыцарь в блестящем вооружении, в белом суконном плаще с черным крестом и в стальном шлеме крестоносца с большим пучком павлиньих перьев.

– Крестоносец, – прошептал Збышко.

Не помня себя, он подался вперед, наклонил копье и, выкрикнув свой родовой клич: «Грады! Грады!..» погнал коня в карьер прямо на рыцаря.

Немец остановил коня. Он держал копье у стремени и выжидательно смотрел на Збышко.

– Защищайся! – крикнул Збышко. – Грады! Грады!

Он уже налетал на немца, и тот, подняв копье, приготовился отразить удар. Копье Збышко коснулось закованной в панцирь груди крестоносца, но в эту самую минуту чья-то сильная рука переломила его копье, как сухую травинку, и, взяв под уздцы, остановила коня Збышко.

– Что ты делаешь, безумец?.. – закричал грозный голос над самым ухом парня. – Это посол. Посягая на него, ты оскорбляешь самого короля…

Збышко остановил тот самый незнакомый всадник в белой епанче, которого вначале все приняли за великана.

– Пусти на немца! – крикнул Збышко, хватаясь за топор.

– Убери топор! Ты оскорбил короля и пойдешь под суд, – сказал незнакомец.

И, обратившись к конным, ехавшим позади посла, он сказал:

– Взять его!

В эту минуту к ним подскакал Мацько. Врезавшись между конем незнакомца и Збышко, он схватился за меч и спросил:

– Кто вы такой? И какое право имеете?..

– Я – Повало из Тачева, – ответил незнакомец.

Мацько и Збышко тотчас убрали оружие. Повало был одним из известнейших во всем королевстве рыцарем. Он сопровождал чужеземного посла как представитель короля, и перечить ему было бы безумием.

– Что ты наделал, мальчишка! – сказал Повало. – Как ты смел напасть на самого посла? Знаешь ли ты, что тебя ждет?

– Простите его, – сказал Мацько. – Он молод и глуп.

– Я должен заковать его в цепи, – сказал Повало.

– Он шляхтич, – возразил Мацько.

– В таком случае пускай поклянется своей рыцарской честью, что сам явится на суд.

– Клянусь честью! – воскликнул Збышко.

Мацько назвал свое имя и род и рассказал Повало из Тачева о встрече с княгиней на постоялом дворе и о том обете, который Збышко дал маленькой Данусе.

– Как только я увидел павлиньи перья и белый плащ с черным крестом, точно кто-то вдруг толкнул меня: «Бей немца!» – сказал Збышко. – Ну, я и бросился на него.

– Я готов простить вас, – сказал Повало, – но только в том случае, если этот немецкий комтур ⁷ даст слово не жаловаться королю. Попросите его…

– Лучше идти под суд, чем кланяться крестоносцу! – вспыхнув, закричал Збышко… – Я скорее готов сразиться с ним в конном или пешем бою на смерть или на неволю…

– Дурак! – прервал его Мацько. – Разве можно вызывать на поединок посла? Простите нас, благородный рыцарь… Я сам поговорю с немцем.

И Мацько, тронув коня, приблизился к крестоносцу, который стоял в стороне, равнодушный, как изваяние.

Мацько за время продолжительной войны с Орденом научился неплохо говорить по-немецки. Он объяснил послу, что Збышко напал на него по юношескому неразумению, и попросил за него прощения.

Посол Лихтенштейн только чуть шевельнул своими светлыми выцветшими усами. Не сказав ни слова в ответ, он тронул коня и двинулся вперед, презрительно отвернувшись от обоих богданцев. Мацько и Збышко задрожали от гнева и схватились за мечи.

– Погоди ты, проклятый крестоносец! – пробурчал Мацько. – Я еще доберусь до тебя!

– На время забудьте о мести, – сказал Повало из Тачева. – Лучше попросите княгиню, чтобы она замолвила за вашего парня словечко перед королем, иначе будет плохо. Ему грозит топор палача.

И Повало поехал вслед за крестоносцем и повел с ним разговор. Минуты через две он вернулся к Мацько и Збышко.

– Знаете, чего требует комтур? – сказал Повало. – Он говорит, что только тогда он не станет жаловаться королю, если вы на глазах у княгини сойдете со своих коней, снимете шлемы и, поклонившись до земли, попросите у него прощенья.

– Если бы у меня были две головы и если бы палачу приказано было отрубить их обе, то и тогда я не согласился бы на такое унижение, – сказал Збышко. – У меня еще есть честь, и я никому не позволю ее запятнать.

– Я вырастил этого парня, – мрачно сказал Мацько, – и я знаю, что он не сделает того, чего от него требует немец, даже если бы ему пришлось умереть.

И Мацько крепко обнял юношу.

– Я вижу, вы настоящие рыцари, – сказал Повало из Тачева. – Ваш племянник дал слово, что добровольно явится в суд. Я не стану брать его под стражу. В Кракове я увижусь с королем и постараюсь представить ему все дело так, чтобы он не разгневался… Да только сам немец, пожалуй, не станет молчать.

Они подъехали к возку княгини. Среди высоких мазовецких шапок княгининых придворных издалека видны были павлиньи перья крестоносца и его стальной, сияющий на солнце шлем.

– Удивительные они люди, эти крестоносцы, – задумчиво сказал Повало. – Когда им приходится плохо, они становятся кротки, как овцы. Но стоит им почувствовать за собою силу, тогда злее их нет никого на свете. Видно, у них камни вместо сердец. Я много видел народов и знаю, что настоящие рыцари всегда щадят слабых и не бьют лежачего. А крестоносцы именно в таких случаях бывают особенно жестоки. Таков и этот посол. Мало ему извинения, – он еще требует вашего позора.

– Он его не дождется! – воскликнул Збышко.

Мацько со Збышко тем временем подъехали к княгине. Лицо у посла Ордена тотчас сделалось гордым и презрительным. Но оба рыцаря точно и не заметили его. Немец сразу понял, что они не станут просить у него прощенья. Глаза у него засветились злым огоньком, и он тотчас начал прощаться с княгиней.

Когда он тронулся в путь, пан Повало не мог сдержаться и сказал вслед:

– Поезжайте смело, храбрый рыцарь. Страна наша спокойная, и никто на вас не нападет, разве только какой-нибудь дерзкий мальчишка.

– Хотя и странные обычаи в этой стране, но я искал не защиты, а вашей компании, – ответил Лихтенштейн. Надеюсь, впрочем, что мы еще встретимся и при здешнем дворе, и еще где-нибудь…

– Да, да, если господь приведет, – сухо ответил ему Повало и поклонился.

– Ах ты, черт костлявый!.. Попадись ты мне в руки, я бы тебя одним ударом вышиб из седла и повертел в воздухе на своем колье, – громко сказал он, когда немец отъехал в сторону.

И Повало из Тачева стал рассказывать княгине о стычке, происшедшей между Збышко и немецким рыцарем.

Разговаривая, они незаметно приближались к Кракову. Все больше становилось народу на дороге. Кто ехал верхом, кто в экипажах; все стремились посмотреть на предстоящие празднества. Торговцы везли на возах хлеб, соль, воск, рыбу, пеньку, лен, дрова, сукно, бочки с пивом и разный другой товар. Были уже видны сады, окаймляющие город, за ними- каменные стены, церковные башни и купола.

– Вот так город! – сказал Мацько. – Пожалуй, другого такого нет во всем свете.

– Да, при короле Ягелло Краков очень вырос, – сказал один из придворных.

Это было правдой. С той поры, как на польский престол вступил Ягелло, князь литовский, краковские товары стали поступать на литовский и русский рынки, народонаселение выросло и краковская столица сделалась одним из самых больших городов в Европе.

Въезжая в город, и дядя и племянник на время забыли о грозящих им бедах. Высокие и нарядные каменные купеческие дома были здесь много лучше, чем дома дворян и воевод, которые они видели в старом Вильно. Даже деревянные дома поражали высотой стен и крыш, а также выпуклыми стеклами, которые так отражали сияние заходящего солнца, что можно было подумать, что в доме пожар. На близлежащих к рынку улицах было много высоких построек из красного кирпича или камня, украшенных балконами. Дома стояли вплотную, как солдаты в строю: одни – широкие, другие узкие, не более девяти локтей ⁸, но все стройные, со сводчатыми сенями, часто с изображением страстей Христовых или с образом пресвятой богородицы. На некоторых улицах дома шли в два ряда, над ними – полоска неба, внизу дорога, сплошь вымощенная камнем, а по обеим сторонам, сколько хватал глаз, склады и склады богатые, полные удивительных или даже совсем незнакомых товаров.

Мацько, привычный к постоянной войне и добыче, на все это смотрел с некоторой завистью. Но еще больше поражали обоих рыцарей общественные здания: костел девы Марии на рынке, сукновальня, ратуша с огромным погребом, где продавали свидницкое пиво; склады сукна, громадный «mercatorium» ⁹, предназначенный для иностранных купцов; здание, в котором хранились городские весы; цирюльни, бани, плавильни для меди, воску, золота и серебра; пивоварни, целые горы бочек около винного склада – словом, изобилие и богатство, о которых не привыкший к городу человек, хотя бы и зажиточный владелец целого «городка», не мог себе даже представить…

Повало из Тачева привел Мацько и Збышко к себе домой на улицу святой Анны, приказал отвести им просторную комнату и поручил их своим оруженосцам, а сам отправился в замок, откуда вернулся к ужину только поздней ночью. Вместе с ним пришло несколько его приятелей, и начался веселый пир, обильный вином и мясом.

V

На следующий день Мацько и Збышко отстояли обедню в краковском соборе, а затем пошли в королевский замок.

Николай из Длуголяса, старый придворный княгини Анны Дануты, окликнул Збышко и подвел его к княгине.

– Ты будешь служить за столом мне и Данусе, как мой паж, – сказала ему Анна Данута. – Может быть, тебе удастся каким-нибудь веселым словом или поступком привлечь к себе сердце короля и расположить его в свою пользу. А крестоносец если и узнает тебя, то, увидев, что ты прислуживаешь мне за королевским столом, быть может, и не станет жаловаться.

Звук рога оповестил всех, что завтрак готов. Княгиня Анна взяла Данусю за руку и прошла в королевские покои.

Обеденный зал был уже полон. Король сидел у переднего конца стола, епископ краковский – по правую его руку, чужеземные послы – по левую. Дальше уселись другие почетные гости, сановники и рыцари. Збышко увидел и немецкого посла Лихтенштейна. Стоя за креслом княгини, он бросил жадный взгляд на русую голову посла, слегка лысеющую на затылке, на его шею, руки и плечи, словно желая уяснить, много ли придется с ним возиться в битве или единоборстве. Ему показалось, что не особенно много, потому что, хотя лопатки крестоносца довольно внушительно обрисовывались под узким платьем из тонкого серого сукна, все же он был жидковат в сравнении с Повало и другими рыцарями, сидевшими за королевским столом. Немец и не подозревал, что тот молодой воин, который дерзко напал на него на дороге, стоит теперь так близко от его плеча.

Король Ягелло оглядывал стол. На одно мгновение он остановил свой взгляд и на Збышко. Какой-то необъяснимый страх сжал в это мгновенье сердце юноши. Только теперь впервые подумал он о том, что наделал, и о наказании, которое ему предстоит.

Завтрак начался. Подали винную похлебку, так сильно заправленную яйцами, корицей, шафраном, гвоздикой и имбирем, что запах пряностей разнесся по всему залу. Одновременно шут Цярушек, сидевший на скамье у дверей, начал подражать пению соловья, что, видимо, забавляло короля. Другой шут обходил стол вместе со слугами, разносившими блюда, незаметно становился позади гостей и так искусно воспроизводил пчелиное жужжание, что некоторые клали ложки и начинали отмахиваться. При виде этого другие заливались смехом. Збышко усердно прислуживал княгине и Данусе, но, когда и Лихтенштейн начал хлопать себя по лысеющей голове, он, забыв о грозящей ему опасности, начал хохотать до слез. Стоявший вблизи него молодой литовский князь Ямонт, сын смоленского наместника, вторил ему так усердно, что ронял кушанья с блюд. Заметив, наконец, свою оплошность, крестоносец полез в карман и, повернув голову к епископу Кропиле, сказал ему по-немецки несколько слов, которые епископ тут же повторил по-польски:

– Благородный рыцарь говорит тебе, – сказал он, обратившись к шуту, – что ты получишь от него пару грошей, только не жужжи у него под ухом, потому что пчел отгоняют, а трутней бьют. Шут спрятал деньги, врученные ему крестоносцем, и, пользуясь предоставленной шутам при всех дворах свободой, ответил:

– Много меду в добжиньской земле, поэтому ее и обсели трутни.

– Вот тебе еще один грош от меня за твой острый ответ, – сказал епископ Кропило, – но помни, что ежели лесенка надломится, то бортник ¹⁰ свернет себе шею. У этих мариенбургских трутней, обсевших Добжинь, есть жала, и лезть в их гнездо опасно.

– Не велика беда! – воскликнул краковский мечник ¹¹, Зындрам из Машкова. – Их можно выкурить.

– Чем?

– Порохом.

– Или разбить дупло топором, – сказал великан Пашко из Бискупиц.

Все эти насмешки хорошо понял Куно Лихтенштейн. Во время своих длительных поездок по Польше он научился польскому языку, но не употреблял его из гордости. Теперь же, уязвленный словами Зындрама из Машкова, он устремил на него свои серые глаза и процедил сквозь зубы:

– Посмотрим.

Епископ Кропило, видя, что разговор начинает приобретать острый характер, и желая разрядить атмосферу, сказал:

– Мир да пребудет с нами! – И, поднимая тост, провозгласил: – Да здравствует любовь между христианами!

– Между истинными христианами, – с ударением повторил посол Куно Лихтенштейн, нарочито подчеркивая слово «истинные».

– Что такое? – удивился краковский епископ Выш, поднимая голову. – Разве вы находитесь не в христианском королевстве?

– Не похоже, – сказал крестоносец.

Худые щеки короля вдруг покрылись красными пятнами, глаза засверкали.

– Что? – крикнул Ягелло. – Разве я не христианский король?

– Королевство-то христианское, – холодно сказал крестоносец, – но обычаи в нем языческие.

Шум поднялся за столом. Многие шляхтичи повскакивали со своих мест.

– Зачем ты оскорбляешь нас, Куно? – сказал Лихтенштейну один знатный рыцарь – Завиша Черный. – Ведь ты наш гость, и мы не можем тебе ответить тем же.

– Наш Орден прежде воевал в Палестине, – ответил Куно Лихтенштейн. – Там даже сарацины ¹² уважали послов. Только вы не уважаете их, потому я и назвал ваши обычаи языческими.

Снова поднялся шум.

– Горе, горе нам! – раздались возгласы.

Ясько из Тэнчина, кастелян краковский, поднялся из-за стола.

– Благородный рыцарь Лихтенштейн! – сказал кастелян. – Скажите, кто обидел вас – нашего гостя, и мы накажем обидчика.

– Вчера, когда я ехал в город Тынец, – сказал посол, – на меня напал один из ваших рыцарей.

Збышко побледнел при этих словах. Он невольно взглянул на короля. Лицо Ягелло сделалось ужасным.

– Не может этого быть! – воскликнул кастелян.

– Спросите у пана Повало, он был очевидцем, – сказал посол.

Все взоры обратились к Повало из Тачева.

– Да, это правда, – сказал Повало.

– Позор!.. Позор нам!.. – закричали рыцари.

– Почему же ты не убил его? – крикнул король.

– Он теперь принадлежит суду, – возразил Повало.

– Вы задержали его? – спросил кастелян.

– Нет. Он дворянин. Он дал рыцарское слово явиться на суд…

– И не явился, – насмешливо сказал посол Ордена.

В ту же минуту позади Куно послышался грустный голос:

– Сохрани бог… Неужели я позор предпочту смерти? Вот я здесь, Збышко из Богданца.

Все вскочили с мест.

– Голову с плеч!.. – задыхаясь от гнева, закричал король. – Отрубить ему голову!..

Он повернулся к молодому литовскому князьку Ямонту, стоявшему рядом со Збышко:

– Держи его, Ямонт!

Ямонт, дрожа, положил руки на плечи Збышко.

– Я не убегу, – сказал Збышко, побледнев.

Седобородый кастелян краковский поднял руку:

– Милостивый король! – сказал кастелян. – Пусть немецкий рыцарь убедится, что не ваш гнев, а наши законы карают смертью за оскорбление посла. Завтра я свершу суд над виновником.

Все замолчали при этих словах.

– Запереть его в башню! – сказал кастелян, обращаясь к Ямонту. – А вы, пан Повало, будете свидетелем.

– Да… Я расскажу о проступке этого мальчика… Никто из нас, взрослых рыцарей, никогда, конечно, не решился бы на это, – ответил Повало из Тачева, угрюмо глядя на Лихтенштейна.

– Да, да, вы правы!.. Это еще совсем ребенок, – раздались голоса. Наступила минута молчания. Все недоброжелательно посмотрели на крестоносца.

Ямонт увел Збышко и сдал его под охрану стрельцам, стоявшим на замковом дворе.

Между тем внимание всех сановников и рыцарей было обращено в другую сторону. Видя, что происходит, Дануся сначала так испугалась, что у нее остановилось дыхание. Лицо ее побледнело, глаза сделались круглыми от ужаса, и она неподвижно, как восковая статуя, смотрела на короля. Но когда она услыхала, что ее милому Збышко хотят отрубить голову, когда увидела, что его уводят, она забыла о своем страхе и разразилась такими громкими слезами, что все обернулись к ней.

– Что это значит? – спросил король.

– Милостивый король! – воскликнула княгиня Анна Данута. – Это дочь воеводы Юранда из Спыхова… Несчастный Збышко дал ей обет в вечной верности и поклялся положить к ее ногам три пучка павлиньих перьев, снятых со шлемов крестоносцев… И вот, увидев павлиньи перья на голове комтура, юноша подумал, что это сам господь бог посылает их ему, и бросился на немца. По глупости своей и молодости он сделал это. Будь милостив к нему, не вели казнить юношу; я на коленях молю тебя.

Взяв Данусю за руку, княгиня подвела ее к королю, и обе бросились перед ним на колени.

– Прости, милостивый король, прости Збышко! – умоляла Дануся.

Она спрятала голову в складки королевской одежды, целовала его колени и дрожала, как лист.

Король смутился. Не решаясь оттолкнуть Данусю, он только отодвинул свое кресло и поднял руки, точно защищаясь…

– Оставьте меня в покое!.. – закричал король. – Он провинился перед всем королевством и должен ответить головой…

– Прости его, милостивый король, прости! – умоляла Дануся.

– Юранд – храбрый воин, гроза немцев, заговорили рыцари.

– Да и сам юноша отличился в боях под Вильно…

Но король, хоть и был тронут мольбами припавшей к его ногам Дануси, продолжал защищаться.

– Оставьте меня в покое повторил король. – Оставьте меня. Пускай посол простит его, тогда и я прощу…

– Прости его, Куно, – сказал Завиша Черный. – Сам магистр Ордена не осудит тебя за это.

– Простите его, простите! – закричали другие.

Лихтенштейн поднял голову и прищурил глаза, точно наслаждаясь тем, что высокородные княгини, сестры короля, и все знаменитые рыцари просят его.

Затем низко опустил голову.

– Я монах и слуга Христа, – с притворным смирением сказал он. – Как христианин, я прощаю его.

– Хвала тебе!.. Хвала!.. – закричали рыцари.

– Но здесь, в ваших землях, – продолжал немец, – я посол и представитель великого христианского Ордена. Значит, тот, кто обидел меня, обидел и Орден самого Христа. Такой обиды я простить не могу.

После этих слов все замолчали. Только сдержанный скрежет зубов, вздохи затаенной ярости слышались в зале да рыдания Дануси.

VI

На другой день состоялся суд. Краковский кастелян выслушал показания Збышко и объяснения рыцаря Повало из Тачева.

– Господь простит тебе твою горячность и безрассудство, – сказал кастелян. – Но закон не может простить тебя. Молись пресвятой деве…

Збышко ждал такого решения. Все же он побледнел, выслушав его, тряхнул своими длинными волосами, перекрестился и сказал:

– Что поделаешь… Воля божия.

Потом повернулся к Мацько из Богданца и глазами показал ему на Лихтенштейна, точно поручал дяде расправиться за него с немцем. Мацько перехватил взгляд и кивнул головой, показывая этим, что понял племянника. Посол видел оба взгляда и вздрогнул. Он понял, что с этой минуты между ним и старым Мацько дело пойдет не на жизнь, а на смерть, и что рано или поздно им придется столкнуться.

Кастелян удалился в комнату для совещаний, а затем вернулся в сопровождении своего секретаря. В зале воцарилась тишина.

Кастелян взял в руки распятие и велел Збышко стать на колени.

Секретарь громко прочитал приговор по-латыни. Значения слов никто не знал, но все поняли, что это – смертный приговор. Выслушав его, Збышко несколько раз ударил себя кулаком в грудь и сказал:

– Господи, смилуйся надо мною, грешным!..

Потом встал на колени и бросился в объятия Мацько.

Вечером того же дня герольд ¹³ под звуки труб объявлял рыцарям и горожанам на четырех углах рынка, что благородный Збышко из Богданца за оскорбление посла приговорен кастелянским судом к обезглавлению мечом.

Мацько ходатайствовал о том, чтобы казнь была отсрочена, и просьбу его приняли во внимание. Краковские власти согласились не приводить казнь в исполнение, пока королева Ядвига не разрешилась от бремени. Так что Збышко оставалось жить еще несколько месяцев.

Тем временем княгиня Анна Данута не забывала о Збышко. Она уговорила вторую великую княгиню, Александру Земовиту, родную сестру короля, написать письмо самому магистру Тевтонского ордена с просьбой о том, чтобы он заступился перед королем за юношу и просил о его помиловании. Оставалось найти такого гонца, который, не жалея себя, взялся бы отвезти письмо в немецкие земли и как можно скорее вернулся бы назад. Мацько, ни минуты не колеблясь, взялся сделать это. Он пошел к краковскому кастеляну, упал ему в ноги и попросил обождать с казнью до его возвращения. Кастелян согласился. В тот же день Мацько собрался в путь. Перед отъездом он успел навестить Збышко и рассказал ему о появившейся надежде.

– Спасибо вам, – сказал Збышко. – Но помните, дядя; если король простит меня, то Лихтенштейн будет мой, а не ваш.

– Пока не помиловали, не давай никаких обещаний, – с гневом ответил ему Мацько. – Довольно и тех глупых обетов, которые привели тебя к плахе.

Они простились, и Збышко остался один.

VII

Вскоре произошли такие важные события, что о Збышко все забыли.

Королева внезапно заболела. Ребенок родился преждевременно. Он был слабый и через две недели умер. Послали гонца за королем, находившимся в это время в отсутствии. Несколько дней спустя, двадцать первого июля, по городу разнеслась печальная весть: королева скончалась.

Кончина королевы Ядвиги многих привела в смущение.

– Что же будет теперь? – спрашивали краковские жители друг друга. До брака своего с королевой польской Ягелло был только великим князем Литвы; станет ли он теперь, после ее смерти, управлять польским королевством, имеет ли на это право? Если он откажется от польского престола, то от короны отпадут обширные литовские земли, снова начнутся раздоры, королевство ослабеет, и крестоносцы, извечные враги его, опять поднимут голову… А за ними и римский император, и король венгерский.

В эти дни все забыли о Збышко. От тюремной стражи он узнал о болезни и смерти королевы и слышал шум народа, толпившегося вокруг замка. Потом до него донесся унылый погребальный звон – королеву хоронили. Збышко упал на колени и помолился за ее душу. Он очень исхудал за эти дни, не ел и не спал, все ходил по своей темнице, как зверь в клетке. Дануся была больна; никто не приходил к нему – ни княгиня, ни Повало из Тачева; и Збышко казалось, что все о нем забыли.

Прошел месяц со дня похорон королевы, настал другой, а Мацько все не возвращался.

«Не за тридевять же земель Мариенбург, – думал Збышко, – съездить туда и вернуться можно за двенадцать недель, а дяди все нет и нет…»

Он уже потерял счет времени, перестал разговаривать даже с тюремщиками и, только увидав осеннюю паутину на решетке своего окна, понял, что на дворе наступила осень. День за днем он сидел на своей койке точно в полусне, не поднимая головы, в оцепенении перебирая пальцами свои длинные, отросшие до самых плеч волосы.

Наконец настал день, когда железная дверь его темницы скрипнула и он услышал знакомый голос.

– Дядя! – закричал Збышко и вскочил со скамьи.

Мацько раскрыл объятия и крепко сжал юношу.

Сердце Збышко исполнилось горечью; он зарыдал, как ребенок, и приник к груди старика.

– Я думал, что вы уже не вернетесь, – сказал он.

– Да, близко было к тому, чтобы мне остаться там навсегда, – сказал Мацько из Богданца.

Збышко вгляделся в его лицо.

– Что с вами? – воскликнул он.

Старый вояка сильно похудел и побледнел, плечи у него сгорбились, волосы поседели.

– Что с вами? – повторил Збышко.

Мацько сел на скамейку и с трудом перевел дух.

– У самой границы меня в лесу немцы подстрелили из самострела, – сказал он. – Рыцари-разбойники, которые грабят на дороге. И теперь я еще едва жив… Если бы ко мне не подоспели вовремя на помощь, ты бы больше никогда меня не увидел.

– Кто же вам помог?

– Юранд из Спыхова. Он отбил меня у немцев и несколько человек взял в плен. Три недели я провалялся у него в доме и сейчас еще чувствую себя плохо.

– Значит, вы не доехали до Мариенбурга?

– Разбойники ограбили меня и отняли письмо, которое я вез магистру. С чем же мне было ехать в Мариенбург?

Мацько плюнул на ладонь и показал Збышко чистую кровь.

– Стрела вонзилась мне под самое ребро. И рана не заживает. Все же я очень торопился обратно, хотел просить княгиню Александру написать второе письмо магистру. Да не застал княгиню, – она уже уехала.

– Кто же напал на вас?

– Какой-то немец из Ленца, известный грабежами и разбоями.

– Где же он теперь?

– Сидит у Юранда в подземелье, на цепи. У Юранда всегда есть немцы-пленники… Он ведь мстит им за смерть жены. А княгиня Анна Данута все еще в Кракове. Она осталась здесь из-за болезни Дануси.

– Боже мой, Дануся больна? Что с нею?

– Не знаю… Лихорадка, должно быть. И все из-за этого проклятого Лихтенштейна. А сам он уехал, собака. Что с него возьмешь теперь?

Збышко вскочил и большими шагами заходил по темнице.

– Спасибо вам за все, дядя, – сказал он. – Но, если вы уж столько сделали для меня, – не откажите мне в одной последней просьбе.

Он наклонился и поцеловал Мацько руку.

– Сходите к кастеляну и попросите его отпустить меня на рыцарское слово ровно на двенадцать недель. Я поскачу в Мариенбург, ударю копьем в ворота замка и вызову на бой Лихтенштейна. А потом вернусь, и тогда пускай мне рубят голову… Не хочу умереть неотмщенным.

Мацько потер лоб и задумался.

– Хорошо, – сказал Мацько. – Я пойду к кастеляну и попрошу за тебя.

Наутро Збышко с нетерпением ожидал прихода Мацько из Богданца. Но Мацько, едва войдя, упал на скамейку, с трудом отдышался и сказал:

– Нет… Не отпускает тебя кастелян. «Закон есть закон, – говорит. – Приговор должен быть приведен в исполнение. Иначе другие королевства будут насмехаться над нашим… Если бы можно было, – говорит, – найти какой-нибудь сучок в законе, какой-нибудь пустячный предлог, я бы и сам рад освободить парня. А так – нельзя… Придется ему идти на плаху…» Сама княгиня Анна просила за тебя, да не помогло. Завтра на рыночной площади начинают строить эшафот…

Збышко сел на скамью и опустил голову на руки; длинные волосы упали ему на лицо. Мацько долго смотрел на него, потом сказал:

– Збышко, выслушай меня!.. Кажется, я нашел средство… Возьми мой кунтуш ¹⁴ и шапку и уходи. На дворе темно, сторожа не заметят. Завтра найдут меня на твоем месте, – ну и что же? Снимут голову? Я и без того недели через две – три помру… Рана моя неизлечима. А ты тотчас садись на коня и скачи к князю Витольду. Просись в его войска. Может быть, он заступится за тебя перед королем. Что молчишь?

Збышко слушал его, не говоря ни слова.

– Не погибать же тебе таким молодым, – сказал Мацько. – А потом, когда вернешься в Богданец, женишься и продолжишь наш род. Вот тебе моя шапка, кунтуш…

И Мацько начал раздеваться. Но Збышко остановил его.

– Нет!.. – сказал Збышко. – Я не сделаю этого. Я не убегу из темницы: бесчестие покрыло бы меня и весь наш род. И разве не было бы еще большего позора, ежели бы я бежал отсюда, обрекая вас на казнь?

– На казнь? – сказал Мацько. – Что могут сделать со мной, если я не сегодня-завтра помру?.. Послушайся меня, Збышко.

Нет, – сказал юноша. – Я не оставлю вас здесь, беспомощного и больного. Никогда! Это позор!

Они оба замолчали. Только тяжелое дыхание Мацько было слышно в тишине да перекличка стрельцов, стоявших на страже у ворот. После минутного раздумья Мацько сказал:

– Но ведь ты, Збышко, слышал о князе Витольде, который был некогда заточен нынешним нашим королем в Креве и выбрался из темницы в женской одежде. А если князю Витольду не было позорно бежать, то и тебе не будет.

– Э. – с грустью возразил Збышко, – то князь, а то я. Князь Витольд – великий князь, он корону из королевских рук получил; у него богатство и власть, а я бедный шляхтич, у меня, кроме чести, ничего нет.

И, помолчав немного, он воскликнул как бы в порыве внезапного гнева:

– Да неужто вы не понимаете, что и я вас люблю и вашей головы за свою не отдам? Мацько поднялся на свои слабые ноги и обнял юношу.

– Збышко!.. – крикнул он и зарыдал.

VIII

На следующий день на городской рынок начали свозить балки для постройки эшафота.

Однако княгиня Анна Данута не унималась. Она собрала совет из ученых каноников, знавших все местные законы и обычаи. К этому побуждали ее слова кастеляна, заявившего, что если ему укажут «закон или предлог», то он освободит парня. Все долго советовались между собою, искали хоть какой-нибудь сучок в законе, за который можно было бы ухватиться.

Ксендз Станислав уже исповедал и причастил Збышко, а ученые каноники сидели до самого рассвета, все искали способ спасти юношу.

Настал день казни. С раннего утра на рыночную площадь потянулись толпы народа. Все знали о том, что будут казнить молодого красивого шляхтича. Все балконы заполнили нарядные женщины в бархатных повязках, чепцах и наколках. Девочки в венках из лилий и роз. Рыцари разместились на площади у самых мостков эшафота, за ними купцы и ремесленники.

Над толпой возвышался эшафот, покрытый новым сукном. Трое людей стояло на эшафоте: палач – огромный, широкоплечий, в красной куртке и красном колпаке – и два его помощника с обнаженными до плеч руками и веревками за поясом. Подле них виднелась широкая плаха и гроб, обитый сукном.

На башнях собора зазвонили колокола. Народ смотрел то на дорогу к замку, то на палача на подмостках, то на рыцарей у подножия эшафота; среди них стоял и Мацько из Богданца, бледный от волнения. Особенное любопытство народа возбуждал рыцарь Повало из Тачева. Он стоял в первом ряду и держал на руках девочку, одетую в белое платьице, с зеленым венком из руты на светлых волосах. Никто не понимал, что это значит и зачем эту девочку принесли к самому подножию эшафота смотреть на казнь молодого шляхтича. И все же вид девочки, ее раскрасневшееся лицо и заплаканные глаза возбуждали всеобщее сочувствие.

Неясный ропот поднимался в толпе.

– Юноша не сделал ничего дурного… – раздавались возгласы. – Он не заслуживает казни…

Но тут все умолкли: приближались отряды королевских лучников и алебардистов ¹⁵. Затем шли монахи из погребального братства в длинных черных плащах и глухих капюшонах с прорезами для глаз. За ними шагали литовские стрельцы в белых куртках лосиной кожи, – королевская гвардия. И наконец между судебным писцом и ксендзом, шедшим с распятием в руке, показался и сам приговоренный.

Все взоры обратились на него. Збышко был в белой рыцарской одежде, шитой золотом. Белокурые волосы, подстриженные на лбу в виде челки, ровными длинными прядями спускались ему на плечи. Он был бледен, но шел ровной, твердой поступью. Он смотрел то на людей, то на церковные башни, на колокола, которые точно отзванивали последние минуты его жизни. Казалось, он удивился тому, что так громко звонят колокола, плачут женщины и что вся эта торжественная процессия устроена в его честь. Увидев издали эшафот и красную фигуру палача на нем, Збышко вздрогнул и перекрестился. Потом поднял высоко голову и спокойно продолжал шагать вперед, с видом победителя. Идти пришлось медленно, так как толпы народа неохотно расступались перед ним.

– Позор!.. Позор! – кричали горожане. – Черт бы побрал этих крестоносцев! В угоду им казнят наших детей… Позор для всего королевства!..

Народ стеснился вокруг, затрудняя проход. Тогда алебардисты расчистили дорогу, и весь кортеж дошел до подмостков эшафота. Стрельцы расположились внизу, писец и ксендз медленно поднялись на эшафот.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Из рядов рыцарей выступил вперед Повало из Тачева с девочкой Данусей на руках.

– Стой! – крикнул Повало.

Ни солдаты, ни их начальник не посмели ослушаться рыцаря, которого каждый день видели в замке запросто беседующим с королем. Стрельцы замерли на месте.

Повало подошел к Збышко и передал ему на руки Данусю.

Збышко, думая, что девочку передали ему для прощанья, прижал ее к груди, но Дануся вместо того, чтобы обнять его, быстро сорвала с головы свадебную вуаль, спрятанную под рутовым венком, и накинула ее на голову и плечи Збышко.

– Он мой! Он мой!.. – громко закричала Дануся. – Не отдам!

– Да! Да! Он принадлежит ей! – зашумели рыцари. – К кастеляну!..

– К кастеляну! – громовым эхом пронеслось по площади.

Ксендз возвел очи к небу, писец смутился, стрельцы опустили оружие. Все поняли, что случилось.

В польском народе, как у всех славянских народов, издавна существовал этот обычай. Он был не менее силен, чем закон. Обычай состоял в том, что если непорочная девушка накинет свадебную фату на голову осужденного к смерти в знак того, что она берет его себе в мужья, то этим она освобождает его от казни.

Все забурлило вокруг. У Мацько даже ноги подкосились от волнения.

Все окружили Збышко и Данусю.

– К кастеляну!.. К кастеляну!.. – продолжал шуметь народ.

Толпы людей прихлынули к самым мосткам эшафота. Произошло замешательство. Палач и его сподручные убежали. Всем было ясно: если бы даже сам король теперь воспротивился освященному веками обычаю, то в городе вспыхнуло бы волнение. Народ сбросил с эшафота сукно, изорвал его в клочки, разнес по доскам помост. Через несколько минут от сооружения не осталось и следа. А Збышко победителем возвращался в замок с Данусей на руках.

Тысячи мужчин, женщин и детей, шумя и радуясь, сопровождали обоих; в них бросали цветы, ленты, золотые пояса. Они стали героями дня; их имена повторяли на всех улицах, у каждых ворот, все приветствовали их.

Ученые каноники, призванные на помощь княгиней Анной Данутой, не зря сидели и совещались всю ночь накануне казни. Они перерыли все старые законы и обычаи и нашли такой, который спас Збышко от плахи.

Однако все еще зависело от решения кастеляна.

Рыцари и горожане вошли в замок. Судебный писец, ксендз и несколько самых знаменитых рыцарей отправились в покои кастеляна. Сам кастелян сказал накануне, что он рад был бы найти хоть какой-нибудь сучок, уцепившись за который можно было бы освободить Збышко. Что же могло быть лучше, чем этот старый славянский обычай, который испокон веков не нарушался?

Кастелян прикрыл серебряную бороду ладонью и тихонько улыбнулся. Он и сам рад был тому, что ученые вспомнили о старом обычае. В сопровождении княгини Анны Дануты и нескольких духовных лиц кастелян вышел на низкое крыльцо. Увидев его, Збышко высоко поднял Данусю и поднес ее к кастеляну, а тот положил руку на ее белокурую головку и утвердительно кивнул головой.

Стены замка задрожали от радостных криков народа.

Збышко был спасен.

Они с Данусей взошли на крыльцо и пали в ноги княгине Анне Дануте, придумавшей средство спасти осужденного.

– Да здравствуют молодые!.. – закричал рыцарь Повало из Тачева.

– Теперь их надо обручить, милостивая княгиня, – сказал кастелян, обращаясь к княгине Анне.

– Обручение отпразднуем хоть сейчас, ответила Анна Данута, сияя улыбкой. – Но венчать их без согласия отца невесты, Юранда из Спыхова, я разрешить не могу.

Часть вторая

I

После счастливого избавления от казни Збышко со своим дядей Мацько стали собираться домой, в родовое гнездо Богданцы.

– Мне теперь долго не прожить, – твердил Мацько. – Осколок стрелы глубоко засел у меня под ребрами. Пробовал я его вытащить, а он только глубже залез.

– Вот вернемся в Богданец, достанем медвежьего сала, выпьете котелок-другой, и выйдет из тела осколок, – успокаивал Збышко дядю.

– Дай-то бог!.. – вздыхал Мацько. – Только сдается мне, что теперь уже мне не выздороветь.

– Все пройдет, подымитесь на ноги и тогда начнете вновь отстраивать Богданец. А я поеду в Мариенбург, вызову на бой Лихтенштейна и привезу вам в Богданец его пояс и перчатки.

Много рыцарей собралось в дом к купцу Амулею, где остановились Мацько с племянником. Они нанесли юноше много богатых подарков и долго толковали о его удивительном спасении и о предстоящих войнах.

– Ненадолго установился мир, – сказал один из рыцарей. – Придется нам воевать с немецким Орденом. Какой может быть мир между нами и волком?

– Не с одним только Орденом воевать придется. Может быть, нам еще доведется сразиться с Тимуром Хромым, повелителем монголов, – возразил другой рыцарь.

– Что ж, если придется, – померяемся силами с Хромоногим. Все христианские народы нам помогут.

– Не с татарами нам воевать, друзья, а с немцами биться, не на жизнь, а на смерть, и если мы их не сотрем с лица земли, то сами от их руки погибнем.

– За погибель немецкого Ордена… – разом сказали рыцари и подняли кубки с вином.

В эту минуту в горницу вошел придворный княгини Дануты с соколом в руке и, поклонившись рыцарям, обратился к Збышко.

– Пани княгиня велела вам передать, что сегодня она еще переночует в Кракове, а завтра утром тронется в путь. У нее гость из Мазовии.

– Неужели ее муж сам князь Януш?

– Не князь, а Юранд из Спыхова, – ответил придворный.

Збышко смутился при этой вести, и сердце у него тревожно забилось.

II

Два – три раза в год воеводу Юранда из Спыхова охватывала сильная тоска по дочери. Тогда он скакал ко двору княгини мазовецкой, Анны Дануты, гостил у нее несколько дней и снова исчезал. Вид Дануси бередил в нем старые раны, и воевода возвращался в свои спыховские болота, чтобы снова и снова мстить крестоносцам за погибшую жену.

– Немцы далеко не овцы, – говорили в народе, – но все же Юранд для них опасный волк.

Страшные вещи рассказывали о Спыхове. Говорили, что к дому воеводы ведет только узенькая тропинка между непроходимых болот, а вокруг валяются человеческие кости. В подземелье под домом Юранда всегда сидело на цепи несколько пленных немцев. Одно имя воеводы наводило ужас на разбойных немецких рыцарей.

Збышко шел к Юранду с трепетом в сердце. Даст ли грозный воевода согласие на его брак с Данусей? Может быть, он объявит ему, что никогда не допустит их свадьбы.

– Пан воевода – умный человек, – учил юношу придворный, который привел Збышко в замок. – Хоть у него только один глаз – второй у него немцы из самострела прострелили, но видит он человека насквозь. Из всех знатных людей он любит, уважает и слушается одну только княгиню Анну Дануту.

Збышко ввели в полутемную горницу. Лишь минуту спустя он разглядел светлую головку Дануси, сидевшей на коленях у отца.

– Слава Иисусу! – сказал Збышко, остановившись в дверях.

– Bo веки веков, – ответил Юранд и встал с кресла.

Збышко увидел перед собою высокого сильного человека с рыжеватыми усами, с тронутым оспой лицом и одним-единственным глазом стального цвета, который, казалось, сверлил юношу насквозь.

– Это ты хотел убить Лихтенштейна? – помолчав, спросил Юранд.

– Да, я, – ответил Збышко.

Грозное лицо Юранда слегка посветлело.

– И ты хотел сделать это для нее? – Он указал на Данусю.

– А то для кого же? И еще я хочу сорвать для нее с немецких шлемов павлиньи перья. И не три пучка, как я обещал вначале, а столько, сколько у меня пальцев на обеих руках. Этим я и вам помогу отомстить за Данусину мать.

– Горе немцам! – воскликнул Юранд.

Збышко встал на колени и поцеловал оба сапожка Дануси.

– Она спасла меня, – сказал он. – Она накрыла мне голову фатой. Все рыцари слышали, как она сказала: «Он мой, он мой…» И я ничьим до самой смерти не буду… Клянусь вам, я буду драться за нее хоть с самим чертом и не уступлю ее никому ни за что на свете!

Лицо Юранда омрачилось. Он поднял голову, точно проснувшись от сна.

– Ты нравишься мне, паренек, – с грустью сказал он, – но я не могу отдать тебе Данусю.

– Батюшка! Батюшка!.. – со слезами вскрикнула Дануся.

Збышко онемел.

– Как же так? – спросил он, когда немного пришел в себя. – Вы не согласны отдать ее мне в жены, когда она подрастет?

– Я не могу дать своего согласия, – сказал Юранд. Может быть, я и сам был бы рад этому, но не могу.

Он взял Данусю за руку и пошел с нею к двери.

В дверях остановился на минуту и прибавил:

– Служи ей как рыцарь, раз уж ты дал такой обет; но больше не проси меня пока ни о чем.

С этими словами Юранд вышел из горницы.

III

В дороге старый Мацько еще сильнее разболелся.

Збышко сошел с коня и уселся на телегу, устланную сеном, на которой ехал больной. Время от времени он давал дяде глотнуть вина и прислушивался к его дыханию.

При мысли о том, что Мацько может умереть, юношу охватывала мучительная тоска и жалость. Он понимал, что после смерти дяди он останется совсем одиноким на свете, без родных и близких. Збышко думал также о том, что если Мацько умрет, то немцы этому причиной. Все его родные, и Данусина мать, и многие еще невинные люди погибли по их вине.

– Должно быть, во всем королевстве нет такого человека, – сказал он самому себе, – которого не обидели бы немецкие рыцари. Хуже этих людей нет никого на свете.

Настало утро. День был ясный и холодный. Мацько стало немного лучше; он открыл глаза.

– Мне снилось, что черти сдирают кожу с моих ног и болтают по-немецки, – сказал он. – Но теперь мне полегчало. Где мы?

– Подъезжаем к Олькушу, к серебряным рудникам.

– Эх, если б мне дали все серебро, которое лежит здесь, в земле, я мог бы быстро отстроить разоренный Богданец…

– Я вижу, вам и вправду полегчало, – смеясь, сказал Збышко. – Теперь уже скоро приедем на место.

Проехав Олькуш, путешественники повернули к Силезии. Дорога шла лесом; после заката солнца они не раз слышали рев туров и зубров в чаще, а по ночам в густом орешнике светились волчьи глаза.

Эта дорога была опасна не только из-за лютых зверей. Гораздо страшнее были немецкие рыцари-разбойники, замки которых были разбросаны вдоль всей границы.

За сутки езды до Богданца поздним вечером они вдруг услышали позади себя фырканье лошадей и топот.

– Какие-то люди едут вслед за нами, – сказал Збышко.

Он быстро остановил повозку, велел своим слугам стать поперек дороги, лицом к приближающимся, а сам выехал вперед и стал ждать.

Через некоторое время он увидел в полутьме всадников. Один из них ехал во главе отряда и пел во все горло. Збышко не мог разобрать слов, но до его ушей долетали веселые восклицания: «Гоц, гоц!» – которыми незнакомец заканчивал каждый куплет своей песни.

«Наши!» – подумал Збышко.

Но через минуту все же повелительно крикнул:

– Стой!

– А ты сядь! – ответил шутливый голос. – Вы кто такие?

– А вы что за эдакие?

– Чего вы увязались за нами?

– А чего ты дорогу преграждаешь?

– У нас луки натянуты, отвечай!

– У нас груди подставлены, стреляй!

– Нечего балагурить, говори по-человечески, а то несдобровать!

На это шутник ответил веселой песенкой:

 
Горе с горем подружились,
На дороге в пляс пустились.
Гоц! Гоц! Гоц!
И с чего их разобрало,
Но им, видно, горя мало.
Гоц! Гоц! Гоц!
 

Збышко удивился такому ответу. Между тем песня смолкла и тот же самый голос спросил:

– А как там поживает дядька Мацько? Дышит еще?

Мацько приподнялся на повозке и сказал:

– Ей-богу, это кто-то из наших!

Збышко двинул коня вперед.

– Кто спрашивает о Мацько?

– Да кто, как не я, ваш сосед, Зых из Згожелиц. Вот уж неделю я волочусь за вами и расспрашиваю людей по дороге.

– Гей! Дядя! Да это ведь Зых из Згожелиц! – воскликнул Збышко.

И они радостно приветствовали друг друга.

Зых был действительно их сосед и к тому же человек добрый и всеми почитаемый за веселый нрав.

– Ну как живете-можете? – спросил Зых, тряся руку Мацько. – Еще гоц или уже не гоц?

– Плохо. Совсем не гоц! – ответил Мацько. – Но я рад, что вижу вас. Боже мой, я словно уже в Богданце!

– А что с вами? Слышал я, что вас немцы подстрелили.

– Подстрелили, собачьи сыны! Конец стрелы застрял у меня промеж ребер.

– Боже милостивый! А вы пробовали пить медвежье сало?

– Вот видите! – сказал Збышко. – Я вам тоже говорил, да и другие говорят, что надо пить медвежье сало. Эх, только бы до Богданца доехать! Сейчас бы пошел на ночь в лес с топором, да и подкараулил бы медведя у пчелиных бортей.

– Может, у Ягенки в доме найдется сало, а коли нет, спрошу у кого-нибудь.

– Какая Ягенка? Вашу жену ведь звали Малгохной? – спросил Мацько.

– О-о! Какая уж там Малгохна! Уж третья осень пойдет, как Малгохна умерла. Непокладистая была баба, упокой, господи, ее душу. А Ягенка вся в нее, даром что молода…

 
У подножья горки – кочка;
Видно, в матку вышла дочка…
Гоц! Гоц!
 

– Говорил я Малгохне: «Не лезь, старая, на сосну, ведь тебе уже пятьдесят стукнуло». Так нет, влезла! А ветка обломилась и бух! Грохнула баба на землю – и все тут.

– Царство ей небесное! – сказал Мацько. – Помню, помню, подбоченится, бывало, и начнет чудить, так что парни от нее в сено прятались… А хозяйка была хорошая! Так она, значит, свалилась с сосны?

– Свалилась, как шишка зимою… Вот уж было горе. Сказать по правде, после похорон я с горя так напился, что меня три дня не могли добудиться. Думали, что я тоже ноги протянул. А сколько я потом слез пролил, так и ведрами не вынесешь. Теперь все хозяйство на шее у Ягенки.

– Вот оно как. А ведь когда я уезжал, она была не больше топорища. Теперь уже большая?

– На святую Агнесу исполнилось пятнадцать. Да я и сам ее почти год не видел.

– Где же вы были?

– Воевал.

Мацько насторожил уши.

– Воевали? Уж не с князем ли Витольдом ходили биться с татарами?

– Да, ходил, ответил Зых. – Нам не посчастливилось, Эдыгей нас побил. Татары в бою не бросаются прямо в лоб, в атаку, как другие, а скачут на конях обходом и издали запускают свои стрелы. Много наших полегло на поле брани, и польских воинов, и литовских, и русских. Потом князь Витольд отступил к реке и стал охранять переправу. Подоспели к нам на помощь новые рыцари из Польши. А тут на другой день и Эдыгей пришел с тучей татар, но уже ничего не мог поделать. Вот умора! Только он к броду, а мы его в рыло! Отогнали мы тогда татар от реки, многих побили и взяли в плен.

Зых замолчал.

Уже рассвело, из-за темного бора начало подниматься солнце.

Зых повернулся к Збышко.

– Как ты вырос!.. – сказал Зых. – Я помню, как ты еще по хвосту лошади карабкался, чтобы влезть ей на спину, а теперь ты уже настоящий воин. Сильный, плечистый. Такому не страшно и на медведя выйти. Ты, видно, и на войне побывал?

– Пускай дядя скажет, скольких я рыцарей побил.

– Слыхал, слыхал. Мне в Кракове о вас Повало из Тачева рассказывал.

Зых снова повернулся к Мацько.

– Заворачивайте ко мне в Згожелицы, сосед, – сказал он. – В Богданце у вас, должно быть, и кладовая пуста, и во всем доме, пожалуй, не найдется и пучка гороховых стеблей, чтобы постелить на лавку.

– Я знаю, вы добрый сосед, сказал Мацько, – но уж если мне суждено умереть от той занозы, которая сидит у меня под ребрами, то пусть я умру в своем собственном гнезде. И связка гороховой соломы мила тому, кто много лет привык спать на голой земле.

Мацько отер кулаком слезы, навернувшиеся на глаза.

Тут звуки далекого охотничьего рога прервали их разговор. Зых придержал коня и начал прислушиваться.

– Кажется, кто-то выехал на охоту, – сказал он. – Погодим немного.

Все остановили коней. Скоро звук рога приблизился, донесся собачий лай.

– На нас гонят, – сказал Зых.

– Подать самострел!.. – крикнул Збышко своим людям и соскочил с коня. – Может быть, зверь сюда выйдет.

Он упер самострел концом в землю, прижал животом и, натянув тетиву, одним движением надел ее на железный крючок.

– Без рукоятки натянул! – удивленно закричал Зых.

– Это ему не в диковинку, – с гордостью объяснил Мацько. – Он у меня очень сильный.

Лай собак приближался, раздался тяжелый топот, затрещали сучья, и на дорогу из чащи выскочил огромный старый бородатый зубр с налитыми кровью глазами. Одним прыжком перемахнув через дорогу, он упал на передние ноги, но сейчас же вскочил и устремился в чащу. Тут засвистела стрела Збышко; зверь поднялся на дыбы, завертелся, заревел и рухнул всей тяжестью на землю.

– Чтоб тебя черти взяли! – восхищенно закричал Зых. – Одной стрелой убил!

– Да ведь близко было… Стрела вся под лопатку ушла.

Из лесу выбежало несколько собак.

– Сейчас и охотники покажутся, – сказал Зых… – Да вот и они…

Тут Зых неожиданно замолчал, прикрыл глаза ладонью и сказал:

– Господи, что такое?.. Или мне чудится? Да никак это Ягенка.

И он пустил своего коня в карьер.

Тут Збышко увидел необыкновенное зрелище. По лесу скакала на коне девушка с самострелом в руках и с рогатиной за плечами. В волосах у нее застряли шишки, рубашка на груди раскрылась, лицо разрумянилось.

Доскакав до Зыха, девушка осадила коня. Удивление и радость проступили на ее лице.

– Батюшка!.. – воскликнула она тонким, совсем еще детским голосом.

– Ягнуся!..

Оба соскочили с коней и начали целоваться.

– Живы ли вы, здоровы, батюшка?

– Отчего же мне не быть живу?.. А ты что здесь делаешь, дочка?

– На охоту выехала. Видели, какой зубр? Я всадила ему три стрелы… От последней он, видно, и упал.

– Да, упал, только не от твоей стрелы, – сказал Зых, – а от стрелы вот этого молодца. Ягенка откинула волосы с лица и неприветливо взглянула на Збышко.

– Знаешь, кто это? – спросил Зых.

– Нет, не знаю.

– И старого Мацько из Богданца не узнаешь?

– Да неужто это он?

Девушка бросилась к возу и поцеловала руку Мацько.

– И вы воевали с татарами? – спросила она.

– Нет, я был в Литве… и Збышко со мною.

– Где же он?

– Как? Ты не узнала его? Да вот он, – сказал Мацько, показывая на юношу. – Поцелуй его.

Ягенка вдруг попятилась назад, покраснела и закрыла лицо руками.

– Мне стыдно, – сказала она.

– Да ведь мы с детства знакомы, – засмеялся Збышко.

– Так это вы убили зубра? – спросила Ягенка.

– Да, и к тому же натянул тетиву без рукоятки, – прибавил Зых.

Збышко тут же схватил самострел, моментально натянул тетиву и, желая показать, что знает обычаи вежливости, опустился на одно колено и подал самострел Ягенке. Девушка еще пуще зарумянилась.

IV

Хозяйство в Богданце за последние годы пришло в упадок. Плодородные некогда поля поросли сорняком, деревня опустела. Углы богданецкого дома покривились, стены осели. Весь дом состоял из двух просторных горниц с двумя темными спаленками, кухни и сеней. В окнах были натянуты бычачьи пузыри вместо стекол; полы глиняные; печи топились по-черному; в каждой горнице был сложен очаг, дым от которого выходил через дыру в потолке. Когда-то над очагами висели и коптились свиные и медвежьи окорока и разные колбасы, теперь все колышки над огнем были пусты; пусты были и полки вдоль стен, на которых прежде стояла глиняная и жестяная посуда. Не было также в Богданце ни муки, ни масла и никаких других припасов.

Сосед Зых прислал Мацько в подарок два воза. На одном были перины и посуда, на другом – съестные припасы: лепешки, мука, солонина, сушеные грибы, бочонок пива и бочонок меду. Старый Мацько очень обрадовался подаркам и велел Збышко принарядиться получше и ехать в Згожелицы благодарить соседа.

Збышко надел свой атласный рыцарский кафтан с золотой каймой и поехал.

Зых принял Збышко очень радушно. Ягенка, войдя в избу и увидев Збышко таким нарядным, остановилась как вкопанная и чуть не выронила баклажку с медом, которую держала в руках. Ей показалось, что в горнице сидит какой-то королевич. Девушка молча села на скамейку и начала протирать глаза рукой.

Тем временем Збышко беседовал с Зыхом. Дом в Згожелицах нисколько не походил на дом в Богданцах. Окна были роговые, но до того тонко выстроганные и отполированные, что казались прозрачными, как стекло. Вместо грубых самодельных очагов были устроены камины с дымовыми трубами, пол настлан из чисто выструганных досок, стены украшены оружием и посудой. Зых показал Збышко и чердак, где висели связки бобровых и волчьих шкур, и склад для просушки сыров, и кладовую для меда и воска. Потом повел Збышко в горницу, усадил за стол и поднес ему кубок меду.

– Сейчас будем песни петь, – сказал Зых.

Вошел крестьянский парень со свирелью, сел на скамью и приложил свирель к губам.

– Пой ты первая, – приказал Зых дочери.

Ягенка встала со скамьи, сложила руки под передником и запела:

 
Дали бы мне крылья.
Стала бы я пташкой,
Далеко в Силезию
Полетела б к Яське…
 

Збышко широко раскрыл глаза и поднялся со скамьи.

– У кого вы научились этой песне? – спросил он.

– Да ее все поют, – сказала Ягенка. – А что такое?

Но Збышко не ответил. Он сел, подпер голову рукой, и больше не сказал ни слова. Допев песню, Ягенка увидела, что глаза Збышко полны слез.

– Что с вами? – спросила она. – Я не хочу, чтобы вы плакали. Хотите, я принесу вам вина?

– Вина!.. – крикнул развеселившийся Зых… – Но почему вы чинитесь?

Называете друг дружку на «вы?» Ведь вы с детства знакомы.

Ягенка побежала в каморку и принесла оттуда флягу с вином и два красивых резных серебряных кубка работы вроцлавских мастеров.

Зых так обрадовался, что даже прижал к груди флягу.

– Ах ты, доченька моя милая!.. – закричал он. – Что я, несчастный, буду делать, когда тебя заберут от меня?..

– А верно, ведь вам придется расстаться с нею, когда она выйдет замуж.

– Девчонке только пятнадцать лет, – улыбнулся Зых, – а уже двое женихов ездят: Волк из Бжозова и Чтан из Рогова. В любую минуту готовы подраться из-за нее, так зубами и скрипят.

– Ну, а тебе кто нравится? – спросил Збышко Ягенку, переходя с нею, по желанию Зыха, на «ты».

– Никто, – ответила Ягенка.

– Волк – сердитый парень, – сказал Зых. – Пускай его воет в другую сторону…

– А Чтан?

– У Чтана лицо заросло волосами до самых бровей, и сала на нем больше, чем на медведе.

Тут Збышко хлопнул себя по лбу.

– Чуть не позабыл! – сказал он. – Нет ли у вас в доме медвежьего сала? Мне оно очень нужно для дяди, а в Богданце не нашлось.

– Было, – сказала Ягенка, – да братишки вынесли его на двор смазывать луки, а собаки весь горшок до дна вылизали.

– Ничего не поделаешь. Надо поискать сала в лесу.

– Устройте облаву; медведей в бору много… Мы вам дадим людей и оружие, если понадобится.

– Нет, я уж лучше один пойду ночью к бортям.

– Самострел возьмешь?

– Что я стану делать с самострелом в потемках? Ночи теперь темные. Возьму рогатину с зазубринами, хороший топор и пойду один.

На лице Ягенки выразилось беспокойство.

– Когда пойдешь? – спросила она.

– Завтра, после заката солнца.

– А к каким бортям?

– К нашим, богданецким, что возле Радзиковского болота. Говорят, там медведей много.

V

На другой день Мацько стало хуже. Боли в боку усилились, он перестал вставать с постели. Збышко сходил днем в лес, осмотрел борти и заметил неподалеку медвежьи следы. Он тотчас вернулся домой и стал готовиться к ночной охоте. Юноша надел безрукавку лосиной кожи, сетку из железной проволоки на голову, чтобы медведь не ободрал ему лица, взял рогатину с зазубринами, стальной топор с дубовым топорищем и пошел в лес. Выбрал местечко поудобнее, сел, перекрестился и стал ждать.

К закату солнца в лесу стало беспокойно. С шумом прошло стадо кабанов, за ними длинной вереницей пробежали лоси, положив морды на хвосты друг другу. Затем лес начал засыпать.

«Теперь, пока не завоют волки, все будет тихо», – сказал самому себе Збышко. Долго еще просидел он, думая сначала о медведе, который мог появиться в любую минуту; потом, отвлекшись мыслями в другую сторону, он вспомнил о Данусе, о своем последнем прощании с нею, о том, как он схватил ее на руки, а она плакала, роняя слезы ему на лицо. Он вспомнил ее милое улыбающееся лицо, светлую головку, венки из травы, ее пение и красные сапожки с длинными носками, которые он поцеловал перед разлукой. Им овладела такая тоска по Данусе, что он позабыл обо всем, даже о том, что сидит в бору и поджидает зверя.

Потом он стал думать об ее отце, о Юранде из Спыхова, и о его странном упрямстве. Какая-то тайна крылась в этом. Но какая? Может быть, надо как можно скорее ехать ко двору княгини, узнать, в чем дело, что препятствует его браку с Данусей, и, если надо, вызвать врага на поединок…

Тут Збышко опомнился. Он услышал позади себя какой-то непонятный шорох. Юноша крепче сжал рогатину и начал прислушиваться.

Шорох приблизился, под чьей-то осторожной поступью хрустели сучья, шелестели опавшие листья. Кто-то шел прямо к нему. Потом все затихло. Кто-то остановился шагах в двадцати позади Збышко и словно бы присел на землю.

Он вгляделся, но увидел только силуэты деревьев, четкие в полутьме.

«Если это медведь, – подумал Збышко, – то он не лег бы спать под бортью. А волк?.. Волк давно бы уже учуял меня по запаху».

Минуту спустя снова послышался шорох, но не позади, а впереди него, и более отчетливый, чем прежде.

Збышко вздохнул свободнее. Лучше столкнуться с врагом лицом к лицу, чем ждать нападения неизвестно откуда. Збышко покрепче сжал рогатину и стал ждать. С болота потянуло ветерком: Збышко услышал шум сосен, а затем различил запах зверя.

Это шел медведь.

Збышко с усилием всмотрелся в темноту. Тяжелая поступь приблизилась, потом он услышал глухое сопение.

«Только бы не пришли двое сразу!..» – подумал Збышко.

И тут он увидел перед собою огромный силуэт зверя. Медведь, идя по ветру, до последней минуты не мог почуять присутствия человека. Кроме того, медведя сбивал запах меда из бортей.

– Выходи, дед! – крикнул Збышко и ступил вперед.

Медведь коротко рявкнул, как бы удивившись неожиданному появлению человека, но враг был уже слишком близко, и отступать было поздно. Зверь разом поднялся на задние лапы и раскрыл передние, точно желая обнять Збышко.

Збышко только этого и ждал: он напрягся, рванулся вперед и всей силой могучих рук вонзил рогатину в грудь зверя.

Лес дрогнул от ужасающего рыка. Медведь схватил лапами рогатину, пытаясь вырвать ее, но цепкие зазубрины не пускали. Почувствовав боль, медведь зарычал еще страшнее. Порываясь схватить Збышко, зверь напирал на рогатину, и она вонзалась еще глубже. Збышко не выпускал из рук древка. Человек и зверь заметались. Лес содрогался от рева, в котором звучали отчаяние и ярость.

Збышко хотел схватить топор, но медведь, точно понимая это, держал лапами древко и, несмотря на боль, которую причиняло ему каждое движение, не давал «подпереть» себя рогатиной. Эта ужасная борьба продолжалась долго, и Збышко почувствовал, что силы его начинают ослабевать.

Он мог упасть, а это означало смерть. Збышко напряг все силы, по шире расставил ноги, выгнул спину, как лук, и прохрипел, не разжимая зубов:

– Или твоя смерть, дед, или моя!

Такой гнев, такое ожесточение овладели им, что он готов был скорее сам погибнуть, чем отпустить медведя.

Неожиданно он зацепился ногой за древесный корень, зашатался и непременно должен был бы упасть, но в это самое мгновение рядом с ним вырос темный силуэт человека. Вторая рогатина вонзилась в грудь медведя. И одновременно над ухом Збышко раздался голос:

– Топором!

Не успев догадаться, откуда пришла помощь, Збышко схватил топор, взмахнул им и опустил на голову зверя. Медведь рухнул на землю, тяжестью своего тела сломав вторую рогатину, и с хрипом стал биться в предсмертной судороге.

Скоро все было кончено, медведь перестал хрипеть.

Збышко оперся о ствол сосны; ноги у него дрожали. Только сейчас он пришел в себя и увидел, что подле него кто-то стоит.

– Кто здесь? – спросил он.

– Ягенка, ответил ему тонкий голосок.

Збышко онемел от изумления.

– Сейчас я высеку огонь, – сказала Ягенка.

Раздался стук огнива о кремень, посыпались искры, и Збышко увидел белое лицо и черные брови девушки.

Только тут Збышко понял, что это Ягенка пришла к нему на помощь и что без нее он бы наверняка погиб. Сердце его исполнилось благодарностью; недолго думая, он обнял девушку и расцеловал ее в обе щеки.

– Спасибо тебе! – сказал Збышко. – Если бы не ты, – плохо бы мне пришлось.

– Я боялась, что медведь задерет тебя, – ответила Ягенка. Тогда Мацько стал бы сильно горевать, а он и так уж едва жив… Но вот, я взяла рогатину и пошла.

– Так это ты ходила там, за деревьями?

– Да, я.

– А я думал, что это леший.

– Правду сказать, я и сама их побаивалась.

– Почему же ты не подала голос?

– Я боялась, что ты прогонишь меня.

Ягенка высекла огонь, достала клочок сухой пеньки и подула; пенька вспыхнула и разгорелась.

– Собери сухих прутьев, разложим костер, – сказала Ягенка.

Скоро костер запылал. Яркое пламя осветило громадную тушу медведя.

– Какой большой! – с гордостью сказал Збышко.

Ягенка наклонилась и стала ощупывать медведя, чтобы узнать, много ли в нем сала.

– Ого… сала в нем года на два хватит! – весело сказала она.

– А рогатина твоя сломана, – заметил Збышко.

– Да. Плохо дело… Не знаю, что сказать дома. Отец меня не отпустил бы одну, я ушла тайком… Не говори никому, что я была здесь.

– Не скажу. Но я провожу тебя, чтобы не тронули волки.

– Хорошо.

Так они посидели еще некоторое время у огня.

Збышко долго смотрел на миловидное лицо Ягенки, освещенное пламенем костра. – Мне кажется, храбрее тебя нет девушки на свете, – сказал он. – Тебе бы не девушкой быть, а воином.

– Я сама это знаю, – с печалью в голосе ответила Ягенка.

VI

Первую кружку свежего медвежьего сала Мацько выпил очень охотно. Он надеялся на скорое выздоровление.

– Пускай все во мне пропитается жиром, – сказал он. – Тогда эта проклятая заноза выйдет, наконец, из-под ребер.

Прошла неделя-другая; сало опротивело старику, но из благоразумия он продолжал его пить.

– Скоро выздоровеете, подбадривала его Ягенка. – Надо следить, когда откроется рана, тогда ее нужно будет снаружи смазывать бобровым жиром.

Мацько торжественно обещал всем совершить путешествие в город Краков и поклониться праху покойной королевы Ядвиги, если он благополучно избавится от застрявшего у него в теле кончика стрелы.

Время шло, а заноза не выходила. Спустя неделю Мацько начал терять надежду. Он уверял, что сало расстраивает пищеварение и что под последним ребром у него начинает расти какой-то желвак. Дней через десять старику стало значительно хуже; желвак набух и покраснел, снова вернулась лихорадка, Мацько очень ослаб и стал готовиться к смерти.

Ночью он вдруг поднял Збышко с постели.

– Раздуй огонь, – попросил он… – Что-то со мной делается сам не пойму, худое или хорошее.

Збышко побежал в соседнюю горницу, раздул огонь, зажег лучину, пропитанную смолой, и вернулся к старику.

– Что с вами? – спросил он.

– Кажется, нарыв прорвался и заноза выходит. Я нащупал ее, но не могу ухватить, чувствую только, как она скользит у меня под пальцами.

– Смелее, смелее! Тяните ее!

Мацько застонал и завертелся от боли, но запускал пальцы в рану все глубже, пока не ухватил ногтями какой-то твердый предмет. Он сильно дернул и вытащил заостренный кусок металла.

– Боже мой!.. – воскликнул Мацько.

– Вытащили?

– Вытащил… У-ух, даже в холодный пот бросило… Гляди!..

Он показал Збышко острую металлическую полоску, отколовшуюся от плохо выкованной стрелы и несколько месяцев сидевшую у него под ребрами.

– Слава богу!.. – сказал Збышко. – Теперь сразу полегчает.

– Пока еще мне очень больно, – сказал Мацько, выжимая из нарыва кровь, смешанную с гноем. – Поскорее бы вся дрянь вышла. А там надо будет покрыть рану слоем бобрового жира.

– Завтра же добуду вам бобра!.. – сказал Збышко.

На следующий день Мацько сделалось гораздо лучше. Он долго спал, а проснувшись потребовал еды.

Ему подали яичницу из двадцати яиц. Мацько съел ее с большим аппетитом, заодно полкаравая хлеба и запил гарнцем пива. После этого, повеселев, он попросил послать за соседом.

Зых приехал к полудню. Збышко с Ягенкой к этому времени ушли на стоячее озеро, за бобрами.

Два старых друга долго пили мед, смеялись и шутили, потом заговорили о детях.

– Что за молодец мой Збышко! – сказал Мацько. – Другого такого во всем свете не сыщешь. И пригож, и силен, и ко всякой работе способен. Когда его вели в Кракове на казнь, даже кастелянские дочки смотрели из окон и плакали.

– Кастелянские дочки, может, и хороши собой, – возразил Зых, – а все-таки лучше моей Ягенки никого нет.

– Да. Милее и приветливее твоей Ягенки не найдешь, – согласился Мацько.

Они помолчали.

– Кажется, они друг дружке не противны, – сказал Мацько. – Жаль только, что он дал обет другой. Да это уж так пришлось по рыцарскому обычаю. Правда, он должен сорвать с троих немцев павлиньи перья, раз уже поклялся, это верно. А что касается девушки… Юранд все равно не отдаст ему дочки, он ведь сказал.

– А наш здешний настоятель освободит парня от обета. Вы знаете, как святой отец любит Ягну.

– Что тут долго толковать! – воскликнул Мацько. – Отдаете Ягенку за моего племянника?

– Отдам! – сказал Зых. – В приданое пойдут Мечидолы.

– Вот и хорошо. А мой Богданец рядом. Пускай одно идет к другому…

– Выпьем еще медку, сосед!..

– Выпьем!.. За здоровье Збышко и Ягенки.

И оба приятеля подняли кубки.

Часть третья

I

Все сложилось не так, как хотелось старому Мацько. Збышко не переставал думать о Данусе и о своем обете. Едва старик оправился от раны, как Збышко стал собираться в путь. Он хотел ехать ко двору князя мазовецкого – Янушу.

– Денег мне в дорогу не надо, – сказал он дяде. – Меня везде примут и коням дадут овса и сена. Только была бы у меня кольчуга на теле да меч в руках, больше мне ничего не нужно.

– Ну что ж, – с грустью сказал Мацько. – Твое дело сейчас искать крестоносцев. Поезжай с богом.

Збышко уехал. Спустя несколько дней после его отъезда Мацько поехал в Згожелицы навестить соседа Зыха и его дочь Ягну.

Он застал дома одну Ягенку. Девушка встретила Мацько низким поклоном и поцеловала ему руку. Она была приветлива, но печальна.

– Отец дома? спросил Мацько.

– Уехал на охоту, – ответила Ягна.

Она ввела соседа в дом и усадила на лавку. Оба молчали.

– Скучно вам одному в Богданце? – наконец спросила Ягна.

– Скучно, – ответил Мацько. – Ты ведь знаешь, что Збышко уехал?..

– Знаю, – ответила Ягна и опустила голову.

Мацько привлек ее к себе.

– Господь с тобой, девушка, сказал он. – Тебе грустно, да и мне не легче. Лучше бы я умер от той раны, которую мне залечили, чем видеть тебя невеселой. Много бы я отдал, чтобы Збышко взял тебя, а не другую.

Тут такое горе, такая тоска овладели Ягенкой, что она не справилась с собой.

– Нет, я никогда больше его не увижу, – сказала она. – А если увижу с другою… с дочкой Юранда… Пусть я лучше выплачу свои глаза, чем стану смотреть на него, когда он вернется с другой!..

Ягна закрыла глаза передником и залилась слезами.

– Не тужи, девушка, – пытался утешить ее старик. – Збышко не вернется сюда с Данусей.

– Почему? – спросила Ягенка, не открывая лица.

– Потому что Юранд не отдаст ему своей дочки.

Ягна отняла передник от глаз.

– Это правда? – быстро спросила она.

– Правда.

– Почему же он не отдаст?

– Никто не знает причины. Может быть, он дал такой обет, тогда уже ничего нельзя сделать. Ни просьбы, ни уговоры княгини Анны не помогли, он никого не хотел слушать. Сказал, что не может отдать дочери, – и конец. А он человек твердый; раз уж сказал, – слову своему не изменит. Ты, девушка, не теряй надежды. Парень поневоле должен был уехать, потому что обещал Данусе эти проклятые павлиньи перья. Кроме того, девочка покрыла его фатой, в знак того, что берет его себе в мужья. Иначе ему бы отрубили голову… Так что он обязан ей жизнью. Что же ему было делать?.. Раз он обязан ей жизнью, он поневоле должен был поехать… Ведь он рыцарь. Но если немцы его не убьют, он вернется сюда, в Богданец, и возьмет тебя.

– Правда? – спросила Ягенка.

– Ей-богу, правда. Ты сама знаешь, что красивее и лучше тебя нет никого на свете. Ягна закрыла рукавом рубашки вспыхнувшее румянцем лицо.

– Не тужи, девушка!.. – повторил Мацько. – Все будет так, как я сказал.

– Дай-то бог! – вздохнула Ягна. – Я послала вслед за Збышко одного человека, – призналась она. Он чех, и зовут его Главой. Он добрый, верный парень, наш слуга. Я подарила ему хорошее вооружение и велела честно служить Збышко и оберегать его от невзгод и опасностей. Если с ним что-нибудь приключится, чех тотчас даст мне знать. Еще я послала с ним кошелек с деньгами для Збышко, и чех поклялся мне служить ему верой и правдой.

– Ах ты, красавица моя, – обрадовался Мацько. – Дай бог тебе здоровья. Как ты хорошо придумала!..

«Ну и глуп же мой Збышко, – думал Мацько, возвращаясь домой. – Зачем он уехал от такой хорошей девушки?»

II

Збышко в сопровождении своих слуг медленно удалялся от Богданца. Лицо его было печальным. Он с детства не разлучался со своим дядей, и теперь без него ему было как-то не по себе. Збышко еще не умел обходиться без старика ни в дороге, ни на войне. Кроме того, он уже привык к Ягенке, и ему было скучно без нее; думая о ней, он забывал, что едет в мазовецкие земли. Он вспоминал, как она явилась к нему на помощь ночью в лесу точно из-под земли, когда он боролся с медведем не на жизнь, а на смерть… И как хороша она была в своем суконном платье, отороченном мехом, когда, нарядившись, как знатная панна, в воскресенье ездила в соседнюю церковь…

Збышко старался отогнать от себя эти мысли.

– Я еду к своей милой Данусе, – сказал он себе. – Я не должен думать ни о ком другом.

Данусе он был обязан жизнью. Если бы не она, голова его давно покатилась бы с плахи на рыночной площади в Кракове.

«Он мой», – сказала она тогда в присутствии стольких рыцарей и горожан. Этими словами она вырвала его из рук палача, и с тех пор он должен служить ей и идти за нею хоть на край света.

Так он ехал, раздумывая обо всем этом. Тут его нагнал посланный Ягной слуга, чех Глава. Чех вел за собой тяжело навьюченного коня.

– Слава Христу! – сказал Глава и низко поклонился Збышко.

– Во веки веков! – ответил юноша. – А ты кто такой?

– Ваш слуга, милостивый рыцарь.

– Кто тебя прислал?

– Панна Ягна из Згожелиц.

– Ягна? – переспросил Збышко и смутился.

Ему стало не по себе.

– Ворочайся домой! – с сердцем сказал Збышко чеху. – Поблагодари панну Ягну за милость… но ты мне не надобен.

Однако чех покачал головой.

– Никуда я не вернусь, милостивый рыцарь, – сказал он. – Ее отец взял меня в плен под Болеславлем. Я поклялся панне служить вам до самой смерти.

– Ступай прочь! – рассердился Збышко. – Не то я прикажу своим людям натянуть самострелы.

Но чех спокойно оторочил от седла суконную шубу на волчьем меху и подал Збышко.

– Это панна Ягна прислала вам! – сказал он.

– Да я тебе сейчас все кости переломаю! – закричал Збышко и схватился за копье.

– Еще она прислала вам кошель с деньгами.

Тут Збышко замахнулся копьем, но чех поклонился ему до самого стремени.

– Не сердитесь, господин мой! – сказал чех. – Если вы не хотите, чтобы я ехал с вами рядом, я могу ехать позади, за версту или за две; ведь я поклялся спасением своей души следовать за вами.

Збышко замолчал, тронул коня и поехал вперед.

Чех поехал за ним следом. Было очень холодно, поднялась метель. Збышко стал поглядывать на теплую шубу на волчьем меху, которую привез чех. Прошло несколько минут, и он велел одному из сопровождавших его слуг подать ему эту шубу.

Скоро приятное тепло разлилось по его телу. В особенности хорош был капюшон, который прикрывал голову и верхнюю часть лица от резкого ветра.

«Ягна добрая девушка», – подумал Збышко.

Он придержал коня, подозвал к себе чеха и подробно расспросил его о Ягне, об ее отце Зыхе, о Згожелицах. Дальше они ехали уже рядом. Ветер был сильный, метель не утихала.

Вдруг Збышко остановил коня и начал прислушиваться. Сквозь шум сосен до него донесся из лесной чащи чей-то жалобный стон.

– Спасите, добрые христиане, спасите!..

И тут на дорогу выбежал человек, одетый не то как монах, не то как мирянин, и начал низко кланяться Збышко.

– Кто ты такой? Что с тобою случилось? – спросил Збышко.

– Большое несчастье, милостивый рыцарь! Я – служитель божий и вожу с собой священные товары. Сегодня утром у меня убежал конь, и я остался один в лесу. Возьмите меня с собою, милостивый рыцарь! Скоро ночь, в лесу меня съедят волки.

– Священные товары? – спросил Збышко. – Почем я знаю, что ты не лжешь, что ты не бродяга, каких много шляется по здешним дорогам?

– Вы узнаете это по моим сундукам, милостивый господин!.. В них я вожу свой драгоценный товар.

И странник указал на два легких лубяных короба, лежавшие у сосны.

Збышко внимательно осмотрел странника. Человек хорошо говорил по-польски, но по легкому акценту в нем можно было угадать чужестранца. Однако Збышко не отказал ему в помощи. Он позволил страннику сесть на коня, которого чех Глава вел на аркане.

В дороге чужестранец сказал, что он немец, родом из Торуня и что зовут его Сандерс. Ехал он из Пруссии, из Мариенбурга. Побывал в Мазовии, при дворе княгини Анны, а затем был во многих польских городах, и всюду добрые христиане охотно покупали его товары.

– Какой же у тебя святой товар? – спросил Збышко торговца.

– Я вожу с собой разрешительные грамоты и реликвии: у меня есть перо из крыла архангела Гавриила; масло, в котором язычники хотели изжарить святого Иоанна; слезы Марии; ступенька из лестницы, которую видел во сне святой Иаков; ржавчина от ключей святого апостола Петра; копыто осла, на котором совершалось бегство в Египет, и много еще разных святынь, – ответил Сандерс.

«Бог его знает, настоящие ли у него святыни, – подумал Збышко. Но раз у человека убежал конь, нельзя оставить его одного в лесу».

Услыхав, что странствующий торговец был и в мазовецкой земле, при дворе княгини Анны, Збышко хотел было спросить его о Данусе, но постеснялся. Дальше они поехали вместе. Сандерс продрог и просил у чеха дать ему глоток вина, но чех не дал и отнесся к торговцу с недоверием. Все ехали молча.

Первым большим городом на пути был Серадзь. Здесь Збышко навестил монастырь и беседовал с настоятелем. Настоятель монастыря сорок лет прожил в Серадзе и помнил еще первые набеги рыцарей Тевтонского ордена на город. Узнав о том, что Збышко ищет павлиньи перья с немецких шлемов, он благословил его и сказал:

– Столько зла причинили нам крестоносцы, что нет на свете наказания, которого было бы для них достаточно… Я помню, мне было двенадцать лет, когда я приехал сюда… Крестоносцы ночью напали на город и подожгли его. Со стен крепости мы видели, как они рубили топорами на рыночной площади мужчин и женщин, подростков и детей, как грудных младенцев бросали в огонь… Тогдашний наш настоятель отец Николай был знаком с комтуром Германом, командовавшим орденскими войсками. Николай вышел со всеми монахами к жестокому рыцарю и преклонил колена. На немецком языке он умолял комтура сжалиться над христианами и прекратить резню. Но Герман ответил: «Не понимаю!» – и велел своим крестоносцам продолжать. Они даже монахов порубили на куски, а самого отца Николая привязали к лошадиному хвосту… Они продолжают и сейчас свои разбойничьи набеги на наше государство и не уймутся, пока мы не сотрем их с лица земли.

Из Серадзя Збышко двинулся дальше на запад. Вскоре они въехали в густой лес, каких много было в этом краю. По лесу шел тракт, обведенный с обеих сторон неглубокими рвами и местами вымощенный. По ночам они раскладывали костры, чтобы отпугнуть волков, а разбойников в этом краю было меньше, чем в соседних. Да и тому, кто ехал не один и вооруженный, можно было не бояться ни зверя, ни злого человека. Збышко не думал ни о разбойниках, ни о рыцарях. Всей душой, всеми мыслями он был на мазовецком дворе. Странствующий торговец Сандерс рассказал ему, что в Мазовии княгиня и ее придворные купили у него много разных святынь.

– Там сейчас много свадеб сыграли. Все ждут войны между польским королем и прусским Орденом за добжиньскую землю. Рыцари женятся перед походом и многие княгинины девушки вышли замуж, – сказал Сандерс.

Оба эти известия, о войне и о княгининых девушках, взволновали Збышко.

– А Дануся, дочь Юранда из Спыхова, тоже вышла замуж? – не стерпев, спросил он. Сандерс не помнил точно, какую из придворных девушек звали Данусей. Однако он сделал значительное лицо, нахмурил брови и сказал:

– Хорошо не помню, знаю только, что почти все они повыходили замуж. Княгиня даже хочет набирать себе новых девушек.

С этой минуты Збышко потерял покой. Ему казалось невозможным, чтобы Дануся забыла его. Но, может быть, отец насильно выдал ее за какого-нибудь из своих друзей. Ведь сказал же ему Юранд тогда в Кракове, что Данусю за него не отдаст. Может быть, это значило, что он обещал ее другому… Правда, Дануся еще очень молода. Но случается, что и таких молоденьких выдают замуж.

Збышко хотел поскорее узнать правду. Он очень торопился и останавливался в корчмах или в шляхтских домах только для краткого отдыха.

Днем и ночью Дануся не выходила у него из памяти. Во сне он видел ее с лютней в руках, в красных сапожках, в венке из руты на светлых волосах. Проснувшись, он еще сильнее тосковал по ней. Одна мысль утешала Збышко – о предстоящей войне. Откуда возникли слухи о ней, – неизвестно, так как между королем и Орденом царил мир; тем не менее повсюду, где проезжал Збышко, ни о чем другом не говорили. Все как будто предчувствовали, что война должна наступить, и некоторые откровенно говорили: «Для чего нам было соединяться с Литвой, ежели не против этих волков-крестоносцев? Надо раз и навсегда с ними покончить, чтобы они не терзали нас». Другие добавляли: «Смерть висит над этими разбойниками, а они еще захватили добжиньскую землю. Нет, им придется отдать ее нам обратно вместе со своей кровью».

И во всех землях королевства готовились к войне – серьезно, без бахвальства, как готовятся к схватке не на жизнь, а на смерть, с глухим упорством могучего народа, который слишком долго переносил обиды и наконец решил подняться для страшной расплаты. И Збышко радовался, видя, как везде идет деятельная подготовка к войне, как готовят к походу коней и вооружение, куют копья, мечи, топоры, шлемы, кольчуги и другие предметы военного снаряжения. Кузнецы день и ночь ковали толстые листы железа и сбивали из них тяжелые латы, которые не в силах были бы надеть на себя западные рыцари, но легко носили славянские богатыри. Старики вынимали из сундуков залежавшиеся мешки с гривнами, чтобы снарядить на войну детей.

Збышко благодарил судьбу за то, что все его лучшее вооружение с ним и что он может в любую минуту отправиться в поход.

III

В мазовецких землях о войне говорили меньше. Двор находился в Цеханове, и Збышко торопился попасть туда как можно скорее. Слуги Збышко, чех Глава, заменявший ему оруженосца, а также странствующий торговец святым товаром, Сандерс, ехали с ним. Збышко не прогонял Сандерса, хотя тот был явный плут и мошенник и ел в дороге за четверых. Зато он знал грамоту, а также умел говорить по-немецки, и Збышко надеялся, что Сандерс пригодится ему, когда настанет время вызывать на поединок комтура Лихтенштейна.

Переночевав в Насельске, Збышко сделал еще один переход и к вечеру увидел издали стены цехановского замка. Он завернул на постоялый двор, переоделся, надел свое лучшее вооружение, сел на рослого коня и так, вооруженный, в кольчуге и шлеме, с копьем и щитом в руке по рыцарскому обычаю, двинулся к городу. Едва он проехал несколько шагов, как чех Глава остановил его.

– Какие-то рыцари едут позади нас! – сказал чех.

Збышко увидел невдалеке группу всадников. Впереди ехали двое рыцарей в белых плащах с черными крестами и в шлемах, украшенных павлиньими перьями.

Збышко схватился было за копье, но вовремя опомнился. Он вспомнил свой безрассудный поступок под Краковом, когда он чуть было не убил посла Лихтенштейна. Збышко отдал копье чеху, а сам, не вынимая меча, двинулся навстречу рыцарям. Подъехав ближе, он увидел, что между двумя крестоносцами есть еще третий рыцарь, тоже с перьями на шлеме, а кроме него – четвертый, похожий на мазура, с длинными волосами и без оружия.

«Должно быть, это послы ко двору князя мазовецкого», – подумал Збышко.

– Слава Христу! – приветствовал он рыцарей.

– Во веки веков! – ответил по-польски длинноволосый.

– Слава святому Георгию!

– Слава!

Рыцари приветствовали друг друга поклонами. Збышко сказал свое имя. Длинноволосый объявил, что его зовут Ендреком из Кропивницы и что он везет к князю мазовецкому троих гостей: одного зовут брат Готфрид, второго – брат Ротгер, а третьего Фулькон де Лорш из Лотарингии.

– Эти рыцари приехали издалека, – сказал Ендрек из Кропивницы. – Они вообразили, что в наших землях живут язычники и что по этим местам небезопасно ездить. Князь послал меня навстречу, чтобы я проводил их.

– Хороши рыцари, если они сами на себя не надеются!

– Да ведь, правду сказать, народ наш очень зол на крестоносцев, и больше всего за их вероломство. Все знают, что если крестоносец целует тебя в губы, то тут же, того и жди, пырнет тебя ножом в спину: по-нашему, такой обычай подл. Конечно, немца-странника мы впустим на ночлег и, как гостя, его не обидим, но, если он встретится нам на большой дороге, мы преградим ему путь. Есть между нами и такие рыцари, которые знают только одно: мстить крестоносцам. В этом они ищут себе славу.

– Кто же между ними самый знаменитый?

– Есть один, встречи с которым немцы боятся пуще смерти. Его зовут Юранд из Спыхова.

Сердце Збышко дрогнуло при этих словах. Он подумал, что может узнать у Ендрека из Кропивницы правду о Данусе.

– Это тот самый рыцарь, дочь которого, Дануся, была при дворе княгини, а теперь вышла замуж? – спросил он.

– Кто это вам сказал? – удивился Ендрек, – она еще совсем ребенок. Нет, она по-прежнему находится при княгине.

Збышко так обрадовался, что едва не дал себя. Но он сдержал волнение сказал спокойно:

– А я слышал, что Юранд из Спыхова выдал дочку за кого-то.

– Нет, нет… это княгиня хотела выдать ее, против воли отца, за какого-то рыцаря в Кракове, который дал ей обет и которого она очень любит.

– Любит? – вскрикнул Збышко и покраснел от радости.

Мазур это заметил.

– Как же вас зовут, я что-то плохо расслышал? – спросил он.

– Збышко из Богданца.

– Вот как? – воскликнул Ендрек. – Вы тот самый Збышко, которого Дануся накрыла фатой?.. Да ведь все придворные девушки только и говорят, что о вас… Все так обрадуются!.. И княгиня вас очень любит.

– Спасибо за добрые вести! – сказал Збышко.

Все тронулись в путь. Збышко еще расспрашивал мазура о Данусе, о княгине, о князе Януше и снова о Данусе. Потом заговорили о войне.

– Говорят, крестоносцы не без умысла сидят в гостях у нас и в Плоцке, у князя Земовита. Они хотят, чтобы наши мазовецкие князья в случае войны помогали немецкому Ордену, а не польскому королю. Но этого не будет!

– А эти немцы едут к нам за тем же? – спросил Збышко, кивнув на павлиньи перья чужеземных рыцарей.

– Кто их знает? Возможно, что за тем же. Только они ведь монахи.

– А третий?

– Третий едет из любопытства.

– А если я вызову которого-нибудь на бой, согласятся ли они драться со мной?

– Раньше вам придется сразиться со мной. Пока я жив, я не допущу этого.

– Я – ваш друг, – сказал Збышко, – и с вами драться не стану. Но в Цеханове я уж как-нибудь найду случай вызвать их на бой.

– Да, должно быть, там не обойдется без турниров.

– Я буду драться с тем, кто посмеет не признать Данусю Юрандовну самой прекрасной и самой добродетельной девушкой в мире!

– Это иноземный обычай, нам он не знаком. Рыцарь из Лотарингии тоже задевал в дороге наших дворян, требовал от них признания красоты и добродетели какой-то дамы. Я не допустил его до драки.

– Как? Он посмел утверждать, что его дама красивее и добродетельнее других? Какая дерзость!..

Збышко стал разглядывать иноземного рыцаря, но не увидел в его лице признаков какой-либо особенной дерзости. Нет, Фулькон де Лорш не походил на наглеца. Из-под приподнятого забрала глядели ласковые глаза и печальное молодое лицо. Шея лотарингца была трижды обернута волосяной веревкой, один конец которой спускался до пояса и тугим кольцом затягивал талию.

– Что это за веревка на нем? – спросил Збышко.

– Я спрашивал, но ничего не смог узнать. Они не понимают нашего языка. Только брат Ротгер знает несколько слов, да и то едва умеет их произнести. Я думаю, эту веревку он носит по обету и не снимет ее, пока не выполнит обещанного. Днем он носит ее поверх лат, а ночью – на голом теле.

– Сандерс! – крикнул вдруг Збышко, обращаясь своему спутнику, странствующему торговцу.

– Спроси у этого рыцаря, кто самая прекрасная и самая добродетельная женщина на свете!..

– Кто самая прекрасная и самая добродетельная женщина на свете? – спросил Сандерс у лотарингского рыцаря.

Фулькон де Лорш возвел глаза к небу.

– Ульрика де Эльснер! – ответил он.

Збышко, вскипев от негодования, тут же осадил коня. Но Ендрек из Кропивницы врезался на своем коне между ним и чужеземцем.

– Я не разрешаю вам ссориться на дороге! – сказал он.

– Ульрика?.. Сандерс, скажи ему, что он влюблен в сову! – крикнул Збышко.

– Благородный рыцарь! Мой господин просит сказать вам, что вы влюблены в сову, – перевел Сандерс.

Фулькон де Лорш бросил повод, снял с руки железную перчатку и швырнул ее на снег перед Збышко.

Збышко велел чеху поднять перчатку острием копья.

– Я не позволю вам драться! – грозно сказал Ендрек из Кропивницы. – Я приставлен охранять этих рыцарей, и пока я здесь, ни один из вас не выйдет на поединок.

Збышко понял, что с Ендреком шутить не приходится. Он снова подозвал Сандерса и велел ему сказать лотарингцу, что его желание будет исполнено, когда они приедут на место, в Цеханов.

Фулькон де Лорш кивнул головой, протянул руку и три раза подряд крепко пожал руку Збышко. Это означало, что они должны обязательно померяться силами, где бы ни пришлось, и при каких угодно обстоятельствах.

В Цеханов они приехали засветло. Их принял и разместил Николай из Длуголяса, начальник княжеской охраны, старый шляхтич, знакомый Збышко. Весь двор был на охоте. Збышко хотел сейчас же поехать на место княжеской охоты, чтобы поскорее увидеть Данусю. Рыцарь де Лорш выразил желание ехать вместе с ним.

В полночь Збышко и де Лорш выехали вместе по направлению к Праснышу. Николай из Длуголяса дал им в проводники одного старика, хорошо знавшего эти места. Кроме того, с ними ехали несколько человек с факелами, для защиты от волков, которые зимой ходили здесь стаями. За Цехановом шли большие и малые леса, переходившие у Прасныша в непроходимую Курпинскую пущу.

Де Лорш жадно слушал рассказы проводника о польских и литовских землях. Когда лотарингец ехал в эти места, он думал, что ему предстоит столкнуться с полудиким народом вроде язычников сарацин. Приехав в княжество мазовецкое, он едва поверил своим глазам: во всех городах, больших и малых, он увидел храмы, каменные дома, высокие башни, рыцарей и рослый храбрый народ. Народ этот не был ни жесток, ни кровожаден.

Де Лорш узнал, что покойная королева польская Ядвига и Литву обратила в христианство. Он прежде ни от кого не слыхал об этом. Затем лотарингец расспросил проводника о лесах, о зверях, которые в них водятся, об охоте, о местных жителях.

– Здесь водятся большие и хищные звери, – ответил ему проводник, – туры, зубры, медведи. Народ, который живет в здешней пуще, называется курпы.

– Какой это народ и можно ли с ними вступить в бой? – заинтересовался де Лорш.

– Тому не поздоровится, кто вступит с курпом в бой, – ответил проводник. – Видели наших стрелков замковой стражи? Все они – курпы; лучших стрелков вы не найдете во всем свете.

– Что вы?.. А англичане или шотландцы, которых я видел при бургундском дворе?.. – Видел и я их в Мариенбурге, – сказал проводник. – Шотландцы здоровый народ, но не приведи им бог встретиться с нашими стрелками-курпами.

– Видел и я под Вильно ваших шотландцев, – вмешался Збышко, – и не раз слышал свист их стрел у своего уха. Были там рыцари из всех стран… Они хвалились, что съедят нас без соли, а как попробовали, так сразу потеряли охоту к этому блюду.

Весть о славных боях и рыцарских поединках, имевших место под Вильно, разнеслась по многим странам. И потому, узнав, что Збышко был под Вильно, де Лорш начал смотреть на него с уважением, как на рыцаря, принимавшего участие в знаменитых битвах.

Путники ехали медленно, так как в лесу было очень много снега. Они выехали после полуночи и к охотничьему дому князя в лесу за Праснышем подъехали уже перед самым рассветом.

Охотничий дом стоял на краю пущи; он был деревянный, просторный, низкий, с выпуклыми стеклами в окнах. Вокруг дома было разбросано много шалашей из сосновых веток и шатров из звериных шкур. Меж шалашами горели костры, а вокруг костров сидели и грелись загонщики, одетые в шубы, вывернутые мехом наизнанку. Далее за кострами виднелись красноватые стволы огромных сосен и новые толпы охотников, многочисленность которых поразила лотарингца.

– Здешние князья ездят на охоту, как на войну, – сказал он.

– У нас нет недостатка ни в людях, ни в оружии, – объяснил ему проводник.

Он подвел всех к костру. Загонщики постелили им на снегу у костра несколько зубровых и медвежьих шкур, а затем стали угощать их свежим мясом, только что зажаренным на вертеле. Узнав, что де Лорш приехал из далеких стран, курпы окружили его тесным кольцом. Де Лорш заметил между ними и женщин, тоже одетых в звериные шкуры; все они были румяны и миловидны. Княжеский двор служил как бы постоянным местом встречи для жителей местных деревень и курпов – обитателей пущи. Мазуры привозили сюда пиво, муку, соль, очень высоко ценившуюся в пуще, железо, ремни и другие предметы, а взамен получали звериные шкуры, редкие меха, орехи, сушеные грибы, лекарственные травы и янтарь. Потому у охотничьего дома князя постоянно шумел рыночный торг.

Збышко, сидя у костра, не отрываясь глядел на окна и двери княжеского дома. Он едва мог усидеть на месте. Свет был виден только в одном окне. Вероятно, это была кухня, потому что из щели между неплотно пригнанным стеклом и оконной рамой валил дым. Из невысоких дверей в боковой стене время от времени выходили слуги с ушатами и ведрами и шли к колодцу за водой.

Вскоре из кухни донесся запах шафрана и жареного сала, затем скрипнули и отворились главные двери дома. За ними виднелись ярко освещенные сени. На крыльцо вышел человек, в котором Збышко сразу узнал одного из придворных гусляров княгини. Увидев его, Збышко побежал к крыльцу дома. Де Лорш с проводником пошли вслед за ним. Они вошли в большие сени, убранные по стенам рогами туров, зубров, лосей и оленей и освещенные ярким пламенем огромного камина, в котором пылали сухие сосновые дрова. Большой стол, стоявший посредине, был покрыт ковровой скатертью; на нем были расставлены чаши и блюда для завтрака.

В сени один за другим начали входить придворные – все рослые, плечистые, светловолосые, уже одетые для охоты. Многие помнили Збышко и приветливо поздоровались с ним.

– Сейчас увидишь и княгиню, и Данусю, – сказали ему, – а потом поедешь с нами на охоту.

В это время вошли два крестоносца: брат Гуго фон Данфельд и Зигфрид фон Леве – оба комтура из знатной орденской фамилии. Первый был еще молод, но тучен, с хитрым лицом, с толстыми влажными губами пивохлеба, другой – старый, высокий, с суровыми чертами лица.

Вскоре вошел и князь Януш. Оба комтура, рыцарь де Лорш и Збышко, подошли к нему и поклонились. Князь милостиво ответил на их приветствия. Тотчас во дворе затрубили трубы в знак того, что князь садится за стол. После третьего звука трубы открылись боковые двери, в них появилась княгиня Анна и с нею – белокурая девочка с лютней на плече.

Увидев ее, Збышко ступил вперед, приложил пальцы к губам и опустился на колени. Лицо Збышко было в тени, и княгиня не сразу узнала его. Но быстроглазая Дануся тотчас разглядела юношу, подняла головку и звонко закричала:

– Збышко!..

Она подбежала к нему и, не думая о том, что на нее смотрит весь двор и чужеземные гости, обняла Збышко и начала целовать его в губы, в глаза и в щеки. Девочка пищала от радости и целовала его до тех пор, пока не начал хохотать весь двор и пока княгиня не потянула ее за воротник платья.