Читать книгу: «Уродина»

– Вон из квартиры! – закричала жена Петра Семеновича, когда увидела, с кем он пришел. – Вон! Петя, даже не вздумай! Я с тобой разведусь!

Именно так и началась жизнь Ронички в этом доме. А до этого что было, она не помнила.

А Петр Семенович, конечно же, знал. И понимал, что его не пустят домой, если он принесет Роню. Тогда и имени-то у нее никакого не было. А все случилось из—за гостинцев. Манечке или Марии Ивановне, жене Петра Семеновича, приспичило срочно порадовать внуков пирожками. Она только—только достала их из духовки и снарядила Петра Семеновича к дочери, на другой конец города, чтобы он порадовал малышню бабушкиной стряпней. Петр Семенович отлынивал, как мог, прятался за газетой, в ванной и даже в уборной, потому что у него был на вечер запланирован футбольный матч по телевизору, а не поход с пирожками в гости. Внуков он любил, очень любил. Но и футбол тоже. Тем более что он уже был в гостях вчера, помогал прикручивать пацанам шведскую стенку, которую дочери понадобилось прикрутить крайне срочно. И на сегодняшний вечер он планировал отдохнуть от разных семейных нагрузок и поручений.

Но с Манечкой не поспоришь, характер у нее железобетонный. Петр Семенович покорно собрался и пошел, надеясь, что у Аньки, его дочери, ему дадут посмотреть матч. Хотя бы чуть-чуть.

Но не удалось. Когда он позвонил в дверь Анькиной квартиры, по звукам, которые было слышно, он уже понял, что матча ему не видать, что там что-то стряслось, потому что пацаны молчали, а Анька кому-то кричала по телефону. Обычно бывает все, наоборот, пацаны кричат, а Анька молчит.

Дверь открыл старший Вовка, пяти лет.

– Мама сердитая, – сообщил он с порога обстановку в квартире.

– Понял, – сочувственно сказал Петр Семенович. – Что натворили?

– Это не мы! – возмутился младший Сережка.

Он гневно посмотрел на деда, словно так в квартире происходит всегда: мама орет в трубку, кто-то виноват, а они, пацаны ни при чем.

– А кто при чем? – машинально уточнил Петр Семенович, снимая кроссовки.

– Не раздевайтесь, – скомандовала ему Анька, – сейчас поедем к Полине.

Полина – это закадычная подружка Аньки с детского сада. Петр Семенович давно ее уже воспринимал, как родную. И с ее родителями они с Манечкой дружили, пока те были живы. А сейчас, когда Полька осталась одна, она им стала, как дочь.

– Что случилось? – испугался Петр Семенович.

– Полечка твоя, – язвительно сказала Анька, так чтобы ее хорошо было слышно и тому, с кем она параллельно говорила по телефону, – садюга!

Там стали громко возмущаться и плакать. И Петре Семенович понял, что Анька разговаривала с подругой.

– Полечка, ты хорошая девочка, – громко сказал Петр Семенович, перекрывая ругательства Аньки. – Сейчас приедем и разберемся.

– Вы – дома и чтоб было тихо, – рявкнула Анька пацанам, схватила куртку и вытолкала отца в подъезд. – Бежим, там уже такси ждет.

В такси Петр Семенович пытался дознаться, что же произошло, но Анька только изощрялась в ругательствах. Когда они подъехали к дому Польки, она обреченно ждала их у ворот.

Когда-то давно, Полька уговорила родителей продать квартиру и купить дом на окраине города. И с тех пор и жила в этом доме. У нее был питомник собак.

– И не говори мне, что ты это сделала! – именно с этого восклицания и продолжила Анька разговор с подругой.

– Не сделала, – Полька закатила глаза. – Проходите Петр Семенович, давайте я вас чаем напою. Дочка-то, поди, даже в дом не пустила со своими воплями? – не удержалась и съязвила Полька.

– Вот ведь, – расстроено сказал Петр Семенович, – пироги—то пацанам забыл у тебя оставить, бабушка испекла.

– Вот мы их сейчас и съедим, а тете Мане не скажем, – подмигнула Полька. – Когда еще случай представится, ее пироги поесть! М-м-м… обожаю их!

– Да и ладно, – согласился Петр Семенович, – она ребят и так закормила ими.

Пока пили чай, Анька продолжала молчать и дуться на подругу. Ела мамины пироги и метала злобные взгляды на Польку.

– Что случилось? – не выдержал Петр Семенович.

– Садюга! – прошипела Анька.

– Ань, ну, хватит уже, – расстроилась Полька. – думаешь, мне это в радость? Ну что делать-то?

– А поискать, кому пристроить? – огрызнулась Анька.

– Так, – рявкнул Петр Семенович. – Девоньки, хватить шипеть друг на друга!

– Это она, – одновременно, как когда-то в детстве сказали обе.

– Ничего, девоньки не поменялось, – хмыкнул Петр Семенович, – как в садике ругались, так и сейчас. А жить друг без дружки все равно не сможете. Рассказывайте.

– Эта, садюга, – начала было Анька.

– Факты, без эмоций! – строго сказал Петр Семенович.

– Я расскажу, – вздохнула Полька. – У моей  Изольды Генриховны родились детки.

Петр Семенович уже привык, но поначалу всегда пугался. У каждой собаки было имя-отчество, и Полька всех помнила. И каждому рожденному щенку тоже давалось какое-нибудь заковыристое имя-отчество и их Полька тоже помнила. Всех. Всех щенков из всех пометов. И рассказать могла, разбуди ее ночью, про каждого: где живет, сколько лет, какие награды и где выставлялся.

А не так давно она завела новую породу.

– Они такие милые, – Полька пищала по телефону, когда приглашала Петра Семеновича и тетей Маней посмотреть ее красавицу.

Красавица оказалась так себе, по мнению Петра Семеновича, а по мнению Манечки, так просто уродина.

– Они милашки, – умилялась Полька, когда показывала двух щенков, которых она купила за бешеные и ничем не оправданные деньги. – Это редкая порода грифон. Специально взяла черненьких, она самые страшненькие.

– То есть ты сама понимаешь, – Манечка посмотрела на Польку, как на тяжело больную, – что выкинула деньги на ветер? Кто таких уродин покупать у тебя будет?

Полька тогда доказывала с жаром, что это такое сочетание – страшная милота. Но тетя Маня махнула на нее:

– Деньги, Поля, конечно, твои, но я тебе советую вернуть этих страхилатин, пока не поздно.

 Собаки выросли, краше не стали, но Полька любила их больше всех миловидных шпицев и чихуа. Хотя чихуа по мнению Манечки, тоже были далеко не красавцы. Но на фоне этих, они становились просто неотразимыми.

– Тянет тебя на уродцев, – тетя Маня поджимала губы, имея в виду и собак, и мужиков, на которых Польке катастрофически не везло.

– Ой, тетя Маня, – отмахивалась Полька, показывая, что тетя Маня отстала от жизни и моды.

И вот у грифонов появился первый помет.

– Я так волновалась, так волновалась, –  Полька, захлебывалась, рассказывала о своих уродцах. – У Изольды Генриховны первый помет! Вы же понимаете, как это волнительно! А еще, оказалось, что она сразу влетела на восемь щенков! Это притом, что она такая малютка!

– Поленька, давай ближе к делу, – вздохнул Петр Семенович, понимая, что футбол накрылся медным тазом. Потому, что Полька, если начала рассказывать о своих малютках, это не переслушаешь до судного дня.

– В общем, – вмешалась Анька, – у ее Изи родилась уродка. Восьмая, последыш, и самая мелкая. Что-то не так у нее с прикусом, из-за чего слегка вываливается язык. Грифоны и так не красавцы, а с таким прикусом и вовсе страшилище.

– Анька! – осерчала Полька за своих милашек.

– Понятно, – подытожил Петр Семенович. – И в чем дело?

– А в том, что она, – Анька сердито ткнула пальцев в Польку, словно Петр Семенович не догадается, о ком речь, – она поняла, что с мордой у восьмой, что-то не так, только сейчас.

– Не с восьмой, а с Барбарой, – не удержалась Полька.

– Хоть с Маргаритой, мне пофиг, – в тон ответила Анька. – И понятное дело, что такое счастье никому не сдалось. И Поля только сейчас задумалась, что с этим делать. Ветеринар ей посоветовал усыпить, потому что ни продать щенка, ни тем более на разведение, такое счастье, оставлять нельзя.

– Я позвонила посоветоваться с тобой, что делать! – рассердилась Полька на подругу.

– Ты не послала этого садюгу-ветеринара! А рассказывала мне и ждала моего одобрения! Значит, ты такая же!

– Девочки, – сказал Петр Семенович, – спокойно. Пойдемте, посмотрим вашу милашку.

– Ой, она такая милая, – вскочила Полька, – даже с таким прикусом.

В комнате, где жило семейство Изольды Генриховны, было весело. Щенки уже активно ползали, мать переживала и пыталась их собрать в одно место. Они разбегались, смешно гавкали, падали и пытались нападать друг на друга.

– Вот, – Полька без раздумий выцепила самого маленького щенка и сунула его в руки Петру Семеновичу.

Щенок был крошечный, черный, с забавно торчащими во все стороны пучками жесткой шерсти.

– Да, не красавица, – улыбнулся Перт Семенович. – Но милая, как все дети. Пойдешь ко мне жить?

– Папа, зачем тебе это чудище? – удивилась дочь.

– Ты только что нападала на подругу, что она садистка, не знаешь, что делать! Я решил спасти щенка от страшной участи и взять себе.

– Мама тебя домой не пустит, – убежденно сказала Анька. – Тем более, у вас кот умер месяц назад. Кота, может, ты бы и уговорил ее взять, но это…

– Пустит, – сказал Петр Семенович.

***

– Вон из квартиры! – закричала жена Петра Семеновича, когда увидела, с кем он пришел. – Вон! Петя, даже не вздумай! Я с тобой разведусь!

Но она не развелась и щенка не выбросила.

– Сам будешь этой страхалюдиной заниматься. Ко мне пусть даже не подходит.

Страхалюдина выросла в Роничку для Петра Семеновича и в «уйди противная» для его жены. Она не могла пережить смерть своего любимого кота и не могла простить мужу, что он не страдает, так как она. Да еще и притащил эту собаку.

Роничка не обращала внимания на скверный характер Манечки и обожала ее точно так же, как и Петра Семеновича. Ходила за ней хвостиком, пыталась пристроиться на колени, когда Манечка смотрела телевизор, и совершенно не обижалась, когда та ее спихивала.

– Да что это такое! – разозлилась Манечка, когда они вернулись домой из магазина и опять не нашли свои тапки в коридоре. – Да сколько можно! Я ей запретила утаскивать их!

Роничка внимательно слушала, что кричала разгневанная Мария Ивановна и радостно виляла хвостом.

– Пошли, погуляем, пока наша хозяйка гневается, – улыбнулся Петр Семенович.

Уже во дворе он смотрел, как Роня гоняет птичек, и спрашивал ее:

– Вот скажи мне, Роня, зачем ты утаскиваешь наши тапки? Я ни за что не поверю, что ты это делаешь на вред. Ты же самая добрая собака на свете!

Утаскивание тапок началось почти с первого месяца жизни Рони в квартире. Сначала это было смешно смотреть, как тапки, оставленные без присмотра, эта крошка пытается утащить к себе на подстилку. А когда хозяева уходили и оставляли Рони одну, она утаскивала тапки Петра Семеныча или к креслу, где он любил читать газету, или затаскивала на диван, где он любил лежать, смотря телевизор. Это особенно злило Марию Ивановну. Она была чистюлей и такое поведение собаки считала варварством и специальной подлостью по отношению к ней и ее чистоте. А тапки Марии Ивановны Роня аккуратно ставила у ее кресла. И потом спала поочередно то на одних, то на других, дожидаясь хозяев.

Пока Роня беззаботно гоняла птичек, а Петр Семенович рассуждал про себя. Почему же его Манечка так не любит Роню. Это очень расстраивало его. Он стоял, задумавшись, у подъезда. В это время во двор тихо въехала машина, водитель подождал, что Петр Семенович уступит дорогу и пропустит его. Но он стоял и не обращал на машину внимания. Водитель нетерпеливо нажал на сигнал. А Петр Семенович дернулся от неожиданности и упал. Роня подбежала и беспомощно прыгала вокруг него, жалобно гавкая и скуля. Водитель, не ожидая такой реакции, испугался и выскочил из машины.

– Господи, что с вами? – он попытался поднять Петра Семеновича. – Из какой вы квартиры?

Роня, увидев, что незнакомый мужчина что-то пытается сделать с ее обожаемым хозяином, взъярилась и вцепилась ему в ногу. Мужчина закричал. А Мария Ивановна выглянула в окно, узнать, что так блажит эта несчастная собака и почему Петр Семенович не запретит ей это. Увидев из окна, что муж лежит на асфальте, а Роня нападает на мужчину, который пытается его поднять, Мария Ивановна, выронила из рук газету и бросилась на улицу.

– Что ты наделал? – она точно так же, как Роня набросилась на мужчину.

– Надо скорую, – он протянул ей телефон, – вызывайте скорее. Простите, я виноват, я посигналил, а он упал.

Мария Ивановна трясущимися руками нажимала номер и боролась с диким желанием избить мужчину. Больно и сильно, до крови. Как он мог? У Петеньки больное сердце! Как он мог!

***

Все обошлось. Скорая приехала быстро. Петра Семеновича положили в больницу, и уже вечером он слабо улыбался и спрашивал доктора, когда его выпустят. Марию Ивановну не пустили к нему и отправили домой. Она вернулась из больницы, опять не нашла тапок, но ей было все равно.

Прошла в комнату и увидела Роньку лежащую на тапках Петра Семеновича. Оба тапка лежали на диване, у самой подушки. Ронька смотрела на Марию Ивановну несчастными глазами, чуть приподняв голову. В глазах собаки блестели слезы. Или, может, Марии Ивановне показалось?

– Ладно, – вздохнула Манечка, – не плачь Ронька, все обошлось. Говорят, что поправится наш Петр Семенович.

Ронька осторожно помахала хвостиком.

Почти все время, пока Петр Семенович лежал в больнице, Ронька лежала на его тапках на диване. Сначала Мария Ивановна уносила их в коридор и объясняла собаке:

– Он вернется, а тапок нет! Пусть они тут ждут. Поняла?

Ронька внимательно слушала, но как только Манечка отворачивалась, упрямо тащила тапки на диван, тяжело вздыхала и ложилась на них. Ждать. Через несколько дней Мария Ивановна сдалась. Она и сама, не заметив, вечером садилась смотреть телевизор в его кресло, а не в свое. Словно так, он становился ближе. И однажды, когда она решила выпить чаю вечером, принесла кружку и поставила ее на широкий подлокотник своего кресла, сходила на кухню, взяла печенье и села в его кресло; она замерла на секунду и посмотрела на грустную Роньку на диване:

– Так вот, почему ты таскаешь наши тапки! – обрадовалась она, что разгадала странное поведение собаки. – Ты приносишь их на наши места, где мы обычно сидим. Тебе не выносимо, что мы уходим и оставляем тебе только тапки, ты их приносишь туда, где мы должны быть! На наши любимые места в доме. Да?

Ронька вздохнула еще раз.

А Мария Ивановна схватила телефон и позвонила мужу:

– Ты не представляешь, Петя, какая у нас умная Ронька! Какая умница и красавица! Мы так тебя ждем! Возвращайся уже скорее.