Читать книгу: «Дом кости и дождя»

Gabino Iglesias

HOUSE OF BONE AND RAIN

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Борикену посвящается

1. Гейб

—

Две пули в лицо

Поминки

A baquiné

Братство оружия

Церковь возмездия

Последний день занятий, наш последний день учебы в средней школе знаменовал для нас начало новой эры. Мы его ждали. Мы его боялись. Мы строили на него планы. Но тут мать Бимбо ¹ упала на тротуар с двумя пулевыми ранами на лице, и эта кровь разрушила все наши планы.

Бимбо позвонил нам и сообщил об этом на следующий день после случившегося. Вообще-то его звали Андрес, но мы называли его Бимбо, потому что он был смуглый и толстый и вообще походил на мишку одного из брендов печенья. У людей принято сообщать о смерти родителя. От старости. От рака. От инфаркта. От чего угодно. Старики умирают, и это вполне ожидаемо, и мы даже принимаем это как должное. Это вполне нормально. Но убийство – другое дело. Убийство – это монстр, который пережевывает все ваши ожидания касательно смерти и выплевывает их вам в лицо. Убийство – это покушение на чью-то жизнь, да, но к тому же и нападение на тех, кто еще жив.

Когда Бимбо позвонил мне и сообщил об убийстве своей матери, Марии, я почувствовал себя так, словно напали и на меня.

– Они застрелили мою мать, чувак.

Пять слов о вчерашнем дне, слов такой тяжести, что они вполне могли сокрушить наше будущее.

Я ничего не сказал, потому что и говорить-то было нечего. Смерть пожирает слова, по крайней мере, показывает, насколько они бесполезны.

* * *

Мария вот уже несколько лет работала на входе клуба «Лазер». В ее обязанности входило только проверять документы и орать на обезьян внутри, если кто-то из них начинал сходить с ума. По крайней мере, так все думали. Большинство людей не знало – да и мы-то узнали только потому, что Бимбо был наш лучший друг, – что она подрабатывает на стороне. Но никакого осуждения: матери – это святое. Уж моя-то точно.

В многозначительной тишине, повисшей после слов Бимбо, я услышал хрипловатый смех Марии, услышал призрака, состоящего из звука. Я подумал, что произойдет в мире с пространствами, которые предположительно должны заполняться смехом, с ушами, которых он должен касаться, с разговорами, которые он призван украшать своим юмором. Я увидел Марию, залезающую в ее дышащий на ладан «Шеви Малибу», в котором она разъезжала повсюду, увидел Гектора Лаво, чьи гнусавые вопли разносят эти долбаные динамики, его голос проникал через окно, как идеальный саундтрек к улыбке, никогда не сходившей с лица Марии.

Когда умер мой отец, мне было десять лет и я просто не мог находиться дома. Его лицо смотрело на меня со всех фотографий на наших стенах. От кухонного стола пахло его бальзамом после бритья. Он красил мою комнату. Он был повсюду, а потому я много времени проводил у Бимбо, и Мария тогда приютила меня, угощала рисом с сардельками, спрашивала про мою мать, устраивая одновременно нахлобучку Бимбо за то, что он ударил сестру, мол, так поступают только кретины.

Я хотел рассказать Бимбо об этих воспоминаниях, дать ему понять, что я тоже любил его мать, но не мог произнести ни слова. Любой мой вопрос прозвучал бы глупо, и никакие мои слова не могли вернуть Марию, но я должен был что-то сказать, а потому пробормотал те же бездумные слова о соболезновании, какие сказал бы кому угодно. Бимбо произнес что-то типа «да, конечно», едва не подавившись своими словами.

Потом он откашлялся и обещал, что еще свяжется со мной. Мы уже почти собирались отключиться, когда он сказал:

– Она тебя любила, чувак.

Я сидел на своей незастеленной кровати и думал о том, что никогда больше не увижу Марию. Потом я представил мертвой свою мать на тротуаре у клуба в Старом городе Сан-Хуана, и мои внутренности наполнились чем-то таким тяжелым, что у меня сперло дыхание. Если бы кто-то убил мою мать, я бы весь мир сжег дотла.

* * *

Вскоре после звонка Бимбо мы (наша команда, включавшая Хавьера, Таво, Пола, Бимбо и меня) созвонились. Мы были как братья. Знаете, этакая сплоченная группа ребят из романа Стивена Кинга, только приключений на свою задницу искали три смуглых парня и два черных. Их голоса вызывали у меня ощущение того самого знакомого места, где я мог спрятаться от того, что чувствует Бимбо, и от того ужаса, который мы на себя примеривали. Простого разговора друг с другом было достаточно, чтобы мы пережили тот день. Мужчины бывают странными, когда речь заходит о любви, но иногда обычное «Ты в порядке, чувак?» по телефону равняется «Я тебя люблю, братишка».

После всех этих телефонных звонков я вышел из комнаты и сказал о случившемся моей матери, которая сидела за кухонным столом, наблюдая за тем, что стояло у нее на плите.

– Virgen Santísima ², – сказала она и накрыла ладонями рот. Потом она перекрестилась, поцеловала кончики пальцев, встала и обняла меня. Я тоже обнял ее в ответ, обнял чуточку сильнее, чем обычно, чувствуя себя счастливчиком оттого, что она все еще со мной. Мне хотелось вскрыть себе грудь и спрятать туда свою мать, чтобы она всегда оставалась там, где с ней не могло случиться ничего такого, что случилось с Марией.

– Déjame saber si Bimbo necesita algo, Gabi ³, – сказала она. Она не задавала вопросов, только попросила меня дать ей знать, если Бимбо что-то понадобится. Она знала, что Мария ходит по краю пропасти, но никогда ничего не говорила ни об этом, ни о ней самой. А несколько раз она даже отвадила от нее копов своей широкой улыбкой и ложью. Они обе потеряли мужей и остались с детьми на руках, а потому между ними образовалась связь, которую могут понять только женщины вроде них.

Моя мать отпустила меня и села.

– Мария… – начала было она, но замолчала. Потом, глубоко вздохнув, продолжила: – Мария несколько раз приходила ко мне, когда умер твой отец. Спрашивала, не нужны ли мне деньги. Потом она сказала, что ее брат… решит все проблемы, если кто-то попытается воспользоваться моей слабостью. Она была хорошей женщиной. Что бы ты ни услышал про нее теперь, не забывай того, что я тебе сейчас сказала, понял?

Я кивнул, но в голове у меня все запуталось. Мария была добра по отношению ко мне, но теперь, когда я узнал, что она предлагала защиту моей матери, я преисполнился к ней еще большим уважением. Как и сочувствием к Бимбо.

Два дня спустя мы сидели в гостиной у Бимбо, а он нам рассказывал то, что знал: два чувака, мечтающих о лаврах Лица со шрамом, подошли к Марии в клубе и попросили ее продать их товар для них. Она отказалась. Тот, кому принадлежал «Лазер», платил ей за дежурство у двери, но единственным ее боссом был брат Педро, и ее это вполне устраивало. Но тех двоих, что подошли к ней, такой ответ не устроил, а потому они приехали на следующий день и обрушили град огня на Марию и трех других невезучих чуваков, которые стояли у двери. Трое этих других остались живы. А Мария оставила после себя зияющую пустоту. Конечно, как и со всем остальным в жизни, то, что нам стало известно, могло быть камушком у подножья горы всего того, о чем мы не ведали, а кроме того, не исключалось, что и половина нашего камушка чистое вранье.

* * *

Поминки были в четверг. Явилась вся наша компания. Хавьер зашел за мной. Он был хороший парень. Умный. Играл в теннис, немного в европейский футбол и получил приглашение из нескольких колледжей – бесплатное обучение с выплатой стипендий. Этот темнокожий красавчик был немного выше меня, но волосы у него были того цвета, что на острове называют «хороший», а потому его встречали как индейца, а не африканца. Ко всему прочему он был мыслителем и любил все систематизировать. Когда требовалось что-то просчитать, мы полагались на него. Если мы ходили на боевики и ужастики, то он – на документальные фильмы. Он хотел получить степень по электронной инженерии, как и его старшая сестра. И мы знали, что он своего добьется. У некоторых людей есть все, что требуется, чтобы добиться успехов в жизни, независимо от того, где они родились. Он с родителями жил в таком убогом районе, что у него и названия-то нормального не было, а располагался он за территорией стройки самого большого жилого комплекса в Штатах. Для внешнего мира это была tierra de nadie ⁴. Пространство беззакония и насилия, которое нужно любой ценой обходить стороной. Но для Хавьера эта земля была родным домом.

С Таво мы встретились на парковке при похоронном бюро. Таво был серфером. И самым высоким из нас. Блондин с зелеными глазами, что выделяло его из нашей пятерки. Он был таким наивным, словно его сотворили из океана и небес, а не из того говна, из которого сделали всех остальных. Он ждал, когда появится кто-нибудь из нашей компании, потому что не хотел заходить внутрь один. Мы втроем вошли, как парни из какого-нибудь фильма Тарантино, но как только увидели Бимбо, слезы сами навернулись на глаза.

Но едва мы взяли себя в руки, Бимбо сказал, что ему нужно поговорить с другими людьми, и оставил нас. Мы чувствовали себя уязвленными, опечаленными и нескладными, а потому решили подойти к гробу, ведь это вроде как и полагалось сделать. Мы должны были отдать его матери дань уважения.

Мария лежала в закрытом гробу. Меня это вполне устраивало. Рядом с гробом на деревянной подставке стояла ее большая черно-белая фотография – Мария с Бимбо и его младшей сестренкой. Фотография запечатлела их на фоне замка в Диснейленде. Отец Бимбо никак не участвовал в его жизни, как и отец его сестренки, и я решил, что сфотографировал их какой-нибудь турист. Широкие улыбки на их лицах казались неуместными, как алмазы в склепе.

Мария была громкоголосой дородной женщиной, устраивавшей нам выволочки каждый раз, когда мы переворачивали вверх дном весь ее дом в поисках четвертака, чтобы пойти в бар на углу и поиграть в аркадные игры – в «Пакмана» и «Уличного бойца II». Я хотел запомнить ее такой, а потому попытался вообразить, как она смеется, а не пытался представить, как ее лицо может выглядеть в гробу. Мой мозг отказывался помогать мне в этом, он создал самый ужасный, мучительный образ из всех возможных. Две пулевых дыры на ее лице, кровь течет на тротуар, глаза открыты, но ничего не видят.

Мы отошли от гроба на несколько футов и молча наблюдали за приходящими и уходящими людьми.

Пол появился приблизительно через час после нашего прихода. У него, как и всегда, случилась очередная любовная драма. Если на его лбу появлялась морщина, это означало, что он опять не в настроении, и мы знали: в таком состоянии на него лучше не давить.

Некоторые приходили, чтобы поговорить с Бимбо, спрашивали, чем помочь ему и его сестре, которую тоже звали Мария, потому что такой у нас, латиносов, порядок. Они сказали ему, что церковь рядом со школой уже начала просить прихожан делать пожертвования для них. Мы чуть не рассмеялись. Все знали, что отдавать деньги этой церкви – все равно что пускать их на ветер. Бимбо кивнул, но я видел – он почти и не слушает.

Я с Полом, Хавьером и Таво отошел в дальний от входа угол комнаты, где мы погрузились в молчание. Над нашими головами гудел кондиционер, тщетно пытаясь поддерживать здесь приемлемую температуру, что было невозможно, потому что обжигающие лучи карибского солнца побеждали слабенький прибор.

Я вспомнил «El Velorio» Франциско Оллеры ⁵ – картину, которую знали все, потому что ее копии висели даже в самой захудалой школе страны. «Прощание», по мнению многих, было самой важной картиной в истории пуэрториканской живописи. Рано или поздно каждого школьника страны забрасывали в автобус без кондиционера и везли в Университет Пуэрто-Рико в Рио-Пьедрас посмотреть на это внушительное произведение искусства.

На картине изображены baquiné – вид поминок по-пуэрторикански, или празднества после смерти ребенка, – традиция этого обряда, как и многие другие вещи на Карибах, имеет глубокие африканские корни. По существу, на этом празднестве радуются тому, что дети невинны, а потому после смерти становятся ангелами. Эта картина, как только я ее увидел, прочно застряла в моей голове. На ней изображены смеющиеся, танцующие люди, несколько собак и других животных замерли в запоминающихся позах, бегает кругами малыш, несколько сельчан выпивает, музыкант наигрывает что-то, а посредине перед столом с мертвым ребенком стоит старик, опираясь на трость. Он в одиночестве, и по тому, как он смотрит на мертвого ребенка, ясно, что он и сам чувствует, как смерть ползет по его костям, поет ему из-под земли, зовет домой.

Здесь ничего такого не было – здесь проходили поминки, а не baquiné. Гудел кондиционер, пахло дезинфектантом, а искусственное освещение поглощало все пространство и, казалось, извещало о победе Смерти. Мне это ужасно не нравилось. Мне хотелось вернуться назад во времени и возобновить праздничную природу, которая была частью моей культуры много лет назад. Мне хотелось оплакать Марию, но еще и отпраздновать тот факт, что мы, пережившие ее, все еще здесь и готовы еще немного понаслаждаться жизнью.

Приблизительно через полчаса помещение опустело, все вернулись в свои маленькие миры и, наверно, уже начали забывать о Марии.

* * *

Таво, Хавьер, Пол и я по-прежнему сидели в углу, в основном молчали, но если что и говорили, то шепотом, потому что в одном мы были твердо уверены – это было вбито в наши тупые головы нашими родителями, бабками и дедами: – мертвые заслуживают уважения.

Как только два последних посетителя вышли, Бимбо закрыл за ними дверь. После этого он подошел к гробу и, не говоря ни слова, открыл его. Крышка состояла из двух частей, но и они казались тяжелыми, и Бимбо пришлось приложить немало сил, чтобы их поднять. Гроб был изготовлен из темно-коричневого дерева, а внутри был белым. Украшение для мертвой женщины. Неужели его выбирал сам Бимбо, подумал я. Когда умер мой отец, я был еще слишком мал, чтобы задумываться о таких вещах, и не мог вообразить себе, что выбираю какой-то большой короб для тела матери.

Потеря отца надломила меня и вызвала к жизни того странного парнишку, каким я стал. Я сильнее привязался к матери – чтобы сохранить эту связь, я готов на многое, – но мне пришлось научиться жить призраком. Бимбо не на кого было опереться в семье, кроме его дяди, а тот был вечно занят, и я задумывался над тем, насколько это объясняется той чудовищной болью, которая наверняка пожирала его.

Сняв половину крышки, Бимбо посмотрел на нас и попросил всех подойти поближе.

Лицо Марии было похоже на дешевую версию того, каким оно было при жизни. Она была темнокожей женщиной, куда темнее, чем Бимбо и его сестра, но теперь ее кожа стала на несколько оттенков светлее, словно какой-то вампир высосал из нее всю кровь. Было видно, что похоронных дел мастер замазал какой-то штукатуркой две пробоины на ее лице – одну под левым глазом, а другую чуть ниже линии волос в правой части лица. Материал, заполнивший отверстия, по текстуре отличался от остальной кожи, и уже немного осел. Она напоминала дешевую куклу, и я знал, что эта версия ее лица скоро начнет являться мне в моих ночных кошмарах.

– Смотрите на нее, – сказал Бимбо. Мы уже и без того смотрели на нее. Не смотреть было невозможно: смерть и любопытство – два хороших партнера в танце. Да, конечно, Бимбо призывал нас смотреть на нее, но еще он просил нас присутствовать, стать свидетелями.

– Смотрите на нее, блядь! – вскрикнул Бимбо, отчего мы все подскочили на месте. Он начал рыдать.

Хавьер сделал шаг к Бимбо, вероятно, хотел его обнять, но Бимбо оттолкнул его левой рукой, а правой вытащил пистолет. Если от его крика мы отшатнулись всего на шаг, то пистолет – увесистая черная хрень – удвоил то расстояние, которое мы только что образовали между Бимбо, гробом и нами.

– Ты что это за хуйню творишь, чувак? – спросил Таво голосом на октаву выше обычного. Таво всегда был среди нас голосом разума. Он словно обладал шестым чувством. Мы все знали, что любое изменение громкости его голоса означает, что он озабочен, опечален, рассержен или испуган, а если Таво пугался, то дела действительно обстояли худо.

– Это дело здесь не закончится, – сказал Бимбо. – Мы все исправим.

Я хотел было успокоить Бимбо, сказать ему, что со всем разберутся копы, но все мы знали, что копы никогда ни в чем не разбираются, потому что еще одна убитая женщина – мелкий дилер – на крохотном острове, на котором ежегодно случаются сотни убийств, никого не интересует, а потому я придержал язык, как и все остальные. Нам пришлось позволить ему владеть этой минутой, позволить его праведному гневу поглотить то, что Бимбо требовалось поглотить.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Пол нарушил молчание.

– Ты это о чем, чувак? Что ты имеешь в виду, когда говоришь «мы все исправим»?

Бимбо посмотрел на пистолет в его руке.

– Мы убьем ебаных ублюдков, которые ее убили.

* * *

Идея эта была охуительно плоха, но не лишена смысла. Око за око и зуб за зуб. Это было частью того, как смотрела на мир наша гребаная страна. Мы все знали это, но еще мы знали, что кража, или избиение кого-то, или уничтожение чьей-то машины – все это мы проделывали не раз – сильно отличались от убийства. Мы должны были сразу же отказаться, но Бимбо внезапно стал проповедником в церкви возмездия, призывающим нас принять участие в некоем священном ритуале праведного насилия.

– Я с тобой, – сказал Пол. – Они заслужили смерть.

Гребаный Пол. Его ярость была подобна пиявке – все время искала, к чему бы или кому бы присосаться. Он всегда первым наносил удар, первым швырял в лицо кому-нибудь оскорбление, первым спрашивал у кого-нибудь, не хочет ли тот выйти на улицу, чтобы там выяснить отношения. Может быть, таким его сделало то, что он вырос в безотцовщине, его постоянная борьба за то, чтобы выглядеть мачо в той мере, в какой это требовалось для его выживания. Однако я сам знал, что значит расти без отца, хотя и не был похож на Пола, так что, возможно, все сводилось к тому, что за наследство досталось ему от отсутствующего отца.

Бимбо кивнул Полу, потом повернулся к остальным. Наше неловкое молчание, казалось, громко кричало ему о нашем согласии, и потому он положил пистолет на грудь своей мертвой матери. Потом он снова окинул нас взглядом, его глаза налились кровью, темнокожее лицо залили слезы. Он обеими руками вытер щеки, потом положил одну руку на пистолет, лежащий на груди матери. Мы все смотрели на него, пытаясь понять, на каком странном ритуале присутствуем, становясь его частью. Бимбо не отрывал глаз от матери, но голову повернул к нам. Он хотел, чтобы мы положили руки поверх его. Если ты проводишь с кем-то так много времени, то худо-бедно учишься читать его мысли. Мы все приблизились к темно-коричневому гробу Марии, протянули руки в его ажурно-белое чрево, положили наши руки на его, накрывшую ладонью пистолет на груди его матери. Потом мы тесно встали там перед телом Марии плечом к плечу, как братья, какими мы и были.

Никто из нас не знал в точности, что имел в виду Бимбо, заставляя нас накрывать пистолет руками, какие слова застряли у него в горле, но я знаю, мы все думали, что он вынудил нас дать ему обещание. Нам было все равно. Мы любили его.

2. Гейб

—

Плохое настроение в шторм

Смерть отца

Парковочные голуби

Наталия

La casa grande⁶

Марию похоронили, и ее убийство перекочевало из разряда горячих новостей в темы, которые упоминаются в качестве предупреждения или грустной истории о состоянии нашей страны. А потом люди начисто забыли о ней. Я знал, как это происходит. Мы все выросли в окружении смерти.

Когда мне было десять лет, мы как-то раз заперлись в доме и слушали, как завывает ветер за окнами. Во время ураганов моя abuela ⁷ всегда оставалась с нами. Она была убеждена, что с каждым штормом приходят злые духи, что сердитые ветра рождают демонов и поднимают всякие темные вещи со дна океана. Мы сидели за столом на кухне, и она, заламывая руки, сказала:

– Оно там, я не знаю, где оно остается, когда ураган прекращается, но я знаю, оно всегда… где-то там.

Я типа подшутил над ней:

– Ты так думаешь?

– Тут и думать не о чем, Гейб, – сказал мой отец, легонько пнув меня ногой под столом. Я вскрикнул и встал, чтобы подойти к окну. Уважай стариков – в нашем доме к этим словам относились серьезно, но это не означало, что я должен был соглашаться с каждой историей про призраков. Вода быстро прибывала, заливала нашу улицу, грозила проникнуть в машины.

Наша улица вроде как просела немного, и дренаж на ней был говенный, а потому во время ливней ее затапливало. Это было в порядке вещей. И тут раздался крик, каких я никогда не слышал. Прямо перед машиной отца я увидел какую-то темную фигуру, казавшуюся невосприимчивой к ветру.

– Отойди от окна и сядь со мной, – сказал мне отец. Я посмотрел на него. Его глаза были широко раскрыты.

– Пап, там какой-то чувак. Кажется, он вроде как собирается угнать твою машину.

Отец встал. Мать ухватила его за рукав, но он сбросил ее руку. Моя бабушка принялась читать молитву, а я пожалел, что не могу ухватить в воздухе сказанные мной слова и проглотить их целиком, но еще мне хотелось знать, как выглядит мир во время урагана, а потому я последовал за отцом к двери. Отец поднял на меня свои налитые кровью глаза и ухватил за грудки.

– Я же тебе сказал: оставайся в доме, Гейб.

Это заставило меня отступить, но мы все остались у двери, которую не закрыли до конца, а оставили щелочку шириной в дюйм, чтобы видеть хаос, который творится на улице.

Я смотрел на отца, который шел внаклонку против ветра, словно что-то могло похитить его из этого мира, но до машины он все же дошел. Тот человек, казалось, исчез, но отец не повернул назад – он достал ключи из заднего кармана и сел в машину. Ему удалось перегнать ее на незатопляемую часть улицы. Он припарковался под большим деревом, на которое мы с друзьями иногда забирались от скуки. Стоп-сигналы машины мигнули несколько раз под завывание ветра.

Деревья устроили безумный танец, который не позволял понять, откуда задувает ветер. Я смотрел, как отец с трудом открывает дверь, преодолевая давление ветра. Потом раздался оглушительный треск, и дерево, под которым припарковался отец, сотряслось, как великан в агонии, а потом с громким металлическим хрустом обрушилось на крышу машины.

Я выбежал из дома без плаща и обуви, а когда оказался на дороге, ветер сбил меня с ног.

Сзади до меня донесся крик матери.

Видеть я мог только заднюю часть машины.

Потом из листвы появился отец. По его лицу стекала кровь, и он держался за машину, словно от слабости или головокружения, но он был жив и шел ко мне, и я никогда еще не испытывал такого облегчения.

Но при падении дерево, вероятно, оборвало провода высоковольтной линии, потому что отец сделал шаг, все еще держась за машину, и его тело затряслось, словно в него вселился демон. Над ним поднимался какой-то шум, похожий на жужжание пчел. Взорвался трансформатор в конце улицы, отправив в воздух над упавшим деревом тысячи искр.

Моей матери пришлось затащить меня назад в дом, где абуэла набрала 911, а потом держала меня целых восемь часов, которые прошли между смертью моего отца – она вышла, чтобы своими глазами увидеть, как он умирает, – и той минутой, когда моя мать вышла встречать наконец подъехавших парамедиков. Из этих восьми часов я запомнил только руки абуэлы, ее сильные искривленные пальцы, крепко впившиеся в мои запястья, чтобы я не мог убежать и увидеть отца.

Последовавшие за этим недели были жаркими и темными, как и полагается после урагана. Несколько дней у нас не было ни воды, ни электричества. Я никак не мог уснуть. Я понятия не имел, как себя вести, что говорить, как повернуть время вспять. Повсюду на острове было столько смертей, что судьба моего отца никого не беспокоила. Большая тайна, известная только мне и ему, тяжким грузом висела на душе, преследовала меня в ночных кошмарах и даже отвадила меня от бейсбола – моей любимой спортивной игры. Когда отец ушел, груз этой тайны стал настолько велик, что грозил раздавить меня. Месяц спустя или около того после его смерти снова начались занятия в школе. Я стал ввязываться в драки. Успеваемость у меня ухудшилась. Меня отстранили от занятий и оставили на второй год.

В это время я и подружился с Бимбо, Полом, Таво и Хавьером. У всех нас в наших жизнях были свои, более или менее похожие друг на друга истории. Мы подходили друг другу. Мы держались вместе, готовы были защищать друг друга. Когда они были рядом, я не так остро ощущал свое одиночество. Может быть, поэтому-то я всегда соглашался со всем, что они предлагали.

* * *

Теперь, когда средняя школа осталась позади, меня охватило какое-то странное отчаяние. Конец лета знаменовал конец целой эры. Хавьер, Таво, Пол и я попытались утопить это отчаяние в хороших временах. Устроили вечеринку в доме Пола, где все напились и обкурились. Мы разговаривали о том, через что прошли и что нас изменило, старались максимально сдабривать свои истории юмором. Два раза мы отправлялись на рыбалку, на целую неделю разбивали лагерь у нашего любимого побережья в Гванике. По ночам мы покуривали травку и глазели на звезды, разговаривали о вероятности жизни на других планетах, строили планы, как перебраться туда, если апокалипсис все же настанет.

Бимбо ни разу не присоединился к нам, ни разу не ответил на наши звонки, не отправил ни одной эсэмэски, и теперь каждый раз, когда мы собирались, в центре наших душ образовывался осколок льда.

Мы всегда были группой, командой, семьей. Мы были вместе долгие годы. Бимбо переехал из Пуэрто-Рико во Флориду, а потом, год назад, вернулся на остров так как в предыдущей его школе застукали за продажей травки. Таво в начале того года приехал из Нью-Йорка с родителями, чтобы жить на острове, и только-только записался в школу. Мать Пола была слишком занята, и его драки и отстранения от занятий не очень ее волновали, а Хавьер почти по всем предметам получил неуды. И потому все мы поступили в четвертый класс по второму разу и были там старше других. Вначале у Бимбо, Таво, Пола, Хавьера и меня было мало общего, но мы все были потерянными и сердитыми парнями, поэтому нас тянуло друг к другу, и вскоре мы стали неразлучными. Мы стали братьями.

* * *

Некоторое время спустя, когда июль уже скакал к концу, как перепуганная лошадь, которая утащила за собой остатки наших детских воспоминаний, мы несколько вечеров провели в Старом городе, играли в домино и слушали музыку, которая что-то для нас значила – Хоакин Сабина, Фито Паес, Сильвио Родригес, – а раскаленные карибские вечера за окнами вовсю старались разогреть наше чрево. И то, что с нами не было Бимбо, мы воспринимали как нечто необычное.

Мы с Хавьером несколько раз подъезжали к его дому. Стучали в его дверь, нажимали кнопку звонка, но никто не отзывался, а машины Бимбо, «Доджа Неона» цвета говна, никогда не было на месте. Мы гадали, не уехал ли он на «Шевроле Малибу» Марии, и говорили себе и друг другу, что он все еще переваривает случившееся, что ему нужно время, чтобы залечить эту рану, после чего он вернется к нам. Четыре недели превратились в пять, потом в шесть, семь, а о нем по-прежнему не было ни слуху ни духу, мы уже стали опасаться худшего, но ничего об этом друг другу не говорили. Может быть, одна из самых мучительных проблем взросления состоит в том, что вещи, о которых ты не хочешь говорить, не исчезают, а скрываются в темноте и только растут.

* * *

Закончился август, и Хавьер уехал на противоположный берег острова, чтобы начать занятия в колледже в Маягуэсе. Жизнь стала представляться мне угнанным поездом, который ускоряется каждый раз, когда ты думаешь, что хорошо бы ему притормозить. Я знал, что у Хавьера все получится, что он будет потом работать где-нибудь в офисе и навсегда оставит квартал его родителей, как это сделала его сестра. Я, правда, надеялся, что он останется и не уедет во Флориду или Нью-Йорк, как это сделали все, кто получил хорошую степень.

Таво подавал документы в несколько местных колледжей, но все они отказали ему, а потому он стал рассылать выдуманные резюме, надеясь получить работу, но повсюду его письма либо выбрасывали, либо отвечали отказом быстрее, чем любой колледж. Таво был единственным известным мне человеком, который любил океан сильнее, чем любил его я, а потому работа в офисе привела бы к тому, что душа его сжалась бы и умерла медленной мучительной смертью. А пока он просыпался каждое утро, брал свою доску и направлялся на берег. Он преуспевал в любом спорте, каким занимался, но серфинг любил больше всего. Для этого у него была своя собственная команда, потому что, хотя сердце любого островного мальчишки принадлежит океану, никто из нас не занимался серфингом.

Пол переехал жить к Синтии, девчонке, с которой он встречался уже три года. Они постоянно ссорились и расходились, но в конечном счете неизбежно сходились снова. Иногда это происходило всего через несколько часов после жуткой, отвратительной ссоры. Мы типа их понимали. Пол был человеком настроения, а потому его тянуло к тем, кто был похож на него. Мы сомневались, что с ним может ужиться какая-нибудь сторонница стабильных отношений. Некоторые ребята вроде Пола принимали в школе лекарства, чтобы понизить градус вспыльчивости, но Пол взрывался, стоило его матери или Синтии начать разговор о лекарствах. Обычно такие разговоры начинались после какой-нибудь особо жуткой ссоры. Как бы то ни было, Пол тем августом тоже начал учиться в колледже, но его колледж был частным заведением, и туда принимали любого, чьи родители могли себе позволить платить за обучение.

Он звонил мне каждый день, вспоминал всякие школьные истории, мы говорили о прошлом так, будто это были воспоминания многолетней давности, говорили, как о волшебных временах, которые нужно ценить. Забавно, что иногда ты ждешь не дождешься, когда уже уберешься к чертям из какого-нибудь места, а когда убираешься, сразу же начинаешь, как псих, тосковать по прошлому. Он был самым злым из всех нас, но еще и самым уязвимым. Его мать работала в американской компании, снабжавшей чем-то все Карибы, а потому платить за его учебу ей не составляло труда, но она почти не бывала дома. Полу мы были нужны, но он относился к нам на свой особый манер.

Я поступил в колледж в своем родном городе в Университете Пуэрто-Рико в Каролине, это было маленькое учебное заведение. Баллов для поступления на отделение «администрирование бизнеса» мне не хватило, но в УПР в Каролине имелась программа, по которой тебя принимали в качестве студента общего направления, так что ты мог начать с легкого материала, а потом по отметкам на первом курсе перейти на программу, дающую степень. Моя подружка Наталия училась на третьем курсе в том же самом университете, и она воспользовалась этой программой, чтобы перейти на отделение медицинских сестер. Она записалась на столько курсов, что, вероятно, могла закончить не за четыре, а за три года, а потом надеялась получить степень в Штатах. Мы часто мечтали переехать туда вместе.

Когда мы в последний раз говорили с ней об этом, я сказал какую-то глупость о том, что некоторые люди рождаются павлинами, а вот мои друзья и я родились, чтобы быть парковочными голубями, на что она отчеканила мне целую тираду. «У тебя может быть дом в хорошем районе, и ты можешь жить, ни о чем не беспокоясь – у тебя хватит денег и на медицинскую страховку, и на каждый день. Тебе не нужно всю оставшуюся жизнь беспокоиться о работе. Ты не обязан оставаться в таком месте, где коррупция и преступления и… и даже погода, кажется, настроены… en contra de ti ⁸. Ты не обязан оставаться там, где родился. Люди не деревья. Мы можем перемещаться с места на место».

Наталия всегда говорила, что патриархальные устои – это раковая опухоль, что из-за этих устоев ее мать и тетушки не поступили в колледж. Она рассказала мне о тех ролях, которые навязывались женщинам на протяжении истории человечества, и одна из этих ролей состояла в том, чтобы быть прислугой для всех. Я тогда вдруг осознал, что уже некоторое время назад начал думать о Наталии как о своем утешителе, и понял, что ошибался.

Она значила для меня гораздо больше, чем просто человек, рядом с которым я чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя защищенным. Я знал – потому что рос, глубоко погруженным в нашу сраную мачо-культуру, – что если кто-нибудь скажет ей что-то или потрогает какой-нибудь из ее локонов, то я дам ему в морду, что в нашей паре я играю роль защитника, сильного, но при этом я всегда ощущал, что дела обстоят иначе. И потому я проводил ночи в маленькой квартире, которую она арендовала на пару с подругой в доме, примыкавшем к бензоколонке в Исла-Верде, и согласно кивал, когда она рассказывала мне о сути вещей, составляла планы на жизнь, предавалась несбыточным мечтам. А я тем временем работал на стройке, и мне казалось, что я слишком быстро расту – быстрее, чем мне хотелось прежде.

Но особенность Пуэрто-Рико состоит в том, что если ты беден, то вокруг тебя много чего происходит – смерти, наркотики, банды, насилие, – а потому ты либо должен быстро расти, либо ты вообще не вырастешь. Когда ты живешь на острове длиной в сто миль и шириной в тридцать пять, то от хороших вещей тебя отделяют только посты охраны. Для Пола это, впрочем, не было проблемой, потому что его мать, несмотря на отсутствие мужа, вполне прилично зарабатывала. Он жил в мире, где люди спали спокойно, а детям нужно было только выбрать университет, в котором они хотят учиться, не беспокоясь о том, сколько это будет стоить. У меня и Таво дела обстояли не так благоприятно, но терпимо. Что же касается Хавьера и Бимбо, то им жилось трудновато. Но мы были братьями, несмотря на наше разное социальное положение, и неожиданно тот факт, что мы не видимся каждый день, начал на нас сказываться.

Вот почему, услышав гудок машины у дома моей матери, я начал волноваться, хотя и знал, что приехали за кем-то другим. Всего две недели прошли с начала занятий, и я подумал, может, это Хавьер вернулся или Пол по какой-то причине взял себе выходной и решил заглянуть. Это никак не мог быть Таво, потому что, прежде чем заехать, он обязательно позвонил бы узнать, не помешает ли. Эта формальность была в его крови гринго.

Я встал, подошел к окошку в моей комнате в фасадной части дома, посмотрел на улицу. Я увидел Бимбо за рулем его «Додж Неона» цвета говна. Он кивал головой в ритме реггетона. Звуки контрабаса сотрясали дверь его маленького автомобиля. Мне никогда не приходило в голову, что я могу так обрадоваться при виде его лица. Я выбежал на улицу.

– Где ты был, хер моржовый? – спросил я, направляясь к водительской двери.

Бимбо распахнул дверь, вышел из машины. Мы обнялись. Я почему-то чуть не расплакался. Но тут же почувствовал себя идиотом и сдержался.

– Меня заперли, – сказал он.

Секунду-другую я не мог осмыслить эти слова. Потом что-то щелкнуло у меня в мозгу.

– Что, ты говоришь, с тобой сделали?

– Encerra’o, cabrón. En la casa grande, papi⁹. В тюрьме. Пойдем перекусим, и я тебе все выложу. Где Хавьер, Таво и Пол? Я сейчас работаю над тем, чтобы снова обзавестись телефоном…

Бимбо первые годы своей жизни провел между разными городами во Флориде и Барио-Обреро, последний мало чем отличался от нынешнего района, в котором жил Хавьер, разве что тем, что Обреро не считался «жилым». Говорил Хавьер на странной смеси английского с испанским. Да и Бимбо, казалось, предпочитал смесь любому из этих языков в отдельности.

– Хавьер до пятницы в Маягуэсе, а Таво и Пол здесь. Сейчас отправлю им эсэмэски. Мы куда едем?

– «Эль Параисо Азия», и ты, мудила, знаешь это.

3. Гейб

—

«Эль Параисо Азия»

Альтаграсия

Месть

Если кто-нибудь попытается напасть на одного из нас…

Мучительное молчание

– Значит, тебя заперли? Неудивительно, что у тебя такой херовый видок, – сказал Пол.

– Лучше мне сразу сказать, – проговорил Бимбо. – Не хочу, чтобы люди думали, что я связан с вами.

Команда вновь в сборе, а вместе с ней и стеб.

Мы сидели под какими-то лампами с абажурами из красной бумаги и кондиционером, который не чистили лет десять.

«Эль Параисо Азия» был любимым рестораном Бимбо. Китайская забегаловка, которая каким-то образом стала лучшим местом китайской кухни, а еще лучшим местом, если тебе вдруг взбрело в голову отведать что-нибудь пуэрториканское, например, tostones al ajillo ¹⁰. В забегаловке этой сменилось уже несколько поколений владельцев, и кухня у них всегда была превосходная. Я уминал жареную курицу с жареным рисом, а к ним тосты с чесноком (тоже жареные), когда Пол, наконец, спросил Бимбо, как тот оказался взаперти.

– Мамаша ребеночка закатила целую драму папочке, – сказал Бимбо, губы его блестели от масла тостов.

– Это что еще за херня? – спросил Пол.

– Помните Джессику? – спросил Бимбо.

– Женщину, которая родила от тебя ребенка, а потом сказала, что ты больше никогда его не увидишь и подала на тебя в суд, а ты хотел убить всех, пока это продолжалось, и мы даже говорить с тобой не могли? Не, я про нее давно позабыл, – сказал Пол.

– Ты несешь такую срань, что вполне можешь назвать свой рот жопой, – сказал Бимбо без всякой злобы в голосе. – Когда убили мою мать, я почти забыл о Джессике, о ребенке и обо всех выплатах, что с меня причитаются. Я неделю или около того проработал на стройке, куда меня сосватал Гейб, но потом перестал туда ходить. Там стояла такая охеренная жара плюс высокая влажность, а мне хотелось одного – оставаться дома и балдеть до такого состояния, когда лицо матери перестанет являться мне, понимаете?

Мы все молчали.

Бимбо глубоко вздохнул и продолжил:

– В общем, я перестал ей платить, и эта сука достала меня через El Departamento de la Familia, вместо того чтобы просто прислать мне эсэмэску. Какую-нибудь обычную сра…

– Тебя заперли за невыплату алиментов? – спросил Таво. – У моего родственника Рубена с полдюжины детишек от разных женщин, и этот сукин сын ни одной из них не платит. Сажать в тюрьму за такое преступление в этой стране невозможно, чувак.

– Не совсем так, – признался Бимбо. – Тебя не арестовывают и не сажают в тюрьму. Они присылали мне письма. Я пошел в суд. Пытался все объяснить. Думал, что судья сделает для меня послабление – у меня ведь мать убили, но… я так сильно скорбел и нервничал, хотел как-то успокоить нервы и потому… в общем, явился в суд под кайфом и пьяный. Не помню, что там случилось, но я наверняка послал Джессику в жопу, а потом и судью туда же. Меня схватил охранник, хотел выставить пинком под зад, а я набросился на него. Вот так я и оказался в тюрьме. Oso Blanco¹¹. За такую херню могут полгода продержать, но когда моя сеструха узнала, что меня заперли, она… каким-то образом убедила дядюшку Педро выплатить за меня залог, и меня выпустили. И вот я здесь.

– Значит, ты на свободе? – спросил я.

– Выпустили неделю назад, но…

– И ты только теперь дал нам знать о себе, жирный ублюдок? – спросил Пол.

– Нет… ну да… но послушай, – сказал Бимбо. – Мне сначала нужно было кое-что уладить. К тому же у меня не было телефона. Меня отрубили, когда заперли в тюрьме, откуда я не мог платить за него. Дело в том, что в тюрьме я познакомился с одним чуваком – Хосе Луис его зовут. Доминиканец. Хороший парень. Мы сидели в одной камере и много разговаривали. Его поймали на том, что он выписывал фальшивые чеки на несуществующих рабочих в несуществующей компании, но у него много всяких задумок. Одна из них такая: они знакомят доминиканских женщин с одинокими пуэрториканцами, ясно? Те сходятся, живут некоторое время вместе, чтобы получше узнать друг друга, потом заключают брак, и женщина получает гражданство ¹². А потом быстрый развод. За одну такую сделку двадцать штук, чувак.

Мы переглянулись.

– Ты и в самом деле собираешься этим заниматься? – спросил Таво.

На лице Бимбо появилась слабая улыбка. Я и не подозревал, что гражданство можно получить так легко, в особенности если ты, получив его, сразу же разводишься. Но я ничего не сказал.

– ¿Te vas a casar con una dominicana? ¹³ – спросил Пол. Пол всегда переходил на испанский, если был пьян, рассержен, удивлен или чем-то испуган. Иными словами, часто.

Поскольку семья Таво переехала в Пуэрто-Рико, когда ему уже исполнилось десять лет, испанский он так толком и не освоил, и мы ради него по большей части говорили по-английски. Мы все понемногу так или иначе понахватались знания английского, и нам нравилось, что мы можем в школе разговаривать между собой на языке, непонятном остальным, но при этом все время переходили с одного языка на другой. Пол делал это чаще, чем остальные. К счастью, Таво привык к этому и почти всегда понимал суть, когда мы говорили по-испански.

– Я уже живу с ней, – сказал Бимбо. – И это лишь часть тех дел, которые мне предстоит уладить.

– И где ты живешь теперь? – спросил я.

– Да все там же, – сказал Бимбо. – Моя сеструха переехала к своему новому парню. Так что дом целиком в моем распоря…

– Как ее зовут? – спросил Таво.

– Альтаграсия.

Мы снова переглянулись. Альтаграсией звали доминиканскую уборщицу, которая фигурировала в комедийном шоу на местном телевидении, когда мы были детьми. В каждой миниатюре она была мишенью для насмешек.

Пуэрториканцы всегда посмеивались над доминиканцами, а это глупо, потому что мы все в одной лодке темнокожих, но некоторые пуэрториканцы чувствуют свое превосходство над доминиканцами, хотя мы и являемся второразрядными гражданами из колонии и не имеем права голосовать на американских выборах. По крайней мере, наши колонизаторы выдавали нам при рождении голубые паспорта. А это дает нам шанс уехать с нашего гребаного острова, что оставляет большее пространство для маневра доминиканцам, которые приплывают к нашим берегам на своих лодочках в поисках лучшей жизни, какую мы ищем в Штатах. «Las gallinas de arriba se cagan en las de abajo, pero todas son gallinas», – говорила моя абуэла. «Куры, которые наверху, гадят на кур, которые внизу, но и те, и другие – куры».

– ¿En serio, cabrón? – спросил Пол.

– Совершенно серьезно. К тому же она красотка, – сказал Бимбо. – Понимаете, нам нужно много говорить друг с другом. Чтобы у нас была история, которую мы сможем рассказать, когда нас спросят, потому что, если они решат, что это не история, а выдумка, то ей не выдадут документы, а отправят назад в эту жопу под названием Доминиканская Республика, а меня, возможно, бросят в тюрьму за то, что пытался обдурить Дядю Сэма. И вот мы заучиваем нашу историю. Ну, типа, где мы познакомились, что собой представляем и вся такая херня. Кажется, я ей даже нравлюсь. Посмотрим, как оно дальше пойдет.

– Tú estás loco pa’l carajo, Bimbo ¹⁴, – сказал Пол. Таво рассмеялся, рис вылетал из его рта. Даже ему были понятны эти слова. Бимбо только кивнул.

– Ты всегда знал, что я чокнутый, papi, – сказал Бимбо, улыбаясь. – Tú sabes cómo nosotros lo hacemos ¹⁵. Ну, а теперь, если вы, свиньи долбаные, нажрались и исчерпали ваши вопросы о моей личной жизни, как насчет того, чтобы перейти к делу?

– Так что тебе надо, чувак? – спросил Таво.

– Не здесь, – сказал Бимбо. – Давайте переберемся в машину Гейба.

Мы взяли тарелки, выкинули остатки и позвали женщину, которая работала кассиром и переводчиком в «Эль Параисо Азия», хотя она обычно общалась жестами, и мы не слышали от нее ни слова на мандаринском или кантонском, впрочем, мы и не отличали один от другого.

Мы прошли по парковке и сели в мою машину. Бимбо устроился на пассажирском сиденье рядом со мной, Таво и Пол сели сзади. Я завел движок и включил кондиционер, потому что поздним летом на Карибах у тебя есть два варианта: либо кондиционер, работающий на полную мощь, либо смерть.

– Ну, так что это за серьезное дело, о котором ты хотел рассказать?

Красные неоновые буквы, висевшие над «Эль Параисо Азия», отражались в его глазах, отчего он казался одновременно и больным, и сильным. Ответил Бимбо не сразу, сначала он принялся разглядывать нас, переводил глаза с одного на другого. У него была какая-то мысль на уме, мысль, как я был уверен, связанная с его матерью, но еще я был абсолютно уверен, что ни один из нас не хочет знать его мысли. Можно обманывать себя, думая, что плохое обойдет тебя стороной, если ты не будешь говорить о нем, и в этом все мы были крутыми специалистами. Hablar del diablo lo hace venir porque decir las cosas las hace nacer. «Разговор о Дьяволе ведет к его появлению, потому что, говоря о нем, ты вызываешь его к жизни».

Наконец Бимбо прочистил горло.

– Меня выпустили из тюрьмы, и на следующий день я поехал в «Лазер». В дверях дежурил какой-то тощий засранец. Он стоял ровно на том месте, где прежде стояла моя мать. Это было как-то… ненормально. Как бы то ни было, я видел этого чувака впервые в жизни, и мне было ясно, что он новенький. Мне хочется поговорить с ним.

– Тебе хочется поговорить с ним, потому что ты думаешь, он знает что-то о твоей… о том, что случилось? – спросил Пол.

– О моей матери, – сказал Бимбо, и в его голосе послышалась злость. – О тех тварях, которые убили мою мать. Да. И вы можете говорить о ней, называть ее имя. Мария. Я произношу его по миллиону раз каждый гребаный день. Мария. Мария. Мария. Она будет со мной до дня моей смерти. Молчание о ее убийстве никак ее не вернет.

– Что у тебя на уме, чувак? – спросил я у Бимбо.

– Не спеши, – сказал он. – Мы приедем туда попозже и дождемся, когда «Лазер» закроют. А потом мы пойдем за этим чуваком до его машины, или его дома, или бог знает чего, и я с ним поговорю.

– Этот разговор будет включать в себя насилие? – спросил Таво. – Ты ведь знаешь, что я не люблю насилие. Оно… оно карму портит, старик.

– Я ни хера не знаю, чувак, – сказал Бимбо. – Все зависит от того, что он скажет.

– Я не думаю, что мы должны терять время, преследуя какого-то мудака, только потому что ты…

– Мне насрать, что ты думаешь, Пол, – прервал его Бимбо. – Насрать, что думаете вы все. Вы либо идете со мной, либо нет. Все просто.

Черт бы драл Пола с его сменой настроений – 0он первым сказал на поминках Марии, что он в деле, а потом, когда дошло до дела, первым же дал заднюю.

– Tranquilízate, cabrón, – сказал Пол. – En este carro, tú no tienes enemigos ¹⁶. Я знаю, ты зол, как черт. Я тоже зол. Мы все злы. Ты пойми: если остановить этого хера и задавать ему вопросы, то у тебя… у нас… может возникнуть куча проблем. Мы не знаем, кто он. Синтия говорит, что я должен остановиться…

– Ну, теперь-то все понятно, – сказал Бимбо. – Синтия говорит. Я тебе уже сказал, мне насрать, что там говорит Синтия, и мне насрать, какие у меня будут проблемы из-за того, что я задаю вопросы. Проблема – это когда я просыпаюсь, а моей матери нет со мной. Проблема – это беспокойство о сестре днем и ночью, потому что никто, кроме моей матери, не мог ее урезонивать и делать счастливой. Какие бы «проблемы» ни попытается создать мне этот сукин сын, меня это ничуть не пугает: он либо ничего не знает, либо знает то, что мне нужно.

– Иди ты в жопу.

– Не, это ты туда иди, П.

– Месть имеет свои правила, – сказал Таво, встревая в разговор. – Нам только нужно побольше инфы, Бимбо.

– Я сидел взаперти, так что не порите херни, не делайте вид, что вы думали об этом больше меня. Если бы вы пришли ко мне и сказали, что чью-то мать убили выстрелом в лицо, то я бы сделал все, о чем вы меня попросили бы. Я не собираюсь сидеть здесь и умолять вас подать мне руку помощи, – сказал Бимбо. – Вы это уже сделали, вы не забыли? И повторять ни к чему. Что бы ни случилось, мы держимся вместе. Каждый раз, когда кто-то набрасывался на тебя, как я поступал, Таво?

Тишина, которая наступила после вопроса Бимбо, повисла в салоне, как нечто такое, такое, что не нравилось никому из нас, к чему никто не хотел прикасаться. Наконец Таво заговорил:

– Ты надирал им жопы.

– Мы надирали им жопы, – эхом отозвался Бимбо. – А ты, Пол, не знаешь, почему мы – включая и тебя – надирали им жопы?

– Потому что Таво – один из нас, а если кто задирает одного из нас…

– …то он задирает всех нас, – закончили в унисон Таво и я, словно церковные певчие молитву.

– Именно, – сказал Бимбо. – А что мы сделали, когда тот чувак с кольцом в носу стал приставать к моей сеструхе?

– Мы его так поколотили, что он потом два дня пролежал в больнице, – сказал я, вспоминая, как выглядело его лицо, когда мы закончили. Я запомнил, как этот тип отворачивается в сторону, потому что его рвет, а вместе с рвотой он выплюнул и кучу зубов в крови.

– И почему мы сделали это, Гейб? – спросил Бимбо. – Почему мы едва не прикончили этого говнюка?

– Мы это сделали, потому что, если кто-то задирает одного из нас…

– …то он задирает нас всех, – закончил Бимбо.

Он был прав. Я подумал над его словами и понял, что не смогу отпустить его одного. Я помогу ему оставаться сосредоточенным. Смогу удержать его от чего-нибудь безрассудно глупого. Я смогу быть голосом разума, в особенности если Таво откажется.

– Я понял твою мысль, чувак, но это…

– Помолчи, чуток, Т, – сказал Бимбо. – Я еще не закончил. Я только начал. Мы же никогда не искали неприятностей на свою задницу, и ты это знаешь. Мы не выходили на улицы с целью просто отколошматить кого-нибудь. Такие дела сами нас находили. Они кого-нибудь всегда находят. И мы никогда не давали заднюю. Так мы всегда поступаем, верно? Ты подумай об этом. Что мы сделали, когда эти громилы наставили пистолет на Гейба у берега, когда он продавал ювелирку? Что мы сделали, когда были в том баре, похожем на корабль из далеких стран, и те шесть чуваков вошли туда и набросились на Пола? Что мы сделали в тот раз, когда меня взяли за кражу в магазине и два охранника хотели меня проучить? Что мы сделали, когда праздновали в «Вавилоне», а четыре чувака с какого-то круиза пригрозили тебе ножом?

Я мог бы три часа задавать вам такие вопросы, а вам бы приходилось отвечать одно и то же снова и снова, потому что, как вам, мудакам, не знать, что мы сделали. Вы знаете: мы делали то, что делает семья. И сейчас один из таких же случаев. Вы, суки, либо пойдете со мной, либо нет, но два раза я не буду просить.

– Я иду, чувак, – сказал я. Я сказал это не потому, что мне так уж хотелось идти, а потому, что я знал: именно так и нужно ответить, после всего, что сейчас сказал Бимбо, ответить иначе было нельзя. Ведь он правду сказал. Я ответил так, как ответил, потому что знал: то же самое Бимбо сделал бы и для меня, а еще потому, что Мария приютила меня, когда я искал место, чтобы спрятаться от призрака отца, она подавала мне тарелки с едой, даже когда я не просил. Я ответил так, как ответил, потому что все остальные молчали, и их молчание начало отдаваться болью.

– Я с тобой, братишка, – сказал Таво. Пол молча посмотрел на Бимбо и кивнул. Ничего другого от него и не требовалось.

4. Гейб

—

Встреча

Куча вопросов

Дерьмовый план

Маятник настроения

Нечто ужасное, живущее внутри

В тот пятничный вечер мы встретились в доме Бимбо. Хавьер вернулся из колледжа домой, и его даже убеждать ни в чем не потребовалось, я просто сказал ему, что Бимбо попросил нас пойти с ним, а он тут же ответил: «Я тоже иду». Это заставило меня задуматься о странности их дружбы, потому что они любили друг друга как братья, хотя и были так непохожи друг на друга.

В школе генератором хаоса был Бимбо, а Хавьер – пай-мальчиком, настроенным на то, чтобы перегнать всех, кто учился до него. Бимбо никогда не говорил о намерении покинуть Барио-Обреро, а Хавьер все время настаивал на том, чтобы работать не покладая рук и купить дом в каком-нибудь приличном месте. Бимбо был толстячком, он любил травку и жирную еду. Хавьер поступил в колледж, потому что был талантливым спортсменом. Бимбо время от времени продавал наркоту и, казалось, ничуть не возражал против того, чтобы пойти по стопам матери и дядюшки, а Хавьер был настроен на то, чтобы подняться по социальной лестнице и получить честную работу.

Но все же они были аутсайдерами, и этого оказалось достаточно, чтобы они стали братьями. Случись что, Хавьер потерял бы больше, чем все мы, потому что нам и терять-то особо было нечего, а Хавьер делал со своей жизнью именно то, что хотел. И при этом он первый, не колеблясь, согласился идти с Бимбо.

Мы припарковались на узкой улочке – в Баррио-Обреро все улочки узкие, – и как только поднялись по разбитым железобетонным ступенькам в дом Бимбо, я вспомнил запах кофе и еды, который окутывал меня каждый раз, когда я сюда приходил. Это был знак того, что Мария трудится на кухне.

Вспомнив Марию, я подумал о том, что некоторые люди существуют на периферии твоей вселенной, не занимая в ней центрального места. Такой была для меня Мария, мать одного из моих лучших друзей, женщина, которую я видел регулярно и которая фактически приняла меня в свою семью на какое-то время, но она никогда не была в центре моей жизни, хотя занимала центральное место в жизни своего сына. Смерть превратила ее во что-то иное, в клей, удерживающий нас вместе.

Как только Бимбо открыл мне дверь, я вспомнил, что он теперь живет не один.

Альтаграсия была стройной темной женщиной с прилизанными волосами. На ней были лосины и одна из черных футболок Бимбо, судя по тому, что подол футболки доходил ей чуть не до колен. Шея футболки была такой широкой, что из нее торчало одно плечо с черной штрипкой бюстгальтера, врезающейся в ее кожу и образующей тоненький мостик ткани между плечом и ключицей. Она являла собой целый набор углов под большими карими глазами.

Она стояла в кухонной двери и помахивала нам, когда Бимбо совершал обряд представления. Ее тонкие руки соответствовали ее изящной фигуре. Потом она пробормотала что-то Бимбо, пожелала нам хорошо отдохнуть и, безмолвно удалившись в комнату Бимбо, закрыла за собой дверь.

– Так, значит, она носит твои футболки и спит в твоей комнате? – заметил Таво с улыбкой на лице.

– Дела идут нормально, папочка, – сказал Бимбо. – Нужно ненавидеть не игрока, а игру.

Мы расселись в крохотной общей комнате и стали ждать, когда у Бимбо иссякнут вопросы к Хавьеру об учебе и жизни на другом конце острова, словно Хавьер переехал в другую страну, а не в городок в двух часах езды от нашего. Наконец он понял, что мы ждем его.

– Черт, вы ждете от меня каких-нибудь инструкций или еще чего? – спросил Бимбо и рассмеялся. Мы все выдавили улыбки на лицах. Казалось, его устраивают пустые разговоры, а не дело, и я понял, что могу сказать то же и про себя. Ничего похожего на встречу друзей, собравшихся хорошо провести время, наша собрание не напоминало. Скорее, оно было похоже на деловую встречу, на которой мы обсуждали будущее фирмы, находящейся на грани банкротства.

– Не инструкций, толстожопый, просто несколько слов, описывающих ситуацию, ясно? – сказал Пол. И никакого юмора в его голосе не слышалось. – Aquí nadie sabe qué carajo vamos a hacer con este tipo…o qué se supone que vamos a hacer si de casualidad te dice lo que quieres saber¹⁷. Дело выглядит так, будто ты ждешь, что мы тебе поможем захватить в плен какого-то случайного чувака, про которого ты знаешь, что он устроился на работу в клубе, а потом стоять у тебя за спиной и что – смотреть, как ты метелишь этого уебка?

Бимбо посмотрел на Таво, словно извиняясь за испанский Пола.

– Я не сказал вам, что мы будем с ним делать, потому что понятия не имею, как оно пойдет, Пол, – сказал он. Не «чувак», не «П» – просто Пол. В этом был какой-то смысл. – Сначала мы понаблюдаем за ним, но если он работает там, то, вероятно, что-то знает, в особенности если и сам торгует наркотой. Мы дождемся, когда он выйдет, пойдем за ним следом и спросим, на кого он работает и знает ли что-нибудь о том, что случилось с моей матерью. Так мы хоть что-то узнаем обо всем этом деле. Или не узнаем. Я ни хера не знаю о том, как оно все повернется.

– А что мы будем делать, если он не захочет говорить? – спросил я. Я хотел взять разговор в свои руки, потому что лицо Пола сморщилось, а по его голосу я понял, что он впал в одно из своих дурных настроений. Маятник качнулся, и теперь Пол считал этот план опасным и глупым. Я не хотел, чтобы это переросло в ссору. Я не хотел, чтобы Таво слишком разволновался. Я хотел думать, что мы на верном пути к… к чему-то, и планировал немного успокоить всем нервы.

– Вот почему я беру вас со мной, ублюдки-красавчики, – теперь улыбка Бимбо каким-то образом превратилась в улыбку ангела и демона одновременно, а его ответ был очевидным предостережением о том, что события могут развиваться и по плохому сценарию.

– Значит, если этот чувак назовет тебе имена… то мы отправимся на поиски других парней? – спросил я, исполненный желания понять, как дела могут развиваться дальше. Я хотел знать, может ли плохое стать еще хуже, а потом вообще обернуться полным кошмаром. И тут я понял, почему нервничаю, почему мне как-то неловко. Я опасаюсь, как бы разозленный Бимбо не прибил парня, который ни в чем не виноват.

– Ну.

– Поиски каких-то других? – спросил Пол. – И что это значит? Сегодня же? Завтра? Почему только меня беспокоит незнание того, во что мы ввязываемся, черт побери? Это не…

– Послушай меня, hermano ¹⁸, – оборвал его Хавьер. – Похоже, это только начало, – сказал он. Хотя он и был умнее нас всех, он всегда на все соглашался. Такой уж у него был характер. Он считал, что за каждую нашу помощь ему в чем-то, за каждый маленький акт доброты между друзьями, он должен платить жизнью, и мы любили его за это. – Цель сейчас в том, чтобы получить инфу. По крайней мере, так говорит Бимбо. А мы там нужны просто на всякий случай – вдруг этот чувак начнет дурить. Мелочь. Сейчас нет нужды в каких-то инструкциях. Инструкции нужны будут потом, если этот чувак назовет Бимбо имена.

– Ну хорошо, поговорим мы с ним. Отлично. И что мы будем делать, если он назовет имена? Что это за «потом», о котором говорит Хавьер? – спросил Пол. Голос его теперь звучал спокойнее. Уступчивее.

– Мы уже говорили об этом, Эйнштейн: мы узнаем имена, мы отправляемся на поиски этих ребят, – сказал Бимбо. – И нет, это не обязательно делать сегодня, так что расслабься.

– А что будет, когда мы их найдем? – спросил Таво.

– Мы их убьем, – сказал Бимбо.

Вот оно.

Молчание, наступившее после этих слов Бимбо, было таким темным и глубоким, что я проникся убеждением: внутри него обитает что-то ужасное.

5. Альтаграсия

—

Темнота наступает

Нож мелькает в темноте

Бегство из Харабакоа

Призраки на дне океана

Кошмары внутри луны

«Мы их убьем».

Голос Бимбо донесся до Альтаграсии, которая сидела у окна и пускала в темноту сигаретный дым. Она понятия не имела, о чем говорит Бимбо, но ее это и не интересовало. Мужчины убивают. Мужчины лгут. Мужчины беспричинно дерутся. Она родилась в этой среде, жила в ней и благодаря своему брату вовремя бежала оттуда. Теперь она опять оказалась в таких же условиях и не хотела становиться их рабыней. Как это ни прискорбно, ее брат был уверен, что это их большой шанс, а отказать ему она не могла.

Бимбо был милашкой, и, потеряв мать, он явно пустился во все тяжкие, но Альтаграсия знала, что он – не убийца. Она всегда умела заглядывать в души людей. Ей этот дар передала ее бабушка Ана. В плохих людях было что-то особое, внутри них жила темнота, и она видела эту темноту. Внутри Бимбо ничего такого не было.

О плохих людях Альтаграсия узнала рано. Она родилась на окраине Харабакоа, где в отеле работали ее родители. Ее мать проводила дни рядом с бассейном, подавая выпивку и разнося еду туристам со всего света, в основном европейцам. Она всегда жаловалась на реплики, отпускаемые туристами-мужчинами, и ненавидела, когда кто-то из них после нескольких бокалов начинал распускать руки.

Ее отец выходил на работу во второй половине дня и работал допоздна, веселил клиентов со сцены или пьяных туристов в дискотеке. Он ни дня не ходил в школу, но мог поддерживать простой разговор на английском, немецком, итальянском и французском. Он рано научил ее азам английского, но потом жизнь изменилась. Ее отец начал пить, а когда потерял работу в отеле, стал исчезать из дома на несколько дней подряд, возвращался он, испуская жуткое зловоние и с темными мешками под глазами.

А еще он начал поколачивать их, словно они в первую очередь и были виноваты в том, что он начал пить. Альтаграсия и ее мать принимали побои, когда не успевали прятаться. Иногда, если отец исчезал надолго, она чувствовала приближение насилия, и тогда часами не появлялась дома, прячась у бабушки.

Донья Ана, бабушка Альтаграсии, всегда принимала у себя девочку, и у бабушки та чувствовала себя защищенной. Иногда приходила ее мать, но донья Ана неизменно затевала разговор о разводе дочери, так что та все реже появлялась в доме бабушки.

Брат Альтаграсии никогда не уходил вместе с ней. Он всегда был смелее ее, сильнее. Если отец приходил пьяным, брату иногда удавалось брать верх над ним. Но тогда в следующий раз отец становился еще злее. Альтаграсию преследовали ночные кошмары, в которых отец заявлялся домой ночью с мачете и кромсал их на кусочки, начиная с ее брата.

Альтаграсии было четырнадцать, когда все зашло слишком далеко. В полутьме комнаты Альтаграсия увидела брата, стоящего у кровати. Его рука поднялась, и в ней она увидела нож, который отразил лучик лунного света, проникшего в комнату через окно, а луна была такая полная, что Альтаграсия ни секунды не сомневалась – эта луна беременна ее кошмарами.

Альтаграсия видела, как нож то поднимается, то опускается, а к хрипам ее отца примешивались какие-то странные влажные звуки. Потом ее отец затих и перестал двигаться. Она ни разу не вскрикнула, ее страх, злость и растерянность плотным сгустком непонятно чего закупорили ей горло.

И безобразная сцена потом. Кто-то включил свет. Повсюду была кровь. Мать Альтаграсии вскрикнула и заплакала. Ее брат закричал на мать – почему она давно не вышвырнула из дома их отца, почему не сделала того, что сейчас сделал он, почему не сделала это, когда он в первый раз дал волю рукам. Отец лежал на полу лицом вниз, с одной ногой под кроватью, он лежал без движения в луже крови.

Альтаграсия опустилась на колени рядом с отцом, приложила свой рот к его и сделала то, что должна была сделать, чтобы его злобный призрак не преследовал ее мать. Изо рта дохнуло жжеными волосами и смертью. Она проглотила этот комок со слезами на глазах, чувствуя, как злоба отца царапает ей горло, а потом горячим камнем падает в ее желудок.

Вещей у них было совсем немного, и это пришлось кстати, потому что времени у них было в обрез. Альтаграсия уложила часть своей одежды в рюкзак, с которым ходила в школу, взяла священную книгу, которую подарила ей бабушка, достав из потайного места в кладовке. Ее печалило, что она больше не сможет учиться по этой книге, не приобретет больше мудрости от бабушки, но она была счастлива, что отделалась от отца.

Они вышли из дома, когда небо стало приобретать странный оттенок серого, извещавший об умирании ночи. Мать отказалась идти с ними. Она хотела защитить их от полиции. И не могла оставить собственную стареющую мать.

Альтаграсия с братом шли два дня почти без остановки. Наконец они добрались до дома человека, которого она прежде не знала. Знал его ее брат. Он попросил человека о большой услуге. Они говорили вполголоса на кухне, а Альтаграсия делала вид, что спит на бугристом колючем диване хозяина.

На следующий день за ними приехали два человека на коричневом пикапе и отвезли их на берег. Они целый день провели на берегу, наблюдая за туристами, которые катались на приливной волне, ели всякую закуску на столах, стоявших вдоль берега. Тем вечером они прошли к камням, которые были установлены там, чтобы не подпускать волны к туристам, и под звуки меренге и бачата, доносившиеся из баров неподалеку, забрались в лодку.

Брат сказал ей, что они поплывут в Пуэрто-Рико. Их дальний родственник найдет для них работу. Благодаря этому родственнику они получили возможность плыть в хорошей лодке, а не в одной из тех посудин, которыми вынуждены пользоваться большинство гаитян и доминиканцев, многие из которых так и не добрались до места назначения – утонули. Но мечта о лучшем будущем все еще витала в их головах. Все у них будет хорошо, сказал он ей. И она поверила ему.

Тьма поглотила их, лодка шла быстро, проделывая яростные кульбиты на гребнях волн, отчего Альтаграсии казалось, что они в любую минуту могут перевернуться. Ее подташнивало, но она закрыла глаза и старалась не думать об акулах и мертвецах на дне океана.

С наступлением утра лодка остановилась. Хозяева лодки сказали, что они будут делать вид, что удят рыбу, а Альтаграсии и ее брату лучше не высовываться до темноты. После нескольких часов беспокойного сна они проснулись, выпили кофе. Когда стемнело, лодка поплыла дальше. Спустя какое-то время лодка остановилась, и их попросили выйти. До берега было неблизко. Альтаграсия видела огни вдали, а не прямо перед ними. Она опять подумала об акулах, о других существах, живущих в океане. И тут до нее донесся голос доньи Аны, голос говорил, что все будет хорошо, что она доберется до берега, что они с братом поступили правильно.

Из темноты навстречу к ним подплыл человек на маленькой лодке. Этот человек и доставил их на берег, высадил на пляже и, не сказав ни слова, исчез на своей лодке. Все случилось так быстро, что у Альтаграсии не было времени обдумать происходящее, предаться своим страхам.

Они вышли на дорогу. Ее брат позвонил по сотовому, и они спрятались в ожидании за виноградными лозами. Брат продолжал успокаивать ее, говорил, что все будет хорошо.

Минут двадцать спустя появился синий фургон, брат ухватил ее за руку, и они, не сказав ни слова, уселись сзади. Внутри пахло поˊтом и горелой пластмассой, но не успела она опомниться, как они оказались перед дверями чьего-то дома, где их встретил крупный улыбающийся человек с бритой головой и множеством татуировок, лишь немногим темнее его кожи. По словам его брата, это был их родственник Матео.

* * *

С тех пор прошло пять лет. Они обзавелись собственным жильем. Альтаграсия успела поработать в нескольких расположенных поблизости ресторанах, платили ей наличкой, поскольку ни у нее, ни у ее брата не было никаких документов. Потом она начала предлагать свои услуги людям. Она говорила им, что она видит, или отвечала на вопросы о тех проблемах, которые их беспокоили. Некоторые настаивали на оплате ее услуг. Другие приносили ей еду или одежду. Этого хватало, чтобы перебиться. Она даже заработала достаточно для того, чтобы снимать комнатушку рядом с местной аптекой, и повесила на дверях объявление, гласившее LECTURAS / LIMPIAS / AMARRES / TRABAJOS ¹⁹.

Ее брат… да, он зарабатывал деньги. Она знала, что занимается он темными делами, но с ней он был добр, а только это и имело значение. Он добывал ей работу у людей, с которыми был знаком, и не сомневался, что они будут относиться к ней с уважением, а это гораздо больше, чем давал их собственный отец.

Она не особо интересовалась, чем занимается ее брат, когда его нет. Мужчины в своем большинстве были ужасны, но если они не были ужасны по отношению к ней, то она не хотела их судить. И потому, когда он заговорил с ней об этом варианте, она не ответила «нет».

Альтаграсия не вдавалась в подробности, она только знала, что кто-то убил мать Бимбо, и ее брату нужно было, чтобы они делали вид, будто собираются пожениться, чтобы она могла получить документы. Она должна была делать вид, что они влюблены друг в друга, и сделать это оказалось очень легко. Ее брат заглядывал к ней, повторял, что это их шанс, а потому ей следует превратиться в призрака и делать вид, что она существует только для Бимбо. Это казалось каким-то чудны́м занятием, но каждый раз, когда она собиралась сказать «нет» или выйти из игры, ей вспоминался брат у ее кровати в ту последнюю ночь дома, нож в его руке был готов защитить ее от демона.

«Мы их убьем».

Отец научил Альтаграсию азам английского, но еще преподал ей очень ценный урок: мужчины опасны и глупы. Она будет слушать, что говорит Бимбо, и сообщать своему брату. А уж он позаботится, чтобы все было шито-крыто. Как и всегда.

Альтаграсия выпустила еще облачко дыма через металлическую решетку окна и подумала: а не превратиться ли мне в призрака, безмолвное существо, плывущее по миру, в существо, которому не грозят опасности, обитающие во всех мужчинах, и кошмары, которые, как она знала, таятся внутри луны.

6. Гейб

—

Все истории – это истории о призраках

На охоте

Проливные дожди

Колумбийские галстуки

Треснувший череп

Старый город Сан-Хуан был нашим домом. Туда мы отправлялись, чтобы хорошо провести время. Там мы выпивали и веселились. Мы приходили туда и смеялись, спорили, даже проливали свою кровь на его улицах. Или пускали кровь другим. Когда случалось последнее, мы знали: велика вероятность того, что это место уже не раз видело кровь. Мощеные улицы Старого города дышали историей. Колониальные дома – некоторые в руинах, в некоторых живут, многие переделаны под бары, столовые и магазины для туристов, под продажу масок Вехиганте ²⁰, маленьких бутылочек рома, футболок и всего, на чем только можно разместить изображения лягушек coquí или пуэрториканского флага, – были напоминанием об испанцах, которые захватили остров и навязали нам своего бога, свои законы, свои архитектуру и язык.

По этим улицам тек устойчивый поток гринго, облаченных в бриджи и цветастые рубашки, они выгружались из своих круизных лайнеров и заполняли наши бары своей загорелой кожей и высокомерным отношением к нам, напоминая, что мы все еще колония и ничего не можем с этим поделать. И несмотря на все это, мы любили Старый Сан-Хуан. Это место было полно призраков и воспоминаний. Это место создало нас.

Мы вполне удобно устроились в полноприводной машине Хавьера. Хавьер и Бимбо сели спереди. Таво, Пол и я уселись на заднем сиденье. Втиснуться в машину всегда было трудновато, потому что Бимбо был крупный чувак, а я в этом смысле не очень ему уступал.

В школе я много лет играл в бейсбол, но потом кое-что… заставило меня бросить это занятие. В средней школе я занялся баскетболом, но один парнишка пытался подобрать мяч после отскока и упал на мою правую коленку. Мне проводили сеансы физиотерапии, и последние несколько игр нашего сезона первого года я провел на скамье запасных. На физиотерапии мы много разгибали ноги, делали жим ногами, а потом – приседания, оттого мои ноги выросли. Мне это понравилось, и потому я оставил баскетбол и занялся поднятием тяжестей, чтобы развить и остальные части моего тела.

Хавьер во время езды не включал радио. Стука дождя по крыше машины хватало, чтобы отвлекать наши мысли. Ходили слухи о приближающемся шторме.

Ехать нам было недалеко. Когда по мосту Дос-Эрманос мы въехали в Старый город, я понял, что с той секунды, как мы сели в машину, никто из нас не произнес ни слова. В салоне стояла та легкая тишина, которая накапливается, когда друзья много времени проводят вместе, но в данном случае тишина имела другой характер. Она не напоминала тишину в машине перед «Эль Параисо Азия» – ту тишину, в которой таится что-то.

Мы оставили машину в парковочном гараже «Донья Фела». «Лазер» – тот клуб, где застрелили мать Бимбо, – находился в двух кварталах от гаража и на той же улице калле Ковадонга. Как только мы захлопнули двери и разбились по парам, Таво и Пол начали вспоминать о том вечере, когда нас выкинули из одного бара за то, что мы устроили там потасовку, но все опять замолчали, едва мы вышли из гаража под дождь.

Мы рысцой поспешили к «Лазеру», держась ближе к домам – там меньше капало. Мы все были напряжены, слишком насторожены. Хавьер все время покачивал головой, как делал всегда, если беспокоился, а Таво то и дело доставал телефон и проверял его, хотя ему никто не звонил и не писал. Каждый раз возвращая телефон в карман, он сначала вытирал его о джинсы. Бимбо тоже помалкивал, но то, как он спешил к месту назначения, шел, наклонив голову, говорило о его решимости.

Когда я посмотрел на Пола, он уже смотрел на меня, словно пытаясь установить со мной зрительный контакт и задать вопрос, который так и не сорвался с его языка. Он постоянно возвращал руки в карманы джинсов, потом доставал их, проводил ладонями по лицу и волосам, а потом снова засовывал в карманы. Я пытался понять, что его беспокоит, – он мог нервничать, прикидывая, чтоˊ может пойти не так, быть раздражен дождем, а мог и просто волноваться – что скажет Синтия, если узнает о его участии в этом деле.

Из входной двери «Лазера» лились звуки реггетона, а когда в зале скапливались в избытке гринго, то слышалось немного бачата, а время от времени техно и хип-хоп – весь репертуар клуба. Звук контрабаса напоминал сильное сердцебиение, которое оживляло улицу. Я чувствовал эти вибрации всей грудью.

Перед дверью стояла небольшая ломаная очередь, потому что люди искали укрытие от дождя под маркизами и у входов в другие заведения, теперь уже закрытые. У двери прямо под черной виниловой маркизой с надписью «ЛАЗЕР» стоял тощий, коротко подстриженный смуглый парень в черных джинсах и черной футболке, он быстро проводил миниатюрным металлоискателем по пояснице входящих клиентов и бегло просматривал их документы, прежде чем впустить внутрь. Мы встали в очередь.

Я старался не смотреть на пол при входе. Я считал, что кровь Марии давно отмыли, но тротуар, ведущий к двери, не был прибран, и я волновался – вдруг увижу темное пятно или что-то такое. Я вспоминал ее широкую улыбку на фотографии в Диснейленде – той фотографии, которую принесли на поминки, этой улыбкой она встречала меня каждый раз, когда я приходил в ее дом. Я пытался скормить своему мозгу что-нибудь хорошее, но перед моим мысленным взором маячили те два пятна на ее мертвом лице, места пулевых отверстий, замазанные каким-то составом, слегка просевшим. Что, если Мария пыталась убежать и упала ровно на том месте, где сейчас стою я?

Моя абуэла умерла двумя с половиной годами ранее, но перед ее смертью я проводил с ней много времени. Она была bruja ²¹. Ванную в своем доме она заставила свечами, и пользоваться ею запрещалось, потому что там жили духи. Когда мы проезжали мимо кладбища, она непременно начинала бормотать какие-то странные молитвы, потому что, как говорила она, тут шастают мертвецы.

А еще она рассказывала мне страшные истории, которые заключала словами: Todas las historias son historias de fantasmas. «Все истории – это истории о призраках». От этого воспоминания мурашки поползли у меня по спине, несмотря на жару и на пар, в который превращались падающие на землю капли дождя. Я отчетливо ощущал присутствие призрака Марии и вдруг перестал понимать, что мне делать с моими ногами.

Мы потихоньку двигались вперед к последней маркизе перед «Лазером» и говорили о триплетах ²². Минуту спустя чувак у дверей движением руки подозвал нас. Бимбо подбежал первым и встал напротив тощего чувака. Он достал свое водительское удостоверение, показал дежурному и вытянул руки в стороны. Парень едва ли взглянул на его удостоверение. Он провел детектором по правому боку Бимбо, потом по левому и быстро пропустил его внутрь. Ту же операцию он проделал со всеми нами. Когда мы все оказались внутри, Таво наклонился к Бимбо и спросил про чувака у дверей – он тот же самый, мы его видели, когда проезжали мимо прежде? Бимбо кивнул.

Было уже поздно, и хотя из-за дождя некоторые потенциальные посетители решили остаться дома, зал внутри был почти полон. Между баром и площадкой для танцев двигалось около тридцати тел. У всех был усталый вид. Судя по некоторым из них, они пытались получать удовольствие от жизни, но у них это категорически не получалось. Клуˊбы всегда напоминают мне о том, что все мы – грустные животные, которые ищут что-то такое, что подняло бы нас из грязи, в которой мы живем, и привело к мысли о том, что жизнь на земле стоит того.

Мы подошли к стойке бара и заказали для всех «Медалла» ²³. Пуэрто-Рико это вам не Штаты. Взрослым здесь ты становишься, когда получаешь водительские права в шестнадцать лет, а с восемнадцати уже можешь покупать алкоголь на законных основаниях. Конечно, быть колонией – это сущее говно, но женщины у нас могут делать аборты, не опасаясь попасть в кутузку, и выпивать нам разрешается раньше, чем ребятам в Штатах, так что, думаю я, не все сражения мы проиграли.

Мы вдавили локти в стойку бара и сели. Хавьер подался вперед, и мы все наклонили к нему головы, насколько это было возможно. Перекрикивая музыку, он рассказывал нам о жизни в Маягуэсе. Ему нравилась та свобода, которую дарует собственное жилье, и возможность посещать занятия только с понедельника по четверг. Домашними заданиями, как он сказал, не слишком нагружали, а вот двухчасовую вечернюю езду по четвергам до родительского дома и обратно вечером по воскресеньям он ненавидел. Он сетовал на стоимость бензина и шутил с Полом, рассказывая ему, что каждую неделю привозит домой белье, чтобы мать постирала его.

Когда Хавьер закончил, Таво наклонился ко мне и спросил, почему я до сих пор не живу с Наталией. Таво с Наталией были добрыми друзьями, и он не испытывал ни малейшего сомнения в том, что она – моя любовь до гроба.

– Чувак, эта женщина может изменить твою жизнь, – проорал он мне в ухо, отчего моя барабанная перепонка чуть не сошла с ума. – Она трудяга, она ответственная и с головой на плечах. Ты будешь последним долбаным идиотом, если упустишь ее, и ты сам прекрасно это знаешь.

Таво напропускал много занятий, пока его родители метались между Нью-Йорком и островом, прежде чем все-таки осели здесь, а потому он был старше нас. Но мне он казался гораздо умнее, чем можно было предположить, словно частые переезды заставили его задуматься о жизни раньше, чем это случилось с нами.

Что касается Наталии, то я понимал правоту Таво. Я кивал. Но мне не нравилось много говорить о Наталии. Под ее воздействием я испытывал эмоции, которых не знал раньше, она навела меня на мысли о вещах, о которых прежде не задумывался. Я даже поежился при мысли о семейной жизни.

Каждый раз, когда Наталия говорила о программах, которые дают возможность нам вдвоем поступить на учебу в какой-нибудь американский университет и вместе уехать отсюда, мне казалось, что она хочет, чтобы я сделал выбор между ней и всем остальным, что я знал и любил. Я втайне надеялся, что она не попадет ни в какую программу и мне не придется принимать никаких решений. Из-за этого моего вероломства я чувствовал себя как последнее говно, но я игнорировал это чувство, как и многие другие неприглядные стороны жизни, когда нужно было разбираться со всем этим, пока мой мозг не съехал на какие-то другие вещи, требующие моего внимания.

Слово destierro переводится на английский как «изгнание», но этот перевод на самом деле не передает всех смыслов испанского слова. Приставка des означает «отказывать» или «противоположность» тому слову, которое идет за приставкой. Слово tierro происходит от tierra, что в этом контексте означает одновременно и «страна», и «земля», и «дом». Destierro означает отказ от собственного дома, твое отторжение от того места, которое всегда было твоим, быть с корнями выдернутым из собственной земли. На занятиях по истории, которым я уделял внимание в школе, я узнал, что у пуэрториканцев долгая история миграции, destierro, но каждый раз, когда они покидали остров, они становились кем-то другим. Пуэрториканец, родившийся в Нью-Йорке, остается пуэрториканцем, но при этом он еще ньюйоркец. Те, кто прожил жизнь во Флориде или Чикаго, еще какие-то другие, некий гибрид, в котором живет островная злость, а еще злость по отношению ко всему плохому, с чем они столкнулись и причиной чему был цвет их кожи, их чужеродность, хотя они и являются гражданами Америки.

Я не хотел становиться таким. Я хотел жить там, где родился, хотел исправить тот беспорядок, в котором я вырос. Покинуть остров для меня означало поднять руки, типа стать еще одним desterrado, живущим в ссылке в расистской стране, которая чертовски долго держит мою страну в статусе колонии и будет всегда относиться к нам как к гражданам второго сорта.

Я хотел быть с Наталией, но еще хотел быть здесь, с этими ребятами, пить пиво и искать неприятности на свою задницу.

Как-то раз я слышал чьи-то слова: чтобы покорить мир, не нужна огромная армия, нужны три или четыре чокнутых гнобаря, которые сильно тебя любят и готовы ради тебя на все. Эта четверка была моими гнобарями, нам оставалось только подмять мир под себя.

* * *

Час или около того спустя поток клиентов «Лазера» иссяк, и хозяева закрыли дверь и посадили рядом с ней внутри на табурет здоровенного черного чувака с бородой а-ля Кимбо Слайс ²⁴. Тощий чувак, который проверял наши документы, выключил свой металлодетектор, сказал что-то здоровенному мордовороту на табуретке, а потом прошел мимо нас в производственные помещения клуба. Он исчез в коротком коридоре, в который выходили двери туалетов.

Секунду спустя Бимбо сказал, что попытается поговорить с этим чуваком и узнать, не подрабатывает ли тот на стороне, и исчез в коридоре, ведущем во внутренний дворик, куда люди выходили покурить, подышать, поорать в телефон, чтобы не мешала музыка. Маленький патио был остатком тех времен, когда это сооружение было настоящим жилым домом, местом, где какие-то испанцы – а позднее богатые американцы – вероятно, курили толстенные сигары, а кровь колониализма тем временем пятнала их души.

Свет из патио хлынул в коридор, когда Бимбо открыл дверь, и погас, когда Бимбо закрыл ее.

– Надеюсь, этот тощий назовет ему имя или что-нибудь, потому что я хочу, чтобы это побыстрее закончилось, – сказал Пол. Голос его звучал ничуть не сердито, просто он проговорил эти слова быстро-быстро.

– Что с тобой за херня такая, мудила? – спросил я его, пытаясь нащупать идеальный баланс между тем, чтобы он услышал мои слова, невзирая на музыку, и тем, чтобы их не услышал никто другой. – Марию убили прямо перед этой гребаной дверью, когда она работала, а ты никак не можешь находиться здесь без своих сетований?

– Марию застрелили, потому что она продавала наркоту, а не потому, что она дежурила у двери, – сказал Пол. – Вы все должны помнить об этом. Те, кто ее убил, принадлежат к той категории людей, которые расстреляют тебя из машины на ходу и глазом не моргнут, понял? Ты же знаешь: на улице действуют уровни. Это совсем другой уровень, не наш.

Полу всегда было насрать на всякие уровни, последствия или что-то еще. Его устами сейчас говорила Синтия. Это встревожило меня. Меня взбесили слова этого сукина сына, потому что в них был резон. А еще они напомнили мне, что я хотел прийти сюда, но еще я думал о Наталии и о том, что ничуть бы не возражал, если бы Бимбо решил бросить свою затею. Может быть, я волновался. Может, был испуган. Может, Пол был прав, и это злило меня сильнее всего.

Таво положил руку на плечо Пола и заговорил, прежде чем я сам успел послать Пола в жопу.

– Мы это знаем, П, – сказал Таво голосом громким, но спокойным. – Помнишь, как ты решил, что тот тип, который работал с Синтией, начал волочиться за ней, мы тогда уничтожили его машину и так его напугали, что он больше не вернулся в офис? Это было глупо. Я что хочу сказать, мы на какое-то время искалечили его жизнь. Тебе просто нужно было успокоиться, но ты никак не хотел успокаиваться, и мы пошли с тобой. Такова жизнь. Мы здесь вовсе не потому, что нам этого хочется, мы здесь с Бимбо. То же самое он бы сделал – черт побери, не сделал, а делал – и для нас.

Пол кивнул, и в этот момент Бимбо засунул голову в дверной проем и мотнул головой к выходу. Мы допили пиво и пошли следом за ним.

Под открытым небом воздух прилипал к коже. Дождь немного ослабел, и мы на ходу ощущали, как от стен исторических зданий поднимается застоялый запах запеченной солнцем мочи. Перед нами, наклонившись вперед, шел тем же путем, что и мы, тощий чувак, дежурный по двери, он прижимался, насколько это было возможно, к стене, чтобы защититься от дождя. Я оглянулся. На улице были прохожие, все они шли быстрым шагом, но за нами никого не было.

Мы шли, обмениваясь шутками, коллективно – и подсознательно, – соглашаясь с тем, что, если мы будем идти следом за тощим, не говоря ни слова, это может вызвать у него подозрения. Он стряхнул воду с рук и, зайдя в парковочный гараж, стал подниматься по лестнице. Мы пошли следом. Он поднялся на третий этаж. Хавьер вытащил ключи из кармана. Просто компания друзей идет к своим машинам.

Тощий вытащил ключи с брелоком, и огни зеленой «Супры» вспыхнули красным, как глаза демона. Дождь усилился, все другие звуки тонули в шуме его непрерывного бормотания.

– Oye, primo ²⁵, – окликнул тощего Бимбо и снова перешел на рысцу. Чувак остановился и повернулся. Лицо его было спокойно.

– Dímelo ²⁶, – сказал мужик. Он, вероятно, решил, что Бимбо собирается что-то сказать ему о его машине. А может, он запомнил его как клиента «Лазера» и подумал, что Бимбо хочет заплатить еще раз.

Бимбо подошел к нему и спросил, не знает ли он Роберто.

– Роберто? – переспросил тощий. – Нет, – он стрельнул взглядом по остальной нашей компании и развернулся, собираясь сесть в машину. Бимбо подошел к нему и толкнул в спину. Сильно толкнул. Тот ударился грудью о машину и уронил ключи. Потом мгновенно развернулся, пытаясь засунуть руку под подол рубашки. Бимбо нанес ему хук правой. Удар не удался и пришелся по касательной в левый висок тощего, но этого было достаточно, чтобы его голова повернулась в мою сторону.

Рука тощего все еще была внизу, и он пытался вытащить из брюк подол рубашки. Я ударил его, попав в подбородок, потом подскочил еще ближе и лишил его малейшей возможности достать пистолет. От удара он щелкнул зубами, спиной уперся в дверь машины и слегка осел. Он был оглушен, но оставался в сознании. Он все же засунул под рубашку правую руку, и Бимбо ухватил ее и выдернул оттуда.

– Обыщите его! – сказал Бимбо.

Таво наклонился, провел руками по талии тощего и вытащил большой черный пистолет, очень похожий на тот, который Бимбо клал на грудь мертвой матери.

– Какого хуя! Что вы делаете? – сказал по-английски тощий. Вероятно, еще один выходец из Нью-Йорка или Флориды. Или, может, он просто услышал, что Бимбо говорит по-английски, и решил переключиться.

– На кого ты работаешь? – спросил Бимбо.

– Ты что еще за хер, чтобы меня спрашивать? – сказал мужик, в его голосе слышалась бравада, а я про себя точно знал, что не смог бы так держать себя, видя вокруг пятерых здоровенных мужиков. – Отпустите меня! – закричал он, пытаясь стряхнуть нас с себя. Но мы только крепче вцепились в него, прижали его руки к машине.

– Я сказал…

Таво прижал пистолет к щеке мужика ровно под правым глазом.

– Не орать, – сказал Таво. – Давай не будем терять головы, и ты через пять минут уедешь домой, договорились?

Дождь ревел, как зверь. Я повернул голову и увидел завесу дождя, падающего на землю. Метеорологи что-то говорили о приближающемся шторме, и это было не что иное, как пробный заход.

– На кого ты работаешь? – повторил Бимбо, не дожидаясь, когда мужик заговорит сам.

Тот посмотрел на Бимбо глазами, полными ненависти.

– Ни хера я тебе не скажу, ублюдок. Если бы твой шестерка не держал пистолет у меня под глазом, я бы надрал твою жирную жопу. Обе ваши жопы. Тебе нужны деньги? Возьми мои деньги!

Он двинул бедрами. Он думал, что мы хотим его ограбить.

Бимбо перевел взгляд на Хавьера и Пола.

– Возьмите его ключи и откройте багажник. Посмотрите, нет ли у него там баллонного ключа или чего-то в этом роде.

Пол не шелохнулся, но Хавьер нагнулся, поднял с пола ключи от машины и побрел к багажнику.

– Вот что теперь будет, – сказал Бимбо, глядя на парня, который снова пытался стряхнуть нас с него. Но мы с Бимбо держали его за руки, и его тощее тело осталось на месте. – Я тебя еще раз спрошу, на кого ты работаешь. Если ты произнесешь что-нибудь иное, кроме гребаного имени, которое мне нужно, то тебе будет больно. Потом я спрошу тебя еще раз. Мы будем делать это столько раз…

– Пошел ты в жопу! – сказал тощий. – ¡Ayuda! Me están asalt… ²⁷

Таво еще сильнее прижал пистолет к щеке этого типа, и тот заткнулся.

– Я же просил не орать, – проговорил Таво. – И нам твои вонючие деньги и на хер не нужны. Слушай внимательно и отвечай на вопросы, черт побери, и мы уедем отсюда.

Хавьер вернулся с коротким баллонным ключом в руке. Ключ больше походил на ломик, а не на знак плюс. Бимбо попросил Хавьера поменяться с ним местами и надежно ухватить руку тощего, которую сейчас обездвиживал он. Хавьер положил ключ на грязный пол и занял место Бимбо, а тот, убедившись, что Хавьер крепко держит руку, направился к ключу, лежавшему на полу, и поднял его. Она встал рядом с Таво перед тощим и снова спросил:

– Кто твой босс?

– Я уже сказал: пошел ты в…

ХРЯСЬ!

Бимбо быстро занес для удара баллонный ключ и шарахнул им по голове чувака. Удар был недостаточно силен, чтобы убить его, но силы вполне хватило, чтобы ошарашить меня и оглушить тощего. Через секунды из-под кромки волос на его голове потекла кровь, тоненькая струйка темной крови, которая словно не решалась скатиться ему на лоб. Он, казалось, потерял сознание на несколько секунд. А потом закричал.

Бимбо левой рукой закрыл ему рот, отчего голова тощего откинулась назад и ударилась о покатую крышу «Супры».

– Заткнись, бля! – сказал Бимбо, скрежеща зубами. – Если заорешь еще, я тебя так шарахну, что у тебя мозги вылетят через уши. Ты меня понял? А теперь скажи мне, на кого ты работаешь.

Я посмотрел на Бимбо. Говорят, что глаза – окна души. Если это правда, то душа Бимбо взяла отгул.

– Ни хера я тебе не скажу, толстожопый! Ты уже покойник. Вы все уже нахуй мертвы! – его взгляд бешено перескакивал с одного из нашей команды на другого, наконец они остановились на Бимбо, но он больше не кричал.

Теперь в голосе тощего слышался страх, так что он, видимо, внял угрозам. Мы превосходили его числом, лишили его оружия, к тому же он истекал кровью. Мы держали его, к его лицу был прижат пистолет, и он ничего не мог противопоставить этому. И несмотря ни на что, идиотское мачистское вранье, в котором он вырос, да обет молчания, которому его научила улица, блокировали его здравый смысл.

– Гейб, ты будешь посильнее этой сучки, – сказал Бимбо, посмотрев на меня. – Прижми-ка его руку к полу.

Я дернул его за руку – он сопротивлялся. На сей раз Бимбо замахнулся куда лучше – и ударил тощего снизу вверх в пах, отчего тот согнулся пополам и закашлялся. Мы с Хавьером воспользовались этим, уложили тощего на пол, заставили встать на четвереньки. Тощий постонал еще немного, сделал два глубоких вдоха, потом вроде пришел в себя. Он посмотрел на Бимбо, пробормотал что-то неразборчивое. Его угрозы сорвались с его языка маленькой струйкой крови и ненависти. Бимбо никак не прореагировал.

Потом тощий повернул голову и перевел взгляд с Бимбо на меня. Ненависть в его зрачках пронзила меня, я чувствовал ее внутри себя. Знание, что кто-то тебя убьет, если ему предоставится такой шанс, чувство странное. Тощий пытался освободить руку, но я крепко держал ее. Я контролировал все мое тело и те фунтов шестьдесят, что давили на него, каждый из этих фунтов я использовал, чтобы не дать возможность его раскрытой руке оторваться от пола. Хавьер пригвоздил к полу другую его руку, а Таво по-прежнему прижимал пистолет, только теперь не к щеке, а к затылку тощего.

– Хватит, Б, – сказал Пол. – Мы хотели только поговорить с…

– Заткнись нах, – рыкнул Бимбо. Он встал правым коленом на пол и развернулся всем телом к руке тощего, потом поднял обе мои руки, ухватил правое запястье ниже того места, за которое держал я, все эти движения вынудили нас немного переместиться. А потом, не спрашивая больше о том, кто босс тощего, Бимбо поднял баллонный ключ и ударил им по его пальцам.

Раздался звук удара металлом по полу. Бимбо ударил снова, и на сей раз я услышал хруст пальцев тощего. На мгновение время остановилось, словно звук второго удара убил что-то критически важное в мире и поместил всех нас в какую-то иную реальность.

Тощий молчал.

Звук баллонного ключа по полу все еще звенел в моих ушах.

Таво по-прежнему прижимал пистолет к голове парня.

Мы с Хавьером по-прежнему прижимали к полу его руки.

Дождь за стенами гаража обрел признаки живой твари, вознамерившейся потопить мир.

Тощий взвыл. Как и в предыдущий раз, Бимбо накрыл его рот ладонью, но сейчас крик был гораздо громче, и у всех нас были заняты руки, а потому крик рвался сквозь пальцы Бимбо и эхом отдавался от стен гаража.

– Заткнись, или я тебе вмажу еще раз, – сказал Бимбо.

– Блядь! Сюда кто-то идет! – сказал Пол. Мы посмотрели на него – он то и дело переводил взгляд с нас на лестницу и снова на нас.

Таво убрал пистолет от головы тощего, приподнял подол собственной рубашки, засунул оружие за пояс и отступил на шаг, чтобы фургон не мешал ему видеть лестницу. Мы молча ждали, глядя на Таво.

– Я никого не вижу, – сказал он.

– Клянусь, я там кого-то видел, – сказал Пол. – Какого-то чувака. Он пытался незаметно выглянуть оттуда.

Мы оставались неподвижными, ждали, когда Таво и Пол скажут что-нибудь еще. Они оба смотрели в сторону лестницы. Когда наши голоса смолкли, звук дождя стал казаться еще громче. Потом тощий издал какой-то чудной звук, и я понял, что он плачет. Меня удивило, что он не позвал на помощь, пока мы все думали, что кто-то идет сюда.

– Никого не видишь, П? – спросил я.

Пол отрицательно покачал головой, не поворачиваясь в мою сторону. Таво достал пистолет и снова приставил его к голове тощего.

– Кто твой босс? – спросил Бимбо тощего уже спокойным голосом.

– Папалоте, понял? – сказал мужик, умоляющим взглядом глядя на Бимбо. Под носом у него блестела сопля, а глаза были широко раскрыты и полны страха. – Я работаю на Папалоте. Блядь!

Пол издал шипение, подобное звуку сдувающегося воздушного шарика. Бимбо посмотрел на него, потом на меня. Папалоте – слово, которое в некоторых испаноязычных странах используется для названия «воздушного змея» – был наркобароном Ла-Перлы, центра наркоторговли Пуэрто-Рико. Он был нашей версией «Эль Чапо» Гусмана или Пабло Эскобара. Его имя называли после каждой бойни, учиненной в Сан-Хуане. Он стоял за совершенным тремя годами ранее тройным убийством в крупном отеле, и его имя гремело повсюду.

В прошлом году приписываемое ему кровавое побоище не сходило с заголовков новостей несколько дней. Девять человек в небольшой квартире. Из них две женщины, одна на восьмом месяце беременности. У всех убитых был так называемый «колумбийский галстук» – надрез под подбородком, куда пропускали язык. Они разрезали беременную и такую же операцию провели над плодом. Папалоте был настоящим чудовищем. А еще он входил в список подозреваемых каждый раз, когда федералы захватывали по несколько килограммов на пути в или из Майами.

Но он был неприкосновенным, какими бывают только те преступники, которые имеют неограниченную власть. Его никогда и нигде не видели. Он никогда не покидал Ла-Перлу. Но его руки были повсюду, а глаза видели всё. Это было плохо. Все равно что, прыгнув в лужу, обнаружить, что она глубже Марианской впадины.

Бимбо поднялся со стоном, а тощий продолжил рыдания. Стук дождя звучал как предупреждение.

– Все, линяем отсюда, – сказал Пол. Мы посмотрели на него. Он все поглядывал то на нас, то в сторону лестницы. Он сохранял спокойствие все это время, с самого начала не участвуя в избиении. Заговорил он, только когда ему показалось, что кто-то поднимается по лестнице, и это было на него не похоже.

– Заткнись нахуй и дай мне минуту, – сказал Бимбо и снова повернулся к тощему. – До тебя в дверях «Лазера» дежурила женщина. Ты знаешь, кто ее убил? – спросил Бимбо.

Тощий отрицательно покачал головой. Кровь из-под его волос текла теперь ручейком, разделявшим его лицо на две части. Смесь крови, слез и соплей выглядела ужасающе. Во мне проснулось сочувствие к нему и надежда, что мы вот-вот закончим это дело и он сможет заняться собой.

Бимбо сделал шаг назад и ударил тощего ногой в лицо. Его голова откинулась в сторону, но мы все еще не отпускали его. Он издал какой-то звук, который умер где-то в районе его горла, когда его голова дернулась. Бимбо снова сделал шаг и наступил на искалеченные пальцы тощего. Звук, который прозвучал на этот раз, был больше похож на влажный стон, чем на крик.

– Женщина? Ее звали Мария, – произнес Бимбо. – Она была моей матерью, – два последних слова были произнесены с хрипотцой. Скорбь сломала его голос. Он шмыгнул носом. – Ты знаешь, кто ее убил?

Тощий смотрел на Бимбо, и в его взгляде появилось что-то новое, кроме страха и ненависти. Не думаю, что для увиденного мной выражения есть какое-то название.

Бимбо провел пальцами у себя под носом и снова шмыгнул. Потом он откашлялся как человек, который ненавидит одолевающие его чувства.

– Я спрошу у тебя еще раз, чувак, и если ты не…

– Луисо, – произнес тощий. Бимбо уставился на него. – Я знаю только, что есть такой человек по имени Луисо. Он всем выдает оружие, когда они идут на дело. Может, он знает! Клянусь тебе, больше я ни хера не знаю о нем, – он вновь всхлипнул. – Отпусти меня… Пожалуйста.

– Еще чуть-чуть, – сказал Бимбо. – Где мне найти Луисо?

– Я… не знаю! Клянусь тебе. Бля буду, чувак.

– Телефон, – сказал Бимбо. – Ты знаешь номер его телефона? Или кого-то, кто знает?

Молчание, последовавшее за этим, было иным. Иногда вовсе не нужно уметь читать чужие мысли, чтобы определить, когда человек лжет, а когда говорит правду. Тощий метнул взгляд на свою искалеченную руку. Потом он опустил голову, но прежде посмотрел на меня.

– Да скажи ты ему уже, мужик, – сказал я, впервые обращаясь к нему. – Он же прикончит тебя этой херней, если не скажешь. – Я мотнул головой в сторону Бимбо с баллонным ключом в правой руке.

– Я не знаю… У меня нет его телефона, клянусь. Может быть, Тито знает, как с ним связаться.

– Кто такой Тито?

– Здоровенный мужик у дверей. Тот, который с бородой. Я видел их вместе. Больше я ничего не знаю!

– Отпустите его, – сказал Бимбо. Хавьер тут же отпустил тощего. Я продолжал держать его. Вдруг у него где-то припасен еще один пистолет?

– Отпусти его, Гейб, – сказал Бимбо.

Я посмотрел на его руку, которую все еще сжимал. Средний и безымянный пальцы чуть искривились и стали гораздо больше, чем были раньше. Кожа на них сильно покраснела, чуть ли на стала алой. Это была его правая рука, и он вряд ли сможет воспользоваться этой рукой в обозримом будущем. Я отпустил его руку и отошел.

Бимбо сделал шаг вперед и сказал:

– Эй.

Мужик посмотрел на него, чуть подаваясь назад, чтобы сесть на задницу. Левой рукой он прижал к груди искалеченную другую.

Бимбо занес над своей головой баллонный ключ и обрушил на лицо тощего. Это произошло очень быстро. Тощий издал какой-то звук, словно в глотку ему попало что-то, и он начал задыхаться и попытался защитить лицо руками.

– Блядь, – раздался чей-то голос. Где-то вдали ударил гром, звук которого приглушил стук дождя. Тощий шевельнулся, словно пытаясь удрать. Бимбо ударил его еще раз, отвернув голову в сторону. Руки не в силах остановить металл.

Бимбо ударил еще раз.

Тощий упал на правый бок. Его лицо превратилось в кровавый фарш, форма носа изменилась. Он пробормотал что-то, из его рта хлынула кровь, в ней я увидел два выбитых зуба.

– Что ты, блядь, творишь? – сказал Пол. – Уебываем отсюда, всё!

Бимбо будто и не слышал его. Он подошел вплотную к тощему, поднял ключ двумя руками и обрушил его на голову мужика сбоку. Раздался громкий звук удара и треск. Тощий дернулся. Край его левого глаза запал внутрь, веко закрылось. Его пробрала дрожь, как у бойца АБЧ ²⁸, свалившегося от нокаутирующего удара.

Я не хотел находиться рядом с ним, но и двинуться с места тоже не мог. Я посмотрел на Бимбо, стоявшего с ключом в руке. Ключ взлетел вверх, словно бес вселился в Бимбо, завис на мгновение, как худшее из обещаний, и снова обрушился на голову тощего, словно меч какого-то ангела-мстителя.

– Ты… ты, блядь, убиваешь его, чувак, – сказал Таво голосом низким и хриплым.

– Ты слышал, чье имя он назвал? Если он опознает кого-нибудь из нас, мы все покойники, – сказал Бимбо. Он смерил нас таким взглядом, будто мы все идиоты, если не понимаем, почему он поступает так, а не иначе. – Вы, тупое мудачье, не знаете улицу так, как знаю ее я, так что заткнитесь.

На улице действуют уровни, мы всегда это говорили. Впервые мы сказали об этом, когда Бимбо поймали на продаже наркоты в первый раз. Мы повторили эти слова, когда его поймали во второй раз, и его выгнали из школы и не пускали, пока все мы и многие родители не пришли в школу и не потребовали от них провести юридическую консультацию и помочь в таком решении, которое не допускало бы его исключения. Мы говорили это каждый раз, когда ввязывались в какую-нибудь уличную драку, потому что знали, что надрать кому-нибудь жопу – лучшая гарантия того, что они в следующий раз к тебе уже не полезут, но, с другой стороны, это было еще и быстрое путешествие в гроб, если этот тип был чьим-то ребенком или родственником. Или если у него был крутой старший брат.

Мы говорили это каждый раз, когда кто-то из знакомых ребят пропадал, а потом узнавали, что они переехали в Штаты, чтобы спрятаться от тех, кто хочет его прикончить. Мы знали, что Бимбо знакоˊм с нравами улицы лучше нас, что он и родился на улице, спасибо его матери и дяде.

– Послушай, – сказал Пол, воздевая руки. – Я тебя понимаю, честно тебе говорю, но его убийство не…

Бимбо снова повернулся к тощему, который издал какой-то сдавленный звук, словно пришедший из какого-то ночного кошмара, и еще раз обрушил на него баллонный ключ. Раздался громкий треск. Теперь голова тощего сбоку была деформирована еще сильнее. У него была короткая стрижка, и я видел, что кости его черепа ушли внутрь, как и часть его глазного яблока.

Это напомнило мне куколок сестренки Бимбо, когда мы были детьми и я прятался в его доме от призрака моего отца. Мы воровали ее куколок и сжимали им головы, мгновенно превращая их в уродливых монстров. А потом мы ждали, сколько уйдет времени, чтобы вмятины исчезли, поверхность вернулась на свое место. Я знал, что черепные кости тощего не вернутся на прежнее место, Бимбо разъебал их в хлам.

Я собрался сказать, что нам пора уходить, но у Бимбо на сей счет было иное мнение. Он поднял баллонный ключ и еще раз ударил тощего, и еще, и еще. Кровь потекла из его глаз. Он перестал двигаться. Лужа крови уже подбиралась к моим кроссовкам, и я сделал шаг назад. Голова тощего превратилась в какую-то бесформенную массу. Из-под кожи и плоти под глазами выступали фрагменты кости, словно маленькие лодочки в океане крови.

– Блядь! В жопу все это, – сказал Пол. – Нужно уходить. Немедленно.

Таво положил руку на плечо Бимбо и оттащил его назад.

– Все, Бимбо, хватит, – сказал он. – Нужно уходить.

Я с трудом оторвал глаза от пола и перевел на грудь тощего. Он не дышал. Руки его не двигались. Никакие звуки не вырывались из его рта. Он был мертв.

7. Гейб

—

Смерть всегда рядом

Дождь не прекращается

Молитва к Elegguá ²⁹.

Темнота поглощает оружие

Беспокойство из-за Папалоте

Смерть всегда рядом, она может прийти в любое мгновение – пуля, неудачное падение, инфаркт, автокатастрофа, – но когда она приходит вот так, то съедает часть твоей души и арендует место в твоих ночных кошмарах.

Бимбо уронил баллонный ключ, от стука металла о бетон мы все подпрыгнули.

– Нет, – сказал Хавьер. – Подними его, Бимбо. На нем отпечатки твоих пальцев.

Бимбо наклонился и поднял ключ.

– Все, – сказал Пол. – Нам нужно уходить. Быстро! –  Он отступил на несколько шагов, потом развернулся и пошел. Его движение разорвало те невидимые узы, которые не позволяли нам уйти.

Я знал, что в «Ла-Пунтилла» нет камер наблюдения. Это был старый парковочный гараж. Все знали о том, что здесь нет никакой системы видеонаблюдения, потому что люди говорили о том, как это удобно, если ты нашел с кем потрахаться, но не можешь привести ее домой, а мотель тебе не по карману. Это была дурацкая шутка, но в то мгновение, когда Хавьер упомянул отпечатки пальцев, первое, что пришло в голову: камеры, отпечатки, волоски, оставшиеся на теле, кровь на нашей одежде, свидетели. Легко было попасть за решетку из-за какой-то мелочи, крохотного недосмотра.

Я посмотрел на свои руки. Они были чисты. Я посмотрел на свои брюки. На обшлагах виднелись капли крови. Я оглянулся и был удивлен, что мы, пройдя несколько метров, не оставили никаких следов. Значит, я очень вовремя отошел от растекающейся лужи крови. Дрожь пробежала у меня по телу, несмотря на удушающую жару, высокую влажность из-за непрекращающегося дождя, запах выхлопных газов в гараже.

Тиво шел рядом со мной. Он все еще держал в руках пистолет.

– Ти, постой, а пистолет? – сказал я.

Он посмотрел на свою руку. Вид у него был такой, словно он не мог поверить в то, что в руке у него пистолет. Он вытянул руку, чтобы пистолет был подальше от него, словно нес в себе какую-то болезнь. Потом он поднял подол футболки и пистолет исчез.

Мы быстро уходили от тела. Бимбо двигался как-то странно. Я видел, что он пытается засунуть окровавленный баллонный ключ в карман, а остальную его часть пытается закрыть подолом футболки.

С лестницы до нас донеслись голоса.

– Блядь, блядь, блядь, – снова раздался голос Пола. Он был бледен, а на его лбу появилась тонкая пленочка пота.

– Ну, так что, мужики, пойдем перекусим? – спросил Таво. Да, в нашей ситуации нужно было говорить о каких-то нейтральных вещах.

– Я за, – сказал я. В этот момент я подумал, что никогда в жизни не захочу есть.

Голоса стали затихать. Люди, поднимавшиеся по лестнице, свернули на второй этаж. Мы ускорили шаг.

Мы спустились на первый этаж и вышли из «Ла-Пунтилла». Дождь лил как из ведра, и мы побежали к «Донья Фела».

Никто не кричал, и звука сирен вдалеке мы не слышали. И все же мне с трудом удавалось наполнять легкие воздухом, мне словно замотали грудь чем-то холодным, и это мешало мне набирать в себя теплый влажный воздух.

Когда мы добрались до входа в гараж «Донья Фела», то промокли до нитки и тяжело дышали. Вид у нас, вероятно, был странный – пять чуваков двигаются по гаражу так, словно Дьявол гонится за ними, но мы умирали от желания поскорее сесть в машину Хавьера и уехать от мертвого тела как можно дальше.

От его разбитого черепа.

От подергивающихся ног.

От растекающейся все шире лужи крови.

От осколков костей, торчащих из кожи.

Эти картинки мелькали перед моим мысленным взором, и каждый раз мой мозг пытался сказать мне, что это было не взаправду, что я выдумал все это. Иногда ложь самому себе – единственный механизм выживания, который имеет хоть какой-то смысл.

Хавьер отпер двери, и мы сели в машину. Он съехал с парковочного места и по широкому пандусу направился к выезду. Он взял чек, лежавший у него в машине, прислонил его к сканеру на выезде и сунул в приемник купюру. Никто не сказал ни слова. Никто не предложил скинуться на оплату парковки. Никто не сказал ему, куда ехать. Наше общее дыхание в салоне было единственным саундтреком к тому кошмару, что мы пережили.

Бимбо вытащил телефон и принялся что-то искать, Хавьер ехал на запад от Ковадонги. Дворники метались туда-сюда по лобовому стеклу, сметая с него воду, но мир за окном тут же мутнел после каждого движения. Хавьер и Таво были спортсменами, и они восстановили ровное дыхание раньше остальных.

– Мы просто… едем домой? – спросил Хавьер.

– Да, – ответил я. Мне хотелось максимально удалиться от Сан-Хуана. Жить на крохотном островке вполне себе можно, пока у тебя не возникает вдруг желания оказаться за тысячу миль от какого-нибудь кошмара.

– Oh, Elegguá, tus ojos brillantes lo observan todo porque estás destinado a ver todo ahora y para siempre, – сказал Бимбо. Он считывал текст с экрана телефона. – Elegguá, te pido que vigiles detrás de las puertas, en cada rincón, en todas las encrucijadas y los senderos de mi vida porque en cada espacio puede acechar el peligro, uno de mis enemigos o alguna maldición.³⁰

Никто не мог понять, что он такое плетет. У меня его слова вызвали страх.

– Ты что это делаешь, Бимбо? – спросил натянутым голосом Таво. Бимбо проигнорировал его и продолжил чтение:

– Elegguá, tú eres un orisha justo, lleno de vida y sensible como los niños… ³¹

– Эй, Бимбо! – сказал Таво. – Что это за херню ты несешь?

Я, не зная, к чему он это читает, догадывался, что его слова сбивали с толку Таво сильнее, чем остальных. Одно дело хаос, но хаос на языке, которого ты не понимаешь, это хаос в квадрате.

– Это… это молитва, чувак, – сказал Бимбо. Он засунул руку в шейный вырез своей футболки, вытащил оттуда бусы, которые носил всегда. Черные бусины на них перемежались с красными. – Для защиты. Мы же не хотим, чтобы призрак этого чувака преследовал нас.

– Преследовал? – сказал Пол. – Это что еще за чушь?

– Мы убили его, – сказал Бимбо. – Ты можешь не верить в такие штуки, а я вот верю. Я… я много чего повидал. И мой дядюшка рассказывал мне истории почище всех твоих ночных кошмаров. Я не хочу, чтобы призрак этого типа появился в моей комнате, когда я буду…

– Нет, нет, нет, – проговорил Пол, покачав головой. – Погоди. Мы ничего такого не делали. Его убил ты. Я к нему даже не прикоснулся. Ты расхуячил его мозги этим… этим…

– Ты прав! – сказал Бимбо, обрывая Пола. – Я убил этого хера. Так что можешь спать спокойно, договорились?

Призрак, о котором он только что говорил, повис в салоне машины, как дурной запах. Несколько секунд единственными звуками были стук дождя по крыше и отчаянная беготня дворников по лобовому стеклу. Тогда Бимбо вернулся к своему телефону и продолжил чтение:

– Elegguá, sabemos que eres bueno, que eres justo, pero también sabemos que es mortal tu ira cuando eres ofendido o molestado. Sabemos, oh Elegguá, que puedes ser tan bueno como un ángel y tan malo como el diablo³².

«Мы знаем, о Элеггуа, что ты можешь быть добрым, как ангел, и плохим, как Дьявол».

Все, что делал Бимбо, было прямой противоположностью того, что хотели мы. Я представил себе тощего, который истекал кровью на полу, представил себе его призрака, витающего над Бимбо и клянущегося преследовать всех нас. Я подумал, уж не начну ли я слышать всякие шумы, оставаясь один дома. Я подумал, не стоит ли мне с моей девчонкой пройти обряд очищения, на какой она с матерью ходит к одной слепой женщине, которая, по словам Наталии, настоящая колдунья.

Estamos rodeados de fantasmas y todas las historias son historias de fantasmas ³³.

Это был голос моей бабушки, и звучал он так ясно, будто она сидела рядом со мной в машине. Нас окружают призраки, и все истории – это истории о призраках. Она была права.

– Слышь, чувак, – сказал я. – Замолчи. Просто… замолчи. Нам нужно сообразить, что делать дальше.

– Да, – сказал Хавьер за баранкой, не отрывая глаз от дороги впереди. – Что произойдет, когда они найдут тело?

– Что ж, значит, пришло время просветить вас. – Бимбо оглядел наши лица в поисках понимания, но, вероятно, увидел в ответ только выражения ужаса и беспомощности. – Мертвецы никого не могут опознать, вам ясно? – спросил он, потом продолжил: – А потому можете не опасаться, выходя из дома, – никакой gatillero ³⁴ не будет поджидать вас у выхода. Почему? Потому что я убил этого выродка, так что можете выразить мне признательность – я спас ваши пугливые задницы.

– Да, но… – сказал Таво, – что, если кто-то видел нас, и люди Папалоте придут за нами, когда найдут тело?

Это имя вернуло в салон напряженную тишину, которая накрыла нас, когда это имя упомянули в первый раз. Тишина эта была чудовищна. Произнести имя Папалоте было все равно что произнести слово «смерть», но никто не хотел думать, что смерть идет за нами.

Estamos rodeados de fantasmas.

– Нет, мы в порядке, – сказал я. – В гараже никого не было…

– Вранье! – взорвался Пол. – Я же говорил: кто-то на лестнице смотрел на нас. Я уверен, что там были люди. Они выглядывали из-за угла. А когда мы засуетились, они ушли или делись куда-то.

– Да что угодно, чувак, – возразил я. – Какой-нибудь алкаш. Может быть, кто-то перепутал этаж. Или они услышали крик тощего, глянули одним глазом и поспешили прочь. Что угодно. Нас-то было почти не видно за этим фургоном. Нам нужно всего лишь не высовываться некоторое время, и все будет в порядке.

– «Не высовываться». Хорошее предложение, как по мне, – сказал Таво. – Но что потом? Бимбо получил имя, которое искал, но не будем же мы искать Папало…

– Нет, нам нужны ребята, которые нажимали спусковой крючок и убили мою мать, – сказал Бимбо. – Нам нужно только спросить бородатого чувака, как нам найти…

– Тебе мало убить этого чу?..

– Я его убил, потому что у нас не было выбора, но мою мать убил вовсе не он. Я его убил, потому что иначе он уложил бы всех нас в землю, а не потому, что мне так уж хотелось его убивать. Теперь мы будем искать ребят, которые сделали это.

Ребят. Множественное число. Всегда. Я понял, потому что на дело обычно отправлялись водитель и стрелок, может, два стрелка, чтобы уж наверняка, но мы оставили только тело с разбитым лицом в луже крови в парковочном гараже, и при мысли о том, что к этому нужно добавить еще двоих, мне стало нехорошо. Что, если Бимбо в следующий раз потребует, чтобы я не только прижимал к земле чью-то руку. Что, если они успеют достать пистолеты, прежде чем мы успеем что-то сделать? И речь шла о Папалоте и его людях, а это означало, что наши жизни закончатся… я уже знал где.

Я пытался прогнать эти мысли из головы, но перед моим мысленным взором неизменно появлялся человек с разбитым лицом и черепом… а потом он приходил в мою комнату посреди ночи и тащил мою задницу в ад, его голова была переломана, как у того парня из «Кладбища домашних животных» ³⁵.

– Притормози, когда будешь ехать по мосту, Х, – сказал Таво. – Мне нужно избавиться от этого гребаного пистолета.

Бимбо разблокировал свой телефон и снова стал читать, но тихим голосом. Его бормотание вряд ли было лучше, чем громкое чтение, и я поймал себя на том, что сосредотачиваюсь и распознаю некоторые слова под стук бесконечного дождя.

Elegguá.

Orisha.

Muerte.

Protección.

Когда мы переезжали через мост Дос-Эрманос, Хавьер сбросил скорость. Таво опустил немного окно, огляделся. Брызги попали в салон, увлажнили мое лицо. Таво швырнул пистолет в воду. Мы видели, как он исчез в темноте и дожде. И я подумал, сколько же там лежит пистолетов, из которых убивали людей, там, на дне под мостом, который казался таким великолепным при свете дня. Потом Хавьер нажал на педаль газа, и Таво отер руки.

– Ну вот, на один повод для беспокойства стало меньше.

– Это страна, где не треплют попусту языком и занимаются своим делом. Меня не беспокоят отпечатки пальцев на пистолете, – сказал Пол. – Меня беспокоит Папалоте.

8. Гейб

—

Шторм приближается

Воспоминания не дают покоя

Estamos rodeados de fantasmas

Молитва, обращенная к Санта Муэрте

Смерть

Я проснулся от шума на кухне и запаха кофе. Туман в моей черепной коробке был недостаточно плотен, чтобы заволочь то, что случилось несколькими часами ранее, и ужас проглядывал сквозь него, как плавник акулы над мутными водами моего мозга.

Мне хотелось повернуться на другой бок, найти прохладный кусочек подушки и на некоторое время впасть в забытье. Заставить эту дурацкую акулу вернуться на дно, но мама включила телевизор, и теперь со сном можно было завязать.

Я сел, провел ладонями по лицу. Я молился о том, чтобы после этого взрыва насилия Бимбо понял: одного мертвеца достаточно, а прошлый вечер превратился в нечто такое, о чем можно вспоминать время от времени, но никогда не говорить вслух.

Как в случае с Гизелой.

Она поступила в нашу школу и была на класс младше – хорошенькая и популярная десятиклассница, полная жизни. Она влюбилась в Таво до безумия. А он не обращал на нее внимания, а почему – мы поняли только годы спустя.

У Гизелы были проблемы дома, и однажды в воскресное утро она выпрыгнула с балкона седьмого этажа, и асфальту на парковке внизу насрать было на ее молодость, ее привлекательность или на то, что я влюбился в нее с такой же страстью, с какой она влюбилась в Таво, или на тот факт, что жизнь, может быть, припасла для нее несколько приятных сюрпризов.

Нет, ее тело разбилось об асфальт, но она жила еще почти полчаса после падения, переломанная кукла, чье сознание еще работало в достаточной мере, чтобы она понимала: изменить уже ничего нельзя. При мысли о том, что, может быть, сожаление посетило ее, пока она лежала там, у меня в желудке возникало такое чувство, будто я лечу в какую-то очень глубокую дыру.

Гизелу невозможно было переместить – от этого все внутренности выпали бы на асфальт, а ее смерть превратилась бы в представление. Выбежали соседи. Люди кричали. Родители уводили своих детей. На улицу выбежала мать Гизелы и упала в обморок, не дойдя до умирающей дочери нескольких футов.

Мы ошивались на пляже, когда это случилось. Пришли туда из дома Таво. Вдруг начали звонить наши телефоны. Мы бросились к дому Гизелы – до него было каких-то шесть кварталов.

Когда мы добежали до места, там царил хаос. Люди, направлявшиеся куда-то или возвращавшиеся домой, натыкались на эту ужасную сцену, которая напоминала им, что смерть всегда рядом. Кого-то вырвало под деревом, и этот человек ушел, чтобы не оставаться зрителем случившегося кошмара в реальности, а не во сне. Я не остался, когда появились копы и «Скорая». Никто из нас не остался.

На следующее утро мы делали вид, что занимались какими-то школьными делами, но директор их прервал, чтобы сказать несколько слов о Гизеле по внутреннему радио, а потом предложить помощь. Мы ходили по школе, разговаривали, заглядывали в ее класс, словно призрак Гизелы не висел в каждом из этих треклятых коридоров повсюду, а мы пытались убедить себя, что остались прежними, что мы все еще молоды, сильны, счастливы и несокрушимы. Хотя и знали, что это не так.

Тем вечером моя мать села рядом со мной за кухонным столом и прикоснулась к моему лицу, словно хотела стереть с него горе.

– ¿Estás bien, mijo? ³⁶ – спросила она.

Три слова.

Они сломали меня. Я не был в порядке.

Я заплакал. Я плакал, пока не сложился пополам.

Моя мать и не ждала ответа на свой вопрос, она просто стояла рядом, положив руку мне на затылок, словно в безмолвном благословении. Она сделала лучшее из того, что было в ее силах, а потом хранила молчание, но встала, чтобы подойти и поддержать меня, и у меня возникло такое чувство, будто она поддерживает меня со дня смерти моего отца… и так будет всегда.

Так прошло несколько минут, а потом все кончилось. И для нее тоже. Я перестал плакать и глубоко вздохнул. Она прижала меня к себе в последний раз, словно передавая мне часть своей силы, и ушла.

Смерть Гизелы стала первым событием, которое, как мы инстинктивно чувствовали, нельзя было обращать в шутку. Все стали говорить чуть тише, выпивать чуть больше, все испытали на себе новые таблетки, но никто некоторое время не устраивал застолий на балконах и никто не осуждал ее лучшую подругу Монику, когда она недели две приходила в школу под кайфом, пока родители не отправили ее на реабилитацию. А потом время сделало свою работу, и никто больше не говорил о Гизеле.

Все, что происходило с Бимбо после убийства его матери, вызвало у меня эти воспоминания. Я не знал, как этот тощий чувак из парковочного гаража повлияет на мою жизнь. Он не был моим другом. Я его даже не знал. Но кто-то другой оплакивал его.

Мои мысли отяжелели, стали все сильнее досаждать мне, и я тряхнул головой, пытаясь прогнать призраков.

Estamos rodeados de fantasmas.

Черт. Бабушка была права.

Я встал, сходил в туалет, потом пришел на кухню. Не успел я войти, как моя мать начала говорить.

– Дама по телевизору говорит, что тропический шторм перешел в ураган, – сказала она. – Это что – уже десятый за нынешний сезон? Я уже счет потеряла. Надеюсь, всасывающая труба приберет и этот.

Никакой всасывающей трубы – el tubo que chupa – не существовало. Исторически Пуэрто-Рико относительно везло – самые сильные ураганы обходили его стороной, и люди говорили, что существует некая невидимая всасывающая труба, она висит где-то над островом и засасывает в себя штормы с севера, не позволяет им ударять по нам.

Пока метеоролог по телевизору говорила что-то об урагане первой категории ³⁷, я взял чашку из шкафчика над раковиной и налил себе кофе. На чашке были нарисованы маленькие зеленые листики и курсивом написаны слова: Мелочи жизни.

Моя мать явно нервничала. Он переводила взгляд с телевизора на меня и обратно. Дама с экрана вела долгий рассказ о возможных траекториях. Я попытался сосредоточиться на ее словах, посмотрел на экран. Внизу появилось имя урагана.

МАРИЯ.

Иногда жизнь отпускает такие шутки, словно ножом ударяет в сердце.

Я сделал второй глоток, когда услышал рингтон телефона из моей комнаты. Я оставил чашку на столе и пошел за телефоном, который заряжался на полу в моей спальне рядом с кроватью. Я думал, что это послание от Наталии. Я не знал, который теперь час, но у нее каждую субботу были занятия по английскому языку. Она хотела улучшить свое знание английского на тот случай, если ее примут в программу медсестер в Штатах, куда она подала заявку. Где-то с полгода назад она попросила меня разговаривать с ней только по-английски… и никогда не говорить ей, что у нее акцент Софии Вергары ³⁸.

Эсэмэска пришла не от Наталии, а с незнакомого телефона, она гласила: ЖДУ ЗВОНКА БИМБО. Этого хватило, чтобы вызвать у меня улыбку. Бимбо не дружил с запятыми, а потому наверняка не понял юмора, содержащегося в его словах.

Но звонить ему я пока не был готов. Я хотел сначала допить кофе, а потом принять душ. И все же я все равно позвонил ему.

– Гейб, – сказал он.

– Что случилось, чувак?

– Ты сегодня днем занят?

– Если по чесноку, то хочу быть занят, – сказал я. Он ничего не сказал в ответ, я даже подумал, что он отключился, но потом услышал его дыхание. – Слушай, я…

– Не надо, я понял, – прервал он меня. – Я бы тоже предпочел заняться своими делами, но мне нужно поговорить со всеми вами и убедиться, что мы все сходимся во мнении. Прошлый вечер был… тяжелым. И я пойму, если вы все захотите остаться дома, а меня оставить раскапывать это говно в одиночестве.

Я не знал, хочу ли я из интереса присоединиться к этому действу. Перед моим мысленным взором все время возникал раскуроченный череп, из которого на пол парковочного гаража вытекала кровь, ноги тощего слегка задергались, когда смерть пришла выпить его последнее дыхание. Я видел крохотные обломки костей, торчащие из его щеки прямо под глазом. Самое разумное будет не участвовать в этом. Я знал это, и я слышал голос Наталии, говорящей мне в ухо такие же слова. Один вечер в компании Бимбо по его призыву, и я стал свидетелем отвратительного убийства. Мне этого хватило.

Потом перед моим мысленным взором возникла картинка: мы с Бимбо сидим за видеоиграми, и он все не дает мне уходить в себя, потому что он уже привык к безотцовщине, а я был начинающий. Я вспомнил десятый класс, когда моя мать пришла домой в слезах, потому что чувак, обслуживающий бассейн в доме, где она делала уборку, попытался ее изнасиловать. Я хотел его убить, но кончилось дело тем, что мне пришлось оттаскивать от него Бимбо, который пнул его так, что чувак вырубился и его затрясло.

Я вспомнил, как Бимбо бросился на двух гринго сразу, потому что Таво неверно истолковал их дружескую расположенность и спросил одного, можно ли поставить ему выпивку, а они обозвали его пидором. Я вспомнил Бимбо – толстяка Бимбо в очках – с окровавленными костяшками пальцев после множества чужих драк, в которые он мог и не ввязываться. Я вспомнил приезды Бимбо, когда я болел, – он был первым в нашей компании, у кого появилась машина. Бимбо был со мной – заполнял собой ту пустоту, которая осталась после смерти моего отца. Я вспомнил Бимбо, моего друга, моего брата, он всегда был со мной в нужный момент. А вот чего я никогда не видел, единственное, чего я не мог припомнить или вообразить, это сетующего Бимбо, извиняющегося или отсиживающегося дома, когда дела идут наперекосяк.

Мой ответ прозвучал, прежде чем я успел обдумать его.

– Я с тобой, братишка, – сказал я. Я сказал это от души. И это напугало меня. Так я и должен был поступить. Бимбо был готов на все ради любого из нас, и я не мог не ответить ему тем же.

– Спасибо, Г, – сказал он, и я услышал его выдох. Я знал, что меня одолевало желание так или иначе отмазаться, и оттого у меня на душе было паршиво. – Спасибо, – еще раз сказал он, словно некто, вонзивший нож в тело, еще и провернул его. На этом он отключился.

Я вернул телефон на пол и уставился на книжные полки на стене рядом с кроватью. Полки были дешевые, черные, я купил их по тридцать баксов и сам собрал, когда моя мать вымотала мне все кишки, сетуя на то, что книги у меня стоят стопками у стены. Она умела так произносить слово «животное», что в нем возникали разные смыслы, о которых я и не подозревал раньше. Оно вклинивалось в твои мозги, ты начинал чувствовать себя грязным и бесполезным. Большая часть полок стала прогибаться, еще не будучи заполненными до конца. Тут был сплошной разнобой – детективы таких авторов, как Джим Томпсон, несколько старых романов, купленных еще отцом, и множество ужастиков в мягкой обложке таких писателей, как Ричард Лаймон, Стивен Кинг и Бентли Литтл.

В середине третьей полки я оставил пустое место, чтобы разместить там маленький алтарь. Бабушка помогла мне сделать его. Алтарь включал ладанку, фотографии бабушки и дедушки, маленькую статуэтку Санта-Муэрте ³⁹, купленную для меня Наталией в магазине, куда часто заходила ее мать, и статуэтку Сан-Лазаро ⁴⁰, которая стояла на ночном столике моей бабушки до самого дня ее смерти. Я не был слишком религиозным или, по крайней мере, таким религиозным, как Бимбо с его ожерельями, молитвами и свечами, но как и все другие дети, росшие среди хаоса Карибских островов, я верил, что есть силы, которые могут помочь тебе или помочь уничтожить тебя. Я молился Богу, Санта-Муэрте, моему отцу и всем святым и Оришам, которые оказывались поблизости и слушали: «Пожалуйста, пусть эта срань закончится хорошо».

Я вернулся на кухню допить кофе. Моя мать все еще не уходила оттуда, слушала новости и выводила какие-то каракули на оторванном куске желтой бумаги. Она собиралась в магазин, пока не началась Мария. Как только в новостях объявили, что приближается ураган, все побежали по магазинам, и полки в бакалеях острова приобрели такой вид, будто их посетили зомби. Моя мать ненавидела это и предпочитала приходить туда как можно раньше. Возвращалась она с консервными банками, батарейками и бутилированной водой. Я не сомневался, что ее заботливость, ее беспокойство как-то связаны со смертью отца.

– Hijo, voy a comprar agua y eso. Te veo luego⁴¹, – сказала она, потом подошла, поцеловала меня в затылок, взяла ключи и вышла. Я выключил телевизор, допил кофе, размышляя о том, какой вкус на губах Наталии остается после выпитого кофе, потом принял душ в надежде, что горячая вода смоет воспоминания о вчерашнем вечере.

После душа я вернулся в кровать и включил мой маленький телевизор. План состоял в том, чтобы посмотреть что-нибудь и убить время перед встречей в Старом городе, но я заснул, а проснулся от звука звонка. Я думал, это Наталия, но опять ошибся. Она, вероятно, все еще была на занятиях. На экране высветилось имя Таво. Я ответил, уверенный, что он попросит подвезти его сегодня вечером.

– Гейб, – сказал он. Что-то в его голосе было такое, отчего все призраки сна поспешили прочь, а сам я сел и крепче ухватил телефон.

– У тебя все в порядке, чувак? – спросил я. – Тебя подвезти сегодня вечерком?

– Нет, – сказал Таво. – Слушай, что я скажу, чувак. Они… они убили Хавьера.

9. Гейб

—

Стена Эль-Морро

История Генри

Они перерезали ему шею

El camino lo abre Elegguá ⁴²

Акулы

Мы сидели на восточной стене Эль-Морро. Здесь было одно из наших самых любимых мест в городе – место, куда мы шли, когда больше было некуда, где мы составляли всякие важные планы или просто хотели посидеть близ океана. Сегодня все было иначе, нас будто застал шторм, который и не думал утихать.

Перед нами простирался невероятно голубой Атлантический океан, дразнил нас громадным, недостижимым миром, который существовал по другую его сторону. Слева от нас находился Эль-Морро, громадный памятник колониализму. Стена, на которой мы сидели (как я узнал после множества школьных проектов и занятий по истории Пуэрто-Рико, в которых не было ни слова о геноциде народа таино ⁴³ испанцами вплоть до захвата нас Америкой, которая до настоящего времени держала нас в качестве бедной колонии), была построена в XVII веке.

Прямо внизу находилось кладбище Санта Марии Магдалены де Пацци, хотя все его называли Кладбищем Старого города. Национальное сокровище. На этом кладбище упокоилось много известных пуэрториканцев. Хосе Ферре, брат губернатора Луиса Ферре, и Сор Исолина Ферре, пуэрториканская мать Тереза – все они были там. Как и автор песен Рафаэль Хернандес и доктор Хосе Селсо Барбоса. Моим любимцем был Педро Альбисо Кампос – борец за независимость Пуэрто-Рико. Постер с его изображением украшал мою спальню, висел рядом с портретом Боба Марли. Многие из самых известных высказываний Альбисо находили отклик в моей душе, которая противилась жизни в колонии. Cuando la tiranía es ley, la revolución es orden. Когда закон – тирания, то порядок – революция. Si el voto cambiara algo, sería ilegal. Если голосование что-то и меняет, то это изменение незаконно.

Я любил это кладбище и знал все его истории, как и тот факт, что в северо-восточном его углу находилась гробница, известная как la tumba de la bruja ⁴⁴, там люди разных религий совершали посреди ночи свои ритуалы. Но сегодня кладбище не давало мне утешения. Оно было местом, наполненным призраками, которые не могли нас спасти.

Как и все остальное в Старом городе Сан-Хуана, кладбище находилось недалеко от океана. За долгие годы волны, хлеставшие утес, на котором так выгодно разместился форт Эль-Морро, подточили его снизу. А потому на океанской стороне утеса иногда обнаруживались темные дыры, и остатки старых гробов торчали из земли. После сильного шторма в воде на фоне темной подводной скалы нередко плавала всякая труха из могил. Местные рыбаки отказывались ловить здесь рыбу, а люди не хотели уходить в море на маленьких лодочках, потому что в народе ходило немало историй об исчезновении таких лодок. Все знали истории об акулах, поедавших останки, попавшие в воду с берега. И мы все слышали, что за подводной скалой есть что-то, ответственное за исчезновение лодок, хотя никто не знал, как назвать это что-то. Но мы-то прекрасно знали, кто несет ответственность за эти тела.

Справа от нас находилась Ла-Перла, царство Папалоте, отделенное от Старого города громадной стеной. Ла-Перла – это то, что гринго называют бидонвиль, или трущобы, но за последние два или около того десятилетия там произошли некоторые перемены к лучшему. Там появились места, приятные для глаза: квартал многоцветных домов – розовых, желтых, голубых, красных, – построенных буквально поверх океана. Между ними, словно гигантские впадины на солнечной улыбке, находились брошенные дома и серые, запачканные, исписанные граффити руины. Этот район, который нередко можно встретить в музыкальных видеороликах, с вершины нашей стены выглядел довольно живописно. Это место любили посещать туристы. А еще оно было центром торговли героином на острове и смертельно опасным для тех, кто был здесь чужаком или не знал его особенностей. Год или около того назад Хавьер, Таво и я направлялись на калле Сан-Себастиан, когда натолкнулись на трех пьяных мудаков в шлепанцах и теннисках с поднятыми воротниками, они орали на кого-то, лежащего на земле. У мужика на земле была длинная борода, и он кричал что-то по-английски. Мы его знали. Это был бездомный наркоман, родившийся и выросший во Флориде, звали его Генри, и мы всегда сталкивались с ним, если появлялись в Старом городе. Ему нравилось стрелять сигареты у Хавьера и рассказывать нам истории о своей прошлой жизни, когда он был наемным капитаном, а нанимали его богачи.

Генри нравился нам, а задир мы ненавидели, и это называется отклонением, которое развивается у тебя, если ты растешь чужаком, поэтому мы подошли к трем пьяным и сказали им, чтобы они оставили Генри в покое, или мы набьем их глотки их же зубами. Эта тройка предпочла исчезнуть.

Минуты после того, как ты спасаешь кого-то от побоев, затруднительны. Генри поблагодарил нас медленным, похожим на лягушачье кваканье голосом – такой голос развивается у потребителей героина. Мы ему сказали, что нам это не составило труда, постояли там, не зная, то ли вызвать ему «Скорую», то ли помочь подняться с земли, а самим продолжить наши развлечения. Наконец Хавьер сказал Генри, что он жаждет выпить кофе, и нам всем пора отправляться в маленькое кафе на Плаца-де-Армас. Хавьер был хороший парень, и я пошел на это, зная, что ложь про кофе – это для того, чтобы накормить Генри, а не давать ему деньги, на которые он купит новую порцию героина для своих вен. Генри кивнул.

Несколько минут спустя Генри, перед которым стоял апельсиновый сок и сдобная булочка, поднял руки и принялся есть, а Таво, Хавьер и я сидели, попивая кофе. Я видел много покалеченных рук – от несчастных случаев, от работы на стройке, от драк, – но руки Генри не были похожи ни на какие другие из тех, что я видел. Кроме грязи, ломаных желтых ногтей на них была кровь, куча царапин, кажется, инфицированных, а на ладонях у него были темные пятна. Он прикасался к ним и морщился. Я спросил, что это такое у него с руками.

Генри рассказал нам, что много лет назад Папалоте украл у кого-то лошадь просто для того, чтобы доказать им, что может. Вскоре животное умерло. Или его пристрелили – точно Генри не знал. Независимо от причин смерти животного, факт оставался фактом: огромная лошадиная туша лежала на его земле и быстро разлагалась под лучами безжалостного солнца. Чтобы решить эту проблему, он подъехал к одному из мест, где вел свой бизнес, и предложил четырем первым попавшимся наркоманам по пятьдесят баксов на рыло за то, чтобы перетащить мертвую лошадь к скалам на границе Ла-Перлы и сбросить ее на корм крабам и другим морским животным.

Пятьдесят долларов для наркомана – это целое богатство, а быть на дружеской ноге с наркобароном тоже казалось неплохой идеей, а потому Генри и трое других быстро согласились. Вооружившись только своей сомнительной силой и двумя веревками, эти четверо отправились выполнять задание. К несчастью, оказавшись в воде, они поняли две вещи: волны гораздо сильнее, чем кажется, а что касается перемещения по подводным скалам, то рассказывать об этом куда как легче, чем перемещаться, в особенности если ты при этом еще под героиновым кайфом тащишь мертвую лошадь и не привык гулять по острым камням.

Четверке все же удалось добраться до места и привязать лошадь к скале, но на это ушло гораздо больше времени, чем они рассчитывали. К тому времени, когда они закончили, солнце уже уходило за горизонт и начинался прилив. Они собрались возвращаться, когда Генри увидел что-то торчащее из воды, оно не было похоже на краба или что-либо другое, что могло здесь оказаться. Он стоял и смотрел, уверенный, что это либо игра света или шутка, но потом понял: не то и не другое.

Это было что-то, похожее на человека. Он побежал. Они все побежали, вот только даже ходить по камням больно, что уж говорить о беге, а потому они несколько раз падали и приземлялись на морских ежей. Черные пятна, к которым он прикасался, были иголками, которые все еще оставались у него под кожей. Он сказал, что вытаскивал их два дня, и боˊльшую часть ему удалось вытащить. Он надеялся, что они неглубоко ушли под кожу и выйдут сами.

Мы решили, что Генри закончил свой рассказ, но мы ошибались. Своими разбитыми, трясущимися руками Генри разломал булочку пополам, на каждую половинку насыпал сахара и мигом проглотил. Потом в три глотка выпил маленькую баночку сока, вернул крышку на горлышко и продолжил повествование.

– Когда мы подошли к берегу, Папалоте ждал нас. Он смотрел, как мы работали, хотел убедиться, что платит за заказ, выполненный как ему нужно. Я не сомневаюсь, что если бы ему не понравилась наша работа, то мы бы, все четверо, получили по пуле между глаз. В общем, он велел нам залезть в кузов пикапа, припаркованного на вершине холма над коротким бережком внизу в конце Ла-Перлы. Он подвез нас к одному из его двух баров. Когда мы приехали, он заставил нас вылезти из пикапа и сказал, чтобы мы шли в бар. Когда мы расселись, он дал нам немного пива и предложил работенку.

На скалах ему требовалось больше рабочих рук. Он сказал, что лошадь была маленьким испытанием, а мы будем носить туда тела. Платить он предложил героином, и мы сразу же согласились. Потом он встал и сделал движение рукой. Через секунду у нас к виску каждого был прижат пистолет. Он сказал, что теперь мы его работники и должны держать язык за зубами. Если ему станет известно, что кто-то из нас сообщил кому-то на стороне о нашей с ним договоренности, то он убьет нас и наймет других «наркодолбоебов»…

В какой-то момент рассказа Генри Таво, Хавьер и я подались вперед. Да, в мозгу Генри было полно химии, которая навевала всякие видения. Нет, мы не думали, что можем верить всему его рассказу. Но его слова выстраивались в идеальном порядке и совпадали с теми историями, что мы слышали с самого детства, историями о жизни за скалами перед Ла-Перлой. Говорят, в каждой истории есть доля правды, и то, что рассказал нам Генри, превращало эту вероятность в нечто такое, что мы не в состоянии были переварить.

– И что же оно такое? – спросил я у Генри. – Что пожирает эти тела? Что такое вы приняли за человека?

Генри посмотрел на меня. У него были зеленые глаза, которые, уверен, помогали ему покорять женщин, или мужчин, или кого уж ему там хотелось покорять в те времена, когда он был наемным капитаном. Теперь его глаза горели, как контрабандные алмазы, в которых мелькало все то, что он потерял.

– О таких вещах тебе лучше не знать, мой друг, – сказал он.

О наркоманах я твердо знал одно: нередко им нужно быть где-то в другом месте, они пребывают в постоянном состоянии движения, подстегиваемого постоянным поиском следующей дозы, и Генри в этом смысле ничем не отличался от других наркоманов. Прежде чем я успел расспросить его подробнее, он пробормотал что-то о том, что ему нужно идти в парковочный гараж, где он должен повидаться с другом. Он промокнул кровь на своих руках салфеткой, которую получил в придачу к булочке, встал, поблагодарил нас за еду и за то, что протянули ему руку помощи, когда три чувака мутузили его. Потом махнул окровавленной рукой и отошел от столика на несколько шагов. Мы с Таво и Хавьером переглянулись, вопросов у нас было пруд пруди, и тут Генри повернулся, посмотрел на нас своими зелеными глазами, которые – я был в этом уверен – когда-то имели цвет чистой океанской воды на мелководье.

– Четырнадцать лет я прослужил капитаном и ни разу не наступил на морского ежа, – сказал он. – А посмотрите на мои руки теперь, – он показал свои искалеченные ладони – вытаскивание иголок ничуть не улучшило их вида. – Держитесь подальше от гребаной наркоты, ребята.

Я хорошо запомнил эту историю, потому что она была необычная и кровавая, как лучшие из историй, что были у Сан-Хуана. Но еще я запомнил ее, потому что мы регулярно покуривали травку, а время от времени пробовали галлюциногенные грибы, или таблетки, или нюхали кокаин на вечеринках, но всегда держались подальше от героина. Когда мы пересказали Полу и Бимбо историю Генри, они не стали шутить по этому поводу. Тот факт, что они тоже воздерживались от героина, был свидетельством правдивости этой истории. Странно, как уничтоженные жизни могут иногда без всяких усилий предложить спасение.

Я подумал об убитом в парковочном гараже, а потом – о Хавьере. Он умер в одиночестве. Он умер в страхе. Ему все это говно и даром было не нужно.

Потом я подумал о копах: придут ли они к нам задавать вопросы? Потом я вспомнил утреннюю новость: за выходные произошло двадцать два убийства. Мы привыкли к слезам. Странная смесь страха и злости заполнила пустоту грусти, образовавшуюся в моей груди после звонка о Хавьере. Вся эта треклятая страна и дня не смогла бы прожить, если бы кто-то не ушел из жизни, не был бы убит. Копы не придут спрашивать о Хавьере. Всем на это насрать.

– Ты знаешь, что случилось? – спросил Пол. Судя по виду, он был спокоен, но его налитые кровью глаза и распухшее лицо говорили об ином.

Таво, когда объявился, старался, как мог, чтобы сообщить нам все о том, что случилось, но это было слишком тяжело для него, и ему удалось только расплакаться и нас довести до такого состояния, в котором мы присоединились к нему. Обнимая своих друзей на стене, я вспомнил такие же объятия на поминках Марии. Перед моим мысленным взором возникла ее улыбка с фотографии. Хотелось мне, чтобы мы вскоре снова научились улыбаться.

– Его убили. Прямо перед его домом. Они… они перерезали ему шею. Он истек кровью. Утром его нашел сосед, уходивший на работу, – голос Таво снова надломился.

«Ему перерезали горло».

«Он истек кровью перед своим домом».

Эти слова что-то сделали со мной. Смерть есть смерть, но, когда ты не знаешь подробностей, ее легче принять, понять, спрятаться где-нибудь между «все умирают» и «всякая херня случается». Но данный случай был другим. Преднамеренным. Умышленным.

Несколько секунд мы хранили молчание. Таво шмыгнул носом, и звук океана в моих ушах затмил все.

– Ему разрезали шею? – спросил Бимбо. Голос его звучал тихо. Казалось, что он осторожно взвешивает эту мысль.

– Именно так, чувак. Блядь. И… и вырезали его глаза, – Таво сделал глубокий дрожащий вдох. Я понимал все слова, что он произнес, но все вместе они не имели смысла. Это, вероятно, какая-то ошибка. Таво снова судорожно вдохнул и попытался было сказать что-то, глядя на Бимбо, но только произвел какой-то странный звук и подавился словами, которые пытались выйти из него. Потом он взорвался слезами, рыдания душили его, словно какой-то чудовищный кот пытался процарапать путь наружу через его глотку.

– Блядь! – сказал Пол. – Блядь, это пиздец какой-то. Настоящий пиздец. Его глаза! Estaban tratando de mandar un mensaje… ⁴⁵ – Он посмотрел на Таво и вернулся к английскому. – Между тем, что они сделали с Хавьером, и тем, что Бимбо сделал с тем чуваком в парковочном гараже, существует очевидная связь, только дебил этого не заметит…

– Слушайте, – прервал Пола Бимбо. – Теперь не имеет никакого значения, что я хуячил по его голове баллонным ключом. Хавьера они убили, потому что поймали его в одиночестве. Что, если теперь они придут за тобой, П? Что тогда?

Пол молчал. Мышцы по бокам его челюсти ритмично двигались, посылая малую рябь на его щеки. Я подумал, что он пытается коренными зубами перетереть свою скорбь, чувства вины и ярости.

– И что нам теперь делать, черт побери? – сказал Таво упавшим голосом. Он всегда был сдерживающим фактором в нашей компании, и, видя его теперь потерянным ребенком, я чувствовал, как меня снова начинает ломать.

– Прежде всего мы должны, блядь, успокоиться, – сказал Бимбо. – Потом всем вам нужно оружие. Если бы Хавьер вооружился, то не случилось бы…

– Ты уверен? – спросил Пол.

Бимбо повернулся к нему, и мне несколько мгновений казалось, что он собирается замахнуться. Если они свалятся с этой гребаной стены…

– Я ни в чем не уверен, П, – сказал Бимбо. – Я знаю только, что моя мать мертва, а теперь мертв и Хавьер, и любой из нас может стать следующим. И теперь… да, теперь я убью их всех и…

– Убьешь всех? «Все» – это кто? – спросил Таво. Бимбо, когда говорил, смотрел на Пола, он словно объяснял что-то, но теперь он, прежде чем начать говорить, повернулся и посмотрел на Таво. Его взгляд смягчился, но не сильно.

– Этот чувак с бородой. Возможно, он знает, с кем нам надо поговорить. С чуваком, который раздает оружие людям. Я уверен, он знает, кто нажал на спусковой крючок. Как только и мы узнаем это, я хочу их устранить.

– Послушай меня, чувак, – сказал Таво. – Ублюдки, что убили твою мать, заслуживают смерти. Я это понимаю. Но что будет потом? Мы получили кое-какую инфу от мужика в гараже, а на следующий день убивают к чертям Хавьера. Он… не заслужил того, чтобы они… Ты и вправду думаешь, что если мы прикончим еще двух сукиных сынов в районе, то на этом дело и кончится?

Бимбо положил руку на плечо Таво и посмотрел вдаль, его глаза прочесывали Ла-Перлу.

– Те, кто нажимал на спусковые крючки, заплатят за то, что сделали. Я не знаю, почему Папалоте заказал мою мать, но я убью тех уродов, кто сделал это. У меня есть план, способ заставить их смотреть в другую сторону, пока я буду делать это. Я сделаю это один, если вы все откажетесь…

– Нет уж. Ты просто спятил, чувак. Я выхожу из игры, – сказал Пол. Мы все посмотрели на него.

– Дай ему договори…

– Нет, не надо, – оборвал меня Бимбо. – По правде говоря, все идет, как и должно идти. Я все понял. Я доведу дело до конца один, если придется. Я хотел отомстить за мою мать, но теперь я хочу отомстить за нее и за Хавьера.