Читать книгу: «Воспоминания»

Моей жене

© Перевод, «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024

Моим читателям

Это история одной семьи из старой России, происходящая на фоне присущих ей дикости и восточной роскоши. Она разворачивается в татарской Золотой Орде, при императорском дворе в Санкт-Петербурге и завершается в изгнании.

Наши архивы пропали во время революции, так что у меня осталась лишь работа, написанная моим дедом в 1886 году; на этом единственном документе мне и пришлось основываться во всем, что относится к происхождению и истории моей семьи.

О своей жизни я рассказываю искренне; говорю о радостных и печальных моментах, ничего не утаивая из своего прошлого.

Мне бы хотелось избежать политических вопросов, но я жил в смутное время, и, хотя уже изложил в другом месте рассказ о драматических событиях, в которые оказался замешан (конец Распутина), я не могу обойти в своих воспоминаниях молчанием роль, которую в них сыграл.

В первой части описывается наша беззаботная жизнь до начала войны 1914 года и революции 1917-го; вторая повествует о наших превратностях и злоключениях на чужбине.

Два этих периода разделяет пропасть, и нам потребовалась глубокая вера, чтобы не усомниться в Господней справедливости. Лишь наша абсолютная вера в Него позволила нам пережить дни испытаний, не потеряв надежды.

Часть первая
До изгнания
1877–1919

Глава I

Мои татарские предки. – Хан Юсуф. – Сумбека. – Первые князья Юсуповы

Архивы нашей семьи называют ее родоначальником жившего в VI веке некоего Абубекира бен-Райока, будто бы являвшегося потомком пророка Али, племянника Мухаммеда¹. Как верховный вождь мусульман, он носил титулы эмира эль Омра, князя князей, султана султанов и хана, соединяя политическую власть с духовной.

Его потомки также являлись верховными правителями Египта, Дамаска, Антиохии и Константинополя. Некоторые из них погребены в Мекке, неподалеку от знаменитого камня Кааба.

Один из них, по имени Термес, эмигрировал из Аравии на берега Азовского и Каспийского морей. Он занял обширные степи между Доном и Уралом, где впоследствии образовалась Ногайская Орда.

В XIV веке потомок Термеса, Едигей Мангит, считавшийся одним из лучших полководцев своего времени, принял участие во всех походах основателя второй монгольской империи Тамерлана. Он разгромил кипчакского хана, взбунтовавшегося против Тамерлана, чьим союзником был прежде. Позднее Едигей Мангит откочевал к югу, на берега Черного моря, где основал Крымскую Орду, или Крымское ханство. Он умер в очень преклонном возрасте, но после его смерти между наследниками вспыхнули раздоры, в которых большинство из них поубивали друг друга.

К концу XV века его правнук, Муса-мурза, стал высшим вождем могущественной Ногайской Орды и союзником великого князя Ивана III, победил и уничтожил Кипчакское ханство, соперничающий осколок Золотой Орды. Ему наследовал его старший сын Шик-Шамай, которого вскоре сменил его брат Юсуф.

Хан Юсуф был одним из самых могущественных и умных правителей своего времени. Царь Иван Грозный, чьим верным союзником он являлся на протяжении двадцати лет, рассматривал Ногайскую Орду как независимое государство и обращался с ее главой как с суверенным монархом. Двое союзников обменивались роскошными подарками: инкрустированными драгоценными камнями седлами и доспехами, богатыми горностаевыми и собольими мехами, шатрами из дорогих тканей, присланных из дальних стран. Царь называл союзника «мой друг, мой брат». Со своей стороны, Юсуф писал ему: «Тот, у кого тысяча друзей, должен считать их за одного, но тот, у кого есть один враг, должен считать его за тысячу».

У Юсуфа было восемь сыновей и дочь, Сумбека, царица Казанская, принцесса, знаменитая своей красотой, энергичностью ума, пылкостью и смелостью характера. В то время Казанское царство переходило из рук в руки. Жажда власти побудила Сумбеку выходить замуж за убийц ее мужей. В четырнадцать лет ее выдали за хана Еналея, который был убит сыном крымского хана Сафа-Гиреем. Провозглашенный казанским ханом, Сафа-Гирей, в свою очередь, был убит собственным братом, ставшим новым покорителем Казани и новым супругом Сумбеки. Но и он скоро был изгнан и нашел убежище в Москве. Сумбека мирно правила своим царством в течение нескольких лет, но вскоре между Иваном Грозным и бывшим его союзником Юсуфом возникли разногласия. Казань была осаждена и вынуждена капитулировать перед превосходящими силами русских, а царица Сумбека взята в плен. В память о взятии Казани в Москве был сооружен знаменитый собор Василия Блаженного, восемь куполов которого напоминают о восьми днях, что продолжалась осада.

Иван Грозный, восхищенный мужеством царицы, обошелся с ней с большой почтительностью. Он послал богато украшенную флотилию, чтобы доставить Сумбеку и ее сына в Москву, где их поселили в кремлевском дворце.

Не только царь был очарован пленницей. Вскоре она покорила весь двор, а также весь русский народ, видевший в ней сказочную принцессу.

Однако хан Юсуф, безутешный от того, что его дочь и внук стали пленниками царя, не переставал требовать их освобождения. Иван Грозный не боялся угроз старого хана. Он даже не отвечал на его письма и лишь говорил своим ближним: «Хан Юсуф бесится». Глубоко оскорбленный Юсуф намеревался возобновить войну, но был убит своим братом Исмаилом.

Сумбека, у которой плен не отбил вкуса к власти, убедила царя разрешить ей развестись с прежним мужем, по-прежнему жившим в изгнании в Москве, чтобы выйти за нового казанского хана. Иван Грозный отверг это требование, и Сумбека умерла в заточении, в возрасте тридцати семи лет². Но память о ней не исчезла. В XVIII и XIX веках она вдохновила многих выдающихся русских поэтов и композиторов. Очень большим успехом пользовался в 1832 году в Санкт-Петербурге балет Глинки³«Сумбека, или Покорение Казани», в котором царицу играла знаменитая балерина Истомина.

После смерти Юсуфа его потомки без конца враждовали между собой до конца XVII века. Его правнук, Абдул-Мирза, перейдя в православие, принял имя Дмитрий и получил от царя Федора⁴титул князя Юсупова. Новый князь, известный своей храбростью, отличился во всех походах царя против крымского хана и Польши. Эти войны завершились славным миром, вернувшим России все ее владения.

Тем не менее князь Юсупов попал в опалу и лишился половины своих богатств за то, что в постный день подал московскому митрополиту⁵, которого угощал в своем доме, гуся под видом рыбы.

Его правнук, князь Николай Борисович, рассказывает, что однажды, во время ужина в Зимнем дворце, императрица Екатерина II спросила, умеет ли он разрезать гуся. «Еще бы, – ответил он, – разве могу я не знать хоть что-нибудь о птице, стоившей нам половины состояния?» Императрица пожелала услышать историю, весьма ее позабавившую. «Ваш предок получил то, что заслужил, – сказала она, – а вам и того, что осталось, довольно, ибо на это вы еще и меня со всем семейством прокормите».

Сын князя Дмитрия, князь Григорий Дмитриевич, был одним из ближайших советников Петра Великого. Он организовывал флот и принял активное участие как в сражениях великого царя, так и в реформах системы управления. Его ум и исключительные способности принесли ему уважение и дружбу его государя.

Его сын, Борис, продолжил отцовское дело. В двадцать лет он был отправлен во Францию изучать уставы французского флота. По возвращении он стал личным советником царя, как и его отец, и, так же, как он, участвовал в реформах правительственного аппарата.

В царствование императрицы Анны князь Борис Григорьевич был назначен московским генерал-губернатором, а при Елизавете директором Шляхетского корпуса. Он был очень любим курсантами, видевшими в нем не только учителя, но и друга. Он отобрал наиболее способных из них, чтобы создать труппу актеров-любителей. Они играли классические пьесы, а также написанные самими этими молодыми людьми. Один из них отличался действительно выдающимся талантом. Это был будущий писатель Сумароков, один из моих предков по отцовской линии.

Императрица Елизавета, прослышав про эту труппу, подлинное новшество в эпоху, когда в империи не имелось ни одной, состоящей только из русских артистов, пожелала увидеть ее в Зимнем дворце. Государыня была настолько очарована ею, что пожелала лично заняться костюмами актеров; она предоставляла молодым людям, исполнявшим женские роли, собственные платья и украшения.

Опять же по инициативе князя Бориса она в 1756 году подписала указ, создавший в Санкт-Петербурге первый публичный театр.

Деятельность князя на культурном поприще не заставила его забыть о делах государства. Он уделял особое внимание экономическим вопросам и создал систему речного судоходства, позволившую установить сообщение между Ладожским озером и реками Волгой и Окой.

У князя Бориса было четыре дочери (одна из которых вышла замуж за правящего герцога Курляндского, Петра, сына знаменитого фаворита императрицы Анны Бирона) и два сына: старший, князь Николай Борисович, был моим прапрадедом. Он заслуживает отдельной главы.

Глава II

Князь Николай Борисович. – Его путешествия за границу. – Его брак. – Архангельское. – Князь Борис Николаевич

Князь Николай является одним из самых замечательных представителей моей семьи. Наделенный живым умом и сильным характером, большой любитель путешествий, очень образованный, он говорил на пяти языках и проявил себя покровителем искусств и наук, а также был советником и другом императрицы Екатерины II и ее преемников, царей Павла I, Александра I и Николая I.

Записанный в семилетнем возрасте в императорскую гвардию, он в шестнадцатилетнем возрасте получил офицерские эполеты. Позднее он достиг высших ступеней в государственной иерархии и высших наград, вплоть до алмазно-жемчужной эполеты, из тех, что предназначались лишь для членов царствующих династий. В 1798 году он был назначен великим командором орденов Мальтийского и Святого Иоанна Иерусалимского. Утверждали даже, что он был удостоен особых милостей своей государыни.

В книге, озаглавленной «Воспоминания бабушки», госпожа Янькова рассказывает о нем следующее:

«Князь Николай Борисович Юсупов был один из самых известных вельмож, когда-либо живших в Москве, один из последних старожилов екатерининского двора и вельможа в полном смысле. …В особенности выдвинуло молодого Юсупова вперед расположение, которым он некоторое время пользовался при императрице Екатерине. Говорят, у него была даже прекрасная картина, на которой под видом мифологических изображений Венеры и Аполлона были представлены Екатерина и он сам, смолоду весьма красивый. Эта картина была в его спальне. Император Павел знал про эту картину и при восшествии своем на престол приказал ее убрать, но моему двоюродному брату, графу Петру Степановичу Толстому, служившему при князе Николае Борисовиче, довелось не раз ее видеть. Так как Юсупов был восточного происхождения, то и немудрено, что был он великий женолюбец: у него в деревенском его доме была одна комната, где находилось, говорят, собрание трехсот портретов всех тех красавиц, благорасположением которых он пользовался.

Женой князя Юсупова была родная племянница светлейшего князя Потемкина, Татьяна Васильевна, урожденная Энгельгардт, дочь сестры Потемкина. Супруги не очень ладили и, хотя не были в ссоре, разъехались и вместе не жили.

Князь Юсупов был очень приветливый и милый человек безо всякой напыщенности и глупого чванства. Подчиненные его очень любили. Юсупов делал праздники, и последний, которым он заключил все пиры своей долголетней жизни, был великолепный праздник, данный им после коронования покойного государя императора Николая. Тогда было много иностранных послов. Он не знал на память всех своих имений, потому что у него были почти во всех губерниях и уездах. Он очень любил картины, мраморы, бронзы и всякие дорогие и хорошие вещи и собрал у себя в Архангельском столько всяких ценных редкостей, что подобного собрания, говорят, ни у кого из частных лиц нет в России, разве только у Шереметева. Последние годы своей жизни старичок Юсупов провел в Москве, и все его очень уважали; за обходительность он был любим, и если б он не был чересчур женолюбив, то можно было бы сказать, что он был истинно во всех отношениях примерный и добродетельный человек, но эта слабость ему много вредила во всеобщем мнении».

Значительную часть жизни князь Николай провел за границей. Он встречался там с величайшими художниками своего времени и оставался с ними в переписке даже после возвращения в Россию. Во время путешествий он приобрел многочисленные произведения искусства как для императорского музея Эрмитаж, так и для своего личного собрания.

Он добился от папы Пия VI разрешения двум итальянским живописцам, Маццани и Росси, сделать копии с фресок Рафаэля в Ватикане. Когда был создан музей Эрмитаж, эти копии были помещены в зале, называемом с тех пор Галереей Рафаэля⁶.

Во время пребывания в Париже князь Николай часто получал приглашения на празднества в Версаль и Трианон. Король Людовик XVI и королева Мария-Антуанетта питали к нему сильную дружбу. Он получил от них в подарок сервиз севрского фарфора с цветочным орнаментом по черному фону, одно из красивейших произведений Королевской мануфактуры, первоначально предназначавшийся дофину.

Никто не знал, что с ним сталось, пока в 1912 году, после визита двух французских профессоров, занимавшихся исследованиями севрского фарфора, мне не пришлось предпринять новые поиски. Так я и обнаружил его в чулане, где сервиз, подаренный Людовиком XVI моему прапрадеду, дремал больше века.

Князь Николай гордился дружбой с королем Пруссии Фридрихом Великим и императором Иосифом II Австрийским. Последний даже сочинил импровизацией оду в его честь. Что же касается Фернейского отшельника⁷, тот, после первой встречи с князем, написал Екатерине II, чтобы поблагодарить ее за возможность познакомиться с человеком, столь интересным широтой своих познаний и обаянием своего ума.

«Месье, – отвечала императрица, – если вы довольны встречей с князем Юсуповым, то должна вам сказать, что и князь, со своей стороны, находится под очарованием вашей особы».

Одновременно она сообщила князю о благоприятном впечатлении, произведенном им на «старого фернейского маньяка».

В 1774 году князь Николай присутствовал в Санкт-Петербурге на бракосочетании своей сестры Евдокии с герцогом Петром Курляндским. Церемония проходила в Зимнем дворце, в присутствии императрицы. Екатерина II надеялась, что этот союз будет иметь счастливые последствия для герцогства Курляндского. Она думала, что очарование и нежность княжны Евдокии окажут смягчающее влияние на неуживчивый характер ее супруга и всем от этого будет польза. Их надежды не оправдались, и очень быстро. Характер герцога стал еще более отвратительным, и его супруге пришлось терпеть самое жестокое обращение. Екатерина II, извещенная об этом положении, воспользовалась как предлогом свадьбой своего сына, великого князя Павла, чтобы вызвать молодую женщину в Петербург. Герцогиня Евдокия умерла, прожив два года подле императрицы. Герцог Курляндский отправил своему шурину на память спальню герцогини. Изящная резная мебель с серебряными инкрустациями была обтянута синим шелком. Эта драгоценная обстановка была помещена в Архангельском в комнате с беломраморными колоннами и покрашенными в синий цвет стенами, называвшейся Серебряной комнатой⁸.

В 1793 году князь Николай женился на Татьяне Васильевне Энгельгардт, одной из пяти племянниц князя Потемкина.

Она с самых юных лет умела очаровывать. Когда ей было двенадцать, императрица взяла ее под свое покровительство и держала постоянно при себе. Очень скоро она покорила весь двор, где у нее появились многочисленные воздыхатели.

В это время в Санкт-Петербург приехала знаменитая своей красотой и экстравагантным поведением англичанка, герцогиня Кингстон, графиня Бристоль. На палубе своей роскошно меблированной и декорированной яхты она приказала устроить экзотический сад, населенный редкими птицами.

Герцогиня прониклась живейшей дружбой к юной Татьяне, с которой познакомилась в Зимнем дворце. Накануне отъезда она попросила у императрицы разрешения увезти ее протеже в Англию, обязуясь сделать единственной наследницей своего огромного состояния. Екатерина II передала это предложение Татьяне. Но, хотя девушка сильно привязалась к герцогине Кингстон, она отказалась покинуть родину и свою государыню.

Ей было двадцать четыре года, когда она вышла замуж за князя Николая Юсупова, которому было уже больше сорока. Поначалу их брак был очень счастливым. Родился сын, получивший имя Борис. В Санкт-Петербурге, в Москве или в Архангельском, их летней резиденции, они всегда были окружены художниками, поэтами и музыкантами. Их близким приятелем был Александр Пушкин. Князь и княгиня сдавали его родителям квартиру в одном из своих московских домов, где поэт часто бывал в юности. Архангельское, которое он часто посещал, вдохновило его на сочинение многих стихов. В честь хозяина этих мест он написал оду, в которой есть такие строки:

 
К тебе явлюся я; увижу сей дворец,
Где циркуль зодчего, палитра и резец
Ученой прихоти твоей повиновались
И вдохновенные в волшебстве состязались.
 

Княгиня Татьяна была не только идеальной хозяйкой дома, гостеприимной и остроумной, но и успешной деловой женщиной. Благодаря ее управлению, состояние мужа процветало, и в то же время улучшались условия жизни крестьян, живших на его землях. Она была добра и занималась благотворительностью. «Господь посылает нам испытания, – говорила она, – лишь затем, чтобы укрепить нашу волю и наше терпение».

Ее добродетели не мешали ей любить наряды и украшения. Особую страсть она питала к драгоценностям и начала собирать коллекцию, ставшую в дальнейшем знаменитой. Она купила бриллиант «Полярная звезда» и многие украшения, принадлежавшие французской короне, королеве Неаполитанской, и, наконец, уникальную и великолепную «Перегрину», знаменитую жемчужину, принадлежавшую некогда Филиппу II Испанскому, а ранее, как говорят, царице Клеопатре. Она составляла пару с той, которую египетская царица якобы растворила на пиру в уксусе, чтобы превзойти в расточительности Антония. Воспоминания об этой легенде побудили князя Николая воспроизвести на холсте фрески Тьеполо из палаццо Лабиа в Венеции «Пир и отплытие Клеопатры». Эти копии и по сей день украшают один из залов Архангельского.

Князь, по-своему любивший свою жену, предоставил ей неограниченный кредит для этих покупок. Он проявлял свою оригинальность даже в подарках. Так, однажды, он подарил ей на именины все статуи и вазы, украшающие парк Архангельского; в другой раз – животных и птиц, чтобы населить зоологический сад, устроенный им в имении. Однако согласие между ними продолжалось недолго. Старея, князь стал распутником. Желая уйти из дома, где ее неверный супруг жил, словно паша посреди гарема, княгиня удалилась в маленький павильон, называемый «Каприз», построенный по ее распоряжению в парке Архангельского. Отказавшись от светской жизни, она полностью посвятила себя воспитанию сына и делам благотворительности. Она пережила мужа на десять лет и умерла в 1841 году, в возрасте семидесяти двух лет, сохранив до последних дней редкие достоинства, составлявшие ее честь и славу.

Проведя много лет в странствиях по Европе и Ближнему Востоку, князь Николай, вернувшись в Россию, всю свою деятельность направил на развитие изящных искусств. Он начал организацию музея Эрмитаж одновременно с обустройством собственной галереи в только что приобретенном Архангельском. Он распорядился построить в парке театр, в котором его личная труппа – актеры, музыканты и танцоры – давали представления, надолго оставшиеся в памяти москвичей. Архангельское стало художественным центром как для русских, так и для иностранцев. В это время Екатерина II, ценившая вкус и компетентность князя Николая, доверила ему управление всеми императорскими театрами.

В окрестностях парка князь построил две фабрики: одна по производству фарфора, другая – хрусталя. Он выписывал декораторов, рабочих и сырье с Севрской мануфактуры. Всю продукцию он забирал себе и раздаривал друзьям и знатным гостям. Эти изделия, носящие фабричную марку «Архангельское. 1828–1830», пользуются сегодня большим спросом у коллекционеров. Пожар уничтожил фабрики и подсобные помещения, где находилась не только собственная продукция, но также великолепный севрский сервиз «Роза дю Барри», приобретенный во время пребывания в Париже.

В 1799 году князь Николай вернулся в Италию, где провел много лет в качестве посла при сардинском, римском, неаполитанском и сицилийском дворах.

Во время своего последнего приезда в Париж в 1804 году он встретился с Наполеоном. Ему было дано право сидеть в императорской ложе во всех парижских театрах. Перед его отъездом французский император подарил ему две большие вазы из севрского фарфора и три гобелена, представлявшие «Охоту Мелеагра».

По возвращении князь продолжил украшать свое имение Архангельское. В память о почитаемой им Екатерине II он воздвиг в парке храм, на фронтоне которого были начертаны слова: «Dea Caterina»⁹. Внутри на пьедестале возвышалась бронзовая статуя, изображающая царицу в образе Минервы. На треножнике перед статуей был установлен сосуд, в котором курились благовония и ароматические травы. На дальней стене была выгравирована надпись на итальянском:

«Tu cui concede il cielo е dietti il fato voler il giusto е poter cio che vuoi».

«Ты получила от Неба дар желать Справедливости, а от Судьбы власть вершить ее».

Когда один восточный принц, оказавшийся в Москве проездом, пожелал познакомиться с Архангельским и его владельцем, последний приказал возвести перед часовней стену, дабы неверный не испытал искушения войти внутрь. Забавно увенчанная башенками в восточном стиле, стена эта, говорят, была возведена крепостными князя всего за два дня.

Его главным управляющим был некий француз по фамилии Дерусси. Он исполнял все требования своего господина, но жестокостью по отношению к крестьянам возбудил их ненависть до такой степени, что в один прекрасный вечер они скинули его с верхушки башни, а затем бросили труп в реку. Виновных поймали, и каждый из них получил по пятнадцать ударов кнутом. Кроме того, у них вырвали ноздри, а на лбу раскаленным железом поставили клеймо «убийца». После чего заковали их в кандалы и сослали в Сибирь.

Содержание парка требовало многочисленной рабочей силы. Князь Николай, желая превратить Архангельское в роскошное и красивое место, запретил выращивание на своих землях зерновых. Он закупал у соседей зерно для нужд своих крестьян, а те должны были заниматься исключительно содержанием и украшением его садов.

Парк был обустроен в чисто французском стиле. Три длинные террасы, украшенные статуями и мраморными вазами, спускались к реке. В центре беседки окружали длинный ковер зелени. Со всех сторон открывались рощи и фонтаны, на берегу реки возвышались четыре павильона, соединенные между собой оранжереями по двести метров каждая. В зимнем саду апельсиновые деревья и пальмы окружали мраморные скамьи и фонтаны. Экзотические птицы и цветы создавали иллюзию вечного лета, в то время как за стеклами высоких окон был виден покрывавший парк снег.

Зоосад населяли представители редких видов животных, которых князь выписал из-за границы. Императрица Екатерина подарила ему целое семейство верблюдов из Тибета. Когда эти животные были отправлены из Царского Села, в Архангельское ежедневно прибывал специальный курьер доложить князю о состоянии здоровья путешественников.

Рассказывают, будто в этом саду ежедневно, при двенадцатом ударе часов в полдень, в направлении усадьбы взлетал орел, а у рыб в прудах в жабры были вдеты золотые кольца.

В 1812 году князю Николаю пришлось покинуть Архангельское и спасаться в Турашкине, куда под натиском французских войск отступили русские армии. Он долгое время ничего не знал о своих владениях. По окончании войны он вернулся в Москву, где нашел свой дом нетронутым. А вот Архангельское, напротив, сильно пострадало. Все статуи в парке были изуродованы, большинство деревьев вырублены. Вернувшись к своим мифологическим божествам, князь воскликнул: «Эти французские свиньи заразили весь мой Олимп сифилисом!» В усадьбе были украдены окна и двери, большая часть меблировки и предметов искусства разбита, и обломки в беспорядке валялись на паркете. Зрелище этого разгрома и уничтожения всего того, что он с такой любовью собирал, было столь тягостным, что он заболел.

Он вел в Архангельском роскошную жизнь, в которой охоты, балы и спектакли непрерывно следовали друг за другом. Огромное состояние позволяло ему удовлетворять все прихоти, и на них он тратил деньги без счета. Зато выказывал странную бережливость во всем, касающемся повседневных нужд. Эта скупость дорого ему обошлась. Он неосторожно велел топить печи опилками, чтобы экономить дрова. Однажды вспыхнул пожар, который выжег все внутри усадьбы.

Один из его московских друзей так излагает этот случай:

«Вот последние известия из Москвы: великолепный дворец в Архангельском сгорел, и сие несчастье произошло из скупости старого князя, требовавшего топить печи опилками вместо дров. От опилок до пепла всего один шаг. Сгорела большая часть библиотеки и многие картины. Чтобы спасти полотна и предметы искусства от огня, их выбрасывали из окон. Из-за этого у знаменитой группы Кановы «Амур и Психея» были сломаны руки и ноги. Бедный Юсупов! Зачем было так мелочиться? Думаю, что Архангельское никогда не простит ему эти раны, которых можно было избежать, а главное, своего унижения от того, что он поселил там целый гарем танцовщиц и проституток».

Вся Москва обсуждала скандальную жизнь, которую вел старый Юсупов. Давно уже разойдясь с женой, он содержал невероятное число любовниц, танцовщиц или крестьянок. Завсегдатай театра в Архангельском рассказывал, что, когда кордебалет выступал на сцене, князь взмахивал тростью, и внезапно все эти юные особы представали обнаженными. Прима была его фавориткой, и он осыпал ее царскими подарками. Но самой сильной его страстью была очень красивая француженка, имевшая дурное пристрастие – выпивку. Когда она напивалась, устраивала ему адскую жизнь. Их ссоры часто выливались в настоящие побоища. Посуда и безделушки разбивались вдребезги. Несчастный князь жил в страхе; лишь обещание роскошного подарка могло угомонить его вспыльчивую любовницу. Последней из них была восемнадцатилетняя девушка; ему в ту пору было восемьдесят!

Поездки князя были сложным делом. Он никогда не передвигался без сопровождения ближайших друзей, любовниц, многочисленной челяди, музыкантов с их инструментами, не говоря уже о любимых собаках, обезьянах, попугаях и части его библиотеки. Приготовления к поездкам длились по многу недель, и для перевозки князя с его свитой никогда не использовалось менее десяти карет, каждая была запряжена шестеркой лошадей. Таким кортежем он ездил из Москвы в свою летнюю резиденцию, где его прибытие, равно как и отъезд, сопровождались пушечными залпами.

Он умер в 1831 году, в возрасте восьмидесяти лет, и был похоронен в имении Спасское под Москвой. Незадолго до смерти он подарил городу Санкт-Петербургу один из домов, которыми там владел. Это был роскошный особняк, окруженный парком с большими беседками. В воде пруда отражались статуи и вазы. Здание занял один министр, а сад стал публичным парком, где зимой любители кататься на коньках собирались на замерзшем пруду.

Я не могу завершить краткую биографию моего предка, не посвятив нескольких строк имению, ставшему его любимым детищем: «Архангельское не есть доходная деревня, а расходная, и для веселия, а не для прибыли».

Я бывал во многих резиденциях королей и принцев; видел и более роскошные, и более величественные. Но не знаю ни одной более гармоничной. Нигде я не видал, чтобы дело рук человеческих столь удачно сочеталось с природой. Мы не знаем, кто был настоящим архитектором этого шедевра. Первоначально Архангельское принадлежало князю Голицыну, который и начал строительство дворца. Вынужденный вследствие финансовых затруднений избавиться от имения, он продал его князю Юсупову, который продолжил работы, привнеся в них значительные изменения. На первоначальных планах стоит имя французского архитектора Герна, но тот никогда не бывал в России, и, очевидно, его планы реализовывались русскими архитекторами.

Можно предположить, что князь Николай, приобретя Архангельское, лично руководил работами, руководствуясь советами итальянца Пьетро Гонзаго, которого часто принимал в своем петербургском доме и которому доверил рисование декораций для организованного им театра. По всей вероятности, итальянский живописец также участвовал в завершении строительства и отделки Архангельского.

Для того чтобы читатель составил некоторое представление об этой великолепной усадьбе, необходимо дать краткое ее описание. Я обрисую ее такой, какой знавал.

Длинная прямая аллея вела через сосновый бор в круглый двор, окруженный колоннадой. На первом этаже дворца находились большие залы, украшенные фресками, мраморными статуями и картинами великих мастеров. Два зала были посвящены специально Тьеполо и Юберу Роберу. Прекрасная старая мебель, растения и цветы сохранили некоторую интимность этих помещений, несмотря на их крупные размеры. В центре залы с ротондой, предназначенной для празднеств, открывались двери в парк. Всех гостей Архангельского очаровывал открывавшийся перед ним вид с этого места, террасы и зеленый ковер со статуями по бокам, простирающийся до горизонта и растворяющийся в синеватой тени леса.

Левое крыло занимала столовая и личные апартаменты моих родителей. На втором этаже располагались комнаты моего брата и мои, а также комнаты для гостей. Правое крыло вмещало залы для приемов и библиотеку из 35 тысяч томов, из которых 500 эльзевирских¹⁰и Библия 1482 года издания, современница изобретения книгопечатания. Все эти тома сохранили свои изначальные переплеты и имели экслибрис: «ex biblioteca Arkangelina»¹¹.

В детстве я боялся ходить в сторону библиотеки, потому что там за столом сидела одетая в камзол по французской моде фигура Жан-Жака Руссо, которая приводилась в движение хитроумным механизмом.

Рядом располагалась коллекция старинных экипажей. Помню, в частности, позолоченную карету резного дерева, украшенную медальонами, расписанными Буше, а изнутри обтянутую малиновым бархатом. Если приподнять подушку одного из дальних сидений, под ней обнаруживался стульчак. Больной князь Николай, вынужденный присутствовать на коронации Павла I, приказал устроить для себя в парадной карете это удобство.

В 1912 году, когда я приказал обустроить в жилых покоях современные удобства, мне пришлось поселиться там, чтобы наблюдать за ходом работ. Я воспользовался случаем, чтобы навести порядок в кладовках, подвалах и на чердаках, где обнаружил настоящие чудеса. В чердачных помещениях театра я нашел большой свиток покрытых пылью холстов, оказавшихся не чем иным, как декорациями Пьетро Гонзаго. Я поспешил приказать вернуть их на место, на сцену театра, где они произвели сильнейшее впечатление.

При том же случае я обнаружил ящики, полные фарфоровых и хрустальных изделий мануфактур Архангельского. Я распорядился перевезти находки в Санкт-Петербург, чтобы украсить ими витрины моей столовой.

После смерти князя Николая Архангельское перешло к его сыну Борису. Тот был полной противоположностью отцу. Во-первых, имел совершенно иной характер. Его природная независимость, прямота и большая откровенность создали ему врагов больше, чем друзей. Ни богатство, ни ранг не имели значения, когда он приобретал их. Для него важны были только их доброта и порядочность.

Однажды, когда он должен был принимать царя с царицей и министр двора вычеркнул из списка приглашенных несколько имен, князь отказался учитывать эти изменения. «Когда мне оказывается великая честь принимать моих государей, – сказал он, – все мое окружение должно иметь возможность в этом участвовать».

Во время голода 1854 года он на собственные средства содержал своих крестьян. Они его боготворили.

Своим полученным в наследство сказочным состоянием он управлял как попало. По правде говоря, князь Николай долго не мог решить, оставить Архангельское сыну или подарить государству. Он предчувствовал, что в руках первого участь этого прекрасного имения может сильно измениться. И действительно, после его смерти сын первым делом постарался преобразовать Архангельское в имение, приносящее доход. Большинство предметов искусства было перевезено в Санкт-Петербург; зверинец распродан, актеры, танцовщицы и музыканты разогнаны. Император Николай I вмешался, но слишком поздно: непоправимое уже свершилось.

После смерти князя Бориса все его состояние унаследовала вдова. Он был женат на Зинаиде Ивановне Нарышкиной, впоследствии ставшей графиней де Шово. Их единственный сын, князь Николай, был моим дедом, отцом моей матери.

Глава III

Мое рождение. – Разочарование моей матери. – Берлинский зоопарк. – Моя прабабка. – Мои деды и бабки. – Мои родители. – Мой брат Николай

Я родился 24 марта 1887 года в нашем доме в Санкт-Петербурге на Мойке. Меня уверяли, что накануне моя мать всю ночь протанцевала на балу в Зимнем дворце. Наши друзья увидели в этом предзнаменование веселого характера новорожденного и его склонности к танцам. Я действительно оказался весельчаком, но никогда не был хорошим танцором.

Я получил при крещении имя Феликс. Моим крестным был дед по материнской линии – князь Николай Юсупов, а крестной – моя прабабка, графиня де Шово. Во время церемонии, проходившей в нашей часовне, священник чуть не утопил меня в купели, в которую, в соответствии с православными обрядами, крестимого следует погружать трижды. Говорят, меня с трудом откачали.

Я появился на свет таким хилым, что врачи предсказали мне не более двадцати четырех часов жизни, и таким уродливым, что мой брат Николай, которому тогда было пять лет, увидев меня, воскликнул: «Какой ужас! Его надо выкинуть в окно!»

Моя мать, уже родившая троих сыновей, из которых двое умерли в младенчестве, была настолько уверена, что родится девочка, что приготовила для меня приданое в розовых тонах. Чтобы утешиться в своем разочаровании, она приказывала до пяти лет одевать меня, как девочку. Меня это не только не оскорбляло, но и служило предметом гордости. На улице я обращался к прохожим: «Смотрите, какой красивый ребенок». Этот каприз моей матери повлиял на формирование моего характера.

Самые ранние мои воспоминания связаны с посещением берлинского зоосада во время пребывания с родителями в этом городе.

В тот день я был в матросском костюмчике, который мать купила мне накануне, и в украшенной лентами бескозырке, которой очень гордился. В руке я держал тросточку. И вот в таком виде я разгуливал со своей нянькой, очень довольный своим видом. У входа в сад я заметил маленькие повозки, запряженные страусами, и не успокоился до тех пор, пока нянька не разрешила мне сесть в одну из них. Все шло прекрасно, как вдруг страус без видимой причины понес, унося меня, съежившегося на сиденье легкого экипажа, опасно раскачивавшегося на ходу. Птица остановилась только перед своей клеткой. Охранники и перепуганная нянька бросились за нами в погоню и вытащили из повозки перепуганного маленького мальчика, потерявшего в этом приключении свою шапку. Нянька хотела успокоить меня после пережитого волнения и повела смотреть на львов. Но, поскольку животные упорно лежали спиной к нам, я пощекотал тростью зад одного из них, чтобы заставить повернуться ко мне. Но он этого не сделал и выразил свое презрение самым некультурным образом, без всякого почтения к прекрасному костюму, которым я был так горд.

Во время моей учебы в Оксфорде я оказался проездом в Берлине и из любопытства снова заглянул в этот зоологический сад. Огромная обезьяна по имени Мисси, которую я угостил арахисовыми орешками, прониклась ко мне такой дружбой, что сторож предложил мне войти вместе с ним в ее клетку. Я сделал это без особого восторга, и Мисси выразила свою радость, обхватив меня длинными руками и прижав к своей волосатой груди. Эти излияния были мне не слишком приятны, и я думал лишь о том, как бы от них избавиться. Но когда я попытался уйти, обезьяна принялась издавать столь пронзительные крики, что сторож, чтобы успокоить ее, предложил мне сводить ее на прогулку. Так что я предложил моей новой подруге руку и прошелся с ней по аллеям сада к огромной радости посетителей, останавливавшихся, чтобы нас сфотографировать.

Всякий раз, проезжая через Берлин, я непременно навещал мою обезьяну. Однажды я увидел, что клетка пуста. «Мисси умерла», – сказал мне сторож с полными слез глазами. Это был мой последний визит в берлинский зоологический сад.

В детстве мне выпал весьма редкий шанс познакомиться с одной из моих прабабок – княгиней Зинаидой Ивановной Юсуповой, во втором браке графиней де Шово. Мне было лишь десять лет, когда она умерла, но все равно это воспоминание очень четко отпечаталось в моей памяти.

Ее поразительная красота восхищала всех современников. Она вела очень веселую жизнь и имела много приключений. У нее была романтическая любовь с одним молодым революционером, за которым она последовала в Финляндию, когда его заключили в Свеаборгскую крепость. Она купила дом, одиноко стоящий на холме напротив тюрьмы, чтобы иметь возможность видеть из своей спальни окно камеры возлюбленного.

Когда ее сын женился, она отдала молодой семье дом на Мойке в Санкт-Петербурге, а сама поселилась на Литейной, в доме, который приказала построить по образцу того, что на Мойке, только меньшего размера.

Через много лет после ее смерти я разбирал ее бумаги и нашел в корреспонденции, среди писем, подписанных самыми громкими именами своего времени, письма императора Николая I, не оставлявшие никакого сомнения относительно степени близости их отношений. В одном из этих писем император предлагал ей павильон «Эрмитаж» в парке Царского Села, куда приглашал ее провести лето близ него. К письму был приколот черновик ответа. Княгиня Юсупова поблагодарила императора за его любезный знак внимания, но отклонила предложение, ссылаясь на то, что привыкла жить в собственных домах и ей довольно того количества имений, которым она располагает. Тем не менее она приобрела участок земли, примыкающий к императорскому дворцу, и приказала возвести на нем павильон – точную копию предложенного ей. Она часто принимала там августейшую чету.

Года через два-три, поссорившись с императором, она уехала за границу и поселилась в Париже, в особняке, купленном в Парк-де-Прэнс. У нее перебывало все высшее парижское общество Второй империи. К ее чарам не остался равнодушен сам Наполеон III, сделавший некоторые авансы, оставшиеся без ответа. Однажды на балу в Тюильри ей представили молодого французского офицера, красивого, но не богатого, по фамилии Шово. Красавец-офицер ей понравился, и она вышла за него замуж. Она купила для него замок Кериоле в Бретани и добыла графский титул, тогда как сама титуловалась маркизой де Серр. Вскоре граф умер, завещав замок Кериоле своей любовнице. Разъяренная графиня выкупила его у соперницы по умопомрачительной цене и подарила департаменту Финистер с условием устроить там музей.

Мы каждый год навещали прабабушку в Париже. Она жила одна с компаньонкой в своем особняке в Парк-де-Прэнс. Мы селились в павильоне, соединенном с главным зданием подземным ходом, и навещали ее только по вечерам. Я, как сейчас, вижу ее восседающей в огромном кресле со спинкой, украшенной тремя коронами: княжеской, маркграфской¹²и графской. Несмотря на преклонный возраст, она была еще красива и сохранила в полной мере все величие осанки и благородство манер. Всегда тщательно накрашенная и надушенная, она носила рыжий парик и увешивалась внушительным числом жемчужных ожерелий.

В некоторых моментах она проявляла странную скупость. Так, она угощала нас заплесневевшими шоколадными конфетами, которые хранила в бонбоньерке из горного хрусталя, инкрустированной драгоценными камнями. Я единственный, кто ел ее угощение, и, думаю, это было причиной предпочтения, выказывавшегося мне ею. Видя, что я беру то, от чего все остальные отказывались, прабабушка ласково гладила меня по голове, приговаривая: «Этот ребенок мне нравится».

Она умерла в столетнем возрасте в Париже, в 1897 году, завещав моей матери все свои драгоценности, моему брату – особняк в Парк-де-Прэнс, а мне – свои дома в Санкт-Петербурге и Москве.

В 1925 году, когда я жил беженцем в Париже, мне стало известно из одной русской газеты, что большевики, проводя обыски в наших домах в Петербурге, обнаружили в спальне моей прабабки потайную дверь, за которой оказался гроб с человеческим скелетом… Я долго размышлял над тайной, окружавшей эту находку. Мог ли это быть скелет того самого молодого революционера, которого она любила и которого прятала до самой его смерти, после того как помогла ему в организации побега? Я очень хорошо помню, что много лет назад, когда разбирал в этой самой комнате бумаги моей прабабки, я испытывал странное неприятное чувство и звал моего камердинера, чтобы не оставаться там в одиночестве.

Особняк в Парк-де-Прэнс долго стоял необитаемым, потом был сдан и, наконец, продан великому князю Павлу Александровичу. Выставленный на торги после смерти великого князя, он стал собственностью школы для девочек, курсов Дюпанлу, где позднее училась моя дочь.

Мой дед по матери, князь Николай Борисович Юсупов, сын графини де Шово от первого брака, был человеком больших достоинств и странного характера.

Блестяще отучившись в Санкт-Петербургском университете, он поступил на государственную службу и всю свою жизнь посвятил служению Родине.

В 1854 году, во время Крымской войны, он на свои средства вооружил и экипировал два пехотных батальона.

Во время Русско-турецкой войны¹³князь подарил армии санитарный поезд для перевозки раненых с примитивных полевых санитарных пунктов в петербургские госпитали. Его милосердие распространялось также и на гражданскую область. Он стал основателем и организатором большого числа благотворительных заведений и проявлял особый интерес к Институту глухонемых. Однако его характер имел странные крайности; этот человек, так щедро тративший деньги на дела благотворительности, проявлял невероятную скупость во всех повседневных тратах. Так, путешествуя, он всегда останавливался в самых скромных гостиницах и снимал там самые дешевые номера. При отъезде он выходил с черного хода, чтобы избежать прохождения через холл, где гостиничный персонал ожидал его в тщетной надежде на чаевые. Он к тому же был человеком несдержанным и мрачным по характеру, оттого вызывал страх у всех. Для моей матери было настоящей пыткой путешествовать вместе с ним. В Санкт-Петербурге он, дабы сократить расходы на приемы, приказывал погасить свет в части салонов, тем самым заставляя гостей набиваться в уже полные помещения. Вдовствующая императрица¹⁴, сохранившая воспоминания о странностях моего деда, рассказывала нам, что, когда он устраивал ужин, столы были украшены дорогой посудой, но в вазах настоящие фрукты лежали вперемешку с муляжами. Тем не менее он давал неслыханно великолепные и роскошные празднества. Во время одного из них, в 1875 году, состоялся исторический разговор между царем Александром II и французским генералом Ле Фло.

Бисмарк вел себя агрессивно и не скрывал желания «покончить с Францией». Встревоженное французское правительство направило в Санкт-Петербург генерала Ле Фло с миссией попросить царя вмешаться и тем предотвратить конфликт, а моего деда попросили организовать прием, на котором французский эмиссар мог бы встретиться с государем.

В тот вечер в нашем театре ставили какую-то французскую пьесу. Было договорено, что после спектакля царь остановится в оконной нише фойе, куда придет и генерал Ле Фло. Когда дед увидел их вместе, он подозвал мою мать и сказал ей: «Смотри и хорошенько запомни то, что видишь: ты присутствуешь при исторической встрече, на которой решается судьба Франции».

Александр II пообещал вмешаться, и Бисмарк получил предупреждение о том, что Россия готова объявить мобилизацию, если Германия станет упорствовать в своем воинственном настроении.

Мой дед страстно любил искусство во всех его видах и всю жизнь покровительствовал людям творческим. Большой поклонник музыки, он сам был превосходным скрипачом;

в его превосходной коллекции скрипок имелись созданные Амати и Страдивари. Предполагая, что я унаследовал от него музыкальные способности, моя мать заставляла меня учиться у профессора консерватории. Но все было тщетно, хотя для того, чтобы приохотить меня к этому делу, из футляра достали даже скрипку Страдивари. После полного провала этой попытки скрипку положили на место, а мои уроки закончились.

Коллекции, которые начал собирать еще князь Николай, были пополнены его внуком, как и он, любившим предметы искусства. В витринах его рабочего кабинета стояла немалая коллекция табакерок, наполненных драгоценными камнями хрустальных кубков и прочих дорогих безделушек. От своей бабки, княгини Татьяны, он унаследовал любовь к украшениям. Он постоянно носил при себе замшевый кошель, полный необработанных камней без оправы, которые любил перебирать и показывать друзьям. Помню, как в детстве я часто забавлялся, катая по столу восточную жемчужину, такую прекрасную и такой безупречной формы, что так и не пожелал ее просверлить.

Мой дед оставил много книг по музыке, а также большой труд по истории нашей семьи. Он был женат на графине Татьяне Александровне де Рибопьер¹⁵. Я не знал этой своей бабки, которая умерла еще до замужества моей матери. У нее было очень слабое здоровье, что побудило ее и деда часто и подолгу жить за границей, в городах с целебными водами и в Швейцарии, где у них было имение на берегу Лемана. Эти постоянные отлучки в конце концов повредили их состоянию в России. Приведение в порядок наших земель, слишком часто оказывавшихся в забвении, стоило моим родителям больших усилий.

Умер мой дед в Баден-Бадене после продолжительной болезни. Помню, что именно там я и навещал его в раннем детстве. Мы, мой брат и я, часто ходили к нему по утрам в скромный отельчик, где он остановился. Мы заставали его сидящим в вольтеровском кресле, с укутанными шотландским пледом ногами. Перед ним столик, уставленный пузырьками с лекарствами, также на нем всегда была бутылка малаги и коробка печенья. Там я выпил свои первые аперитивы.

Своей бабки по материнской линии я не знал. Мне рассказывали, что она была доброй, умной, образованной и, если судить по прекрасному ее портрету, написанному Винтерхальтером, красивой. Она любила окружать себя теми, кого мы по-русски называем «приживалками», лицами, чьи обязанности четко не определены, но которые часто встречаются в старинных русских семьях, где составляют часть дома. Так, единственной обязанностью некой Анны Артамоновны было следить за прекрасной соболиной муфтой, которую моя бабка хранила в чулане в картонной коробке. После смерти Анны бабка открыла коробку: муфта испарилась. На ее месте лежала записка, написанная рукой покойной:

«Господи Иисусе Христе, помилуй! Прости рабе твоей Анне ее грехи вольные и невольные».

Моя бабка особо тщательно заботилась о воспитании своей дочери. В семь лет моя мать была уже вполне светской барышней; умела принимать гостей и поддерживать беседу. Однажды, когда моя бабка ожидала визита какого-то посла, она поручила принять его своей дочери, еще совсем ребенку. Моя мать старалась изо всех сил, предлагала чай, печенье, сигареты… Напрасный труд! Гость, ожидавший хозяйку дома, не обращал на попытки маленькой девочки ни малейшего внимания и не произносил ни слова. Моя мать уже исчерпала все средства, когда вдруг, охваченная внезапным озарением, спросила: «Может, вы хотите пиWсать?» И тут посол оттаял. Моя бабка, вошедшая в этот момент, застала его громко хохочущим.

По линии отца я знал только бабку. Мой дед, Феликс Эльстон, умер задолго до брака моих родителей. Говорили, что он сын прусского короля Фридриха-Вильгельма IV и графини Тизенгаузен¹⁶, фрейлины сестры короля, императрицы Александры¹⁷. Отправившись в Пруссию навестить брата, императрица взяла с собой фрейлину. Та внушила прусскому королю такую страсть, что он готов был на ней жениться. Некоторые утверждают, будто история эта действительно завершилась морганатическим браком; другие – что молодая женщина отказалась от этого союза, чтобы не покидать императрицу, но тем не менее уступила настойчивости прусского короля, и от этой тайной любви родился сын, Феликс Эльстон. Злонамеренные умы той эпохи увидели в его фамилии соединение двух французских слов: elle s’étonne¹⁸, будто бы выражавших чувства молодой матери.

До шестнадцати лет мой дед жил в Германии. Затем приехал в Россию и вступил в армию. В дальнейшем он стал командующим донскими казаками¹⁹.

Он женился на графине Елене Сергеевне Сумароковой, последней представительнице этой семьи²⁰. С учетом этого обстоятельства император позволил моему деду Эльстону принять титул и фамилию жены. Та же честь была оказана моему отцу, когда он женился на последней представительнице рода князей Юсуповых.

Моя бабка по отцовской линии была любезной старой дамой, маленькой и кругленькой, с доброжелательным лицом и взглядом, полным доброты. Она набивала бесчисленные карманы своих надетых одна на другую юбок самыми разнообразными предметами, которые называла «полезные подарки для друзей». Это была странная смесь туфель, зубных щеток, лекарств и различных предметов туалета, включая самые интимные. Она выкладывала этот хлам перед нашими гостями, внимательно ища на их лицах признак, позволяющий определить, какой предмет кому наилучшим образом подойдет. Так что мои родители всегда искали хитрые способы, чтобы заставить ее оставаться в своих апартаментах, когда в доме бывали посторонние.

У нее было две страсти: филателия и разведение шелковичных червей. Последние заполонили дом; они были на всех креслах, где гости давили их, садясь, что причиняло сильный урон их одежде.

Когда мы бывали в Крыму, ее интерес переходил на сад. Но и здесь проявлялись ее странности. Убежденная в том, что улитки представляют собой наилучшее удобрение для роз, она прочесывала имение в поисках этих моллюсков, а по возвращении топтала свою добычу ногами до превращения их в склизкую массу, которую отдавала садовникам. Те воздерживались от ее употребления, но, желая доставить моей бабке удовольствие, непременно приносили ей несколько недель спустя самые красивые плоды и цветы, выращенные, по их словам, благодаря удобрениям из улиток.

Щедрость ее была безграничной. Когда она раздала все, что имела сама, продолжала приходить на помощь неимущим, прося за них своих друзей. Нас, брата и меня, она очень любила, хотя часто становилась жертвой наших розыгрышей, один из любимейших среди которых заключался в том, чтобы уговорить ее подняться на лифте и остановить его между этажами. Тогда несчастная перепуганная женщина принималась звать на помощь, а мы изображали спасение, которое она никогда не оставляла без награды. Тот же трюк мы использовали и в отношении не нравившихся нам гостей, но всегда старались вызволить их до появления слуг, которые тут же сбегались на их крики.

За несколько мгновений до смерти бабка, верная своей странной мании, велела принести ей шелковичных червей. И, налюбовавшись ими в последний раз, мирно испустила дух.

Мой отец всю жизнь был верен девизу рода Сумароковых – «Одним путем без изгибов». В нравственном отношении он стоял выше большинства людей из нашего окружения.

Внешне он был высок, красив, строен и элегантен, с темными глазами и черными волосами. Хотя с возрастом он располнел, но всегда сохранял превосходную выправку. Он был скорее здравомыслящим, чем по-настоящему умным. Нижестоящие, особенно подчиненные, любили его за доброту; но в отношениях с начальством он проявлял мало дипломатичности, и его прямота создавала ему некоторые неприятности.

Совсем юным, он почувствовал вкус к карьере военного и вступил в Кавалергардский полк, командиром которого он станет позднее, перед тем как быть назначенным генерал-адъютантом императора. В конце 1914 года государь поручил ему некую миссию за границей, а после возвращения назначил московским генерал-губернатором.

Мой отец был плохо подготовлен к управлению огромным состоянием, которое принесла ему моя мать после брака, и сделал много неудачных вложений. Старея, он стал проявлять признаки чудачеств, напоминавших его мать, графиню Елену. По натуре своей он слишком отличался от моей матери и не мог ее понять. Он был, прежде всего, солдатом и не любил интеллектуальные круги, нравившиеся его жене. Ради любви к нему она пожертвовала своими личными вкусами и отказалась от многих вещей, которые могли бы сделать ее жизнь приятнее.

Наши отношения с отцом всегда были отстраненными. Они ограничивались целованием ему руки по утрам и вечерам. Он ничего не знал о нашей жизни. Ни мой брат, ни я ни разу не смогли поговорить с ним по душам.

Моя мать была восхитительна: стройная, тонкая, изящная, с очень черными волосами, загорелой кожей и голубыми глазами, сверкающими, словно звезды. Она была не только умна, образованна и артистична, но и обладала необыкновенно добрым сердцем. Никто не мог устоять перед ее очарованием. Нисколько не чванясь своими исключительными достоинствами, она была сама скромность и простота. «Чем больше Небо вам дало, – часто говорила нам она, – тем больше у вас обязательств перед людьми. Будьте скромны, и, если имеете в чем-то превосходство, не показывайте этого тем, кто одарены, возможно, менее щедро».

Жениться на ней хотели представители лучших семей Европы, в том числе и августейших, но она отвергла все предложения, решив, что выберет мужа по своему вкусу. Дед, уже видевший свою дочь на троне, приходил в отчаяние от такого отсутствия у нее честолюбия. Его отчаяние усилилось еще больше, когда он узнал, что она решила выйти за простого гвардейского офицера графа Сумарокова-Эльстона.

Моя мать имела природный талант к танцам и актерской игре, ставивший ее в один ряд с лучшими профессионалами. На большом костюмированном балу при дворе, на котором гости должны были предстать в боярских костюмах XVI века, император попросил ее сплясать русскую. Несмотря на то что не репетировала с оркестром, она так успешно импровизировала, что музыканты без труда аккомпанировали ей. Ее вызывали на бис пять раз.

Знаменитый директор московского театра Станиславский, увидев ее игру в благотворительном спектакле «Романтики» Эдмона Ростана, явился к ней домой и умолял вступить в его труппу, уверяя, что ее подлинное призвание театр.

Всюду, куда входила моя мать, она привносила свет; ее взгляд лучился добротой и нежностью. Одевалась она со сдержанной элегантностью, не любила драгоценности, хотя владела самыми лучшими в мире, и надевала их лишь по особо торжественным случаям.

Когда в Россию приехала инфанта Эулалия, тетка испанского короля, мои родители давали в ее честь прием в нашем московском доме. В своих «Мемуарах» она описала впечатление, произведенное на нее моей матерью:

«Из всех празднеств, организованных в мою честь, более всего меня поразило то, что устроила княгиня Юсупова. Княгиня была очень красивой женщиной, одной из тех замечательных красавиц, что были символом эпохи; она жила в неслыханной роскоши, окруженная редчайшими произведениями искусства в чистейшем византийском стиле, во дворце, окна которого выходили на мрачный город с множеством колоколен. Роскошь, большая, броская, кричащая роскошь русской жизни, достигшая здесь своей кульминации, сочеталась с самой чистой французской элегантностью. На этом приеме хозяйка дома была одета в придворный наряд, весь усыпанный великолепными бриллиантами и жемчугом. Высокая гибкая красавица, она носила на голове украшенный гигантскими жемчужинами и огромными бриллиантами кокошник, убор, заменяющий нашу придворную диадему и стоящий сам по себе целое состояние из-за камней на нем. Костюм дополняло огромное количество сказочных украшений, восточных и западных. Жемчужные ожерелья, массивные золотые браслеты с византийским орнаментом, серьги с жемчугом и бирюзой, кольца, отбрасывавшие искры всех цветов, придавали княгине Юсуповой вид византийской императрицы».

И все было совсем иначе на другом официальном мероприятии. Мои родители сопровождали в Англию великого князя Сергея и великую княгиню Елизавету²¹на празднества в честь юбилея королевы Виктории. При английском дворе было принято ношение драгоценностей, и великий князь посоветовал моей матери взять с собой самые редкие. Огромный саквояж из красной кожи, в который их сложили, был доверен камердинеру, сопровождавшему моих родителей. Вечером, в замке Виндзор, одеваясь на прием, мать велела горничной принести ее драгоценности; но саквояж бесследно исчез, и в тот раз княгиня Юсупова появилась в роскошном туалете, но без единого украшения. На следующий день саквояж был обнаружен у одной немецкой принцессы, чей багаж перепутали с вещами моих родителей.

В раннем детстве для меня не было большей радости, чем видеть мать в вечернем туалете. Помню, в частности, бархатное платье абрикосового цвета, отороченное соболиным мехом, в котором она была на парадном ужине, данном во дворце на Мойке в честь китайского государственного деятеля Ли Хунчжана, бывшего в Санкт-Петербурге проездом. Для того чтобы дополнить этот наряд, она выбрала убор из бриллиантов и черного жемчуга. Этот ужин позволил узнать одно из самых занятных проявлений китайского этикета. Когда трапеза уже завершалась, двое строгого вида слуг с блестящими косичками, один с серебряным тазиком, другой с двумя павлиньими перьями и полотенцем, подошли к Ли Хунчжану, тот взял перо, пощекотал себе горло… и вытошнил все съеденное на ужине в тазик. В ужасе моя мать с вопрошающим видом повернулась к сидевшему слева от нее дипломату, долгое время прожившему в Поднебесной.

– Княгиня, – ответил он, – вы должны расценивать это как величайшую честь, так как своим поступком Ли Хунчжан воздал хвалу совершенству блюд. Его превосходительство дает понять, что готов начать все сначала.

Мою мать очень любили в императорской семье, особенно сестра императрицы великая княгиня Елизавета. Она всегда сохраняла добрые отношения с императором, а вот ее дружба с императрицей была недолгой. Слишком независимой по характеру она была, чтобы скрывать собственные мысли, даже если они могли кому-то не понравиться. Под влиянием части своего окружения императрица перестала с ней видеться.

В 1917 году придворный дантист доктор Кастрицкий, вернувшись из Тобольска, где находилась в заключении императорская семья, передал нам последнее послание от царя:

«Когда увидите княгиню Юсупову, скажите ей, что теперь я вижу, насколько верными были ее предупреждения. Если бы я к ним прислушался, наверняка удалось бы избежать многих трагических событий».

Министры и политические деятели ценили проницательность моей матери и точность ее суждений. Она могла бы стать достойным потомком своего прадеда, князя Николая, и хозяйкой политического салона. Но скромность помешала ей сыграть эту роль, а ее сдержанность лишь увеличила уважение, которым она уже была окружена.

Мать не дорожила своим состоянием и предоставила отцу распоряжаться им по своему усмотрению, ограничившись делами благотворительности и улучшением жизни наших крестьян. Можно предположить, что, если бы она выбрала себе другого супруга, то могла бы сыграть значительную роль не только в России, но и во всей Европе.

Пятилетняя разница в возрасте между мной и моим братом Николаем поначалу служила препятствием для близости между нами; но, когда я достиг шестнадцатилетнего возраста, между нами возникла прочная дружба. Николай учился в школе и Санкт-Петербургском университете. Он, как и я, не испытывал склонности к воинской службе и не захотел выбрать карьеру военного; но его характер, напоминавший отцовский, очень сильно отличался от моего. От матери он унаследовал некоторые способности к музыке, литературе и театру. В двадцать два года он возглавил труппу актеров-любителей, выступавшую в частных залах. Мой отец, которого эти наклонности шокировали, всегда запрещал ему играть в нашем театре. Николай попытался вовлечь в свою труппу меня. Но первая порученная мне роль – гнома – ранила мое самолюбие и отвратила от сцены.

Николай был высоким, стройным, черноволосым, с выразительными карими глазами под густыми бровями, полными чувственными губами. У него был красивый баритон, он пел, аккомпанируя себе на гитаре.

Став с возрастом властным и высокомерным, он презирал любое мнение, кроме собственного, и руководствовался лишь своими капризами. Он не переносил людей, бывавших в нашем доме, и я полностью разделял его взгляд на них. Чтобы развеять скуку, навеваемую на нас этим собранием лицемеров, мы взяли привычку переговариваться беззвучно, только шевеля губами. Мы так наловчились, что могли безнаказанно насмехаться над нашими гостями даже в их присутствии. Однако трюк наш в конце концов разоблачили, и он навлек на нас неприязнь немалого числа лиц.

Глава IV

Коронация Николая II. – Празднества, устроенные в Архангельском и в нашем московском доме. – Мария, супруга румынского престолонаследника. – Князь Грицко

В 1896 году, по случаю восшествия на престол императора Николая II, мы с мая месяца жили в Архангельском, где принимали многочисленных гостей, приехавших на коронационные торжества. В их числе находились наследный принц Румынии и его жена, принцесса Мария. В их честь мои родители выписали очень модный в ту пору в Москве румынский оркестр. Один из музыкантов, замечательный цимбалист Стефанеску, впоследствии стал моим обычным спутником. Я часто брал его с собой в различные поездки, и он великолепно играл ночи напролет только для меня одного.

Великий князь Сергей²²и великая княгиня Елизавета также принимали толпу родственников и друзей в своем имении Ильинское, расположенном всего в пяти километрах от нас. Так что их часто видели на великолепных приемах, следовавших в Архангельском один за другим. Наши государи часто присутствовали на этих праздниках, которые блеском своим почти не уступали придворным балам.

Ожил театр. Родители выписали из Санкт-Петербурга итальянскую оперу с Мадзини и певицей Арнольдсон, а также балет. Однажды вечером давали «Фауста», но за несколько мгновений до поднятия занавеса моей матери сообщили, что госпожа Арнольдсон отказывается петь, поскольку в сцене в парке ей мешает запах натуральных цветов, украшающих партер. Пришлось за несколько секунд заменять их зеленью. В моей памяти запечатлелось еще одно убранство театра: гости сидели в ложах, а ароматы партера, превращенного в розовый сад, наполнял весь зал.

После спектакля гости перешли на террасы, где были сервированы для ужина столы, освещаемые высокими канделябрами. За ужином последовал фейерверк, и это волшебное зрелище поразило мое детское воображение, что я никак не хотел идти ложиться спать.

Празднества продолжались в Москве, куда родители и их гости перебрались за несколько дней до коронации. Наш московский дом, бывший охотничий домик царя Ивана Грозного, сохранил облик своего времени: большие помещения со сводчатыми потолками, мебель XVI века, серебряная посуда, богато украшенная резьбой; этот по-восточному роскошный декор прекрасно подходил для пышных приемов. Иностранные принцы, побывавшие там, заявляли, что никогда не видели ничего подобного.

Мой брат и я, которых сочли слишком маленькими, чтобы участвовать в этих празднествах, остались в Архангельском. Однако в день коронации нас привезли оттуда в Москву. Даже сегодня, закрыв глаза, я вижу иллюминированный Кремль, его зеленые и красные крыши, позолоченные купола его церквей.

В то утро мы сначала увидели, как кортеж выехал из императорского дворца в направлении Успенского собора. После церемонии царь и обе царицы, облаченные в коронационные мантии, с коронами на головах, сопровождаемые императорской фамилией и иностранными принцами, вышли из собора, чтобы вернуться во дворец. Золото и драгоценные камни сверкали на солнце, особенно ярким в тот день. Подобное зрелище можно было увидеть только в России. Когда царь и обе царицы появились перед собравшейся толпой, они действительно были помазанниками Божьими. Кто мог предвидеть, что через двадцать два года от этой роскоши, этого величия останутся лишь воспоминания?

Говорят, что, одевая императрицу для церемонии, одна из ее служанок уколола палец о застежку императорской мантии, и капля крови упала на горностаевый мех.

Через три дня ужасная Ходынская катастрофа погрузила Россию в траур. Вследствие плохой организации произошла страшная давка во время раздачи царских подарков народу, и тысячи человек были затоптаны. Многие увидели в этом дурное предзнаменование для нового царствования.

Многочисленные увеселения, которые должны были сопровождать коронационные торжества, отменили. Однако под влиянием дурных советов части своего окружения Николай II позволил убедить себя, что он должен присутствовать на большом балу, дававшемся в тот вечер французским послом. Великие князья разделились на две враждебные группы. Братья московского генерал-губернатора великого князя Сергея²³, на которого ложилась значительная часть ответственности за случившееся, желая приуменьшить масштаб катастрофы, уверяли, что не следует никоим образом менять праздничную программу. Твердо отстаивавшие противоположную точку зрения «Михайловичи» (великий князь Александр, мой будущий тесть, и трое его братьев)²⁴были обвинены в интригах против старших родственников.

После коронации мои родители со своими гостями вернулись в Архангельское. Принц Фердинанд Румынский и принцесса Мария продолжили свое пребывание там. Принц Фердинанд был племянником короля Кароля I. Я очень хорошо помню короля Кароля, который часто приезжал в гости к моей матери. Он был красивым и величественным, с седеющими волосами и орлиным профилем. Говорили, что он интересуется только деньгами и политикой и совершенно не занимается своей женой, урожденной принцессой цу Вид, получившей известность как писательница под псевдонимом Кармен Сильва. Детей у них не было²⁵, поэтому наследником престола являлся принц Фердинанд. Это был симпатичный человек, но не обладавший яркой индивидуальностью, крайне робкий и нерешительный как в политике, так и в частной жизни. Он был бы довольно красивым мужчиной, если бы его лицо не портили оттопыренные уши. Он был женат на Марии, принцессе Саксен-Кобургской, старшей дочери Марии, сестры нашего императора Александра III.

Красота принцессы Марии была известна уже тогда. Особенно выделялись восхитительные глаза, такого необычного серо-голубого цвета, что, увидев раз, их невозможно было забыть; талия ее была тонкой, а фигура стройной, словно стебель цветка. Я был совершенно покорен ею и следовал за ней точно тень; ночью, не в силах заснуть, я представлял ее лицо. Один раз она поцеловала меня. Я был так счастлив, что вечером не позволил умыть мне лицо. Когда она об этом узнала, ее это сильно позабавило. Много лет спустя я вновь встретил принцессу Марию в Лондоне, на ужине у австрийского посла. Я напомнил ей тот случай, который она тоже не забыла.

В дни коронации я стал свидетелем одной сцены, которая поразила мое детское воображение. Однажды днем, когда мы сидели за столом, из соседней комнаты послышался стук копыт. Дверь распахнулась, и мы увидели стройного всадника на великолепной лошади, держащего в руке букет роз, который он бросил к ногам моей матери. Это был князь Грицко Витгенштейн²⁶, офицер Собственного Его Величества конвоя, очень привлекательный мужчина, знаменитый своими эксцентричными выходками, любимец всех женщин. Мой отец, возмущенный дерзостью этого молодого офицера, запретил ему на будущее переступать порог его дома.

Моим первым порывом было осудить поведение отца. Я был возмущен, что он так оскорбил человека, представлявшегося мне подлинным героем, реинкарнацией древних рыцарей, который не побоялся показать свою любовь столь благородным жестом.

Глава V

Мое детство в болезнях. – Наши товарищи по играм. – Аргентинец. – Выставка 1900 года. – Генерал Бернов. – Гюгюс. – Путешествия воспитывают юношей

Я переболел в детстве всеми детскими болезнями и долго оставался хилым и тщедушным. Моя худоба меня очень огорчала, и я не знал, что предпринять, чтобы потолстеть, но тут реклама, расхваливающая достоинства «Восточных пилюль», вселила в меня большие надежды. Я тайком попробовал их и был сильно разочарован отсутствием результата. Врач, который меня лечил, заметив коробочку с пилюлями на моем ночном столике, попросил меня объяснить, зачем они мне; когда я рассказал о своей неудаче, он очень развеселился, но посоветовал мне прекратить их принимать.

Меня наблюдали многие доктора, но я отдавал явное предпочтение доктору Коровину, которому из-за фамилии дал прозвище «дядюшка Му». Когда, лежа в кровати, слышал его шаги, я начинал мычать, и он, чтобы не оставаться в долгу, отвечал мне тем же. Как и многие старые врачи, он слушал меня просто через салфетку. Мне нравился запах его лосьона, и я долго считал, что голова врача непременно должна хорошо пахнуть.

Характер у меня был сложный. Я по сей день не могу без угрызений совести вспоминать тех, кто измучился, обучая и воспитывая меня. Первой стала моя немецкая нянька, вырастившая моего брата, а уже потом занявшаяся мною. Она потеряла рассудок из-за несчастной любви к секретарю моего отца (а возможно, также от моего дурного характера). Моим родителям пришлось положить ее в психиатрическую лечебницу вплоть до ее выздоровления, а меня перепоручить бывшей гувернантке моей матери, мадемуазель Верзиловой, милейшей женщине, доброй и преданной, которая в какой-то степени стала членом семьи.

Учился я отвратительно. Моя гувернантка, дабы стимулировать мой интерес к учебе, нашла мне соучеников; но я оставался по-прежнему ленивым и рассеянным, а мой дурной пример плохо влиял на моих товарищей. На старости лет мадемуазель Верзилова вышла замуж за швейцарца господина Пенара, учителя моего брата. Сегодня, в возрасте девяноста шести лет, она живет в Женеве. Письма от нее доносят до меня эхо тех давних лет, когда я часто подвергал испытаниям ее доброту и терпение.

После немца-пьяницы, ежевечерне выпивавшего перед сном бутылку шампанского, я последовательно разочаровал невероятное количество учителей: русских, французов, англичан, швейцарцев, немцев, вплоть до одного аббата, который позднее стал учителем детей королевы Румынии. Много лет спустя она мне рассказала, что воспоминания обо мне оставались для несчастного священника кошмаром, и пожелала узнать, все ли из того, что он обо мне говорил, правда. Пришлось признаться, что он ничего не придумал! Еще помню мою учительницу музыки, которую я укусил за палец так жестоко, что бедная женщина потом не могла играть на пианино целый год.

По линии матери у нас близких родственников не было. Кутузовы, Кантакузены, Рибопьеры и Стаховичи были дальней родней; отношения с ними были прекрасными, но встречались мы довольно редко. То же самое было и с нашими кузенами Еленой и Михаилом Сумароковыми²⁷, которые из-за слабого здоровья их отца почти безвыездно жили за границей. Нашими постоянными приятелями были дети сестры моего отца²⁸: Михаил, Владимир и Елена Лазаревы, и две дочери моего дяди Сумарокова-Эльстона²⁹, Екатерина и Зинаида.

Все мы были влюблены в Екатерину, которая была очень хорошенькой. Ее сестра была менее красива, но ее любили за необыкновенную доброту. Старший из Лазаревых, Михаил, по возрасту более близкий к моему брату, обладал этаким шармом насмешника, очень оригинальным, который делал его неотразимым. Подвижное выразительное лицо и нос картошкой придавали ему немного клоунский вид. Неутомимо энергичный, он был вдохновителем всех наших занятий. У него было великодушное сердце, но легкомысленность характера мешала воспринимать что-либо всерьез. Он смеялся надо всем и надо всеми и думал только о развлечениях. Мы вместе устраивали безумные эскапады, воспоминания о которых до сих пор веселят меня, так что у меня нет сил сожалеть о них. У их сестры Ирины был такой же легкий характер. У нее было множество поклонников, соблазненных красотой ее египетского профиля и удлиненных зеленых глаз.

Дети министра юстиции Муравьева и статс-секретаря Танеева также входили в эту молодежную банду, которая по воскресеньям и выходным дням собиралась на Мойке. Раз в неделю господин Троицкий, модный танцмейстер, приобщал нас к прелестям вальса и кадрили. Стройный, манерный, напомаженный, благоухающий шипром, с тщательно расчесанной и разделенной посередине седеющей бородой, он входил прыгающей походкой, всегда в безукоризненно пошитом фраке, в лакированных штиблетах, белых перчатках и с цветком в бутоньерке.

Моей постоянной партнершей в танцах была Шура Муравьева, столь же очаровательная, сколь и умная. Танцор я был посредственный. Она деликатно терпела мои неловкости и никогда не держала зла за то, что я часто наступал ей на ногу. Время не разрушило нашей дружбы.

По субботам устраивались танцевальные вечера у Танеевых. Эти собрания всегда были многолюдными и очень веселыми. Старшая дочь Танеевых, высокая, полная, с надутым лоснящимся лицом, была совершенно лишена привлекательности. Не была она и особо умна, но отличалась хитростью и толщиной. Найти ей партнера для танцев было настоящей проблемой. Никто и представить себе не мог, что Анна Танеева, такая непривлекательная, проникнет в ближайшее окружение императорской фамилии, где сыграет столь пагубную роль. Ее влияние отчасти способствовало головокружительному взлету Распутина³⁰.

Достигнув возраста, когда ребенок начинает всем интересоваться, я заваливал окружающих вопросами. Когда я спрашивал о происхождении мира, мне отвечали, что все исходит от Бога.

– А Бог это кто?

– Невидимая сила, живущая на Небе.

Ответ был слишком расплывчатым, чтобы удовлетворить меня, и я долго всматривался в небо, надеясь увидеть на нем некое изображение или откровение, которое дало бы мне более четкое представление о Божестве.

Но когда я пытался проникнуть в тайну происхождения живых существ, объяснения, дававшиеся мне, казались еще более размытыми. Мне говорили о браке, об установленном Иисусом Христом таинстве. Говорили, что я слишком мал, но позже сам пойму смысл этого. Я не мог удовлетвориться столь расплывчатыми ответами. Оставшись наедине с этими загадками, я решил их на свой манер. Я представил себе Бога как царя царей, сидящего на золотом троне среди облаков, окруженного двором из архангелов. Думая, что птицы могут быть поставщиками этого небесного двора, я брал часть своей еды и ставил в тарелке на окно. И радовался, находя тарелку пустой, убежденный, что царь царей принял мое подношение.

Что же касается загадки происхождения человека, я решил ее так же просто. Например, я был уверен, что яйцо, которое снесла курица, не что иное, как отделенный от петуха кусок его тела, который развивается заново, и то же самое происходит у людей. К этому странному выводу меня привела разница между полами, которую я увидел, рассматривая статуи, а также изучая собственную анатомию.

Я довольствовался этим вплоть до дня, когда реальность грубо открылась мне вследствие одной встречи в Контрексевиле, где моя мать проходила лечение. Мне тогда было лет двенадцать. В тот вечер я вышел один прогуляться в парке. Проходя мимо родника, я увидел в окно павильона очень миловидную особу, которую крепко сжимал в объятиях загорелый молодой человек. При виде очевидного удовольствия, получаемого обнявшейся парой, меня охватило новое чувство. Я бесшумно подошел, чтобы понаблюдать за этой красивой парой, даже не подозревавшей о моем присутствии.

Вернувшись, я рассказал об увиденном матери. Она смутилась и поспешила перевести разговор на другую тему.

В ту ночь я не мог заснуть. Меня преследовало воспоминание об этой сцене. На следующий день, в тот же час, я вновь пришел к павильону, но он был пуст. Я собирался возвращаться, но заметил в аллее того самого смуглого молодого человека, который шел ко мне. Я приблизился к нему и спросил, сразу, в лоб, идет ли он сегодня на свидание со своей девушкой. Сначала он удивленно посмотрел на меня, потом расхохотался и пожелал узнать причину моего вопроса. Когда я открыл, что стал свидетелем вчерашней сцены, он сказал, что сегодня вечером ждет девушку в своей гостинице, и предложил мне присоединиться к ним. Предоставляю вам вообразить, в какое смущение ввергло меня его предложение.

Все сложилось так, чтобы облегчить мне задачу. Мать устала и легла спать рано, а отец сел играть с друзьями в карты. Гостиница, указанная мне молодым человеком, находилась недалеко от нашей. Он ждал меня, сидя на ступеньках, похвалил за пунктуальность и провел в свой номер. Только успел мне поведать, что он аргентинец, как пришла его подружка.

Не могу сказать, сколько времени я провел с ними. Вернувшись к себе, я, не раздеваясь, упал на кровать и крепко заснул. Этот роковой вечер грубо открыл мне все то, что до тех пор казалось таинственным. В несколько часов наивный и прежде невинный мальчик приобщился к тайнам плоти.

Что же касается аргентинца, которому я обязан этим приобщением, он исчез на следующий день, и больше я никогда его не видел.

Моим первым побуждением было пойти и во всем признаться матери, но меня удержали стыд и предчувствие. Отношения между людьми показались мне такими удивительными, что я сначала решил, будто они устанавливаются без различия пола. После откровений аргентинца я представлял себе знакомых мужчин и женщин в самых нелепых позах. Неужели все они ведут себя так странно? Растерявшийся от тысячи причудливых образов, плясавших в моем детском мозгу, я почувствовал головокружение. Когда через некоторое время я заговорил об этом с братом, меня удивило его равнодушие к занимавшим меня вопросам. Я замкнулся в себе и больше ни с кем не затрагивал эту тему.

В 1900 году я поехал с родителями в Париж на Всемирную выставку. Я сохранил о ней весьма расплывчатые воспоминания: меня таскали туда утром и вечером, по палящей жаре, осматривать павильоны, не представлявшие для меня никакого интереса. Я возвращался измученный и, случалось, ненавидел выставку. В один из дней, когда был особенно раздражен, я вдруг заметил пожарный шланг. Тотчас схватил его и направил на толпу, обильно поливая всех, кто пытался ко мне приблизиться. Поднялся крик, толчея, общая паника. Прибежали ажаны. Шланг у меня отобрали и отвели вместе со всей семьей в комиссариат полиции. После длительных переговоров пришли к выводу, что жара затуманила мой мозг, и нас выпустили, взяв крупный штраф. В наказание родители перестали возить меня на выставку, даже не догадываясь, что исполняют этим мое самое заветное желание. С этого момента я совершенно свободно разгуливал по Парижу; заходил в бары и завязывал знакомства с кем попало. Но в тот день, когда я привел в отель нескольких моих новых приятелей, мои родители, придя в ужас, запретили мне впредь гулять одному.

Большое впечатление произвел на меня визит в Версаль и Трианон. Я плохо знал историю Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Когда же их трагический финал стал известен мне во всех деталях, я устроил настоящий культ этих царственных мучеников: повесил у себя в спальне изображающие их гравюры, под которые всегда клал свежие цветы.

Когда мои родители путешествовали за границей, их всегда сопровождал кто-то из друзей. В тот раз это был генерал Бернов, которого все, не знаю почему, звали «Тетя Вотя». Толстый, очень некрасивый, с длинными усами, которыми он очень гордился и которые мог бы завязать у себя на затылке, он внешне напоминал тюленя. На самом деле он был воплощением доброты. Он подчинялся всем капризам моего отца, который не мог без него обходиться. У него была мания по всякому поводу – точнее, без всякого повода – употреблять выражение «а ну, стой!», притом никто не знал, что именно он хочет этим сказать. В один прекрасный день эта привычка сыграла с ним очень дурную шутку. Он командовал на параде гвардейским полком, который должен был с шашками наголо галопом продефилировать перед царской трибуной. В тот момент, когда надо было отдать команду, он крикнул: «А ну, стой!» – и рванул вперед, не замечая, что его конники, сбитые с толку странным приказом, остались на месте.

Русские офицеры, даже не на службе, всегда ходили в форме. В штатских костюмах они выглядели странно, даже подозрительно. Так, мой отец и его друг насторожили ювелира Бушрона, принеся ему драгоценности моей матери для ремонта. Видя столь дорогие украшения в руках столь сомнительного вида субъектов, ювелир посчитал своим долгом сообщить в полицию. Лишь после того, как отец показал ему свои документы, он признал ошибку и рассыпался в извинениях.

Однажды, когда я с матерью был на улице де ла Пэ, к нам подошел продавец собак. Маленький рыжий комочек с черной мордочкой, отзывавшийся на имя Наполеон, так мне понравился, что я стал умолять мать купить мне его. К огромной моей радости, она согласилась. Сочтя непочтительным оставлять псу имя столь знаменитого человека, я переименовал его в Гюгюса³¹.

В течение восемнадцати лет Гюгюс являлся моим неразлучным и преданным другом. Все, от членов императорской фамилии до беднейших наших крестьян, знали и любили его. Это был настоящий парижский пацан. Он благодушно позволял наряжать себя и выставлять в важных позах перед фотографом. Обожал конфеты и шампанское. Немного опьянев, он становился бесподобным. Когда у него были газы, он подходил к камину и совал зад внутрь очага со смущенным, словно извиняющимся видом.

У Гюгюса были свои устойчивые симпатии и антипатии, и никто не мог помешать ему выразить презрение, задрав лапу на брюки или платье его врага. Он настолько невзлюбил одну из подруг моей матери, что нам приходилось запирать его, когда она приезжала в гости. Однажды она явилась в восхитительном бархатном платье от Ворта. К сожалению, Гюгюса забыли запереть. Только она вошла, он бросился к ней и обильно оросил подол ее платья. С дамой случился нервный припадок.

Гюгюс мог бы выступать в цирке. Одетый жокеем, он залезал на пони или, с трубкой в зубах, изображал курильщика. У него были охотничьи инстинкты, и он приносил дичь, словно настоящая охотничья собака.

Как-то к матери заехал обер-прокурор Святейшего синода, и, поскольку его визит, на мой взгляд, чересчур затянулся, я придумал поручить Гюгюсу выпроводить его. Накрасив, словно старую кокотку, а я не пожалел ни пудры, ни румян, надев парик и облачив в платье, в таком виде выпустил его в гостиную. Прекрасно понимая, чего я от него жду, он эффектно вошел на задних лапах, к ужасу нашего гостя, который не замедлил откланяться. Чего я и добивался.

Я никогда не расставался с моим псом; он сопровождал меня повсюду; по ночам он спал рядом со мной на специальной подушке. Когда художник Серов писал мой портрет, он захотел, чтобы на нем был изображен и Гюгюс. По его словам, это была его лучшая модель.

Когда Гюгюс умер в возрасте восемнадцати лет, я похоронил его в саду нашего дома на Мойке.

Ежегодно летом в Архангельское на несколько дней приезжали великий князь Михаил Николаевич и его младший сын Алексей. Великий князь Михаил был последним сыном императора Николая I. Он принимал участие в Крымской, Кавказской и Турецкой войнах. Назначенный наместником на Кавказе, он занимал этот пост в течение двадцати двух лет, любимый и почитаемый всеми. После возвращения оттуда он получил должность генерал-фельдцейхмейстера³²и был председателем Государственного совета.

Когда я был маленьким, великий князь Алексей, бывший на десять лет меня старше, всегда привозил мне игрушки. Особенно мне запомнился надувной Арлекин, который, наполненный воздухом, был в два раза выше меня ростом, что меня очень радовало. Но радость моя была недолгой, потому что мой бельчонок Типти очень скоро разорвал его.

Великий князь Михаил любил наблюдать, как мы, мой брат и я, играем в теннис. Расположившись в большом кресле, он часами следил за нашими партиями. Поскольку играл я очень плохо, отправлял мячи в разные стороны, и однажды попал великому князю в глаз. Удар был такой силы, что пришлось вызывать из Москвы одного из крупнейших специалистов по глазным болезням, чтобы он не потерял глаз.

Еще одну неловкость того же рода я совершил в Павловске, летней резиденции великого князя Константина Константиновича. Там присутствовали греческая королева Ольга (его сестра) и их мать, великая княгиня Александра Иосифовна, респектабельная пожилая дама, которую катали по парку в кресле на колесиках. Все относились к ней с глубочайшим почтением. Когда она появлялась в окружении семьи, казалось, что процессия имеет прямо божественное величие.

И вот однажды кортеж выехал из дворца в тот момент, когда дети великого князя, принц Кристоф, младший сын королевы Ольги, и я играли на лужайке в мяч. Со своей обычной неуклюжестью я мощным ударом ноги отправил мяч в сторону появившихся, и достопочтенная дама получила его прямо в лицо.

В Санкт-Петербурге великий князь Константин жил в Мраморном дворце, очень красивом здании из серого мрамора, построенном Екатериной II для своего фаворита, князя Орлова. Я часто бывал там и играл с детьми великого князя. Однажды им в голову пришла идея сыграть в похороны французского президента Феликса Фора, моего тезки³³. В течение всей церемонии я добросовестно изображал покойника, но, когда меня извлекли из гробницы, я был в таком бешенстве, что задал моим могильщикам такую трепку, что всем им наставил синяки под глазами. С тех пор меня больше не приглашали ни в Мраморный дворец, ни в Павловск.

До пятнадцати лет у меня случались приступы лунатизма. Так, однажды ночью в Архангельском я оказался верхом на балюстраде, окружавшей крышу террасы. Меня разбудил крик птицы или какой-то другой шум, и я жутко испугался, увидев под собой пустоту. Прибежавший на крики слуга спас меня из этой опасной ситуации. Я был ему так благодарен, что попросил родителей, чтобы он служил мне. С того дня Иван со мной больше не расставался, и я считал его не столько слугой, сколько другом. Он был при мне до 1917 года. Революция застала его в отпуске, и ему не удалось ко мне присоединиться. Мне так и неизвестно, что с ним стало.

В 1902 году родители решили отправить меня в путешествие по Италии со стареньким профессором искусствоведения. Нелепый вид профессора Адриана Прахова не мог остаться незамеченным. Коренастый коротышка с львиной гривой волос на голове и покрашенной в рыжий цвет бородой, он был похож на клоуна. Мы решили называть друг друга «дон Адриано» и «дон Феличе». Путешествие началось с Венеции и закончилось на Сицилии. Оно вышло очень поучительным, но, вероятно, не в том смысле, какого ожидали мои родители.

Страдая от жары, я не был расположен наслаждаться художественными красотами Италии. Дон Адриано же, напротив, бодро бегал по церквям и музеям, не проявляя ни малейшего признака усталости. Он часами простаивал перед каждой картиной и каждому встречному читал лекции на французском с жутким акцентом. За нами всегда следовали толпы туристов, явно ослепленных познаниями профессора. Что же касается меня, никогда не любившего коллективного обучения, я проклинал этих увешанных фотоаппаратами, обливающихся потом людей, постоянно таскавшихся следом за нами.

Одевался дон Адриано, как ему казалось, сообразно климату: костюм из белого альпака³⁴, соломенная шляпа и зонтик от солнца с яблочно-зеленого цвета подкладкой. Мы не могли выйти без того, чтобы за нами не увязалась стайка мальчишек. Несмотря на свой юный возраст, я очень ясно понимал, что этот персонаж не самый подходящий спутник для катания по Венеции в гондоле!

В Неаполе мы остановились в отеле «Везувий». Жара стала нестерпимой, и я отказывался выходить на улицу до наступления вечера. Профессор, у которого в городе имелось множество знакомых, проводил дни в их обществе, в то время как я сидел в гостинице. В конце дня, когда температура становилась не такой испепеляющей, я садился на балконе и развлекался, разглядывая прохожих. Бывало, перекидывался с ними несколькими словами, но мои слабые познания в итальянском не позволяли продолжать разговор. Однажды перед гостиницей остановился фиакр, из которого вышли две дамы. Я окликнул кучера, симпатичного молодого человека, сносно понимавшего французский, и поведал ему, что смертельно скучаю и хотел бы осмотреть Неаполь ночью. Он предложил себя в качестве гида на этот же вечер и сказал, что заедет за мной в 11 часов. В это время профессор уже крепко спал. Кучер прибыл вовремя. Я на цыпочках вышел из своего номера и, не заботясь о том факте, что в карманах у меня нет ни гроша, сел в коляску – и мы отправились в путь. Проехав по нескольким пустынным улицам, итальянец остановился перед дверью дома в каком-то темном переулке. Войдя в дом, я удивился, увидев целую коллекцию чучел животных, в том числе большого крокодила, подвешенного на веревках под потолком. На секунду у меня мелькнула мысль, что мой гид привез меня в музей естественной истории. Свою ошибку я понял, увидев идущую ко мне вульгарно накрашенную толстуху в фальшивых драгоценностях. Салон, в который она нас привела, был обставлен большими диванами, обитыми красным плюшем; стены увешаны зеркалами. Я был несколько смущен, но мой кучер, чувствовавший себя совершенно непринужденно, заказал шампанское и уселся рядом со мной, в то время как хозяйка заведения расположилась на другом краю дивана. Перед нами, в атмосфере, насыщенной запахами пота и дешевых духов, дефилировали женщины. Они были самых разных цветов кожи, вплоть до негритянок. Некоторые совершенно голые, другие одеты баядерами, матросами и маленькими девочками. Они вышагивали, виляя бедрами и бросая на меня призывные взгляды. Мое смущение росло, даже переходило в испуг. Кучер и матрона много пили, и я тоже принялся пить. Время от времени они меня обнимали со словами: «Che bello bambino!»³⁵

Вдруг дверь открылась, и я окаменел, увидев моего профессора! Хозяйка бросилась к нему и стиснула в объятиях, как давнего друга дома. Я попытался спрятаться за спиной кучера, но дон Адриано уже заметил меня. Его лицо осветилось широкой улыбкой, и, подбежав ко мне, он пылко обнял меня, восклицая: «Дон Феличе! Дон Феличе!» Очевидцы этой сцены в изумлении уставились на нас. Первым пришел в себя кучер. Он наполнил бокал шампанским и встал со словами: «Evviva! Evviva!»³⁶Мы стали предметом бурной овации.

Не знаю, в котором часу завершился этот вечер, но на следующий день я проснулся с сильной головной болью. С этого дня я больше не оставался в одиночестве в гостинице. Во второй половине дня, когда жара становилась менее сильной, я отправлялся с профессором по музеям, а с наступлением темноты мы начинали ночную жизнь в обществе любезного кучера.

Однажды я прогуливался по набережной, любуясь заливом и Везувием, когда какой-то нищий взял меня за рукав и, показывая пальцем на вулкан, заговорщическим тоном сообщил: «Везувий». Очевидно, сочтя, что это откровение заслуживает вознаграждения, он попросил у меня милостыню. Он все правильно рассчитал, потому что я щедро заплатил ему, не за сведения, а за развлечение, которое мне доставила его наглость.

Из Неаполя мы отправились на Сицилию осмотреть Палермо, Таормину и Катанию. Сильная жара продолжалась.

Этна дымилась, на вершине ее лежала снежная шапка. Желая подышать более свежим воздухом, я предложил совершить восхождение. Дон Адриано не выразил особого энтузиазма, но мне все-таки удалось уговорить его, и мы отправились в путь верхом на ослах и в сопровождении проводников. Подъем оказался долгим; когда мы достигли кратера, профессор буквально умирал от усталости. Мы спешились, чтобы полюбоваться великолепным видом, и тут нам показалось, что земля нагревается все сильнее и сильнее, при этом в некоторых местах из нее вырываются дымки. Охваченные паникой, мы вскочили на ослов и помчались вниз. Проводники, которых наш испуг явно развеселил, окликнули нас и сказали, что это здесь постоянное явление, бояться которого нет никаких причин. Мы провели ночь в укрытии, где не могли заснуть от холода. На следующий день мы вынуждены были признать, что жара равнины все-таки предпочтительнее холода гор, и решили незамедлительно вернуться в Катанию. Наш отъезд был отмечен инцидентом, который мог бы стать трагическим. Идя вдоль кратера, осел профессора поскользнулся, спровоцировав падение наездника, который покатился к пропасти. К счастью, он сумел зацепиться за скалу, что дало проводникам время подбежать и вытащить его, скорее мертвого, чем живого.

Перед возвращением в Россию мы провели несколько дней в Риме. Мне безмерно жаль, что я не смог лучше воспользоваться возможностями того путешествия. Сильное впечатление на меня произвели Венеция и Флоренция, но я был еще слишком юн, чтобы оценить их красоты. Воспоминания, привезенные мною из первого своего путешествия в Италию, как видите, слабо связаны с художествами!

Глава VI

Святой Серафим. – Японская война. – Черногорки. – Ревельские встречи

В 1903 году царь Николай II, в окружении всей императорской фамилии, присутствовал на церемонии канонизации преподобного Серафима, умершего в Саровском монастыре приблизительно за семьдесят лет до того.

Несмотря на то что история этого святого не имеет прямого отношения к моей жизни и жизни моей семьи, я считаю оправданным рассказать ее здесь по той причине, что ею проникнуто мое детство и потому что канонизация этого знаменитого монаха произвела большой шум в России, когда мне было шестнадцать лет.

Старец родился в 1759 году в Курске, в купеческой семье, носившей фамилию Мошин³⁷. Его родители были людьми почтенными и богобоязненными. И сам он с детства проявлял большую набожность, часами молясь перед иконами.

Однажды он поднялся вместе с матерью на вершину строящейся колокольни, поскользнулся и упал с высоты более пятидесяти метров на мостовую. Мать в ужасе спустилась, ожидая найти его мертвым. Каковы же были ее удивление и радость, когда она нашла его стоящим на ногах и не получившим никаких внешних ран. Слух о происшествии облетел весь город, и дом Мошиных заполнили люди, желавшие видеть чудесно спасенного ребенка. Впоследствии он не раз оказывался в смертельной опасности и всякий раз чудом спасался.

В восемнадцать лет он постригся в Саровском монастыре, но в зрелые годы монашеская жизнь показалась ему слишком мягкой, и он стал отшельником в лесу. Пятнадцать лет он провел в постах и молитвах. Окрестные жители часто приносили ему еду, и он щедро делился ею с птицами и дикими зверями, с которыми мирно уживался. Настоятельница соседнего монастыря, пришедшая однажды навестить его, испытала ужас, обнаружив лежащего перед его дверью огромного медведя. Старец ее заверил, что медведь не причинит ему вреда, поскольку он его друг и каждый день приносит ему лесного меда. Чтобы окончательно ее убедить, он послал медведя за медом; животное послушалось и вернулось через несколько минут, неся в лапах медовые соты, которые Серафим передал ошеломленной настоятельнице.

Рассказывали, будто он простоял сто один день и сто одну ночь на скале, воздев руки к небу и повторяя эту молитву: «Господи, помилуй нас, грешных!»

В другой раз, когда он вернулся в свою хижину, к нему ворвались незнакомцы и стали требовать деньги. Когда он сказал им, что у него ничего нет, они избили его дубиной и бросили, посчитав мертвым. Его нашли без сознания, окровавленного, с проломленным черепом и несколькими сломанными ребрами. Восемь дней он был на краю смерти, но отказывался от любой врачебной помощи. На девятый день ему привиделась Богородица; он пошел на поправку и вскоре совершенно выздоровел. После этого он вернулся в монастырь и, дав обет молчания, на пять лет затворился в своей келье. По окончании срока он, лучась божественной благодатью, полностью посвятил себя помощи ближним. Ему тогда было семьдесят лет. Вся Россия знала и почитала его. Тысячи паломников стекались из самых разных мест, чтобы испросить у него помощи и молитв. Он всех принимал с одинаковым горячим радушием, утешал, давал советы, исцелял.

В 1825 году император Александр I посетил его и долго с ним беседовал. Затем царь уехал в Таганрог, где, как считается, умер. Его смерть – или, точнее, исчезновение – по-прежнему окружена тайной.

Александр I, возможно, знал о заговоре, составленном с целью добиться отречения от престола его отца, Павла I. Убийство последнего до конца жизни терзало его, и он решил оставить власть и жить отшельником в сибирских лесах. Он отправился в Таганрог на Азовском море, где, как считается, умер. Но некоторые полагают, что, переодевшись нищим, он присоединился к группе каторжников, высланных в Сибирь. Там он будто бы и жил отшельником в лесу, и скоро стал известен всей округе под именем Федора Кузьмича.

Эта вторая версия считается легендой. Однако после смерти отшельника, в деревянной хижине, где он жил, нашли некоторые личные вещи с монограммой императора Александра, а когда большевики вскрыли царские гробницы в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге, его усыпальница оказалась пустой. Великий князь Николай Михайлович³⁸, автор интересных исторических исследований, в том числе биографии Александра I, отрицал достоверность этой легенды, но когда я спросил его о причине, он мне сказал, что, несмотря на личную убежденность в ее правдивости, вынужден был написать противоположное. Это еще одна тайна.

Однажды к отцу Серафиму некая княгиня доставила на носилках своего племянника, болевшего так тяжело, что врачи от него отказались. Старец стал молиться, и вскоре присутствующие увидели, как вокруг него возникло свечение и он приподнялся над землей. В этом положении он оставался до окончания молитвы. Затем, обращаясь к больному, он сказал ему, что тот выздоровеет; что и случилось. Феномен левитации во время молитвы у него много раз наблюдали и при других обстоятельствах.

Однажды старца нашли неподвижно лежащим с закрытыми глазами. Сразу же извещенные монахи прибежали и, посчитав его мертвым, упали, рыдая, на колени. Но старец открыл глаза и сказал им: «Господь исполнил мои молитвы. Я просил Его раскрыть мне тайну загробного мира, и Он взял меня к себе». Но неизгладимое видение, отпечатавшееся в его памяти, невозможно было выразить словами. Он умер в очень преклонном возрасте, в 1833 году, стоя на коленях перед иконой Богоматери в своей келье. Похоронен он в Саровском монастыре. Его могила стала местом паломничества, и на ней совершалось много чудес. В его келье нашли написанные им многочисленные рукописи. Говорят, будто Священный синод, ознакомившись с ними, приказал их сжечь – неизвестно почему. Один листок, датированный 1831 годом, случайно уцелел и был сохранен монахами. Отец Серафим написал на нем, что вскоре после его канонизации, которая состоится летом, в Сарове, в присутствии последнего царя и его семьи, для России начнется эпоха бед, когда прольются реки крови. Эти страшные несчастья будут допущены Богом, чтобы очистить русский народ, вырвать его из апатии и приготовить к великой миссии, уготованной ему Божественной волей. Тысячи русских окажутся рассеянными по всему миру и вернут его к вере примером своей смелости и решительности. Россия, очищенная и возрожденная, станет великой страной, и всеобщий собор выберет форму правления. «Все это начнется через сто лет после моей смерти, и я призываю всех русских людей приготовиться к этим великим испытаниям молитвой и покаянием».

Японская война, ставшая одной из серьезных ошибок царствования Николая II, повлекла за собой разрушительные последствия и ознаменовала начало периода смут. Россия была совершенно не готова к войне. Те, кто подталкивали царя объявить ее, предали свою страну и династию.

Враги России воспользовались всеобщим недовольством, чтобы настроить массы против правительства. Почти повсюду вспыхнули забастовки; члены императорской фамилии и министры не раз становились жертвами покушений. Царь был вынужден пойти на компромисс и дать стране конституционное правление, учредив Думу. Императрица бурно осуждала это решение. Не имея ни малейшего представления о серьезности положения, она не допускала и мысли о том, что не осталось другого средства.

Открытие Думы состоялось 27 апреля 1906 года. Все с нетерпением ждали его, поскольку понимали, что это обоюдоострое оружие, которое может оказаться как полезным, так и губительным для интересов России.

В час дня императорская фамилия в парадных одеяниях отправилась в Георгиевский зал Зимнего дворца. Впервые в этом дворцовом зале собралась крайне разношерстная публика, в которую затесались и весьма бедно одетые персонажи. После молебна царь произнес вступительную речь. Это первое заседание Думы произвело тягостное впечатление на большинство собравшихся, мрачно смотревших на будущее.

Если бы все депутаты были истинно русскими людьми, воодушевляемыми искренним патриотизмом, Дума могла бы стать важным помощником для правительства, но пробравшиеся в нее подрывные и вредные элементы превратили ее в революционный очаг. Политическая атмосфера стала тяжелой, Думу периодически распускали, покушения участились.

Новые трудности возникли, когда Гучков, депутат от партии кадетов, произнес поджигательную речь, обрушившись на правительство и великих князей. Он посчитал недопустимым, чтобы важнейшие государственные посты, сопряженные с тяжелой ответственностью, отдавались членам императорской фамилии. Защищавшая их неприкосновенность, говорил он, позволяла их любовницам и фаворитам безнаказанно заниматься самыми темными махинациями.

В то время первенствующую роль при дворе играли две дочери короля Черногории, великие княгини Милица и Анастасия Николаевны. Первая была замужем за великим князем Петром Николаевичем, вторая сначала была выдана за принца Лейхтенбергского, а позднее вышла за великого князя Николая Николаевича. В обществе двух этих принцесс прозвали «Черной бедой». Сильно увлеченные оккультизмом, они окружали себя всякими подозрительными ясновидящими и пророками. Это благодаря им французский шарлатан Филипп, а позднее Распутин получили доступ к императорскому двору. Их дворец был центром тех темных сил, что так околдовали наших государей и столкнули нашу страну в бездну.

Однажды, прогуливаясь по берегу моря в Крыму, мой отец встретил великую княгиню Милицу, ехавшую в коляске с каким-то незнакомцем. Он поздоровался с нею, но она не ответила на приветствие. Через несколько дней, в разговоре с нею, он спросил причину. «Вы не могли меня видеть, – ответила великая княгиня, – поскольку я была с доктором Филиппом, а когда у него на голове шляпа, он становится невидимым, как и все, кто его сопровождают».

Одна из сестер великой княгини рассказала мне, что в детстве спряталась за портьерой, когда пришел Филипп, и с огромным удивлением наблюдала, как все присутствующие становились перед ним на колени и целовали ему руку.

В Библии, в книге «Левит», глава XX, сказано: «И если какая душа обратится к вызывающим мертвых и волшебникам, чтобы блудно ходить вслед их, то Я обращу лице Мое на ту душу и истреблю ее из народа ее».

Обе великие княгини слишком поздно поняли свою ошибку и попытались открыть глаза государям, но безуспешно.

Летом 1906 года по Петербургу разнеслось известие, что премьер-министр Столыпин стал жертвой покушения на своей даче.

Зная, что в тот день моя мать должна была нанести ему визит, мы страшно волновались вплоть до ее возвращения. Она нам рассказала, что покушение произошло буквально через несколько минут после ее ухода. Только она села в карету, прогремел взрыв. Сам Столыпин не пострадал, но бомба серьезно ранила одну из его дочерей³⁹.

Позднее прошел слух о новом покушении против императорской фамилии, которая, как и каждую осень, совершала круиз по финским фьордам на яхте «Штандарт».

Точно неизвестно, что там произошло. Одни говорили, будто яхта наткнулась на мину, установленную революционерами, другие – на скалу, и лишь ее медленный ход позволил избежать катастрофы. Как бы то ни было, государи вернулись целыми и невредимыми на борту «Полярной звезды», которую послала им вдовствующая императрица.

В то же лето ожидали визита английского короля Эдуарда VII и королевы Александры⁴⁰, которые должны были встретиться с императором и императрицей в Ревеле. Когда английская королевская чета прибыла на борту «Виктории и Альберта», король Эдуард, забывший примерить русский мундир, который должен был надеть на встречу с царем, заметил, что не может его застегнуть. Срочно вызванный портной заявил, что ничем не может помочь. Королю пришлось отправляться на борт «Полярной звезды» полузадохнувшимся и в крайне дурном расположении духа.

Эта встреча царя с английским королем сильно напугала германское общественное мнение. Германия полагала опасным доверять Англии, которую считала злейшим врагом России. И многие русские разделяли это мнение; это были те же самые люди, кто осуждал союз, заключенный Александром III с Францией, утверждая, что монархия не может вступать в союз с республикой против другой монархии и только союз между Россией, Германией и Францией может обеспечить мир между странами.

Императорская фамилия еще раз приехала в Ревель, чтобы принять там господина Фальера, президента Французской республики. Но оказанный ему прием не имел той пышности, какой была отмечена встреча английской королевской четы. Французы сразу же это заметили и, говорят, были крайне недовольны.

Глава VII

Наши резиденции. – Санкт-Петербург. – Мойка, слуги и гости. – Ужин в «Медведе»

Наши перемещения в зависимости от времени года регулировались практически неизменным порядком: зиму мы проводили между Санкт-Петербургом, Царским Селом и Москвой, лето – в Архангельском, осенью ехали в наше имение Ракитное на охоту. Приблизительно в конце октября мы отправлялись в Крым.

Мы редко выезжали за границу, но родители порой возили брата и меня осмотреть принадлежащие им многочисленные заводы и имения, разбросанные по всей России; некоторые были настолько удаленными, что мы в них так и не побывали. Одно из этих имений, расположенное на Кавказе, на берегу Каспийского моря, простиралось на два километра в длину. Там было так много нефти, что она буквально пропитала землю, и наши крестьяне смазывали ею колеса своих телег.

Для дальних переездов у нас был собственный вагон, в котором мы устраивались удобнее, чем в иных домах, которые не всегда бывали готовы к нашему приему. Входили в него через вестибюль, превращавшийся летом в веранду, где устраивался вольер; птичьи трели заглушали монотонный стук колес на стыках рельсов. В гостиной-столовой с красного дерева панелями на стенах сиденья были обтянуты зеленой кожей, на окнах висели желтые шелковые шторы. Дальше шли спальни родителей, брата и моя, все очень веселые, со светлыми деревянными панелями и обивкой из кретона, а дальше ванная. За нашими личными апартаментами располагались купе, предназначенные для гостей. Прислуга, всегда очень многочисленная, занимала купе перед кухней, находившейся в конце вагона. Еще один вагон, оборудованный аналогичным образом, стоял на российско-германской границе для наших поездок за границу, но мы никогда им не пользовались.

В поездках нас всегда сопровождала целая толпа людей, без которых мой отец не мог обходиться. Мать предпочла бы более спокойную обстановку, но всегда была приветлива с отцовскими друзьями. Что же касается моего брата и меня, мы их ненавидели, так как они лишали нас общения с матерью. Должен признать, что эта антипатия была взаимной.

Санкт-Петербург, прозванный из-за своего расположения в устье Невы Северной Венецией, был одной из красивейших европейских столиц. Невозможно себе вообразить красоту Невы с ее розовыми гранитными набережными и стоящими вдоль них великолепными дворцами. Повсюду в безупречной правильности памятников чувствовался гений Петра Великого и Екатерины II.

Императрица Александра⁴¹заказала немецкому декоратору рисунок решетки сада, разбитого перед Зимним дворцом. Дворец этот, построенный первоначально императрицей Елизаветой, является знаменитым шедевром архитектора Растрелли. Решетка была чудовищной, но даже несмотря на то, что она уродовала Зимний дворец, он сохранил свой величественный вид.

Санкт-Петербург не был чисто русским городом. Он испытал на себе европейское влияние, привнесенное императрицами и великими княгинями, которыми в течение почти двухсот лет становились иностранные принцессы – чаще всего немецкие, – а также присутствием в нем дипломатического корпуса. За исключением нескольких семей, сохранивших старорусские традиции, большая часть аристократов стала космополитичной. Часто живя за границей, они пропитались западным снобизмом. Для них было естественно отправлять стирать белье в Париж или Лондон. Большинство ровесников моей матери продолжали общаться на французском, а по-русски разговаривали с иностранным акцентом. Моего брата и меня раздражали эти манеры, и мы всегда отвечали на русском старым дамам, обращавшимся к нам на французском. Нас считали смешными и дурно воспитанными. Мы не обращали на это внимания, предпочитая чопорному обществу богемные круги, в которых нам было веселее.

Чиновники, как, впрочем, и всюду, были в большинстве своем людьми коррумпированными и бесстыдными, угодливыми с начальством, заботящимися лишь о своих личных интересах и напрочь лишенные патриотизма. Что же касается «интеллигенции», это был очаг беспорядка и анархии, очень опасный для страны. Тон в ней задавали подстрекатели, и эта секта пыталась настроить народ против правительства и аристократии, повсюду сея зависть и ненависть. Когда во времена Керенского ее представители получили власть, они продемонстрировали свою полную неспособность к управлению.

Императорские театры Петербурга и Москвы заслужили свою известность. Вплоть до середины XVIII века собственно русского театра не существовало, большинство артистов были иностранцами. Первый национальный театр был создан в 1756 году, в царствование императрицы Елизаветы, по инициативе ее советника, князя Бориса Юсупова. Новый импульс русский театр получил, когда императрица Екатерина II поручила руководство всеми императорскими театрами моему прапрадеду. Можно сказать, что влияние князя стало основой развития русского театра, художественный уровень сохранился до нынешних дней, несмотря на самые трагические потрясения. Все в России рухнуло, кроме театра.

Благодаря инициативе Сергея Дягилева, который первым открыл для Западной Европы богатства русского искусства, опера и балет приобрели мировую известность. Кто не помнит восторг, сопровождавший их первое появление в Париже, на сцене Шатле, в 1909 году? Дягилев сумел привлечь превосходных артистов: Шаляпина, незабываемого Бориса Годунова, таких декораторов, как Бакст и Александр Бенуа, танцоров и танцовщиц, в числе которых были Нижинский, Павлова, Карсавина и множество других! Эти артисты очень скоро стали знамениты за границей так же, как в России, многие из них подготовили учеников, и по сей день поддерживающих традиции императорского балета. Однако российские артисты – и драматические тоже – как правило, плохо известны за границей. Только в России можно было услышать наших великих актеров в классическом репертуаре или в произведениях, навеянных национальным фольклором.

Пьесы Островского, Чехова и Горького всегда имели огромный успех. Николай и я никогда не пропускали интересного спектакля и были лично знакомы с некоторыми из этих блестящих исполнителей.

Наш дом в Санкт-Петербурге стоял на набережной Мойки. Внешне он был примечателен в первую очередь своими размерами. Очень красивый полукруглый внутренний двор и колоннада, открывавшаяся с одной стороны на сад.

Дворец этот был подарком императрицы Екатерины II моей прапрабабке княгине Татьяне. Наполнявшие дом шедевры искусства превращали его в настоящий музей, по которому можно бесконечно ходить не уставая. К сожалению, перестройки, произведенные моим дедом, значительно изуродовали его; лишь несколько гостиных, бальных залов и картинных галерей сохранили свой облик XVIII века. Эти галереи вели в маленький театр в стиле Людовика XV. После спектакля в соседнем фойе подавался ужин – за исключением дней больших приемов, на которые собиралось порой более двух тысяч человек. Тогда ужин для всех устраивали в галереях, а в фойе сервировали столы только для императорской фамилии. Эти приемы всегда поражали иностранных гостей. Они восхищались, что в частном доме возможно подавать такому большому количеству приглашенных горячий ужин на севрском фарфоре или серебряной посуде.

Наш старый дворецкий Павел никому не уступил бы привилегии прислуживать императору. Поскольку он был уже очень стар и плохо видел, ему часто случалось проливать вино на скатерть. Он был уже в отставке, когда на Мойке состоялся последний прием в присутствии августейшей четы, и от него тщательно скрыли это событие. Царь заметил его отсутствие и, улыбаясь, сказал моей матери, что сегодня вечером у скатерти есть шансы остаться чистой. Не успел он договорить, как на пороге, словно призрак, возник увешанный медалями Павел и, трясясь, направился к креслу государя. Во все продолжение вечера он оставался там, на своем старом месте. Дабы избежать неприятностей, Николай II заботливо поддерживал руку старика, когда тот наливал ему вино.

Павел прослужил у нас больше сорока лет. Он знал всех знакомых моих родителей и обращался с ними в зависимости от собственных симпатий и антипатий, невзирая на их титулы и ранги; приглашенный, бывший у него в немилости, мог быть уверен, что останется без вина или десерта. Когда среди наших гостей оказался генерал Куропаткин, неудачливый командующий на Дальнем Востоке в 1905 году, старый дворецкий, выражая свое презрение, повернулся к нему спиной, плюнул на пол и отказался прислуживать ему за столом.

Я, как сейчас, вижу Григория, нашего старшего швейцара, в треуголке с перьями и с алебардой. Тот был менее суров к впавшему в немилость генералу. Во время войны 1914 года, когда мы принимали вдовствующую императрицу, Григорий подошел к ней и спросил: «Вашему величеству известно, почему генерала Куропаткина забыли при назначении командующих в армию? Если бы он стал командующим, то мог бы искупить свои ошибки с Японией». Императрица передала его слова сыну. Через две недели мы узнали, что генерал Куропаткин получил под командование дивизию!⁴²

Наши слуги были очень преданными и работали от души и на совесть. В те времена, когда дома еще освещались свечами и лампами, немалое число их было причислено именно к службе освещения. Тот, кто возглавлял эту команду, был так расстроен проведением электричества, что запил с горя и вскоре от этого умер.

Прислугу мы набирали почти всюду: по дому в своих ярких костюмах щеголяли арабы, татары, негры и калмыки.

Все они находились в подчинении у Григория Бужинского. Этот верный слуга доказал нам всю глубину своей преданности, когда большевики явились грабить наши дома. Он умер под жуткими пытками, не раскрыв палачам тайники, где были спрятаны наши ювелирные украшения и другие ценности. Тот факт, что их все равно нашли через несколько лет, сделал бессмысленным его подвиг, хотя и нисколько не умалил его значения, и я хочу здесь воздать должное героической верности этого слуги, который не испугался страшной смерти и не выдал тайну своих хозяев.

Подвалы дома на Мойке были настоящим лабиринтом из бронированных, герметично закрываемых помещений, которые специальное устройство позволяло затопить в случае пожара. В этих подвалах не только хранились бесчисленные бутылки с лучшими винами; также в них держали серебряную посуду и фарфоровые сервизы, предназначенные для торжественных приемов, и огромное количество предметов искусства, которым не нашлось места в галереях и салонах. Ими можно было бы заполнить целый музей, и я был шокирован, увидев их такими заброшенными, в пыли и забвении.

На первом этаже находились покои отца, выходившие на Мойку. Они были очень уродливы, но набиты предметами искусства и дорогими безделушками: картинами великих мастеров, миниатюрами, предметами из бронзы и фарфора, табакерками и т. д. В те времена я не слишком разбирался в искусстве, зато имел страсть, несомненно наследственную, к драгоценным камням. В одной из витрин стояли три статуэтки, нравившиеся мне особенно: Будда, вырезанный из цельного рубина, сапфировая Венера и бронзовый негр, держащий в руке корзинку, полную драгоценных камней.

Рядом с отцовским кабинетом находился выходящий в сад мавританский зал, сплошь выложенный мозаикой и являющийся точной копией одного из покоев Альгамбры⁴³. Мраморные колонны окружали расположенный в центре фонтан; вдоль стен стояли покрытые персидскими коврами диваны. Эта комната нравилась мне своим полным неги восточным колоритом; я любил предаваться в ней мечтам. В отсутствие отца я устраивал там живые картины: собирал всех наших восточных слуг, а сам одевался султаном. Сидя на диване, увесившись драгоценностями матери, я воображал себя сатрапом⁴⁴, окруженным рабами… Однажды я придумал разыграть сцену наказания непокорного раба – им был назначен Али, один из наших слуг-арабов. Тот простерся ниц, будто бы вымаливая прощение. В тот момент, когда я замахнулся кинжалом, чтобы поразить виновного, дверь открылась, и появился мой отец. Равнодушный к моим талантам постановщика, он пришел в сильный гнев. «Пошли все вон отсюда!» – крикнул он. И все, сатрапы и невольники, расталкивая друг друга, бросились бежать. С тех пор вход в мавританский зал был мне воспрещен.

По другую сторону от апартаментов отца, в конце анфилады салонов, находился музыкальный зал, где дремала коллекция скрипок и где никто и никогда не занимался музыкой.

Покои матери располагались на втором этаже и выходили в сад. На том же этаже разместились парадные покои, салоны, бальные залы и картинные галереи, в конце которых был театр. Моя бабка по отцу, мой брат и я жили на третьем этаже, где также находилась часовня.

Подлинным центром дома были апартаменты моей матери. В них отражались ее изысканность и изящество, красота и грация. Мебель в ее спальне, обтянутой синим штофом, была из розового дерева, украшенная инкрустациями; в длинных витринах были выставлены ее украшения. В дни приемов двери оставались открытыми, и каждый мог прийти восхититься прекрасными драгоценностями моей матери. У этой комнаты была тайна: в ней порой слышался женский голос, зовущий всех по имени. Горничные прибегали, думая, что их зовет хозяйка, и пугались, видя, что там никого нет. Мой брат и я не раз сами слышали эти таинственные призывы.

Мебель в малой гостиной принадлежала Марии-Антуанетте; стены украшали полотна Буше, Фрагонара, Ватто, Юбера Робера и Грёза; хрустальная люстра перешла к нам из будуара маркизы де Помпадур. На столах и в витринах были выставлены самые очаровательные безделушки. В этой комнате, всегда полной цветов, моя мать обычно и находилась. Когда она вечерами оставалась одна, мой брат и я ужинали там вместе с ней. Приборы ставили на круглый стол, освещаемый хрустальными канделябрами. В камине горел светлый огонь, и в колеблющемся пламени свечей сверкали кольца на тонких пальцах моей матери. Я не могу без волнения вспоминать счастливые вечера, когда сидел с самыми близкими людьми в очаровательной маленькой гостиной, изысканной обители изысканной хозяйки. Мы переживали там мгновения полного счастья и даже представить себе не могли, какие беды ждут нас в будущем.

С приближением Рождества на Мойке начиналось большое оживление. Приготовления продолжались несколько дней. Забравшись на лесенки, мы вместе со слугами занимались украшением большой елки, верхушка которой достигала потолка. Сверкание стеклянных шаров и «дождя» особенно зачаровывало нашу восточную прислугу. Суета усиливалась с прибытием поставщиков, привозивших подарки, предназначенные нашим друзьям. В день Рождества гостями были в основном дети нашего возраста, приходившие с чемоданами, чтобы унести подарки. После раздачи подарков нам подавали шоколад и вкуснейшие пирожные. Затем всех детей собирали в игровом зале, где находились «русские горки».

Мы много веселились, но праздник обычно заканчивался драками, в которые я ввязывался одним из первых, радуясь возможности поколотить тех моих товарищей, которые мне не нравились и были слабее меня.

На следующий день устраивалась еще одна елка, для наших слуг и их семей. За месяц до нее моя мать составляла список, в котором каждый мог указать подарок, который желал получить. Молодой араб Али, тот самый, что играл роль приговоренного в памятном представлении в мавританском зале, раз попросил «блестящую игрушку», которая оказалась не чем иным, как украшенной жемчугом и бриллиантами диадемой, которую моя мать надевала на балы в Зимнем дворце. Али был буквально ослеплен, когда мать, всегда одевавшаяся просто, предстала в придворном туалете, вся усыпанная драгоценными камнями. Очевидно, он принял ее за какое-то божество, потому что простерся перед ней ниц, и было невероятно трудно поднять его на ноги.

Пасха праздновалась с большой торжественностью. На Страстной неделе ближайшие друзья и большинство слуг присутствовали вместе с нами на богослужениях в нашей часовне, а также на полуночной утрене, которую православная церковь служит в эту ночь. После заутрени многочисленные сотрапезники садились за праздничный стол. Это всегда был грандиозный пир: молочный поросенок, гуси, фазаны, шампанское лилось рекой; приносили пасхальные куличи, украшенные бумажными розами и обложенные раскрашенными яйцами. На следующий день после этих излишеств почти все мы бывали больны.

Закончив пир, мы вместе с родителями шли в людскую. Мать следила за тем, чтобы наши слуги всегда были хорошо накормлены, и их стол мало отличался от нашего. Мы поздравляли их с Пасхой и троекратно целовались с каждым по старому русскому обычаю.

Одной из причуд моего отца было постоянно менять столовую; чуть ли не ежедневно мы ели в другой комнате, что сильно усложняло работу прислуги. Николай и я, любившие опаздывать, иной раз вынуждены были бегать по всему дому, чтобы найти, где подан ужин.

Мои родители держали открытый стол, и число тех, кто сядет за стол, было заранее неизвестно. Многие из заполнявших наш дом в часы обеда и ужина, иногда приводя с собой детей, были людьми нуждающимися, которые поддерживали себя на плаву, питаясь поочередно в более зажиточных семьях. Этих можно было извинить. Других – в меньшей степени. Например, очень богатую старую даму, владелицу красивого дома, которая взяла за правило постоянно питаться у других. Она приезжала с большим опозданием и, входя, восклицала с невероятным апломбом: «Хищники насытились, теперь я могу спокойно поесть».

Генерал Бернов, о котором я уже писал выше, и княжна Вера Голицына, подруга моей матери, от всей души ненавидели друг друга и не упускали случая сцепиться за столом или еще где-нибудь. Однажды вечером генерал пребывал в особенно дурном расположении духа и отказался отвезти княжну Веру к ней домой, как было договорено. «Вы, – заявила она ему, – всегда будете одинаковым болваном, как при приезде, так и при отъезде!» Она страдала ревматизмом большого пальца на правой руке и постоянно сосала его, утверждая, что это успокаивает боль. Я всегда отказывался целовать ей руку. Ее безбрачие служило предметом вечных сожалений. «Жаль, что я осталась старой девой, – говорила она порой моей матери, – так никогда и не узнаю, как это происходит».

В Санкт-Петербурге в числе наших знакомых была одна старая дама, вдова штаб-офицера, постоянно влюбленная в того генерала, кто в данный момент командовал Кавалергардским полком. К этой любви, имевшей столь необычное постоянство, присоединялась ее некрасивость, лишавшая ее всяческих шансов на взаимность. К тому же она усугубляла ситуацию, чрезмерно красясь и нося рыжий парик. Когда мой отец был назначен командиром кавалергардов, он унаследовал эту страсть, неотделимую от должности. Дама неустанно преследовала его знаками внимания, становилась у дверей клуба, куда он ездил после обеда, и слала воздушные поцелуи, как только замечала в окне, свои любовные письма, адресованные ему, она подписывала «Твоя фиалка». Летом она в своей карете следовала за ним на маневры.

Великий князь Николай Михайлович внушил страсть сразу двум сестрам, старым девам, которые ежедневно мерили шагами набережную перед его дворцом. Всегда одинаково одетые, они появлялись в сопровождении слуги в ливрее, который нес, помимо их меховых манто, зонты, калоши и двух облезлых собачонок породы грифон. Всякий раз, когда эта процессия проходила мимо дворца великого князя, эти две старые дуры приседали в глубоком реверансе.

Две другие сестры, столь же богатые, сколь уродливые, жившие в провинции в затянувшемся девичестве, вбили себе в голову войти в петербургское общество. Для своих будущих приемов они приобрели в столице красивый особняк, обставили его в кричащем стиле, наняли превосходного повара, внушительное число слуг, которых нарядили в яркие ливреи, и, закончив это, разослали представления всей аристократии. То, что получили мои родители, гласило: «Дорогие князь и княгиня, вместо того, чтобы есть дома мясо бешеной коровы, приходите лучше на ужин к нам, в эту субботу, к 8 часам». Родители, из любопытства отправившиеся на этот ужин, не удивились, встретив там всех своих друзей.

Надо сказать, что петербургское общество состояло не из одних скоморохов. Все иностранцы, приезжавшие в Россию, согласны в том, что встречали в ней много стоящих людей, образованных умов, приятных и интересных собеседников. А если я знавал немало людей чудаковатых и странных, то только потому, что они забавляли моего отца. Я часто восхищался добротой и терпением матери, которая, видя в своем доме такое количество шутов, всех их принимала одинаково приветливо. При этом должен признаться, что в некоторой степени унаследовал отцовский вкус. Меня всегда привлекали и до сих пор привлекают не только шуты, но и ненормальные и полусумасшедшие. В их дурачествах я нахожу забавляющие меня непосредственность и фантазию, которых многим так не хватает.

Каждый год моя тетка Лазарева приезжала к нам в Петербург на несколько месяцев. Она всегда привозила своих детей: Михаила, Владимира и Ирину; второй сын был примерно моего возраста. Я уже рассказывал о нем, соучастнике и товарище моих проделок. Из-за последней шалости мы расстались на много лет.

Нам было, наверное, лет двенадцать – тринадцать, когда однажды вечером, в отсутствие родителей, мы решили отправиться на прогулку, переодевшись в женское платье. Гардероб моей матери предоставил нам все необходимое для осуществления этого замечательного проекта. Одевшись, накрасившись, обвешавшись драгоценностями и закутавшись в накидки, слишком длинные для нас, мы вышли по потайной лестнице и отправились к парикмахеру моей матери, который согласился одолжить нам парики, якобы для маскарада, как мы объяснили.

В таком облачении мы вышли в город. На Невском проспекте, месте сосредоточения всех петербургских проституток, нас очень быстро заметили. Чтобы избавиться от подкатывавших к нам мужчин, мы отвечали на французском «Нас уже сняли» и с достоинством продолжали путь, рассчитывая окончательно отделаться от них, зайдя в модный тогда ресторан «Медведь». Не подумав оставить накидки в гардеробе, мы сели за столик и заказали ужин. Было ужасно жарко, мы задыхались в наших мехах. Нас с любопытством рассматривали. Какие-то офицеры прислали записку, приглашая нас поужинать с ними в отдельном кабинете. Шампанское ударило мне в голову; сняв с себя жемчужные бусы, я превратил их в лассо, которое стал пытаться накинуть на людей, сидевших за соседним столиком. Как и следовало ожидать, нитка, к огромной радости присутствующих, разорвалась, и жемчужины рассыпались по полу. Встревоженные тем, что стали объектом всеобщего внимания, мы сочли разумным исчезнуть. Собрали большую часть жемчужин и направились к выходу, но тут метрдотель представил нам счет. Поскольку денег у нас не было, пришлось идти к директору и во всем ему признаваться. Этот милейший человек проявил большую снисходительность. Наше приключение его сильно повеселило, и он даже одолжил нам деньги на извозчика. Вернувшись на Мойку, мы обнаружили, что все двери заперты. Я постучал в окно моему верному Ивану, который хохотал до слез, увидев нас в наших одеяниях. Но утром дела испортились. Директор «Медведя» прислал отцу остальные жемчужины, найденные в его ресторане… и счет за ужин!

Владимир и я были на десять дней заперты в своих комнатах с запретом выходить из них. Вскоре после этого тетушка уехала вместе со своими детьми, и прошло много лет, прежде чем я вновь увидел моего кузена.

Глава VIII

Москва. – Наша жизнь в Архангельском. – Художник Серов. – Таинственное явление. – Несколько окрестных домов. – Село Спасское

Я любил Москву больше, чем Санкт-Петербург. Москвичи, будучи меньше затронуты иностранным влиянием, оставались русскими в душе. Москва являлась подлинной столицей царской России.

Старые дворянские фамилии вели ту же патриархальную жизнь в своих прекрасных городских усадьбах, что и в пригородных резиденциях. Пропитанные старыми традициями, они очень мало контактировали с Санкт-Петербургом, который считали чересчур космополитичным.

Богатые купцы, которые все были крестьянского происхождения, образовывали в Москве совершенно отдельный класс. В их домах, красивых и просторных, нередко встречались действительно ценные произведения искусства. Большинство купцов по старинке носили русские рубашки-косоворотки, широкие штаны и большие сапоги, в то время как их жены украшали себя великолепными драгоценностями, а их туалеты соперничали в элегантности с теми, которые носили петербургские дамы высшего общества.

Московские дома были открыты для всех. Пришедшего сразу вели в столовую, к столу, постоянно заставленному многочисленными закусками и графинами с разными сортами водки. Вне зависимости от того, который час, непременно следовало выпить и закусить.

Большинство богатых семей имело поместья недалеко от города; там жили по обычаям древней Московии и практиковали легендарное гостеприимство. Друзья, заехавшие на несколько дней, запросто могли остаться на всю жизнь, а после них их дети, и так несколько поколений.

Москва, словно Янус, двулика: с одной стороны, священный город с многочисленными церквями, покрашенными в яркие цвета, с позолоченными куполами, с часовнями, где перед иконами горели тысячи свечей, с высокими стенами монастырей и толпой верующих, теснящейся во всех церковных зданиях; с другой – город веселый, шумный и оживленный, город роскоши и удовольствий, даже разврата. Разношерстная толпа двигалась вдоль улиц, по которым тренькали колокольчики троек: стрелой пролетали лихачи, шикарные пролетки, всегда запряженные превосходными лошадьми, управляемые молодыми, хорошо одетыми возницами, нередко причастными к галантным приключениям своих седоков.

Эта смесь благочестия и распутства, религии и разврата очень характерная черта Москвы. Москвичи без удержу предавались своим страстям и прихотям, но, нагрешив, так же страстно молились.

Москва, крупный промышленный центр, была и не менее крупным интеллектуальным и артистическим центром.

Оперная и балетная труппы Большого театра могли посоперничать с петербургскими. Драматический и комедийный репертуар Малого театра был приблизительно таким же, как в Александринке, а игра бесподобна. Поколения артистов сменялись, сохраняя его прекрасные традиции. В конце прошлого века Станиславский создал Художественный театр. Гениальный директор и режиссер, он заручился поддержкой таких талантливых людей, как Немирович-Данченко и Гордон Крейг. Несравненный дар готовить артистов позволил ему создать первоклассную труппу и даже самые незначительные роли поручать выдающимся актерам. В актерской игре и в режиссуре не было никаких условностей: это было отражение самой жизни.

Я был завсегдатаем московских театров, постоянным и страстным. А еще я часто ездил к цыганам в рестораны «Яр» и «Стрельна». Они были намного лучше петербургских. Имя Вари Паниной сохранится в памяти всех тех, кому посчастливилось ее слышать. Вплоть до зрелого возраста эта очень некрасивая, всегда одетая в черное женщина зачаровывала слушателей своим низким волнующим голосом. В последние годы жизни она вышла замуж за восемнадцатилетнего юнкера. На смертном одре она попросила своего брата сыграть на гитаре «Лебединую песню», которая была одной из самых знаменитых в ее репертуаре, и отдала душу с последним аккордом.

Наш московский дом был построен в 1551 году царем Иваном Грозным. В то время его окружал лес, и служил он охотничьим домиком. Многокилометровое подземелье соединяло его с Кремлем. Его архитекторами были Барма и Постник, которым Москва обязана знаменитым собором Василия Блаженного. Дабы быть уверенным, что они нигде больше не построят подобное чудо, Иван Грозный в благодарность двум архитекторам приказал отрезать им языки, отрубить руки и выколоть глаза. За приступами жестокости этого безжалостного государя всегда следовали угрызения совести и суровые покаяния; впрочем, он был при этом человеком редкого ума и великим политиком.

Царь никогда не жил подолгу в этом доме. Он устраивал там пышные празднества и по подземному ходу возвращался в Кремль. В этом лабиринте потайных коридоров имелось много выходов, что позволяло ему появляться там и тогда, где и когда его меньше всего ждали.

Он владел уникальной библиотекой, равной которой не было в мире, и, чтобы уберечь ее от частых в те времена пожаров, приказал замуровать в подземелье. От историков известно, что она и сейчас находится там, но произошедшие с тех пор обвалы делают тщетными любые попытки отыскать ее следы.

После его смерти дом был заброшен почти на полтора века. В 1729 году Петр II подарил его князю Григорию Юсупову.

Во время реставрационных работ, предпринятых моими родителями в конце прошлого века, был обнаружен вход в знаменитое подземелье. Когда в него проникли, то увидели впереди длинный коридор с целым рядом прикованных к стенам скелетов.

Дом в старомосковском стиле был покрашен в яркие тона. Одной стороной он выходил на парадный двор, другой на сад. Все залы были сводчатыми и украшенными живописью; в самой большой хранилась коллекция очень красивых ювелирных изделий; стены были украшены портретами царей в резных рамах. Остальное: множество небольших комнат, темные переходы, крохотные лестницы, ведущие в подвальные помещения. Толстые ковры заглушали все звуки, и эта тишина усиливала ощущение таинственности.

Все в этом доме напоминало о страшном царе. На третьем этаже, на том самом месте, где была часовня, некогда находились зарешеченные ниши со скелетами. Мне казалось, что души этих несчастных продолжают обитать в этом месте, и в детстве меня часто преследовал страх, что появится призрак одного из замученных.

Мы не любили этот дом, в котором трагическое прошлое было слишком живучим, и не задерживались в Москве надолго. Когда моего отца назначили генерал-губернатором, мы жили в пристройке, соединенной с главным зданием зимним садом. Сам дом служил лишь местом проведения праздников и приемов.

Среди москвичей попадались большие оригиналы. Мой отец любил окружать себя странными людьми, общество которых его развлекало. В большинстве своем они были членами различных обществ, почетным председателем которых он являлся: собаководства, виноделия и, особенно, пчеловодства, где состояли члены очень распространенной в России секты кастратов – скопцов. Один из них, старик Мочалкин, возглавлявший центр пчеловодства, часто приходил к отцу. Он всегда внушал мне некоторый страх своим старушечьим лицом и тонким голоском. Но все обернулось совсем иначе, когда отец повез нас на пчеловодческую выставку. Встречать его там собралось человек сто. Нам подали обильный обед, за которым последовал очень хороший концерт, который дали эти мужчины с женскими голосами. Вообразите себе сотню старух, переодетых мужчинами и поющих детскими голосами народные песни. Это было одновременно трогательно, смешно и грустно.

Еще один занятный персонаж – толстый лысый человек по фамилии Алферов. Прошлое его было довольно мутным.

Он был пианистом в борделе и продавцом птиц. Последняя профессия стала причиной его неприятностей с полицией, когда он продал под видом экзотических обычных домашних птиц, раскрашенных в яркие цвета.

Он всегда демонстрировал по отношению к нам величайшее почтение, приходя, даже становился на колени и поднимался лишь после появления хозяев дома. Однажды, когда прислуга забыла доложить нам о его приходе, он целый час прождал на коленях в центре зала. Когда за столом кто-нибудь из нас обращался к нему, он всегда вставал и, лишь ответив на наши вопросы, садился вновь. Для меня это стало игрой, которая мне никогда не надоедала. Идя к нам, он одевался в старый фрак, когда-то давно бывший черным, но потерявший от времени свой цвет, очевидно, тот самый, который надевал, когда играл перед дамами невысокой морали. Очень высокий жесткий воротничок частично скрывал его уши; на шее у него висела огромная серебряная медаль в память о коронации Николая II. Другие медали, помельче, закрывавшие его грудь, были наградами, полученными на конкурсах, где он выставлял так называемых экзотических птиц.

Иногда отец брал нас с собой к какому-то попу, в комнате которого к потолку были подвешены бесчисленные клетки с соловьями. Хозяин птиц провоцировал их пение при помощи инструментов собственного производства, которыми стучал одним о другой. Он дирижировал своими певцами, словно оркестром, останавливая их и заставляя начинать сначала и даже по очереди. Я никогда не слышал ничего подобного.

В Москве, как и в Петербурге, мои родители держали открытый стол. Мы знавали одну особу, чья скупость была знаменита, которая устраивала себе приглашения на обед то к одному другу, то к другому каждый день недели, за исключением субботы. Она преувеличенно пылко благодарила хозяйку дома за великолепную кухню, а в конце просила разрешения забрать остатки блюд, которые всегда были обильными. Даже не дожидаясь ответа, она подзывала лакея и приказывала ему отнести остатки еды в карету. Когда же наступала суббота, она приглашала к себе друзей и угощала объедками того, что ела у них в течение недели.

На лето мы уезжали в Архангельское. Многочисленные гости следовали за нами туда, и многие оставались на весь сезон.

Мои симпатии к ним различались в зависимости от их интереса к этой великолепной усадьбе. Я терпеть не мог людей, которые, равнодушные к ее красотам, ездили туда только есть, пить и играть в карты. Их присутствие казалось мне надругательством. Чтобы избавиться от их общества, я убегал в парк и бродил среди деревьев и фонтанов, не уставая любоваться пейзажем, в котором искусство столь счастливо дополняло природу. Его безмятежность прогоняла мои сомнения, успокаивала тревоги, укрепляла надежды. Часто я доходил до театра. Сидя в почетной ложе, я воображал себе спектакль, в котором лучшие артисты играли, пели и танцевали для меня одного. Я представлял себя в облике прапрадеда, князя Николая, абсолютным владыкой нашего прекрасного Архангельского. Порой я поднимался на сцену и сам пел перед воображаемой публикой. Порой воображение заводило меня так далеко, что я начинал верить, будто меня внимательно слушает зал. Когда я выходил из мечтаний, мне казалось, что я раздваиваюсь и одна часть меня насмехается над этой ерундой, а другая грустит из-за разрушенного волшебства.

Архангельское нашло друга и почитателя по моему вкусу в лице художника Серова, приезжавшего туда в 1904 году писать наши портреты.

Это был очаровательный человек. Из всех художников, которых я встречал в России и в других странах, именно о нем у меня остались самые дорогие и самые сильные воспоминания. С первого же его визита я проникся к нему дружескими чувствами. Восхищение Серовым Архангельским, открыв мне его чувствительность, стало основой нашей дружбы. В перерывах между позированиями я водил его в парк. Сидя на одной из моих любимых скамеек, мы вели откровенные беседы. Его передовые идеи оказали некоторое влияние на развитие моего ума. Между прочим, он считал, что если бы все богатые люди походили на моих родителей, революция была бы не нужна.

Серов не торговал своим искусством и принимал заказы только тогда, когда модель ему нравилась. Так, он отказался писать портрет одной светской дамы, занимавшей видное место в петербургском обществе, потому что ее лицо его не вдохновляло. В конце концов он уступил настойчивым уговорам той дамы; но, едва завершив последний сеанс позирования, снова взялся за кисть и увенчал голову дамы огромной шляпой, на три четверти закрывающей ее лицо. Когда модель запротестовала, Серов дерзко ответил, что именно в шляпе и заключается весь интерес картины⁴⁵.

Он был слишком независим по характеру и слишком бескорыстен, чтобы скрывать свои мысли. Он рассказывал мне, что, когда писал портрет царя, императрица изводила его своими бесконечными замечаниями. В конце концов, потеряв терпение, он передал ей палитру и кисточки и предложил завершить работу вместо него.

Этот портрет, лучший из портретов Николая II, был изорван в клочья во время революции 1917 года, когда обезумевшая толпа ворвалась в Зимний дворец. Один офицер, мой друг, принес мне несколько лоскутов, подобранных им во дворце и благоговейно сохраненных.

Моим портретом Серов остался очень доволен. Дягилев просил его у нас для выставки русской живописи, организованной им в 1907 году, но известность, которую мне это принесло, не понравилась моим родителям, попросившим Дягилева убрать портрет с выставки.

Каждое воскресенье, после церковной службы, наши крестьяне со своими семьями собирались во дворе усадьбы. Дети получали лакомства, а их родители подавали прошения и жалобы, которые всегда благожелательно выслушивались и редко когда оставались неудовлетворенными.

В июле проходили большие народные праздники, важное место на которых занимали песни и пляски. Эти праздники доставляли радость всем. Мой брат и я активно в них участвовали и каждый год с нетерпением ждали их повторения.

Простота наших отношений с крестьянами, свидетельство братского духа, не исключавшего с их стороны почтения, всегда поражали наших иностранных гостей. Особенно поражен ею был художник Франсуа Фламан, посетивший Архангельское. Ему так понравилось пребывание там, что на прощанье он сказал моей матери: «Обещайте мне, княгиня, когда моя карьера живописца завершится, взять меня в Архангельское почетной свиньей!»

В один год, ближе к концу каникул, мы, мой брат и я, стали свидетелями странного явления, загадка которого так никогда и не разрешилась. Мы должны были сесть в Москве в поезд на Санкт-Петербург. После ужина мы попрощались с родителями и сели на тройку, которая должна была отвезти нас в Москву. Дорога шла через называемый Серебряным бором лес, протянувшийся на несколько километров; в нем нет ни жилищ, ни каких бы то ни было следов пребывания человека. Стояла великолепная светлая лунная ночь. Внезапно посреди этого леса лошади встали на дыбы, и мы увидели поезд, бесшумно пронесшийся между деревьев. Вагоны были освещены, и мы могли различить людей, сидящих в них. Наши слуги перекрестились. «Нечистая сила!» – пробормотал один из них. Николай и я застыли в изумлении: через лес никакой железной дороги не проходило, но мы все четверо видели промчавшийся таинственный поезд.

Мы часто общались с великим князем Сергеем Александровичем и великой княгиней Елизаветой Федоровной, владевшими имением Ильинское, соседним с нашим Архангельским. Их дом был обустроен со вкусом, в стиле английских деревенских усадеб: кресла, обитые ситцем, множество цветов. Свита великого князя жила в павильонах, разбросанных по парку.

В Ильинском я, еще ребенком, встретил великого князя Дмитрия Павловича и его сестру великую княжну Марию Павловну. Оба они жили у дяди с тетей. Их мать, греческая принцесса Александра, умерла, когда они были совсем маленькими, а отец, великий князь Павел Александрович, был вынужден покинуть Россию из-за морганатического брака с госпожой Пистолькорс, впоследствии княгиней Палей.

Двор великого князя был очень разношерстным и полным всяких неожиданностей. Одним из самых забавных персонажей в нем была княгиня Васильчикова, дама гренадерского роста, в сто кило весом, изъяснявшаяся басом на солдатском жаргоне. Ничто не веселило ее больше, чем демонстрация своей силы, которой позавидовали бы многие мужчины. Оказывавшийся в пределах ее досягаемости рисковал быть схваченным и поднятым на воздух, точно новорожденный младенец, что сильно смешило всех окружающих, за исключением разве что самого пострадавшего. Моему отцу, которого княгиня часто выбирала своей жертвой, очень не нравились шутки такого рода. Граф и графиня Олсуфьевы были очень милой пожилой парой. Она, в ту пору обергофмейстерина двора, походила на маркизу XVIII века; ее муж был маленьким человечком, лысым и кругленьким, глухим, как тетерев. Когда Олсуфьев облачался в свою генеральскую гусарскую форму, он надевал саблю, почти с него ростом, которая с жутким грохотом волочилась за ним. Из-за шума, учиняемого этой злосчастной саблей, великая княгиня всегда опасалась, что он явится с нею на церковную службу. К тому же генерал был совершенно неспособен стоять на одном месте: он начинал обход икон, очень многочисленных в русских церквях, и целовал каждую, при этом крестясь. Тем, до которых не мог дотянуться, он посылал воздушные поцелуи. Не заботясь об уважении к святому месту, он пронзительным голосом окликал присутствующих, даже отправляющих службу священников. Все, включая священников, смеялись, а для великой княгини это было пыткой.

Еще одно соседнее имение принадлежало Голицыным, чьи предки продали моему прапрадеду Архангельское. Княгиня Голицына была сестрой моей бабки по отцовской линии⁴⁶. У нее было много детей, и она рано овдовела⁴⁷. Она всегда сидела на террасе в кресле, полная достоинства и важности. Даже в деревне она носила туго зашнурованный корсет, украшенные дорогими кружевами платья, маленький чепчик и душилась восхитительными духами. Приезжая ее проведать, я любил брать ее руку и долго вдыхал этот чудесный аромат.

Две сестры были совершенно не похожи, и между ними часто вспыхивали споры. Моя бабка была, как я уже рассказывал, оригиналкой, чуть-чуть богемной. Ее сестра постоянно делала ей замечания относительно небрежного вида и манер уличного мальчишки, а бабка в ответ называла ее старой мумией.

Князь и княгиня Щербатовы, тоже жившие по соседству с нами, всегда принимали гостей с большим радушием. Их дочь Мария, красивая, умная и очаровательная, впоследствии вышла за графа Чернышева-Безобразова. Она осталась одним из самых ближайших наших друзей. Ни годы, ни пережитые несчастья нисколько не умалили ее достоинств.

На некотором расстоянии от Архангельского стоял на холме замок, словно перенесенный из долины Рейна, совершенно не сочетавшийся с окружавшей его природой. Хозяйка, обладавшая фигурой богини и лицом похожим на задницу, носила прозвище affe popo, что можно перевести как «обезьянья задница». Она любила рассказывать, что каждое утро принимает ванну с лепестками роз.

Останкино и Кусково принадлежали графам Шереметевым, последним потомкам одной из древнейших русских фамилий. Прошедшие века совершенно не повредили великолепию обоих имений. Усадьбы, ценная мебель, почтенного возраста деревья, большие пруды с дремлющей водой оставались такими же, как и во времена их давних хозяев.

Возле Москвы находилось еще одно из старинных имений моей семьи – село Спасское. Именно там жил князь Николай Борисович до приобретения Архангельского.

Я так никогда и не узнал, почему это имение было заброшено. Сам я познакомился с ним лишь в свой приезд в 1912 году.

С опушки соснового бора я заметил стоящий на холме большой дворец, украшенный колоннадой. Дом великолепно вписывался в прекрасный пейзаж. Но когда я подъехал, пришел в ужас от открывшегося мне зрелища: от дома остались одни развалины! Двери и окна исчезли; я шел по обломкам обрушившегося потолка. Там и тут мне попадались осколки былого великолепия: куски изящной лепнины, живопись, точнее, следы живописи. Я ходил по анфиладам залов, один прекраснее другого, где на полу, словно отрезанные руки и ноги, валялись куски мраморных колонн; фрагменты деревянной обшивки – черного дерева, розового, фиолетового, украшенные тонкой резьбой, позволяли мне представить, каким был их декор.

По залам гулял ветер, завывая вокруг толстых стен, будя эхо разрушенного дворца, словно утверждая, что ныне он единственный владыка этого места. Совы, взгромоздившиеся на балки, уставив на меня круглые глаза, словно говорили: «Посмотри, что стало с домом твоих предков».

Я ушел с тяжестью на сердце, размышляя о непростительных ошибках, которые могут совершить люди, имеющие слишком большое богатство.

Глава IX

Мой дурной характер. – Цыгане. – Коронованный поклонник. – Дебют в мюзик-холле. – Маскарады. – Бурное объяснение с отцом

Мой характер все больше портился. Сильно избалованный матерью, я стал капризным и очень ленивым. Мой брат, которому тогда было двадцать один год, поступил в университет. Меня же родители собирались отдать в военное училище. На вступительных экзаменах у меня вышла стычка со священником. Когда он попросил меня назвать несколько чудес, совершенных Христом, я ответил, что тому удалось накормить пять человек пятью тысячами хлебов. Решив, что я оговорился, он повторил вопрос. Я стал настаивать на правильности своего ответа и доказывать, что в этом и заключалось чудо. Мне поставили кол и не приняли в училище.

В отчаянии родители решили отправить меня в гимназию Гуревича, славившуюся строгостью дисциплины. Ее называли гимназией неудачников. Директор сочетал педагогические способности с особым умением укрощать мятежные натуры. Узнав об этом, я решил провалить вступительный экзамен, как поступил в предыдущий раз. Но мой план сорвался. Мое поступление в гимназию Гуревича было последней надеждой моих родителей; по их просьбе директор принял меня без экзаменов, лишив удовольствия от их провала.

Сколько забот я создавал моим бедным родителям! Я действительно был неукротимым. Всякое принуждение было мне ненавистно. Я страстно добивался того, что мне нравилось, не думая ни о чем ином, кроме удовлетворения своих желаний, и испытывая необузданную жажду свободы. Я хотел иметь яхту и плавать по миру, куда заблагорассудится.

Я любил красоту, роскошь, комфорт, ароматы цветов, но в то же время мечтал о кочевой жизни, какую вели мои далекие предки. Однако у меня было что-то вроде предчувствия мира, которого я не знал и о котором втайне мечтал. Понадобилось несчастье и благотворное влияние возвышенной души, чтобы я смог проникнуть в эту неизвестную мне область.

С тех пор как я поступил в гимназию, мой брат начал меня уважать и обращаться со мной, как со взрослым. Мы с ним стали делиться друг с другом секретами. У Николая была любовница по имени Поля, женщина простого происхождения, которую он обожал. Она жила недалеко от нашего дома в маленькой квартирке, в которой мы проводили чуть ли не все вечера в компании студентов, артистов и женщин легкого поведения. Николай научил меня цыганским романсам, которые мы исполняли дуэтом. В ту пору голос мой еще не сломался, и я мог петь сопрано. Мы находили там атмосферу молодости и искреннего веселья, которой не было на Мойке. Окружение наших родителей, состоявшее в основном из военных, людей посредственных и приживалов, казалось нам смертельно нудным. Роскошь нашего дома требовала оживления больших праздников, для которых он был построен; но театр и большая часть залов открывались лишь в редкие дни. Среди этой роскошной обстановки мы вели унылое существование, сосредоточенное в нескольких комнатах. Контрастом этому служила скромная столовая Поли, с самоваром, закусками и бутылками водки, символизировавшими для нас свободу и радость. Эта богемная жизнь нравилась мне, и я не замечал ни ее неудобств, ни опасностей.

В одну из встреч у Поли, когда все мы изрядно выпили, было решено продолжить вечер у цыган. Поскольку, являясь гимназистом, я был обязан носить форму, то был уверен, что меня не пустят ни в одно ночное заведение, в особенности в такое, где поют цыгане.

Поле пришло в голову переодеть меня женщиной. В несколько мгновений она так изменила мой внешний вид, что даже наши друзья с трудом меня узнавали.

Цыгане жили в предместьях, в специально отведенных кварталах, вроде поселков, называвшихся Новая Деревня в Санкт-Петербурге и Грузины в Москве. Та, что в Петербурге, была расположена в части столицы, именуемой «Острова», – настоящем архипелаге, образованном многочисленными каналами Невы.

В цыганских поселках царила особая атмосфера. Это люди с медного цвета кожей, черными волосами и горящими глазами, мужчины одевались в русскую рубаху ярких цветов и вышитый золотом черный кафтан с длинными рукавами. Они носили широкие штаны, заправленные в высокие сапоги, а на голове широкополую черную шляпу. Женский костюм всегда был ярких тонов. Они надевали очень широкие и длинные черные юбки; плечи их покрывала шаль, а голову завязанный на затылке платок. Костюм, который они надевали по вечерам для выступлений, был таким же, только из более дорогих тканей. Дополнялся он варварскими украшениями: бусами, массивными золотыми или серебряными браслетами. Походка их была гибкой, а каждое движение исполнено кошачьей грации. Среди них было много красивых, но эти красавицы были строги и допускали фамильярность лишь в сочетании с обещанием женитьбы. Образ жизни цыган был патриархальным, с соблюдением традиций; к ним ездили не ради легких интрижек, а чтобы послушать их пение.

Они принимали посетителей в большом зале, где вдоль стен стояли диваны, а середину комнаты занимали маленькие столики, несколько кресел и многие ряды стульев. Комната эта была ярко освещена. Цыгане не любили петь в полумраке: выразительная мимика, сопровождавшая их песни и добавлявшая им шарма, требовала хорошего освещения. Завсегдатаи заказывали шампанское и выбирали свои любимые ансамбли или солистов.

Большинство цыганских песен не записывалось: они передавались из поколения в поколение с очень давних времен. Среди них были грустные, сентиментальные, ностальгические, а бывали веселые и чертовски зажигательные. Когда звучала застольная песня, цыганка ходила среди слушателей с серебряным подносом, уставленным бокалами с шампанским; каждый должен был осушить свой до дна.

Хоры сменяли друг друга днем и ночью, непрерывно. Порой песни сопровождались танцами; стук каблуков усиливал ритм музыки, делал ее еще более завлекательной. Особая атмосфера, создаваемая этими песнями, танцами, красивыми женщинами с диким взглядом, смущала душу и чувства. Никому не удавалось избежать этих чар. Некоторые, зайдя сюда провести несколько часов, оставались на многие дни и тратили фантастические суммы.

До того раза я никогда не слышал цыган. Это стало для меня открытием. Хотя мне часто рассказывали о них, я совершенно не ожидал такого чуда. Я понимал, что околдован настолько, что могу спустить здесь целое состояние.

А еще я понял, что переодевание позволяет мне ходить куда заблагорассудится. С тех пор я начал вести двойную жизнь: днем я был гимназистом, а по ночам элегантной женщиной. Поля одевалась хорошо, и все ее платья мне идеально подходили.

Николай и я часто проводили каникулы за границей. В Париже мы останавливались в «Отель де Рэн» на Вандомской площади, где у нас были маленькие апартаменты на первом этаже. Достаточно было перелезть через подоконник, чтобы выйти или войти, без необходимости пересекать холл.

Однажды вечером в Опере устраивали бал-маскарад, и мы решили туда отправиться, Николай в домино, а я переодетым в женщину. Для того чтобы как-то занять начало вечера, мы отправились в «Театр капуцинок». Нас усадили в первый ряд партера. Через некоторое время я заметил в одной из литерных лож пожилого господина, настойчиво лорнирующего меня. Когда в антракте в зале включили свет, я узнал короля Эдуарда VII. Мой брат, выходивший в фойе выкурить сигарету, вернувшись, со смехом рассказал мне, что к нему подошел приличного вида персонаж, попросивший от имени его величества назвать имя очаровательной юной дамы, которую он сопровождает. Должен признаться, что этот успех меня сильно позабавил и несколько польстил моему самолюбию.

Будучи завсегдатаем кафешантанов, я знал большинство модных песенок, которые исполнял сопрано. По нашем возвращении в Россию Николай придумал, как использовать этот талант, выведя меня на сцену «Аквариума», самого модного в то время в Санкт-Петербурге кафешантана. Он отправился к директору, которого знал лично, и предложил ему прослушать одну молодую француженку, исполняющую новейшие парижские песенки.

В назначенный день я отправился к директору «Аквариума» в женском обличье – в сером костюме, в лисьей накидке и в широкополой шляпе – и исполнил ему свой репертуар. Он заявил, что очарован и немедленно нанимает меня на две недели.

Николай и Поля занялись моим туалетом. Они заказали мне синее тюлевое платье с серебряными блестками и шляпку со страусиными перьями различных оттенков синего. Помимо того, я надел хорошо известные драгоценности матери.

Три звезды в анонсе программы рядом с моим именем возбудили любопытство публики. Когда я вышел на сцену, ослепленный прожекторами, меня охватил такой страх, что я на несколько мгновений оказался совершенно парализованным. Оркестр заиграл первые такты «Рая мечты», но музыка доносилась до меня неясно, как бы издалека. Несколько милосердных зрителей, видя мое смущение, подбодрили меня аплодисментами. Я сумел взять себя в руки и спел первую песню, холодно принятую публикой. Зато две следующие, «Тонкинка» и «Дитя любви», имели огромный успех. Последняя вызвала такой восторг, что мне пришлось повторить ее трижды.

Взволнованные Николай и Поля ждали меня за кулисами. Примчался с огромным букетом директор, горячо поздравивший меня. Я поблагодарил его как мог, с трудом сохраняя серьезный вид, протянул руку для поцелуя и поспешил отослать его.

Было договорено никого не пускать в мою гримерку, но, когда Николай, Поля и я катались от смеху по дивану, в нее понесли цветы и любовные записки. Хорошо знакомые мне офицеры приглашали отужинать с ними в «Медведе». Мне очень хотелось согласиться, но Николай категорически запретил и увез с нашими друзьями заканчивать вечер у цыган. За ужином пили за мое здоровье, а под конец мне пришлось забраться на стол и петь под аккомпанемент цыганских гитар.

Шесть раз я появлялся на сцене «Аквариума» без происшествий, а на седьмой заметил в одной из лож друзей моих родителей, уставивших на меня свои лорнеты. Они узнали меня из-за сходства с матерью и надетых на мне украшений.

Разразился скандал. Родители устроили мне жуткую сцену. Николай честно защищал меня, беря всю вину на себя. Друзья родителей, как и наши богемные приятели, поклялись никогда никому не говорить ни слова об этой истории. Они сдержали слово, и дело было замято. Моя карьера певицы легкого жанра завершилась едва начавшись, но я не отказался от переодеваний, так меня веселивших.

В то время в Санкт-Петербурге были в моде костюмированные балы. Я являлся мастером в искусстве переодевания и владел целой коллекцией очень красивых костюмов, как женских, так и мужских. На один костюмированный бал в Оперу я явился точной копией кардинала Ришелье с портрета Филиппа де Шампеня. Красная мантия, которую несли за мной два негритенка в раззолоченных камзолах, принесла мне настоящий триумф.

Другой бал завершился трагикомическим происшествием. На сей раз я был аллегорией Ночи, в усыпанном стальными блестками платье и с бриллиантовой звездой, венчавшей мой парик. В подобных случаях Николай, с настороженностью относившийся к моим взбалмошным идеям, сопровождал меня сам или поручал это кому-нибудь из надежных друзей.

В этот вечер один гвардейский офицер, известный своими любовными похождениями, стал назойливо ухаживать за мной. Этот офицер и трое его друзей предложили отвезти меня поужинать в ресторан «Медведь». Я согласился, несмотря на риск, вернее, благодаря этому риску, безумно веселившему меня, и, видя, что мой брат занят флиртом с какой-то маской, воспользовался этим, чтобы улизнуть.

Я приехал в ресторан в сопровождении четырех офицеров, заказавших отдельный кабинет. Для создания соответствующей атмосферы вызвали цыган. Под воздействием музыки и шампанского мои спутники становились все более предприимчивыми. Я отбивался как мог, когда самый дерзкий проскользнул мне за спину и сорвал с меня маску. Понимая, какой сейчас разразится скандал, я схватил бутылку шампанского и швырнул ее в зеркало, разлетевшееся на куски. Воспользовавшись мгновенным замешательством офицеров, вызванным моим поступком, я бросился к выходу, повернул выключатель и выбежал из кабинета. На улице я окликнул извозчика и дал ему адрес Поли. И только тогда заметил, что забыл в «Медведе» мою соболью накидку.

Ледяной зимней ночью по улицам Санкт-Петербурга в открытых санях на полном ходу неслась усыпанная бриллиантами молодая женщина в бальном платье. Кто бы мог узнать в этой сумасшедшей сына одной из наиболее почтенных семей города?

Отец не мог долго оставаться в неведении относительно моих выходок. В один прекрасный день он позвал меня к себе. Поскольку вызывал он меня только в серьезных случаях, я отправился к нему с дурным предчувствием. Действительно, он был бледен от гнева, голос его дрожал. Он назвал меня прохвостом и негодяем, добавив, что субъекту вроде меня порядочные люди не должны даже подавать руки. Он заявил, что я позор семьи и что мое место не в его доме, а на каторге в Сибири. В конце концов он выставил меня и так хлопнул дверью, что в соседней комнате со стены свалилась картина.

Несколько секунд я стоял словно окаменев, оглушенный этой отповедью. Потом отправился к брату.

Николай, увидев меня в таком подавленном виде, попытался утешить. Я воспользовался случаем, чтобы высказать ему все наболевшее. Напомнил, что много раз безуспешно просил у него помощи и советов, в частности, после моей встречи с аргентинцем в Контерксевиле. Я заметил, что это ему и Поле первым пришло в голову ради развлечения наряжать меня женщиной, это и стало началом двойной жизни, которую я все еще вел. Николаю пришлось признать мою правоту.

Правда, игра эта мне нравилась, льстила моему самолюбию, потому что я тогда был слишком юн, чтобы нравиться женщинам, в то время как мог вызывать симпатию некоторых мужчин. Когда позднее я познал успех у женщин, это еще больше осложнило мою жизнь. Женщины привлекали меня, но связи, которые я имел с ними, были короткими. Привыкнув, что это мною восхищаются, не я ухаживал за женщинами, а позволял женщинам ухаживать за мной. Правда в том, что любил я лишь себя. Мне нравилось быть окруженным целым двором, где я был звездой. В глубине души я не воспринимал это всерьез, но мне была по душе атмосфера, позволявшая осуществлять все мои фантазии. Я считал естественным получать удовольствие там, где заблагорассудится, не заботясь о том, что на сей счет могут подумать другие.

Было много разговоров о том, что я не любил женщин. Нет ничего более ложного. Я люблю их, когда они любезны. Некоторые из них сыграли в моей жизни значительную роль, не говоря уже о той, которой я обязан своим счастьем. Но должен сказать, что я редко встречал соответствующих моему идеалу. Мое доверие к ним часто бывало обмануто. Вообще, у мужчин честность и бескорыстие я встречал часто, а женщины в большинстве своем этих качеств лишены.

Меня всегда возмущало несправедливое отношение людей к тем, кто любит иначе. Можно порицать эти отношения как ненормальные, но не существа, для кого нормальные отношения являются неприемлемыми, как противоречащие их природе. Должны ли они, созданные так, быть отверженными?

Глава X

Царское Село. – Великий князь Дмитрий Павлович. – Ракитное

В Царском Селе, где мы часто жили, у нас имелся павильон, построенный моей прабабкой по образцу того, что ей собирался подарить Николай I. Это был дом, построенный в стиле Людовика XV, весь белый как изнутри, так и снаружи. Из большой комнаты со срезанными углами, являвшейся его центром, шесть дверей вели в гостиные, столовую и сад. Вся мебель была той же эпохи Людовика XV, покрашенная в белое и обитая кретоном в цветочек; занавески из того же кретона, продублированные шелковыми шторами с золотистыми шарами, пропускали свет, казалось, впитавший в себя солнечные лучи. Все в этом доме было светлым и веселым. Ароматы цветов и трав наполняли воздух благоуханием и создавали иллюзию вечной весны. После возвращения из Оксфорда я оборудовал себе в мансарде холостяцкую квартирку с отдельным входом.

В Царском Селе все напоминало о Екатерине II: Большой дворец, произведение архитектора Растрелли, прекрасный порядок приемных залов, Янтарная комната, частная гостиная великой императрицы, знаменитая Камеронова колоннада и ее мраморные статуи, огромный парк с его павильонами и рощами, прудами и фонтанами. Стоящий в окружении сосен очаровательный, красный с золотым, китайский театр, обязанный своим появлением на свет прихоти Екатерины.

Монархи не жили в Большом дворце, предназначавшемся для официальных приемов. Николай II выбрал в качестве резиденции Александровский дворец, построенный Екатериной для своего внука Александра I. Несмотря на более скромные размеры, этот дворец был бы не лишен изящества, если бы не неудачные переделки, произведенные в нем по распоряжению молодой императрицы⁴⁸. Большая часть картин, орнаментов и барельефов была заменена на деревянные обшивки из акажу и угловые диваны самого дурного вкуса. Из Англии привезли мебель от Мейпл, а старую меблировку упрятали в чуланы.

Присутствие в Царском Селе императорской четы влекло туда великих князей и многие аристократические семьи. Пикники, ужины, приемы следовали один за другим, и в сельской простоте время протекало приятно.

В 1912 и 1913 годах я часто встречался с великим князем Дмитрием Павловичем, вступившим в Конногвардейский полк. Государь и государыня любили его, как сына⁴⁹. Он жил с ними в Александровском дворце и повсюду сопровождал царя. Все свободное время он проводил со мной. Мы виделись чуть ли не ежедневно, совершали вместе длинные прогулки, пешие и верховые.

Дмитрий был очень привлекателен: высокого роста, изящный, очень породистый, с большими задумчивыми глазами, он напоминал старинные портреты своих предков. Он весь был соткан из порывов и контрастов; его ум, романтический и одновременно склонный к мистицизму, был не лишен глубины. При этом он был большим весельчаком, всегда готовым на самые безумные проказы. Он покорял все сердца своим обаянием, но слабость характера делала его опасно податливым к посторонним влияниям. Будучи несколькими годами старше, я пользовался в его глазах определенным уважением. Он был более или менее в курсе моей «скандальной жизни» и считал меня человеком интересным и немного таинственным. Очень доверяя мне и моему мнению, он выбирал меня поверенным не только собственных мыслей, но и всего, что видел вокруг себя. Так я узнал о многих важных и печальных событиях, происходивших в Александровском дворце.

Предпочтением, оказываемым ему, царь возбудил во многих зависть и породил интриги. В какой-то момент у Дмитрия от успехов закружилась голова, и он стал ужасно высокомерным. Я воспользовался преимуществом, которое мне давало мое положение старшего, и без обиняков высказал ему все, что об этом думаю. Он на меня не обиделся и продолжал приходить в мою мансарду, где мы часами вели дружеские беседы. Почти каждый вечер мы уезжали на авто в Санкт-Петербург и весело проводили время по ресторанам, ночным кабаре и у цыган. Мы приглашали певцов и музыкантов отужинать с нами в отдельном кабинете. Часто нашей гостьей становилась знаменитая балерина Анна Павлова. Эти чудесные ночи были похожи на сон, и мы возвращались только под утро.

Однажды вечером мы ужинали в ресторане, когда ко мне подошел офицер Собственного Его Величества конвоя, еще молодой, очень красивый человек в черкеске, с висящим на поясе кинжалом.

– Сомневаюсь, чтобы вы меня вспомнили, – сказал он, назвавшись, – но, возможно, вы припомните обстоятельства нашей последней встречи? Они были необычными. Мой въезд верхом в столовую залу Архангельского настолько не понравился вашему отцу, что он приказал вышвырнуть меня вон⁵⁰.

Я прекрасно помнил тот случай. Я сказал ему, что его поступок вызвал мое восхищение, и признался, что был возмущен поступком отца. По моему приглашению он сел за наш столик и провел с нами часть вечера. Он мало говорил и внимательно рассматривал меня.

– Как вы похожи на вашу мать! – сказал он наконец.

Офицер выглядел сильно взволнованным. Внезапно он встал и попрощался.

На следующий день он телефонировал мне в Царское Село, чтобы узнать, может ли он меня навестить. Я ответил, что живу у родителей и что, с учетом прежних обстоятельств, его присутствие в их доме было бы, по меньшей мере, некорректным. Тогда он предложил мне провести вечер с ним в Санкт-Петербурге. Я согласился, и в условленный день мы поехали к цыганам. Поначалу он был довольно молчалив, но ближе к концу вечера, под воздействием атмосферы и шампанского, стал более разговорчивым, признался мне, что его чувства к моей матери остались неизменными, и поведал, какой шок произвело на него мое сходство с нею. Он хотел встретиться со мной снова, но, невзирая на испытываемую к нему симпатию, я дал ему понять, что если мы еще и свидимся, то исключительно случайно, и что никакая дружба между нами невозможна. Это была наша последняя встреча.

Мои отношения с Дмитрием на некоторое время прервались. Государь и государыня, до которых дошли скандальные слухи на мой счет, неодобрительно смотрели на нашу дружбу. В конце концов они запретили Дмитрию видеться со мной, а сам я стал объектом неприятной слежки. Агенты тайной полиции постоянно шныряли вокруг нашего дома и ходили за мной по пятам, когда я приезжал в Санкт-Петербург. Однако Дмитрий очень скоро восстановил свою независимость. Он покинул Александровский дворец, обосновался в своем собственном, в Санкт-Петербурге, и попросил меня помочь в обустройстве нового жилища.

Сестра Дмитрия, великая княжна Мария, вышла замуж за шведского принца Вильгельма. Позднее она развелась с ним и вышла за гвардейского офицера князя Путятина, с которым тоже развелась. Я часто встречал ее единокровных брата и сестер, рожденных от морганатического брака ее отца, великого князя Павла Александровича, с госпожой Пистолькорс. Они были нашими близкими соседями в Царском Селе. Обе дочери великого князя были прирожденными артистками. Их брат Владимир тоже был щедро одарен талантами. Если бы он не был зверски убит в Сибири вместе с другими членами императорской фамилии, то, вне всяких сомнений, стал бы одним из лучших поэтов нашего времени. Некоторые его стихи вполне сравнимы с пушкинскими.

Его старшая сестра Ирина, красивая и умная, очень напоминала свою бабку, императрицу Марию, жену Александра II. Она вышла замуж за моего шурина, князя Федора, от которого у нее было двое детей, Михаил и Ирина. Младшая, Наталья, изящная и свежая, обладала грацией и ласковостью игривой кошечки. Она вышла замуж за кутюрье Люсьена Лелона, а позднее за американца Дж. Уилсона.

В Царском Селе проводили лето великий князь Владимир с супругой. Та выглядела настоящей знатной дамой эпохи Ренессанса. Она была урожденной принцессой Мекленбург-Шверинской и занимала положение сразу после императриц. Очень ловкая и умная, она с безупречным тактом справлялась со всеми обязанностями своего ранга. Ко мне она была очень доброжелательна, рассказы о моих похождениях ее веселили. Я долгое время был влюблен в ее дочь, великую княжну Елену Владимировну, впоследствии вышедшую замуж за принца Николая Греческого. Ее красота меня завораживала. У нее были самые прекрасные на свете глаза, и все подпадали под их шарм.

В пяти километрах от Царского Села расположен Павловск, имение великого князя Константина Константиновича. Никакая неудачная переделка не изуродовала этот шедевр XVIII века, оставшийся в точности таким, каким был во времена царя Павла I, владевшего им. Великий князь был очень образованным человеком, музыкантом, поэтом и актером. Многие до сих пор помнят, с каким талантом и изяществом он поставил свою пьесу «Царь Иудейский». Великий князь, великая княгиня и восемь их детей очень любили свой дворец и благоговейно ухаживали за ним.

Перед отъездом в Крым, где обычно проводили осень, мы заезжали поохотиться в Ракитное, в Курской губернии. Это имение, одно из самых крупных из принадлежавших нам, включало в себя сахарный завод, лесопилки, кирпичные заводы и шерстопрядильные фабрики, а также многочисленные фермы. Посредине имения возвышались дом управляющего и служебные постройки. Каждое направление хозяйства – конюшни, псарни, овчарни, курятники и т. д. – имело свое отдельное начальство. Лошади из наших конюшен одержали немало побед на петербургских и московских ипподромах.

Верховая езда была моим любимым спортом, и в течение некоторого времени я увлекался псовой охотой. Мне нравилось нестись галопом по полям и лесам, держа на поводе моих борзых. Собаки часто замечали дичь раньше меня и тогда так рвались вперед, что я с трудом удерживался на коне. Поводок у наездника был перекинут через плечо, как перевязь, а другой его конец он удерживал правой рукой: достаточно разжать руку, чтобы освободить собак, но, не имея острого глаза и быстрой реакции, легко можно было вылететь из седла.

Мое увлечение охотой оказалось недолгим. Крики зайца, раненного мною выстрелом из ружья, были для меня такими тягостными, что с того дня я отказался участвовать в этой жестокой игре.

К нам в Ракитное для участия в охоте съезжались многочисленные друзья. Неизменный генерал Бернов всегда вносил комическую нотку. Из-за сильной близорукости ему случалось принимать то коров за оленей, то собак за волков. Однажды он у меня на глазах убил любимую кошку сторожа, которую принял за рысь. Схватив жертву за хвост, он театральным жестом бросил ее к ногам моей матери. Чтобы убедить его в совершенной ошибке, понадобился приход жены сторожа, которая упала на колени перед трупиком своей любимицы и залилась слезами. Но когда однажды генерал ранил загонщика, приняв того уж не знаю за какую дичь, отец забрал у него ружье и объявил, что впредь он охотиться больше не будет.

Среди самых постоянных наших гостей были великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна, часто приезжавшие в сопровождении двора, молодого и веселого.

Я обожал великую княгиню, но испытывал мало симпатий к ее мужу. Его манеры казались мне странными, и мне не нравилась его манера смотреть на меня. Он носил корсет, ребра которого просвечивали сквозь белую ткань кителя, когда он бывал в летней форме. В детстве я любил трогать их, что его раздражало.

Чтобы добраться до некоторых охотничьих угодий, весьма удаленных, порой приходилось проделывать долгий путь через леса и поля. Выезжали очень рано. У нас имелись специальные коляски, называемые линейками, запряженные четырьмя или шестью лошадьми, которые могли перевозить десятка два человек. Стараясь скрасить монотонную дорогу, меня заставляли петь. Итальянская песня «Взгляд, затуманенный слезами» была у великого князя одной из любимых. Мне эту песню заказывали по многу раз на дню, так что я в конце концов ее возненавидел.

Мы обедали в палатке и возвращались вечером. После ужина, когда взрослые сидели за картами, мой брат и я должны были ложиться в постель. Но я не мог заснуть до тех пор, пока великая княгиня не приходила пожелать мне спокойной ночи. Она целовала меня и благословляла. После ее поцелуя меня наполняло умиротворение, и я спокойно засыпал.

У меня остались не самые приятные воспоминания о нашей жизни в Ракитном. С тех пор как я потерял интерес к охоте, она виделась мне всего лишь отвратительным зрелищем. Настал день, когда я раздарил все свое оружие и перестал сопровождать родителей в их поездках в это имение.

Глава XI

Крым. – Кореиз. – Странные фантазии моего отца. – Наши соседи. – Ай-Тодор. – Первая встреча с княжной Ириной. – Кокоз. – Как я снискал благосклонность бухарского эмира

Вплоть до конца XVIII века Крым был независимым государством, управляемым ханами. И сегодня в Бахчисарае, его древней столице, можно увидеть прекрасный дворец татарских правителей. Завоеванный Екатериной II в 1783 году, Крым был присоединен к России, и лишенных трона ханов сменили губернаторы.

Это очаровательный край, чем-то похожий на Лазурный Берег, хотя и более дикий. Он окружен высокими скалистыми горами, по склонам которых растут сосновые леса вплоть до изменчивого моря; приветливое и искрящееся под солнцем, оно становится таинственным и страшным, когда его волнует буря. Климат мягкий, и повсюду океан цветов, главным образом роз.

Татарское население было веселым, приветливым и выглядело очень живописно. Женщины носили широкие шаровары на турецкий манер, приталенную кофту и маленькую вышитую тюбетейку, к которой крепилась вуаль, но только замужние женщины появлялись с закрытыми лицами. Девушки заплетали волосы во множество мелких косичек. Все они красили волосы и ногти хной. Мужчины носили каракулевые папахи, цветные рубашки и широкие штаны, завязывавшиеся на лодыжках. Татары мусульмане. Над плоскими крышами их беленных известью домов возвышались минареты мечетей, откуда по утрам и вечерам муэдзины созывали правоверных на молитву.

Крым был любимым дачным местом императорской фамилии и значительной части русской аристократии. Большинство имений сосредоточилось на южном побережье, между портами Севастополь и Ялта. Их близость облегчала установление соседских отношений, и их обитатели часто собирались вместе. У нас в Крыму было много имений. Два крупнейших из них – Кореиз на берегу Черного моря и Кокоз в долине, окруженной высокими горами. Также у нас имелся дом у Балаклавского залива, но мы в нем никогда не жили.

Кореиз был большим домом из серого камня, довольно уродливым и, казалось, более уместным в городе, чем на морском берегу. Тем не менее он был гостеприимным и комфортабельным. По парку были разбросаны павильоны, предназначенные для гостей. Клумбы с розами наполняли окрестности благоуханием. Сады и виноградники террасами спускались к морю.

Мой отец, получивший Кореиз от своей матери, весьма ревностно относился как к управлению имением, так и к вносимым улучшениям. Некоторое время он являлся страстным поклонником скульптуры. Количество купленных им статуй невообразимо. Парк был перенаселен ими. Нимфы, наяды и богини прятались во всех рощицах и кустах: полный комплект мифологических персонажей. На берегу моря отец построил павильон с бассейном, где поддерживалась температура, позволяющая купаться в любое время года. На берегу были расставлены бронзовые группы, изображающие сцены из татарской истории; на причале стояла Минерва, напоминающая нью-йоркскую статую Свободы с факелом в поднятой руке. Была даже наяда, сидящая на скале. Когда начинался шторм, ее сразу же уносили.

Фантазии моего отца принимали порой самые причудливые формы. Помню удивление матери, когда на ее именины он подарил ей гору Ай-Петри, нависающую над Южным берегом Крыма. Это скалистая гора, самая высокая на полуострове, на которой нет ни деревца, ни кустика.

Осенью отец устраивал своего рода гулянье, называвшееся «Праздник барана». На него приглашались все, от членов императорской фамилии до жителей окрестных деревень. С Кокозских гор пригоняли отары баранов и коз; на первых надевали голубую ленточку, на вторых – розовую⁵¹. Каждый мог пить и есть сколько пожелает и участвовать в бесплатной лотерее. Люди бродили среди баранов, коз и столов с закусками, не улавливая смысла этого представления и смутно ожидая сюрприза. Но ничего не происходило, и они расходились, так и не поняв, зачем приходили. Тем не менее, дабы не обижать отца, все неизменно приходили вновь на следующий год.

Покупатели наших вин получали в придачу фрукты из наших садов, но так как над деревьями трудилось столько ученых мужей, невозможно было определить сорта этих плодов, вкус которых уже не соответствовал внешнему виду.

Мой отец очень любил жизнь на свежем воздухе. Долгие конные прогулки по горам, которые ему нравилось организовывать, длились порой целый день. Он ехал во главе колонны, выбирая дорогу по своему усмотрению, не слушая проводников и не заботясь о тех, кто следовал за ним. Его любовь к рыбалке неожиданно сказалась на моем образовании. Однажды, уйдя рано утром, он вернулся в сопровождении незнакомца и сказал мне: «Вот твой новый учитель». Заметив его сидящим с удочкой на скале, отец предложил ему порыбачить с его лодки, а потом привел к нам завтракать.

Мой новый учитель был грязным вонючим коротышкой, всю неделю носившим одну и ту же белую рубашку с красными помпонами. По воскресеньям он уже с утра наряжался в смокинг с ярким галстуком и желтые ботинки. Моя мать, озадаченная, хотела возразить, но отец был увлечен своей находкой и ничего не желал слушать. Что же касается меня, я невзлюбил новичка с первого же дня и устроил ему такую жизнь, что он очень скоро уволился.

Тогда отец решил дать мне спартанское воспитание. Для начала он приказал убрать из моей комнаты всю мебель, выбранную лично мною, и заменить ее походной кроватью и табуреткой. Я следил за этими перестановками с внутренним возмущением, тем более сильным оттого, что я не мог его проявить. К нему добавилось недоброе предчувствие, когда я увидел, что слуги ставят посреди моей комнаты подозрительного вида шкаф. Оставшись один, я попытался его открыть, но безуспешно, отчего моя тревога еще больше усилилась.

На следующий день камердинер моего отца, здоровяк, которому была поручена роль мучителя, заставил меня встать, поднял на своих сильных руках и запер в шкаф. В то же мгновение на голову мне хлынул холодный душ. Но сколько бы я ни вопил и ни вырывался, на меня вылилось все содержимое резервуара. Пережитый мною нервный шок был таков, что едва дверца открылась, как я, совершенно голый, как сумасшедший пронесся по коридорам и одним махом залез на верхушку дерева. Там я стал орать, переполошив весь дом. Прибежали мои родители и приказали мне спуститься. Я согласился только в обмен на четкое и недвусмысленное обещание навсегда избавить меня от ледяного душа, а если мое требование не будет исполнено, я грозился немедленно броситься вниз. Перед таким ультиматумом отец капитулировал. А я простудился и несколько недель проболел.

Отъезд в Крым всегда был для нас с братом праздником, и мы с нетерпением ждали дня, когда наш вагон прицепят к экспрессу Север – Юг.

Мы сходили с поезда в Симферополе, где проводили несколько дней у Лазаревых. Мой дядя был крымским губернатором. Все любили его за миролюбивый характер и доброту. Его жена была не менее популярна, чем он. Что же касается нас, детей, мы обожали нашу очаровательную и веселую тетушку. У нее был очень красивый голос, и она всегда была готова спеть арию из оперетты или сыграть в комедии.

Мы сопровождали их в Симферополь, когда дядя ехал вступать в должность. Все высшее общество города собралось на вокзале встречать нового губернатора. Тот, в парадной форме, с большим достоинством переходил из вагона в вагон, но, оступившись, оказался верхом на буфере. В этой несоответствующей протоколу позиции он и предстал перед подчиненными!

Из Симферополя мы следовали дальше в большом ландо, куда помещалась вся семья. А за ним ехали экипажи с прислугой; замыкали колонну фургоны с багажом. Сколь многочисленна ни была наша свита, это ничто в сравнении с той, которую брали в поездки представители некоторых русских аристократических фамилий. Граф Александр Шереметев брал с собой не только слуг и членов их семей, но и музыкантов и даже несколько коров со своих ферм, чтобы обеспечить себя в поездке свежим молоком.

Николай и я очень любили эти дальние поездки. Все в них нас забавляло: смена лошадей, производившаяся дважды за дорогу, выбор места для остановки на обед и сама еда в палатке. А кроме всего этого, мы были счастливы побыть наедине с родителями, поскольку такие случаи представлялись редко.

Было время, когда по приезде в Кореиз нас поджидал какой-нибудь сюрприз, которым мы были обязаны чудачествам нашего тогдашнего управляющего. Однажды он придумал написать черными чернилами на всех предметах в доме сумму, в которую он их оценивает; многие вещи оказались испорченными навсегда. В другой раз мы нашли уже сам дом измазанным в красный цвет, с белыми полосками, изображающими стыки воображаемых кирпичей; статуи, столь любимые отцом, он тоже не пощадил; они были выкрашены в телесный цвет, очевидно, затем, чтобы придать им больше жизни. Это был последний случай, когда управляющий сумел проявить свое воображение в ущерб нашему имуществу: отец немедленно рассчитал его. Но потребовался целый год, чтобы отчистить краску с дома и со статуй.

В Кореизе у нас жил один дурачок – здоровенный татарин по имени Мисуд. Он был огромного роста и имел довольно большой зоб. Простодушный зобатый гигант обожал своего господина, за которым следовал повсюду как тень. Раздраженный такой обременительной преданностью, но при этом не желая его обижать, отец нашел ему синекуру: наряженный стражником гарема, в вышитом золотом черном кафтане и в тюрбане, вооруженный рогом и ружьем, Мисуд дежурил у фонтана перед домом. Всякий раз, когда приезжал гость, он должен был протрубить в рог, выстрелить из ружья и крикнуть «Ура!». Но ему случалось ошибаться и исполнять весь этот ритуал не при приезде, а при отъезде наших гостей. Некоторые воспринимали это очень плохо.

Мы были в Санкт-Петербурге, когда отец получил из Крыма телеграмму со следующим текстом: «Мисуд объявляет его светлости, что умер». Наш славный Мисуд, тяжело заболев, составил его, велев отправить сразу после его смерти.

Для наших друзей Кореиз был настоящей землей обетованной. Они могли приезжать туда со всей семьей и прислугой и жить, сколько пожелают. Жизнь в этих изобилующих фруктами и цветами краях, с приветливым и услужливым населением была чудесна.

Брат и я всегда с нетерпением ждали приезда наших кузенов и кузин. Вместе с ними мы ходили на море, взяв с собой корзины фруктов, которые ели после купания. Мы устраивали продолжительные конные прогулки на неутомимых татарских лошадках. В Ялте непременно заходили во французскую кондитерскую «Флорен», где делали вкусные пирожные.

Уже на следующий день после приезда в Кореиз начиналось нашествие наших соседей. Фельдмаршал Милютин, которому было уже за восемьдесят, пешком проходил восемь километров, отделявших его имение от нашего. Баронесса Пиляр была подругой, точнее, рабыней моей бабки. Маленькая, толстая, с лицом покрытым волосатыми бородавками, она умудрялась быть любезной и веселой, несмотря на свою невероятно безобразную внешность. Она подчинялась всем прихотям моей бабки, доверявшей ей своих шелковичных червей или мобилизовывавшей ее на сбор улиток.

Львиная внешность князя Голицына, колосса с всклокоченной гривой, соответствовала его имени Лев. Несмотря на свою вошедшую в поговорку щедрость, он был для всех кошмаром. Постоянно полупьяный, он искал любой повод, чтобы устроить скандал, и, не довольствуясь тем, что пил сам, старался напоить окружающих вином, произведенным на его заводах. Едва коляска князя въезжала во двор, как слышался его громкий голос: «Гости, едут!» И он тут же принимался жонглировать бутылками, затянув застольную песню:

 
Пей до дна! Пей до дна!
 

Я прибегал в надежде первым попробовать великолепные вина, привезенные им. Еще даже ни с кем не поздоровавшись, он подзывал слуг, чтобы выгрузить и открыть ящики. Потом собирал весь дом, хозяев и прислугу, и заставлял каждого пить допьяна. Однажды он так разозлил мою бабку, которой в ту пору было за семьдесят, что она выплеснула ему в лицо содержимое своего бокала. Он схватил ее и потащил за собой в диком танце, так что бедная женщина потом несколько дней не могла прийти в себя.

Моя мать очень боялась визитов князя Голицына. Один раз ей пришлось целых двадцать четыре часа провести взаперти в своих апартаментах из-за буйства этого сумасшедшего. Напоив всю прислугу, он рухнул на софу, где и проспал всю ночь. Отделаться от него, и то с большим трудом, удалось лишь на следующий день.

Граф Сергей Орлов-Давыдов жил в своем имении Селям один. Он был слаб умом, а на вид просто чудовище: растрепанные волосы, ноздри наружу, свисающая на подбородок нижняя губа. Всегда одетый крайне изысканно, он носил монокль, белые гетры и душился «Шипром» – что не мешало ему вонять козлятиной. В целом он был очень добрым и даже симпатичным, похожим на большого ребенка. Самым главным его развлечением было играть со спичками. Они всегда лежали возле него в большом количестве, и он часами зажигал и гасил их; потом, без единого слова или жеста, уходил. Самым счастливым днем его жизни наверняка был тот, когда я привез ему из Парижа коробку спичек в метр длиной, которую купил на Больших бульварах.

Безобразная внешность и слабоумие не мешали ему проявлять интерес к женщинам. Он устроил скандал на богослужении в Зимнем дворце в присутствии императорской семьи. Все дамы, по обычаю, были в придворных платьях, а граф Орлов, направив свой монокль, стал заглядывать в декольте и кудахтать от смеха, так что его едва не вывели из церкви. Кое-кто даже приписывал ему несколько любовных приключений. Он, бесспорно, был очень сентиментальным и трогательно верным. Так, он никогда не забывал про именины моей матери: была ли она в Кореизе или нет, он неизменно приходил туда в этот день с огромным букетом роз.

Графиня Панина была очень умной особой с передовыми идеями. Она жила в этаком феодальном замке, в котором принимала политиков, художников и писателей. У нее я встречал Льва Толстого, Чехова, а еще очаровательную пару, с которой очень сдружился: знаменитую певицу Ян-Рубан и ее мужа, композитора и талантливого художника Поля. Госпожа Ян-Рубан давала мне уроки пения и по этому случаю часто бывала у нас. Думаю, я не слышал другой певицы, обладающей более совершенной дикцией и с таким чувством исполнявшей произведения Шумана, Шуберта и Брамса.

Среди имений, расположенных в направлении Севастополя, одним из самых красивых была Алупка, принадлежавшая семейству Воронцовых. По стенам карабкались глицинии; большой парк был украшен фонтанами и статуями. К сожалению, внутреннее убранство дома пребывало в запустении, поскольку владельцы очень редко там бывали. Мне рассказывали, будто в плюще, покрывающем ограду, живет огромная змея, которая иногда доползает до берега и скрывается в море. В детстве эта легенда меня пугала, и я всегда отказывался гулять в тех местах.

В маленьком порту Ялта – ставшем знаменитым благодаря встрече Большой тройки в 1945 году – стояла императорская яхта «Штандарт». Ялта была центром экскурсий. Сидя на причалах, гиды-татары, молодые здоровяки с волнующей красотой, поджидали туристов, которым сдавали внаем лошадей и сопровождали в горы. Эти поездки часто принимали галантный оборот. Долго обсуждались злоключения одной богатой московской купчихи, которая, заскучав в обществе старого мужа, приехала в Ялту развлечься. Она наняла гида и отправилась с ним в горы. Говорят, они настолько понравились друг другу, что о возвращении верхом вопрос уже не стоял, а приключение завершилось визитом к врачу… Уже на следующий день об этой истории говорил весь город, и бедной женщине, покрытой позором, пришлось покинуть Ялту. Муж узнал о случившемся и потребовал развода.

Все имения императорской фамилии располагались на берегу моря. Царь и его семья жили в Ливадии, во дворце итальянского стиля, с большими светлыми залами, заменившем старый дворец: мрачный, сырой и неудобный. Имение великого князя Александра Михайловича, Ай-Тодор, соседствовало с нашим. Воспоминания, связанные с ним, мне особенно дороги. Стены старого дома, утопающего в зелени, скрывались под розами и глициниями. Главным украшением этого дома, в котором прекрасно было все, являлась великая княгиня Ксения Александровна. От своей матери, императрицы Марии Федоровны, она унаследовала больше чем красоту – необыкновенный шарм, составлявший ее основное достоинство. Взгляд ее восхитительных серых глаз пронизывал вас до глубины души. Ее изящество, скромность и безграничная доброта создавали вокруг нее такой очаровывающий ореол, перед которым никто не мог устоять. Еще в детстве ее визиты становились для меня праздниками. После ее ухода я бегал по комнатам, где витал аромат ландыша, который я с наслаждением вдыхал.

Великий князь Александр, высокого роста красавец брюнет, был сильной личностью. Его брак с великой княжной Ксенией, сестрой Николая II, нарушил традицию, требовавшую от членов царствующего дома жениться на иностранках королевской крови. Поступив по призванию в Морское училище, он всю жизнь был настоящим моряком, страстно любящим свое дело. Убежденный в необходимости строительства мощного военного флота, он сумел заразить этой убежденностью императора, но наткнулся на оппозицию высших флотских чинов, тех самых, на ком лежит вина за поражение в Японской войне. Тогда он принял активное участие в развитии торгового флота, министерство которого, созданное специально для него, ему было поручено возглавить⁵². Он вышел в отставку после подписания царем манифеста о созыве первой Думы. Тем не менее согласился возглавить отряд миноносцев, счастливый вернуться на боевой корабль. Он крейсировал в финских водах, когда пришла телеграмма из Гатчины, где великая княгиня поселилась с детьми: его вызывали к сыну Федору, тяжело заболевшему скарлатиной. Через три дня он узнал от своего камердинера, оставшегося на борту адмиральского корабля, что экипаж, готовый взбунтоваться, ждет его возвращения, чтобы взять в заложники. Подавленный, он выслушал вердикт шурина. «Правительство не может рисковать отдать члена императорской фамилии в руки революционеров», – сказал Николай II. Великий князь подал в отставку, ссылаясь на слабое здоровье детей, и, с болью в душе, уехал за границу.

Он снял виллу в Биаррице, где прожил с семьей много месяцев. В последующие годы регулярно туда наведывался. Там он узнал о перелете Блерио через Ла-Манш.

Фактически, он стал одним из первых энтузиастов зарождающейся авиации. Подвиг Блерио, показав важность для России аппаратов тяжелее воздуха, вернул его к активной деятельности. Он связался с Блерио и Вуазеном и выехал в Россию с уже разработанными планами. Встретили его усмешками и сарказмом.

«Если я правильно понимаю ваше императорское высочество, – сказал военный министр генерал Сухомлинов, – вы предлагаете внедрить в армии игрушки Блерио? Могу я вас спросить, придется ли нашим офицерам покидать службу, чтобы порхать над Па-де-Кале, или, если им взбредет в голову, это будет происходить здесь, в Санкт-Петербурге?»

Первая неделя авиации прошла в Санкт-Петербурге весной 1909 года. Генерал Сухомлинов счел ее «очень развлекающей, но не представляющей интереса для национальной обороны». Тем не менее три месяца спустя великий князь открыл первую летную школу, подготовившую к 1914 году большую часть наших пилотов и наблюдателей.

Его библиотека по морской тематике, которую он начал собирать еще в юности, накануне революции насчитывала более двадцати тысяч томов. Бесценные работы, хранившиеся в ней, погибли во время пожара, произошедшего во дворце великого князя, превращенного в комсомольский клуб.

Однажды, во время верховой прогулки, я встретил очаровательную девушку, которую сопровождала пожилая дама. Наши взгляды встретились, и впечатление, произведенное ею на меня, было столь сильным, что я остановил коня, чтобы посмотреть ей вслед.

В последующие дни я ездил в то же место в тот же час в надежде снова увидеть прекрасную незнакомку. Однако она не появлялась, отчего я загрустил. Но как-то днем великий князь Александр с супругой навестили нас в сопровождении своей дочери, княжны Ирины. Каковы же были мои удивление и радость, когда я узнал в ней девушку, встреченную на дороге! На сей раз у меня было достаточно времени любоваться совершенной красотой той, которая станет спутницей моей жизни. Ее профиль был словно взят с античной камеи, и она была очень похожа на своего отца.

Чуть позднее я познакомился с ее братьями, князьями Андреем, Федором, Никитой, Дмитрием, Ростиславом и Василием⁵³. Непохожие друг на друга, все они унаследовали шарм своей матери.

Наше имение Кокоз – на татарском это означает «синий глаз» – расположилось в долине, близ татарской деревушки с белыми домиками с плоскими крышами. Это было сказочное место, особенно весной, когда цвели яблони и вишни. Вместо разваливавшегося старого дома моя мать приказала построить новый, в местном стиле. Изначально планировавшийся как простой охотничий павильон, он в конце концов превратился в большое и красивое здание в подражание ханскому дворцу в Бахчисарае. Получилось превосходно. Дом был белым, с зеленой черепичной крышей, старинная патина разнообразила оттенки зеленого. Его окружал фруктовый сад, а у дверей протекал ручеек; с балкона можно было ловить форель. Внутри была мебель красного, синего и ярко-зеленого цветов, копировавшая старые татарские образцы. Восточные ковры покрывали диваны и украшали стены. В большую столовую свет попадал через персидские витражи на потолке, и вечером, при наружном освещении, он гармонично сочетался со светом стоящих на столе свечей. Одну из стен украшал мраморный фонтан, вода в котором, капля за каплей, медленно, с тихим и жалобным звуком, падала из одной из многочисленных небольших чаш в другую. Этот фонтан был точной копией того, что был в ханском дворце. С ним связана легенда: юная красавица-европейка была похищена ханом, который держал ее пленницей в своем гареме. Красавица пролила столько слез, что они образовали фонтан, так и названный «Фонтан слез».

Синий глаз был повсюду: на витражах, над фонтаном в кипарисовом саду и в восточном орнаменте стола.

Я часто привозил друзей в Кокоз, до которого от Кореиза было всего километров пятьдесят. В распоряжении гостей был целый восточный гардероб, и все переодевались к ужину. Королю Португалии Мануэлу, приехавшему однажды на один день, там так понравилось, что он, по его словам, не желал уезжать. Мы часто принимали там и нашего государя с супругой, тоже любивших этот дом.

Окрестные горы поросли лесами, в которых водились лоси. Там были построены несколько охотничьих домиков, где во время прогулок мы останавливались на обед. Один из этих домиков, стоящий на краю обрыва, назывался «Орлиное гнездо». Мы бросали камешки в скалы, чтобы вспугнуть орлов, и те, взлетев, кружились над ущельем.

Однажды мой отец пригласил туда на обед после охоты эмира Бухарского со свитой. После трапезы, прошедшей очень весело, подали кофе и ликеры, и хозяин дома передал поднос с сигаретами. Когда у эмира спросили разрешение закурить, сигареты вспыхнули… За этим последовал общий фейерверк, вызвавший такую панику, что все бросились вон, решив, что стали жертвой покушения! Один лишь я остался в доме, хохоча до слез над действием сигарет с секретом, привезенных мною из Парижа. Мое поведение выдало меня, и я получил крепкую взбучку. Но через несколько дней эмир, к всеобщему изумлению, пожаловал к нам снова и повесил мне на грудь звезду с бриллиантами и рубинами, одну из высших наград своей страны! И попросил сфотографировать его со мной. Ему одному понравилась моя шутка.

Глава XII

Переезд. – Спиритизм и теософия. – Вяземская лавра. – Последняя поездка с братом за границу. – Его дуэль и смерть

В 1906 году моего отца назначили командиром лейб-гвардии Кавалергардского полка, и мы переехали из нашего дома на Мойке на Захарьевскую, на квартиру в расположении полка. Николай и я были огорчены этим переездом, лишившим нас нашего петербургского дома и каникул в Архангельском. Вилла, где мы жили летом, в Царскосельском военном лагере, не стала для нас достаточной компенсацией. Наши родители постоянно принимали в ней офицеров полка и их жен. Некоторые из них были симпатичными, но ни брату, ни мне не нравилась военная атмосфера, и мы только и думали о том, как бы поскорее сбежать оттуда в Архангельское или за границу. В ту пору мы стали неразлучны. По окончании каникул Николай возвращался к занятиям в университете, а я – в гимназии Гуревича. Зимой мы, хоть и жили вместе с родителями, все свободное время проводили на Мойке, где по вечерам к нам часто присоединялись наши друзья.

Среди них был князь Михаил Горчаков, называемый в нашем кругу Мика, красивый парень восточного типа, очень умный, со вспыльчивым характером и золотым сердцем. Видя, какое огорчение мои выходки доставляют родителям, он предложил попытаться вернуть меня на праведный путь. Он не только понапрасну потратил время, но я вдобавок еще подверг его терпение такому жестокому испытанию, что он заработал себе нервную болезнь, лечить которую пришлось за границей. Позже он женился на графине Стенбок-Фермор, очаровательной женщине, очень доброй по характеру, которая сумела сделать его счастливым. Он не обижался на меня за то, что я его так бесил, и мы продолжаем дружить до сих пор.

Однажды вечером мы отправились всей компанией к цыганам, я выпил больше, чем следовало, товарищи доставили меня мертвецки пьяного на Захарьевскую, раздели и уложили в кровать. Вскоре после их ухода я очнулся, но еще далеко не протрезвел. В ярости от того, что меня бросили, я вскочил с постели и босиком, в пижаме, выскочил на двор казармы. Караульные, видя меня бегущим босиком по снегу, не без труда поймали и, узнав, стали громко хохотать. Они разбудили нашего швейцара, чтобы передать меня ему. Однако и бег по снегу не прогнал алкогольные пары: возвращаясь в свою комнату, я ошибся этажом и вломился к генералу Воейкову, адъютанту и личному другу царя. Меня нашли на следующий день, растянувшегося под столом и спящего сном праведника.

В подростковом возрасте мне часто случалось разговаривать во сне. Накануне поездки в Москву родители, зайдя в мою комнату, пока я спал, услышали, как я четко и настойчиво произнес слова: «Крушение поезда… крушение поезда». На них это произвело такое сильное впечатление, что они отменили намеченную поездку. Получилось так, что поезд, на котором они должны были ехать, действительно сошел с рельсов и были многочисленные жертвы. Этого оказалось достаточно, чтобы приписать мне дар прорицательства, который я стал эксплуатировать в своих интересах. Родители поверили в мою игру и руководствовались моими предсказаниями вплоть до того дня, когда разоблачение хитрости положило конец моей карьере пророка.

В то время мой брат и я сильно увлекались спиритизмом. Во время сеансов, устраивавшихся нами вместе с несколькими друзьями, мы стали свидетелями довольно удивительных явлений. Но в тот день, когда увидели, как мраморная статуя отделилась от пьедестала и рухнула к нашим ногам, мы решили отказаться от этих практик. Тогда же мы дали друг другу обещание, что тот из нас, кто умрет первым, явится другому.

Хотя я и отказался от спиритических сеансов, но продолжал интересоваться всем, что связано с потусторонними тайнами. Бог, загробная жизнь, духовное совершенствование постоянно занимали меня. Один священник, которому я открылся, ответил: «Не философствуй слишком много. Не ломай себе голову над этими вопросами. Просто верь в Бога». Но этот мудрый совет не утолял моей жажды знаний. Я ударился в изучение оккультных наук и теософии. Я плохо понимал, как можно заслужить вечное блаженство за короткое время нашей земной жизни, чему учит христианская доктрина. Мне казалось, что теория реинкарнации лучше отвечает на особо занимающий меня вопрос. Я изучил некоторые практики управления телом и духом, способные развить в человеке божественную сущность и постепенно привести к господству над собой и другими. Проникнувшись идеей, что являюсь носителем божественного принципа, я занялся йогой. Ежедневно делал по утрам специальную гимнастику и бесчисленное количество разнообразных дыхательных упражнений. Одновременно я учился концентрировать мысли и развивать волю. Очень скоро я заметил в себе ощутимые перемены: мой мозг стал яснее, улучшилась память, значительно развилась сила воли. Многие мне говорили, что у меня изменился даже взгляд.

Я и сам замечал, что кое-кому стало трудно его выдерживать, и сделал из этого вывод, что приобрел нечто вроде гипнотической силы. Чтобы проверить, до какой степени я могу управлять физической болью, я попытался держать руку над пламенем свечи. Опыт был, конечно, болезненным, но, когда я убрал руку, по комнате уже распространился запах горелой плоти.

Когда мне предстояло перенести весьма болезненное лечение зубов, я поразил дантиста, отказавшись от обезболивающего.

Восхищенный властью, приобретенной над самим собой, я не сомневался в том, что могу использовать ее над другими.

Николай и я познакомились с молодым, симпатичным и очень талантливым актером Блюменталь-Тамариным, которого звали Вова⁵⁴. Тогда в Александринке давали «На дне» Горького.

Вова посоветовал нам посмотреть эту пьесу, в которой Горький изобразил жизнь петербургских бездомных, живущих в квартале, называемом Вяземской лаврой. У меня появилось огромное желание посетить этот квартал, и я попросил Вову нам в этом помочь. Поскольку у него были обширные связи в театральной среде, он без труда добыл для нас соответствующую одежду.

В назначенный день, переодетые нищими, мы втроем отправились в путь пустынными улочками, чтобы избежать встреч с полицией. Тем не менее нам пришлось пройти мимо театра «Буфф» в момент, когда закончился спектакль. Доводя свою роль до конца и желая испытать, что чувствует тот, кто протягивает руку, я остановился на углу и стал просить милостыню. Хотя и был ненастоящим нищим, все-таки я с возмущением смотрел на увешанных драгоценностями и закутанных в меха красивых дам и на нарядных господ с толстыми сигарами, проходивших мимо, не удостоив меня даже взглядом. Я понял, что чувствуют настоящие бедняки.

Когда мы подошли к лавре, Вова посоветовал нам молчать, чтобы не выдать себя. В ночлежке мы сняли три места на нарах, с которых, притворяясь спящими, могли обозревать окрестности. Зрелище было ужасным. Окружавшие нас настоящие человеческие отбросы обоего пола лежали полуголые, грязные и пьяные. Со всех сторон слышались звуки выбиваемых пробок; люди залпом выпивали бутылку водки, а потом бросали ее в соседа. Эти жалкие создания ссорились, осыпали друг друга ругательствами, совокуплялись, блевали друг на друга. Вонь была жуткой. Нам стало настолько противно, что мы поспешили выйти.

Оказавшись на улице, я полной грудью вдыхал свежий ночной воздух. Мне с трудом верилось в реальность увиденного. Как в наше время правительство может допускать, чтобы люди были низведены до существования в столь отвратительных условиях! Воспоминания об этих жутких картинах еще долго преследовали меня.

Должно быть, в гриме и лохмотьях у нас был тот еще вид, потому что нам пришлось постараться, чтобы не узнавший нас швейцар все-таки впустил в наш собственный дом.

Во время нашего пребывания в Париже летом 1907 года Николай познакомился с модной куртизанкой того времени, Манон Лотти, в которую безумно влюбился. Она была очень красивой женщиной, очень элегантной, и жила в большой роскоши: собственный особняк, великолепные экипажи, роскошные драгоценности, даже карлик, которого она считала своим талисманом, и т. д. и т. п. Она часто брала с собой бывшую кокотку, а теперь немощную старуху, по имени Биби, которая гордилась своей давней связью с великим князем Алексеем Александровичем.

Николай совершенно потерял голову и проводил у Манон все дни и ночи. Время от времени он вспоминал о моем существовании и приглашал сопровождать его в походе по ночным заведениям. Но роль статиста меня утомляла, и я не замедлил сам вступить в связь с одной любезной особой, менее роскошной, чем Манон, но все же очень привлекательной. Она курила опиум и однажды вечером предложила мне тоже попробовать испытать это опьянение. В китайской курильне на Монмартре, куда она меня привела, нас встретил старый китаец, проводивший в подвал. Меня поразили специфический запах опиума, а еще царящая в этом месте тишина. На циновках лежали полуголые люди, все, казалось, спящие крепким сном. Перед каждым курильщиком горела маленькая масляная лампа.

Нашего прихода как будто никто не заметил. Мы легли на свободную циновку, и молодой китаец приготовил трубки. Я выкурил несколько штук, и голова у меня уже начала кружиться, как вдруг зазвенел звонок и кто-то крикнул: «Полиция!»

Все те, кто казались спящими, вскочили на ноги и торопливо поправили одежду. Моя спутница, хорошо знавшая это место, потащила меня к потайной дверце, через которую мы смогли свободно уйти. Я с трудом добрался до своего номера и рухнул на кровать. На следующий день, страдая от жуткой головной боли, я поклялся никогда больше не курить опиума, впрочем, клятву эту нарушал при всяком удобном случае.

После этого приключения мы с братом вернулись в Россию.

В Петербурге снова пошла беззаботная веселая жизнь, и Николай быстро забыл свою парижскую любовь. Как это бывает со всеми богатыми молодыми людьми, его преследовали мамаши, ищущие зятя, но он слишком дорожил свободой, чтобы думать о женитьбе.

К несчастью, он встретил девушку, очень красивую и обворожительную, внушившую ему сильнейшую страсть⁵⁵. Ее мать и она вели очень веселую жизнь, и собрания у них бывали частыми и оживленными.

Когда мой брат познакомился с этой девушкой, она уже была помолвлена с офицером одного из гвардейских полков⁵⁶. Но это не остановило Николая в его желании жениться на ней. Наши родители не дали согласия на этот брак, который не одобряли. Я тоже слишком хорошо знал эту юную особу, а потому разделял их взгляд на нее, однако вынужден был скрывать свои чувства, чтобы сохранить дружбу и доверие брата, которого все еще надеялся отвратить от безумного проекта.

Однако дата свадьбы постоянно откладывалась. Устав от отсрочек, жених потребовал ее окончательно назначить. Николай был в отчаянии; девушка плакала и заявляла, что лучше умрет, чем выйдет за нелюбимого. Я узнал, что она позвала моего брата на последний ужин накануне свадьбы. Не сумев уговорить его не ходить туда, я решил отправиться с ним. Среди приглашенных был Вова. Возбужденный алкоголем, он разразился импровизацией, призывая влюбленных соединиться, не заботясь ни о чем, кроме их любви. Поскольку заливавшаяся слезами невеста умоляла Николая бежать вместе с ней, я поспешил известить ее мать, которую, не без труда, уговорил последовать за мной. Когда я вернулся с ней в ресторан, дочь упала ей на руки. Я воспользовался ситуацией, чтобы чуть ли не силой увести Николая домой.

Свадьба состоялась на следующий день, и новобрачные отправились за границу. Дело, казалось, заглохло, к огромному облегчению моих родителей. Поведение Николая, вернувшегося к прежнему образу жизни, окончательно успокоило мать. Но меня это демонстративное равнодушие не обмануло.

В то время в Париже выступала русская опера с Шаляпиным. Брат заявил, что хочет ее послушать. Родители, прекрасно понимая, что Шаляпин – это только предлог, попытались его отговорить, но ничто не могло остановить Николая.

Тогда родители отправили в Париж меня с поручением держать их в курсе поведения брата. Когда я узнал, что он снова встретился с той молодой женщиной, сразу телеграфировал им, чтобы они приехали ко мне.

Однако Николай оставался невидимым и не давал нам о себе знать. В конце концов я отправился к двум знаменитым тогда ясновидящим: госпоже де Теб и госпоже Фрайя. Первая предупредила меня об огромной опасности, нависшей над одним из членов моей семьи, которому угрожает смерть на дуэли. Вторая сказала примерно то же самое и добавила предсказание относительно меня самого: «Через несколько лет вы примете участие в политическом убийстве, переживете страшные испытания, но в конце концов преодолеете их».

До нас доходили противоречивые сведения. Почти наверняка мужу было известно об отношениях Николая с его женой, но в то время, как одни уверяли, что дуэль неизбежна, другие придерживались мнения, что все разрешится простым разводом. В конце концов мы узнали, что офицер действительно вызвал моего брата на дуэль, но секунданты сочли мотивы недостаточными для поединка. Тем временем муж молодой женщины нанес нам визит. Он сообщил, что помирился с Николаем, главной виновницей считает свою жену и собирается потребовать развода. Мы испытали огромное облегчение, узнав, что дуэли удалось избежать, но весьма тревожились относительно того, что последует за разводом.

Очень скоро тревожные новости вызвали нас в Санкт-Петербург: офицер, очевидно, по подстрекательству сослуживцев, вернулся к мысли о дуэли.

Из Николая, замкнувшегося в полном молчании, не удалось ничего вытянуть. Тем не менее он все-таки сказал мне, что дуэль состоится в самое ближайшее время. Я тут же предупредил родителей, которые вызвали его. Ему удалось их успокоить, уверяя, что ничего не случится.

В тот же вечер я нашел у себя на столе записку от матери, в которой она просила как можно скорее зайти к ней, и другую от Николая, приглашавшего меня на ужин к «Констану». Это приглашение показалось мне хорошим знаком, поскольку впервые после нашего возвращения из Парижа он звал меня провести с ним вечер.

Сначала я направился к матери. Она сидела перед зеркалом, и горничная убирала ее волосы на ночь. Я, как сейчас, вижу выражение ее лица и светящиеся от счастья глаза. «Все эти слухи о дуэли ложны, – сказала мне она, – твой брат заходил ко мне сегодня поговорить. Все улажено. Представляешь, как я счастлива? Я так боялась этой дуэли, ведь Николаю на днях исполняется двадцать шесть лет». Вот тогда я и узнал о странном роке, тяготеющем над родом Юсуповых: из всех наследников мужского пола только один в поколении переступал рубеж двадцатишестилетнего возраста. Мать, родившая четырех сыновей, из которых выжили только Николай и я, постоянно дрожала за нас обоих, по очереди. Приближение двадцатишестилетия брата, совпадавшее с угрозой дуэли, вызывало у нее ужасную тревогу. Я поцеловал мать, плакавшую от радости, и отправился в ресторан, в котором Николай назначил мне встречу. Не найдя его там, я принялся искать его по всему городу и вернулся сильно обеспокоенный. После сделанных мне предсказаний и откровений матери исчезновение Николая усиливало мою тревогу. Он сам говорил, что дуэль состоится в ближайшее время. Вероятно, хотел провести последний вечер со мной. Какое непредвиденное обстоятельство ему помешало? Терзаясь мрачными мыслями, я все-таки заснул.

Утром меня разбудил запыхавшийся Иван, мой камердинер: «Вставайте скорее, ужасная беда приключилась!..» Охваченный страшным предчувствием, я вскочил с кровати и бросился к матери. На лестнице я столкнулся с несколькими слугами, лица их были искажены, но ни один не отвечал на мои вопросы. Из кабинета отца доносились душераздирающие крики. Я вошел и увидел его, страшно бледного, перед носилками, на которых лежало тело Николая. Мать, стоявшая возле них на коленях, казалось, потеряла рассудок…

Нам с большим трудом удалось оторвать ее от тела ее ребенка и уложить на кровать. Когда она немного успокоилась, приказала позвать меня, а увидев, приняла за моего брата. Это была жуткая сцена, заставившая меня похолодеть от волнения и ужаса. Потом мать впала в глубокую прострацию. Когда же наконец пришла в себя, ни на секунду не отпускала меня.

Тело моего брата положили в часовне. Начались длинные и утомительные похоронные церемонии, приезжали родственники и друзья. Через несколько дней мы выехали в Архангельское, где должно было состояться захоронение в семейном склепе.

Среди друзей, встречавших нас на вокзале в Москве, была великая княгиня Елизавета Федоровна, поехавшая с нами в Архангельское.

На заупокойную службу собралось много наших крестьян. Большинство из них плакали; все трогательно выражали свою скорбь.

Великая княгиня побыла некоторое время с нами. Ее присутствие, благотворное для всех, стало особенно большим подспорьем для матери, чье горе было безмерно. Отец, замкнутый от природы, скрывал скорбь, но чувствовалось, что он просто уничтожен. Что же касается меня, я был одержим жаждой мести, которая наверняка довела бы меня до какой-нибудь крайности, если бы великой княгине не удалось меня успокоить.

Я узнал обстоятельства дуэли, состоявшейся рано утром в имении князя Белосельского, на Крестовском острове. В качестве оружия были выбраны револьверы, расстояние установлено в тридцать шагов. Когда был дан сигнал, Николай выстрелил в воздух. Противник выстрелил в него, но промахнулся, и тогда он потребовал сократить расстояние до пятнадцати шагов. Николай снова выстрелил в воздух. Офицер прицелился и убил его наповал. Это была уже не дуэль, а убийство. Позднее, разбирая бумаги брата, я нашел переписку, раскрывшую тайную роль, сыгранную в этом деле неким Шинским, очень известным оккультистом. Из писем следовало, что Николай находился под его полным влиянием. Он писал брату, что является его ангелом-хранителем и что его направляет божественная воля; он представил ему его брак с той девицей как необходимость, а позднее побуждал последовать за ней в Париж. Во всех письмах он расхваливал ее и ее мать, а в отношении наших родителей и меня советовал соблюдать осторожность.

Перед отъездом великая княгиня заставила меня пообещать навестить ее в Москве, как только матери станет лучше, чтобы поговорить о моем будущем. Но это произошло не скоро. Здоровье матери улучшилось, но она так никогда и не оправилась от смерти моего брата.

Вернувшись как-то с прогулки, я поднялся по лестнице последней террасы и остановился наверху, чтобы полюбоваться огромным парком со статуями и беседками, просторным домом, хранилищем бесценных сокровищ. Я подумал, что однажды все это будет моим, и это лишь крохотная частичка состояния, которое должно перейти ко мне. Мысль о том, что когда-нибудь я стану одним из богатейших людей России, пьянила. Я вспоминал времена, когда тайком пробирался в театр и представлял себя своим предком, великим меценатом в царствование Екатерины II. Я снова видел мавританский зал на Мойке, где, возлежа на златотканых подушках, облаченный в восточные одежды, украшенный бриллиантами матери, царствовал среди своих рабов; богатство, роскошь и власть – иначе я не представлял себе жизнь. Посредственность и уродство внушали мне ужас… Но что будет, если война или революция лишат меня состояния? Я вспоминал оборванцев из Вяземской лавры. Возможно ли, чтобы я стал подобным им? Одна эта мысль была мне невыносима. Я быстро вернулся. Проходя мимо моего портрета работы Серова, остановился и внимательно рассмотрел его. Серов был великолепным психологом, лучше кого бы то ни было схватывавшим характер своих моделей. На лице молодого человека с портрета я мог прочитать тщеславие, гордыню и сердечную черствость. Разве мог я не измениться после страшного испытания, каковым стала для нас гибель моего брата? Разве мог и дальше замыкаться в своем эгоизме? Я почувствовал такое отвращение к себе, что на мгновение даже подумал о том, чтобы покончить жизнь самоубийством. И лишь мысль о горе родителей удержала меня от этого крайнего решения.

Я вспомнил, что великая княгиня советовала мне навестить ее, и решил воспользоваться улучшением состояния здоровья матери, чтобы отправиться в Москву.

Глава XIII

Великая княгиня Елизавета Федоровна. – Ее благотворное влияние. – Моя деятельность при ней в Москве. – Планы на будущее

Я не претендую на то, чтобы сообщить что-то новое о великой княгине Елизавете Федоровне. Ее чистый и благородный образ уже хорошо известен всем, кто читал различные работы о царском режиме, опубликованные в последние годы. Но в своих мемуарах я не могу коротко не рассказать о той, которая сыграла в моей жизни столь важную и одновременно положительную роль, о той, которую я с самого детства любил, словно вторую мать.

Все знавшие ее воздают должное как совершенной красоте, так и благородству души этой необыкновенной женщины. Высокая, стройная, с ласковым и глубоким взглядом светлых глаз, с тонкими и чистыми чертами, она соединяла с этими внешними достоинствами редкий ум и еще более редкую душевную щедрость. Она была дочерью герцогини Гессен-Дармштадтской Алисы, сестрой правящего герцога Эрнеста Гессенского, внучкой королевы Виктории и старшей сестрой нашей молодой императрицы. Другими ее сестрами были принцесса Виктория Баттенбергская, позднее маркиза Милфорд-Хэвен, и принцесса Ирэна, жена прусского принца Генриха. Она вышла замуж за великого князя Сергея Александровича, четвертого⁵⁷сына царя Александра II.

Первые годы брака она провела в Санкт-Петербурге, устраивая многолюдные приемы в своем дворце на Невском проспекте, ведя блестящую жизнь, как того требовало ее положение, но которая уже в то время ей не нравилась. В 1891 году ее муж был назначен московским генерал-губернатором, и очень скоро она приобрела большую любовь на новом месте его службы. Она и там вела ту же активную жизнь, что в Санкт-Петербурге, деля время между светскими обязанностями и многочисленными делами благотворительности.

17 февраля 1905 года, когда великий князь ехал по Кремлю, на Сенатской площади террорист бросил в его карету бомбу, разорвавшую его на куски.

Великая княгиня занималась в этот момент в мастерской, организованной ею в Кремле, чтобы шить теплую одежду для войск в Маньчжурии. При звуке взрыва она выскочила на улицу даже не надев пальто. На месте она увидела раненого кучера и двух убитых лошадей. Фрагменты тела великого князя валялись на снегу. Она собрала их своими руками и приказала отнести в часовню своего дворца. Сила взрыва была такой, что пальцы великого князя, на которых еще были надеты кольца, нашли на крыше соседнего дома. Все эти подробности мне сообщила сама великая княгиня. Известие о трагедии застало нас в Санкт-Петербурге, и мы немедленно примчались в Москву.

Всех восхитили самообладание и хладнокровие великой княгини. Несколько дней до похорон она провела в молитвах, черпая в своей христианской вере силы для поступка, поразившего все ее окружение: она пришла в тюрьму, где содержался убийца, и попросила допустить ее к нему в камеру.

– Кто вы такая? – спросил он.

– Вдова человека, которого вы убили. Почему вы совершили это преступление?

Продолжение их беседы достоверно не известно. Ходили разные, в той или иной мере фантастические версии. Некоторые уверяли, будто после ухода посетительницы убийцу застали рыдающим, закрыв лицо руками.

Зато точно известно, что великая княгиня написала императору, прося помиловать заключенного, и что Николай II наверняка исполнил бы ее просьбу, если бы убийца не продолжал упрямо отказываться от подачи прошения о помиловании. Он даже написал великой княгине, отрицая, что проявил перед ней какое бы то ни было раскаяние, поскольку его не испытывал, и заранее отвергал милость, испрашиваемую ею для него.

Великая княгиня ходила в больницу к смертельно раненному кучеру. Увидев ее, несчастный, от которого скрывали гибель его господина, спросил:

– Как себя чувствует его императорское высочество?

– Это он прислал меня справиться о твоем здоровье, – ответила она.

После смерти мужа она по-прежнему оставалась в Москве, но совершенно удалилась от светской жизни и полностью сосредоточилась на делах духовных и благотворительности. Она раздарила близким часть своих драгоценностей, а остальные продала. Моя мать купила у нее великолепную черную жемчужину. Даря ее свояченице, царь сказал:

– Теперь у тебя будет жемчужина, почти такая же красивая, как «Перегрина» Зинаиды Юсуповой.

Раздав все свое имущество, великая княгиня купила участок земли в Москве, на Ордынке, в Замоскворечье. В 1910 году она приказала возвести там монастырь Марфы и Марии, настоятельницей которого стала. Последней заботой модницы, всегда демонстрировавшей утонченный вкус, было заказать эскиз рясы московскому художнику Нестерову: жемчужно-серая ряса из тонкой шерсти, белая хлопчатобумажная накидка, окаймляющая лицо, и белая шерстяная длинная вуаль, ниспадающая крупными складками. Монахини не были заперты в монастыре, они занимались помощью бедным и уходом за больными. Они ездили по провинциям, чтобы основывать там новые благотворительные центры. Эта организация быстро развивалась; в несколько лет во всех крупных городах России появились аналогичные учреждения. Тот, что на Ордынке, тоже расширился: пристроили церковь, больницу, рабочие и учебные мастерские, школы. Настоятельница жила в маленьком, очень просто меблированном домике из трех комнат; спала на деревянной кровати без матраса, подкладывая под голову подушку, набитую сеном. Она спала всего по несколько часов в сутки, а то и вообще проводила всю ночь у постели больного или в часовне у гроба; клиники и госпитали присылали ей безнадежных больных, за которыми она ухаживала лично. Так, однажды к ней привезли женщину, опрокинувшую на себя зажженную керосиновую лампу. Ее одежда вспыхнула, и теперь все тело представляло собой одну сплошную рану; начиналась гангрена, и врачи сочли ее обреченной. С ласковым и отважным самоотречением великая княгиня взялась за ее лечение. Перевязки каждый день занимали больше двух часов, а вонь от ран была такой, что многие санитарки падали в обморок. Тем не менее больная в несколько недель поправилась, и это выздоровление сочли чудом.

Великая княгиня не позволяла обманывать умирающих относительно их состояния; напротив, она старалась подготовить их к смерти и внушить веру в вечную жизнь.

Во время войны 1914 года она еще больше расширила свою благотворительную деятельность, сосредоточив сбор пожертвований в пользу раненых и создавая новые отделения своей организации. Хотя она знала истинное положение вещей, но никогда не занималась политикой: была слишком поглощена своей работой, чтобы думать о чем-то другом. Ее популярность росла день ото дня. При ее прохождении толпа, крестясь, опускалась на колени, целовала ее руки и одежду, когда она выходила из кареты.

Несмотря на все то добро, что она делала, нашлось немало людей, критиковавших ее новый образ жизни. Некоторые доходили до того, что утверждали, будто, оставив свой дворец и раздав имущество нищим, сестра царицы нанесла урон императорскому достоинству. Сама императрица была недалеко от того, чтобы разделить это мнение. Две сестры совершенно не ладили. Перейдя в православие, обе они отличались горячей набожностью, но каждая понимала нашу религию по-своему. Императрица любила выбирать трудные и опасные пути: она ударилась в экзальтированный мистицизм, чем погубила себя. Великая княгиня избрала единственный истинный путь гуманизма и любви; ее вера была простой, как у ребенка. Но главной причиной их раздора была слепая вера царицы в Распутина. Великая княгиня, видевшая в нем лишь проходимца и приспешника Сатаны, не скрывала от сестры своих мыслей. Их отношения становились все холоднее и, наконец, прекратились вовсе.

Революция 1917 года не поколебала душевной твердости великой княгини. 1 марта отряд революционных солдат окружил монастырь. «Где немецкая шпионка?» – кричали они. Настоятельница вышла и совершенно спокойно ответила: «Здесь нет немецких шпионок. Это монастырь, а я его настоятельница».

Поскольку они все-таки настаивали на том, чтобы увести ее, она сказала, что готова последовать за ними, но прежде хочет попрощаться с сестрами и получить благословение священника. Солдаты поставили условие, что при церемонии будет присутствовать делегация от них.

Когда она, окруженная вооруженными солдатами, вошла в часовню, все собравшиеся с плачем упали на колени. Поцеловав крест, протянутый ей священником, она повернулась к солдатам и предложила им сделать то же самое: все исполнили, а потом, потрясенные спокойствием великой княгини и тем почитанием, которым она была окружена, молча вышли, сели в свои грузовики и уехали, оставив ее на свободе. Через несколько часов члены Временного правительства принесли ей свои извинения. Они признались, что не могут усмирить анархию, охватывавшую всю страну, и умоляли великую княгиню переселиться обратно в Кремль, где она будет в безопасности. Она поблагодарила, но отклонила их предложение. Сказала, что добровольно покинула Кремль, и даже революция не загонит ее обратно; она решила, если на то будет Божья воля, остаться с сестрами и разделить их судьбу. Кайзер через посредничество шведского посла неоднократно предлагал ей укрыться в Пруссии, поскольку Россия стояла на пороге страшных событий. Он лучше кого бы то ни было знал это, поскольку сам был причастен к беспорядкам, сотрясавшим нашу страну. Но великая княгиня велела ему передать, что никогда по собственной воле не покинет ни свой монастырь, ни Россию.

После первой тревоги община получила на некоторое время передышку. Взяв власть, большевики предоставили всем проживающим в обители на Ордынке разрешение жить там по-прежнему. Даже прислали какое-то продовольствие. Но в июне 1918 года великая княгиня была арестована вместе со своей верной служанкой Варварой и увезена в неизвестном направлении. Патриарх Тихон употребил все свое влияние, чтобы попытаться отыскать и спасти их, но тщетно. Наконец стало известно, что она заточена в городке Алапаевск Пермской губернии вместе со своим кузеном великим князем Сергеем Михайловичем, князьями Иоанном, Константином и Игорем, сыновьями великого князя Константина Константиновича, и сыном великого князя Павла Александровича князем Владимиром Палеем.

В ночь с 17 на 18 июля, через сутки после убийства царя и его семьи, все они были сброшены живыми в шахту. Местные жители, издалека наблюдавшие за бойней, рассказывали, что после того, как большевики уехали, они приблизились к шахте, откуда доносились стоны и церковные песнопения. Но никто не решился помочь жертвам.