Читать книгу: «Так говорил Каганович»

От издателя ¹

Евангелие от Лазаря.
Размышления издателя взамен напутственного слова

I

Перед тобою, соотечественник, необыкновенная книга. Родилась она из встреч и бесед русского поэта Феликса Чуева со столетним почти старцем, который пережил всех друзей и врагов и сохранил верность Учителю, незыблемость принципов, по которым жил и действовал в ключевые моменты истории Великой Державы.

Не предал, не покачнулся, сберег ясность ума и четкое понимание того политического зигзага, в который вовлекли нас ложная перестройка и вероломное новое мышление.

Теперь маски сброшены, и о реставрации капитализма открыто заявляют сатанинские силы, развалившие Советский Союз и принявшиеся за расчленение и без того обглоданной погранично Российской Федерации.

– Но капитализма в России никогда не будет! – восклицает мудрый старик и с завидным чувством диалектики, которого нет, увы, у нынешних вождей, обстоятельно доказывает: торжество социализма неизбежно.

Более трех десятилетий работал он рядом с Великим Вождем, знал его, как говорят, досконально, виделся ежедневно и вместе с Иосифом Виссарионовичем воздвигал могучее здание Большой России, с мнением которой считался весь мир.

И дожил до жалких подачек, фронтовых пайков американских солдат, которые не успели они съесть в Аравийской пустыне, набрасываясь, как шакалы, на Саддама Хусейна, и теперь шлют нам как нищенское подаяние, цинично не скрывая: все равно через полгода кончается срок годности этих продуктов…

Оккупанты подкармливают побежденных без единого выстрела русских!

– При Сталине страна была бедная, – говорит наш герой, – но в магазинах что-то было.

Отставленный от руководства государством, исключенный из партии иудой, который прежде тоже клялся в верности Учителю и предал его память, Каганович не дал ни одного интервью, ни с кем не поделился собственными мыслями, не создавал подозрительных фондов собственного имени, но ни явно, ни тайно не вмешивался в политику.

Он наблюдал и размышлял. И только Феликсу Чуеву, поэту, известному такой же убежденностью и стойкостью в принципах, поведал, о чем думал в годы предательской оттепели Хрущева, во времена тягомотного застоя Брежнева, в переходный период от Андропова к Горбачеву и в проклятые времена перестройки.

Кстати, последнее слово было беззастенчиво заимствовано «прорабами перестройки» из его же доклада, который он сделал на XVII съезде партии в 1934 году, именно со слова «перестройка» начинался его доклад по организационным вопросам. Слава Богу, сей факт запечатлен в документах, и его не смогут опровергнуть радикально перекрасившиеся историки, усердно обслуживающие антикоммунистический режим, хотя еще вчера защищали диссертации, в которых распинались в верности коммунистическим идеалам, исправно платили членские взносы, берегли партийные билеты.

Он говорит о Сталине:

– В первые годы Сталин был мягким человеком… Врагов у него было много, ненавистников… Трудно было не ожесточиться. Невозможно!

И еще:

– При Сталине никогда не было дефицитного бюджета.

Человек, в руках которого была сосредоточена огромная власть и бесчисленные материальные ценности, долгие годы жил в небольшой квартирке на пенсию в сто пятнадцать рублей.

И никогда не роптал, ничего у правительства не просил.

У него не было ни машины, ни дачи, ни охраны. Ничего, кроме страстного желания вернуться в лоно родной Коммунистической Партии.

Но и в этом ему отказали, не вернули партийный билет.

– Фанатик? – спросите вы.

Фанатики до ста лет не доживают. Попросту он был настоящим коммунистом, честным человеком.

И остался таковым Лазарь Моисеевич Каганович до конца.

II

Что же делать нам, его соотечественникам, русским людям – а еврей по рождению Каганович считал себя безусловно русским человеком, – чтобы исправить историческую несправедливость по отношению к Российской Державе и народам, которые так или иначе оказались судьбами связаны с судьбою России?

Надо строить в России справедливое общество.

Теперь мы отдаем себе отчет в том, что спасти российское общество может только сильная государственная власть, опора на исторические нравственные устои, духовное возрождение народа, его сплочение вокруг идеи державности и равенства всех перед законом.

Государственное просто обязано быть выше Личного! И уж совсем нам ни к чему общечеловеческие ценности, этот помрачающий народное сознание жупел, сочиненный в советологических лабораториях американских университетов и фондов, пополняемых «зелененькими» со штампом ЦРУ.

Опираясь на действия демократических законов, по которым должно развиваться общество, мы считаем заблуждением уповать на то, что бытие определяет сознание. Суровые мечтатели прошлого, в том числе и Учитель Сталин с его апостолами, догматически восприняли сие положение Маркса, пренебрегли развитием духовного, результатом чего и явился нынешний мелкобуржуазный зигзаг.

Нет, в собственной практике мы обязаны опираться на оба начала – материальное и духовное, следует полагать и то и другое жизненно важным, необходимым.

Но отсюда вытекает бесспорное утверждение о том, что Духовное всегда национально. Поэтому мы исключаем из повседневного обихода понятие интернационализма, который спровоцировал геноцид в отношении русского народа, и будем обходиться в собственных отношениях с иными нациями понятием «дружба народов».

Лазарь Моисеевич часто и поучительно останавливается на исторических фактах Великой французской революции. Именно тогда был выдвинут лживый лозунг «свобода, равенство и братство». Его провокационно предложили поборники Мирового Правительства, которые спустя более чем столетие ввергли Россию в кровавый омут Первой мировой войны, поставили Державу на грань национальной катастрофы.

Свобода сама по себе не имеет знака. Свобода может быть употреблена как во имя добра, так и во имя зла. Добровольное ограничение личной свободы есть непременное условие устойчивости общества, договорившегося о единых правилах государственного поведения.

– Это глубокая ошибка, – говорит Каганович, – подорвать авторитет государства. Государство должно быть авторитетным, и без государства не может существовать ни один народ. Государство должно быть сильным, крепким, демократическим, чтоб люди не боялись, интеллигенция не боялась, но вместе с тем необходимо какое-то соотношение между убеждением и принуждением. Без принуждения государства быть не может! Но должна быть и сила убеждения, сила идей. И в экономике тоже…

И еще:

– Теперешние вожди, как мальчишки, как детишки, представляют все это как игру. Взял лопату, и бей куда попало…

Неужели моим соотечественникам не ясно, что пресловутое равенство суть приманка, на которую ловят доверчивых простаков говорливые демагоги, коварные слуги тех сил, которые с далеко идущими целями разрушают Российскую Державу?!

Люди по природе не могут быть равными. Но государство обеспечивает всем без исключения гражданам равенство перед законом. Общество требует от соотечественников выполнения ими личного долга перед всеми остальными, полагаясь при этом на возможности и способности каждого индивида.

Формально провозглашаемое братство есть не что иное, как набивший кровавую и голодную – для русских! – оскомину интернационализм, догматическое, увы, положение, которым руководствовались прежние вожди. Интернационализм, лишенный принципа разумности, находится в одном ряду с метафизическим выпячиванием базиса экономического материального начала.

Истинная справедливость, за которую и обязан бороться каждый соотечественник, состоит в том, чтобы обеспечить гражданам, членам единой большой семьи – государства! – возможность для гармоничного развития личности во имя упрочения Российской Державы, сила и мощь которой являются гарантом каждого.

Следует помнить: резкое расслоение общества на очень богатых и очень бедных, по существу, на нищих, никогда не укрепит государство, а это в свою очередь посеет страх и неуверенность во всех слоях населения, не позволит выйти из кризиса.

Необходима, крайне нужна объединяющая Идея!

Русский народ никогда не будет самоотверженно трудиться исключительно ради личного обогащения. Таков уж наш национальный характер, существования которого совершенно не учитывают дорвавшиеся до власти нравственно несостоятельные говоруны прозападной ориентации, тесно связанные с агентами влияния вражеских спецслужб и явными коллаборационистами, предателями жизненно важных интересов Державы.

Отечество, взорванное изнутри, в смертельной опасности!

При всем при том собственных целей мы должны добиваться исключительно парламентским путем, проповедничеством державных, патриотических идей и помыслов.

Законность и правопорядок – вот принципы, которыми дóлжно руководствоваться в справедливой деятельности по обретению авторитета у нашего народа, обретению политической и государственной власти в России.

Привлекая сограждан в ряды сторонников восстановления в нашем государстве истинной справедливости и былого величия России, мы обязаны забыть прежние обиды и претензии друг к другу, приобщать к движению за укрепление государственности патриотически настроенных соотечественников Державы и ее окраин любых религиозных и партийных убеждений.

Необходимо полагать Россию связующим звеном между Западом и Востоком, Севером и Югом, особым геополитическим пространством, именуемым Евразией.

Историческая судьба отвела Российской Державе особую роль миротворца и посредника между расами и любыми разновидностями общественного строя. Именно в этом состоит планетарная миссия Российской Державы, призванной стать соединительной материей в будущем Союзе народов Земли.

Возрождение российского народного хозяйства возможно лишь при многоукладной экономике и равноправном существовании всех форм собственности, а также при закреплении земли за теми, кто на ней работает или проживает.

Духовное возрождение русского народа и тех наций, которые исторически связали с ним собственные судьбы, возможно лишь на путях святого отношения к народным традициям, языковой свободе, культурной автономии.

Проблемы экономики и рационального хозяйствования не должны зависеть от задач национального и культурного строительства. Им надлежит развиваться независимо друг от друга, в равной степени совершенствуя и духовное и материальное начала в жизни Российского Общества.

Объединившись сами, русские люди, вынесшие на себе страшные испытания двадцатого века, выполнят в третьем тысячелетии историческую задачу, возложенную на нас Историей, – объединят в дружную семью народы планеты.

Великому народу – Великую идею и Великое государство!

III

В размышлениях Лазаря Моисеевича Кагановича значительное место уделено личности Сталина. Это немудрено: автор Евангелия от Лазаря находился рядом с Учителем не день, не два, а всю, как принято говорить, сознательную жизнь.

– Я знаю только одно о Сталине, – говорит Лазарь Моисеевич, – он весь был в идее. И это – главное… Он ценил людей по работе.

И еще:

– Сталин был разный, и Сталин был один… Это был железный, твердый, спокойный даже, я бы сказал. Внутренне выдержанный, всегда мобилизованный человек, никогда не выпускал слово изо рта, не обдумав его, – таков Сталин для меня. Я всегда его видел думающим. Он разговаривает с тобой, но в это время думает. И целеустремленный. Целеустремленный. Это было у него всегда.

Таков Сталин у Кагановича, верного апостола Вождя. Эта верность Идеалу и носителю его красной нитью проходит через книгу, которую ты, соотечественник, держишь в руках. Конечно, мне могут возразить; ведь Каганович был сталинистом.

Разумеется, сие суть истина, не требующая доказательства, и Евангелие от Лазаря тому подтверждение.

Но кто у нас не сталинист? Таковых в прежнем Советском Союзе, а ныне в Содружестве независимых государств попросту нет.

И бывший президент Горбачев, и нынешние президенты², и Собчак с Поповым, и неотроцкисты из радикальной их свиты, все эти рои Медведевых³, Нуйкиных⁴, Афанасьевых⁵, Яковлевых⁶, Старовойтовых⁷ и Новодворских⁸ – самые что ни на есть кондовые сталинисты.

Эпоха Сталина – великая эпоха. Ее зачеркнуть, стереть из памяти человечества попросту невозможно. Я не сомневаюсь: уже грядет время, когда товарищ Сталин будет объявлен национальным Героем Большой России, действительной, безграничной преемницы Советского Союза.

Вспомните Наполеона, воевавшего со всей Европой, разорившего Францию и по достоинству оцененного соотечественниками, ибо Бонапарт принес им пусть и недолгую славу Великой Державы, перед которой трепетал тогдашний мир. И символично, что именно задравшись с Россией, Наполеон нашел здесь собственную погибель.

Внутренние враги, захватившие ныне Русское Государство, куда опаснее и страшнее любого иноземного захватчика.

Наступило Смутное Время.

Оно уже бывало в отечественной истории, когда агрессоры, посадив на престол самозванца, бражничали в древнем Кремле.

Но приходили к народу Минин и Пожарский, поднимали соотечественников в поход на продавшуюся закордонным стервятникам Москву.

Он снова близок, близок этот освободительный поход!

IV

Иосиф Виссарионович Сталин оставил нам великое государство. И жизнь в нем становилась все лучше и лучше. До тех пор пока невежественный иуда Хрущев не предал идеалы, вбил первый клин и в духовную твердь, и в экономический хребет Державы.

Именно при Хрущеве принялись мы закупать хлеб за океаном, именно в годы его предательской оттепели возникли молодые христопродавцы, которые ныне, седовласые уже витии, превратились в завзятых прорабов иудиного мышления, лизунов атлантической, будто бы демократической, задницы.

Участь того ученика, который предал Учителя и выдал врагам в Гефсиманском саду известна. И пусть современные иуды знают: осины растут не только в окрестностях Иерусалима. Их предостаточно и в русских лесах. На всех хватит!

…Когда умер Сталин, мне исполнилось уже восемнадцать лет, я учился на третьем курсе мореходного училища, год проплавал матросом, на себе испытал, что такое война в Корее и цунами на Курильских островах.

Но я оплакивал смерть Учителя и не стыдился горьких мужских слез.

Двадцатый съезд поверг меня – да разве только меня! – в шоковое состояние. Позднее я написал и напечатал рассказ «Последний крик», за который автора местные власти чохом зачислили в формалисты – с подачи Хрущева в стране была развернута и такая кампания.

Крупно, масштабно я показал Сталина в многоплановом и объемном романе «Мясной Бор», посвященном трагической судьбе Второй ударной армии. Изображая Сталина первой половины 1942 года, я попытался ответить на всегда мучивший меня вопрос: почему Сталин был таким, каким он был.

И хотя полагал, что мне удалось объективно раскрыть необычно сложную личность, удовлетворения не было. Критически осмысленный образ Сталина был, по моему убеждению, не полон.

И тогда я обратился к любимой мною фантастике. Использовав приемы этого жанра, я прислал Сталина со звезд на грешную Землю наших дней и вместе с Вождем отправился в необыкновенное, полное опасностей и невероятных приключений путешествие по многострадальной России.

Сталин, с которым я, став героем романа, общался чуть более года, был уже другим, посланцем галактических сил Добра, получившим от Зодчих Мира сверхзнание и постигшим прежние ошибки.

Вот о новом Сталине, прибывшем со Звезды Барнарда, дабы помочь соотечественникам в лихую годину перестройки, и рассказывается в фантастическом романе «Вторжение».

Таковы метаморфозы моего отношения к Учителю. И если друзья и недруги решат, что Станислав Гагарин превратился в сталиниста, то отвечу им: вы сами, милые, всегда были и остаетесь носителями сталинизма, который не подлежит искоренению в ближайшую тысячу лет.

Более того, рискнул бы посоветовать иерархам Православной Церкви причислить Иосифа Виссарионовича к лику святых.

Он родился христианином, верил во Всевышнего и даже готовился стать его жрецом.

Известно, что последнему Романову статус святого определили. Но если сравнить житие Николая Второго со славными делами Иосифа Первого на благо Отечества, то житие Сталина куда более плодотворно.

Жертвы? А разве их не было во времена правления Николая Александровича? Не буду вспоминать бессмысленную Ходынку, Кровавое воскресенье и Ленский расстрел, ставшие хрестоматийными трагические события.

А кто втянул нас неразумной дипломатией в русско-японскую войну? На чьей совести Порт-Артур и гибель эскадры в Цусимском проливе? Вспомните про истинного виновника четырех лет мировой войны, которая поглотила миллионы русских солдат и поставила Великую Державу на грань полного распада.

Николай Второй развалил Россию, Иосиф Первый собрал ее и потому куда более, нежели Романов, достоин звания святого.

V

Довольно часто бывает так, что тема выводит автора на иные, пусть и сходные сюжеты.

Видимо, нельзя представлять книгу бесед с Кагановичем, не вспомнив при этом о Сталине.

Собственно говоря, ценность книги «Так говорил Каганович» не только в том, что это уникальная возможность из первых уст услышать о делах давно минувших лет, узнать оценку многое повидавшего человека тому, что происходит в нынешнем государственном доме.

Это еще и возможность сравнить прежние и нынешние государственные подходы к решению насущных задач, стоящих перед Отечеством, перед Российской Державой.

Наконец, это памятник такой понятной человеческой верности человеку, которого уважал, с которым работал, делил нелегкое бремя строительства нового государства. И оставался преданным Учителю до конца.

Подобное ныне встречается, к сожалению, редко. Тридцать иудиных сребреников не дают покоя целому сонму разоблачителей, осквернителей, гробокопателей, с глумливыми воплями выбрасывающих кости не могущих защитить себя предков.

Давайте хранить и обихаживать их могилы…

Можно что угодно думать и говорить о бывшем местечковом кожевнике Лазаре Кагановиче. Нельзя лишь отрицать того, что он был одним из созидателей Великой Державы. И до конца вековой жизни остался верен Учителю, достойным апостолом которого был всегда.

Каганович не изменил Сталину, Христу и страдальцу двадцатого века, как сделал это иуда Хрущев, предтеча дьявольской перестройки и лживого нового мышления.

Честный Лазарь оказался достойнейшим учеником Сталина, и его исповедь, которую вы сейчас прочтете, вернет вас к образу Великого Вождя Великой России, ныне униженной и оболганной ничтожными пигмеями, которых неизбежно смахнет в мусорный ящик забвения Ее Величество История.

От автора

Номер телефона Кагановича мне дал Молотов.

 
Нашей песне печаль незнакома,
С этой песней нам легче идти,
Этой песней встречаем наркома,
Дорогого наркома пути!
Эх, самая залетная, Светлая, высотная,
Песня пролетает с ветерком,
Эх, солнце разливается, Песне улыбается
Каганович – сталинский нарком!⁹
 

Давно забыта эта песня. И какой бы отзвук она сегодня ни вызывала, однако у людей даже моего поколения, послевоенных мальчишек, осталась память чувства. Это наша история. Эпоха. Всегда найдутся изображающие ее по-своему. Нередко те, кого история не пощадила. Эпоха шла напролом, «во имя», и потому, по крайней мере тогда, была права. Во всяком случае, для большинства.

Ценой несочтенных жертв, нередко насилия и крови, было создано общество, которое вопреки сторонним утверждениям оказалось жизнеспособным и одержало победу в крупнейшей из войн человечества.

Одним из тех, кто входил в главный штаб страны еще со времен Ленина, был Каганович.

– Не знаю, как вы руководили железными дорогами, Лазарь Моисеевич, – говорю я, – но при вас поезда не опаздывали. А сейчас приходится ждать по нескольку часов.

– Даже в войну транспорт работал как следует, – отвечает Каганович. – Ведь мне за годы войны никто не дал ни одной шпалы, ни одного костыля. Но у меня было все! Откуда это взялось? А говорят, мы не готовились! – горячо восклицает он. В темпераменте и твердости ему не откажешь и сейчас. А ведь живет он уже на земле девяносто восьмой год.

…Обычная, весьма скромная московская квартира никак не соответствует былому рангу хозяина. Несколько лет назад он сломал ногу и ходит с трудом. Давно не бывал на воздухе, а в квартире нет даже балкона. Во дворе караулят журналисты, ломятся в дверь, но Каганович никого не принимает, а понаписано о нем столько неправды, разве что чуть поменьше, чем о Сталине. Пишут, что скопил большие богатства, но я-то знаю, как он живет.

У многих в голове не укладывается, что человек, занимавший высшие посты, ничего не взял для себя от государства.

Много лет после вынужденной отставки получал пенсию 115 рублей 20 копеек – не хватило документов до ста двадцати рублей.

Обратился в ЦК партии за справкой о том, что он двенадцать лет работал секретарем ЦК. Отказали. Попросил в Совете Министров бумагу, подтверждающую, что двадцать лет был первым заместителем главы советского правительства, министром путей сообщения – тоже отказ. Когда стал объяснять в собесе, что его должности указаны в энциклопедии, ему ответили: «Энциклопедия для нас не документ».

Это, конечно, верно. Про энциклопедию. Да и сама история для нас тоже не документ и ничему не учит. И пока мы будем так относиться к истории и ее персонажам, какими бы они ни были, – каждое поколение выдвигает достойных себя, – так вот, пока мы будем так относиться, такими будем и сами.

И бывший «нарком пути» жил на 115 рублей 20 копеек.

Умерла жена – не выдержала его исключения из партии. Хоронить, заказать надгробие было не на что, пришлось продать книги и единственную ценную вещь – красивый ковер, некогда подаренный китайцами…

«Внуки не должны на меня обижаться, что я им ничего не оставлю», – сказал он.

В последние годы ему платят триста рублей пенсии, из коих 180 он отдает домработнице. Как ветеран и Герой Социалистического Труда никакими льготами не пользуется. Даже справки нет, что во время войны был ранен… Мог ли тогда подумать, что понадобится такая?

Он работал в ЦК еще при Ленине, десятки лет был членом Политбюро при Сталине. Выходец из беднейшей семьи, рабочий-кожевник, ставший революционером…

Большевик с 1911 года, он через пятьдесят лет был исключен из партии за то, что вместе с Молотовым, Маленковым, Ворошиловым и другими наиболее видными деятелями – большинством Президиума ЦК – выступил против тогдашнего лидера партии Хрущева.

Я много читал о Кагановиче и немало слышал разговоров о нем. Существует мнение, что Каганович – грубый и даже неотесанный человек. Не знаю, может, он был таким когда-то. Но вот уже несколько лет я общаюсь с весьма интересным, мыслящим и начитанным собеседником. Он знает литературу, особенно русскую и украинскую, обладает чувством юмора.

– Как говорят в Одессе – слушай сюда! – Каганович доверительно прикладывает ладонь к груди. – Я вам даю самый цимес, то, что никому, кроме вас, о себе не говорю!

Крупный, могучий, он сидит передо мной в застегнутой на все пуговицы плотной рубахе, напоминающей «наркомовский» френч 30-х годов. Разговаривая, иногда поглаживает крупные седые брови, покручивает усы, улыбается. Изредка отрывисто смеется. После эпохи своих портретов внешне, конечно, изменился, но память великолепная, реакция быстрая. Не теряет нить разговора, упорно, до конца старается высветить ее. По-прежнему масштабно, по-государственному мыслит. Остро воспринимает все, что происходит в стране. Тех, кому не дает покоя тень Сталина, называет «сталиноедами».

Плохо стало со зрением, однако до трех часов ночи смотрит, а вернее, слушает телевизор, переживает.

– Сейчас появились новые слова: «конверсия», «конвергенция», «ротация», – говорит он, – зато почти исчезли «марксизм», «социализм», а про «коммунизм» вообще не слышно.

Таким же остался у меня в памяти и Молотов. Это особые люди, и я им не судья. Да и судить их можно, наверно, только законами их времени. Ни личные блага, ни семья не могли им стать помехой для достижения избранной цели. Но я всегда уважал людей убежденных и не меняющих убеждений, как многие, у которых чего нет, того нет. В этом смысле мной почитаемы Николай Островский и Иван Бунин, неприемлемы маршал Тухачевский и генерал Власов…

Каганович остался верен главным идеалам собственной жизни.

«Да, были люди…» Не мы.

Пять лет я встречаюсь с ним и постоянно веду дневник, подробно записывая наши беседы и телефонные разговоры. Для этой книги я старался исключить из дневника повторы, ибо один и тот же эпизод, бывало, рассказывался не однажды. Я выбрал то, что, как мне кажется, может представить интерес для читателя – по крайней мере, мне самому это было интересно. Думается, интересно еще и потому, что это устные рассказы, ибо так, как говоришь, не напишешь.

Итак, прочтите то, о чем говорил мне верный сталинский апостол, несгибаемый коммунист Каганович.

– Слушайте сюда, – как любит шутливо приговаривать Лазарь Моисеевич.

Феликс Чуев, Май 1991 года

Знакомство

26 декабря 1986 года

Сегодня впервые был у Лазаря Моисеевича Кагановича. Давно собирался к нему, еще Молотову говорил об этом. Несколько раз на даче Вячеслава Михайловича был свидетелем, как они перезванивались по телефону. И вот недавно, полтора месяца тому, похоронили Молотова¹⁰. На похоронах, верней, на поминках в молотовской квартире на улице Грановского, я познакомился с дочерью Кагановича, Маей Лазаревной. Она сказала, что отец знает про меня со слов Молотова, и пригласила в гости. И вот примерно неделю назад я ей позвонил, и мы договорились, что я приеду в пятницу, в 17 часов.

Фрунзенская набережная, 50, квартира 384. Девятый подъезд, 6-й этаж. Большущий дом сталинской постройки с высокими потолками. Позвонил, верней, нажал круглую кнопку звонка, дверь открыла дочь, предварительно спросив, кто там. «А то знаете… – извиняющимся тоном сказала она, открыв дверь, – к нам разные рвутся…»

Небогатая квартира. Старая изношенная мебель, напоминающая казенную. Бедней, чем у Молотова. Тому хоть дачу предоставили. У Кагановича дачи нет. Машины тоже нет.

…Он сидел в кресле у стены перед небольшим металлическим столиком, поворачивающемся на оси. Рядом – костыли, и на стене от их касаний в одном месте отбита штукатурка. Он передвигается на костылях уже, наверно, больше года. А так – выглядит все-таки бодро для своих 93 лет. Седые виски, седые усы.

Лазарь Каганович в конце 80-х годов

Темно-коричневая рубаха навыпуск. Раза два во время беседы он расстегивал пуговицу и поправлял лямку майки. Иногда покручивал усы…

На стенах – несколько фотографий. Портрет жены Марии Марковны, сам он в кругу семьи, а также два снимка, сделанных на 50- и 60-летие Сталина. Сталин, Ворошилов, Орджоникидзе, Киров и Каганович с бородой – никогда не видел раньше такой фотографии.

Г.К. Орджоникидзе, К.Е. Ворошилов, В.В. Куйбышев, И.В. Сталин, М.И. Калинин, Л.М. Каганович и С.М. Киров в день 50-летия Сталина

Телефон Кагановича записан давно. Я раза два звонил ему, никто не поднимал трубку, но у меня было предчувствие, что увижусь я с ним только после смерти Молотова.

Я разделся в прихожей, вошел в комнату, мы поздоровались за руку. Каганович сказал, что знает мои стихи.

– Вам, наверно, лет около пятидесяти?

– Сорок пять, – ответил я.

– Феликсом назвали в честь Дзержинского? Папа, наверно, был чекистом?

– Нет, летчик. Коммунист.

– Значит, интернационалист, – сделал вывод Каганович.

О Молотове

Заговорили о недавней кончине Молотова.

– Он умер, значит, от воспаления легких? – спросил Каганович.

– Да, – отвечаю, – а крепкий был. Когда он заболел, я звонил Тане и Сарре Михайловне (домработница и племянница жены. – Ф. Ч.), они сказали: «Скоро он вернется из больницы, и вы сразу к нам приедете».

– Несколько неожиданно, – говорит Мая Лазаревна.

– В апреле, год тому назад, больше года, я его видел, – говорит Каганович.

– Еще рюмочку выпивал, – говорю я.

– До закона? – спрашивает Мая Лазаревна.

– Нет, вот день рождения его был 9 марта, он речь произнес. 97-й год ему пошёл.

– Я читал то, что было напечатано о нем в «Московских новостях», – говорит Каганович.

– Ерунда, не верьте, – говорю я.

– Мы верим всему, что в газетах, привыкли так, – замечает дочь.

– Я тоже так привык, – отвечаю, – но мне сказали, что Молотову это даже не показывали, чтоб не расстраивать. Он так и не видел. Четыре года назад Евгений Джугашвили, внук Сталина, привез к нему журналистку, и она написала, что якобы он сказал: «Хочу дожить до ста лет».

– Да, да, «живу счастливо», – подхватывает Каганович. – Не похоже на него.

– На него не похоже, не в его ключе. У него критический ум. Смотрел трезво. Я их понимаю: они хотели показать, что он живой.

– Кто это – они? – спрашивает Каганович.

– Журналисты, – отвечаю.

– Только ли журналисты? Такую вещь не могли печатать без какого-нибудь разрешения.

– Газета, которую мало кто читает, – отвечаю. – Возможно, за границей написали о нем чепуху…

– То решили у нас что-то напечатать, – соглашается Каганович, – что он живой, что он хорошо живет…

– Что у него пенсия большая.

– Возможно, написали за границей, что он плохо живет. Я думаю, что это не без ведома… Политическая штука. Акт политический.

Мы немного помолчали.

– Мы работали вместе, тридцать лет в ЦК, – заговорил Каганович. – Я познакомился с ним в революцию. В июле семнадцатого года, когда я приехал в Петроград. А он ведал информацией, информационным аппаратом ЦК. И вот я вместе с другими – Аросев¹¹, Мальцев… А вы с ним как познакомились?

– Я написал стихи, за которые меня ругали при Хрущеве. Большие неприятности были. До сих пор не напечатаны. Мне сказали, что он прочитал эти стихи, ему они понравились, и меня пригласили к нему.

– Это очень похвально, – говорит Каганович, – что вы в то время написали такое стихотворение.

– Это было время, когда обливали грязью Сталина, потом ломали ему памятники. Я учился в институте энергетическом, на втором курсе. Мне восемнадцать лет было.

– Восемнадцать лет, на втором курсе, – повторяет Каганович.

– А с Молотовым я познакомился позже, когда эти стихи пошли по стране.

– Периодическая печать вас не печатает?

– Печатает. «Правда», «Комсомолка», «Советская Россия». К сожалению, печатают не то, что хочется. Хотелось бы острые вещи напечатать, то, что наболело.

– В общем-то вы поэт не лирический.

– Наверно, такой и такой.

– Нет, я хочу сказать, что вы поэт социально-политический.

– Первый раз слышу.

Писатели о рабочем классе

– Такой терминологии нет нигде в определении поэзии. Я употребляю. Говорят: гражданская поэзия. Но это не выражает суть. Это во Франции, в буржуазной республике. А есть социально-классово-политические поэты, так, по-моему. Мне очень понравилось ваше стихотворение о памятнике в Берлине. Очень сильные, патриотические стихи! В конце книжечки есть стихотворение завещательное.

Такие стихотворения именно социально-политического характера. Я бы сказал еще, экологические. Я не специалист по литературе, тем более по поэзии, я заранее вам это говорю, но кое-что читал. Некоторые поэты очень увлекаются природой, девяносто девять процентов – о природе, и один – оценка человеку. А у вас – соединение природы и общественности, что ли. Человековедение.

– Я видел много интересных людей. Мне авиация многое дала. Летчики – удивительный народ.

– Но если уж быть критиком в поэзии, – замечает Каганович, – то можно кое-что посоветовать. Я считаю, что у нас очень мало поэзии о рабочем классе. О крестьянстве еще есть, а о рабочем классе очень мало. То ли потому, что машина с романтикой мало вяжется, то ли потому, что просто не доперло. Девятьсот пятый год. Героизм рабочего класса пятого года. У нас и прозы сильной нет на эту тему. Если строго говорить, то, кроме «Матери» Горького, ну, еще…

– Кочетов¹², «Журбины»…

– «Журбины» о рабочем классе, да. Но его смазали сильно, Кочетова. И до сих пор не вспоминают, а между тем это единственный хороший роман о революционном рабочем классе.

– А я вам скажу, почему не вспоминают: он сталинист был.

– Я с ним познакомился у Охлопкова в театре, – говорит Каганович.

– Он с женой был, – добавляет Мая Лазаревна.

– Кое-что еще есть, – говорит Каганович, – а между тем до революции искали и всегда находили. Был писатель Бибик¹³, не большевик, но социал-демократ. «К широкой дороге» – его сочинение. Популярный был писатель. Он плехановец, кажется, был. И мы его читали, рабочие ребята, большевики, хотя знали, что Бибик не большевик. И другие были еще. У меня есть список, в библиотеке Ленина я взял – писатели о рабочей жизни. Сделали мне, когда я был у власти. Полный, я его весь прочитал. Много книг было, а сейчас у нас не пишут почему-то.

– Сейчас диктатура крестьянствующих писателей. Кулацкая идеология наружу выходит.

– Жалость к прежней романтике, деревенской. Писатели с именами довольно увлеклись. Я бы лично боялся так формулировать, я, так сказать, более политик, а вы правильно сказали.

– Люди, которые пишут о рабочем классе, или не проявили себя, либо их смазали, как Кочетова.

– Очень плохо, – констатирует Каганович.

– Это отражает общее настроение.

– И даже если взять современную литературу о молодежи – во-первых, молодежь молодежи рознь, надо дифференцированно брать, – говорит Лазарь Моисеевич. – У нас сто тридцать миллионов членов профсоюзов. Ленин, когда писал о рабочем классе, он дифференцировал: металлургов – отдельно, шахтеров – отдельно. И мы все так привыкли, что в каждой прослойке рабочего класса есть разные элементы, есть мелкобуржуазные элементы. Хоть он и рабочий, а все-таки в нем нечто мелкобуржуазное.

Так вот, о молодежи – больше всего пишут об элементах чужих. Рабочий класс мало освещается. А если освещают его, то все-таки до психологии мало допирают. «Он пришел, он ушел, он взял, он принял. Они увиделись, понравились друг другу, пошли вместе туда-то и туда-то». Не добираются до психологии людей, в чем сила Толстого, Горького, Чехова. У них меньше действия, глаголов, чем психологического изыскания…

Глава 1
Солдатская конференция

Знакомство с Лениным

– Хотел я вас спросить, как вы с Лениным познакомились…

– С Лениным – пожалуйста. С Лениным я познакомился в семнадцатом году, в июне. Была российская конференция военных организаций большевиков, солдаты и несколько офицеров было. Я – делегат от грузинской армии. Во дворце Кшесинской это было, шестнадцатого июня. Мы участвовали, все делегаты, на демонстрации восемнадцатого, и не то что участвовали, Ленинградский (то время Петроградский. – Ф. Ч.) комитет отобрал лучших ораторов. У нас была небольшая группа солдат, выступали на заводах. Я выступал, например, на заводе Айвазова вместе с Антоновым-Овсеенко, он еще тогда большевиком не был. Видите, теперь все нивелируют. Он храбрый человек был, знал военное дело.

Но в июле он еще был с Троцким, так называемые межрайонцы, была межрайонная организация между большевиками и меньшевиками, левая. Они потом слились с большевиками. Тогда на этом заводе выступала и Спиридонова Мария, интересная была. Я на митинге сказал, что здесь выступала представитель эсеров уважаемая нами Мария Спиридонова. Я, говорит, левая. Она действительно, левая революционерка, но в партии эсеров она вместе с правыми и тем самым несет ответственность за их соглашательскую политику. Она истерически: «Нет! Нет! Неправда! Неправда!»

Мы потом на конференции докладывали о наших впечатлениях. В это время зашел Ленин. Он сделал два доклада. Один доклад – текущий момент, другой – об аграрном вопросе. Это подняло конференцию на уровень общепартийной. Она была между конференцией и съездом. После его докладов были выступления. И против Ленина были – чаще всего солдаты из Юго-Западной армии. Окопная правда. «Надо начать немедленное восстание против Временного правительства, нам нечего ждать, солдаты не хотят ждать!»

Владимир Александрович Антонов-Овсеенко (1883 – 1938) – русский революционер, меньшевик до 1914 года, во время Первой мировой войны – меньшевик-интернационалист, в 1917 году вступил в партию большевиков

Очень неприятное положение возникло на конференции. В своих воспоминаниях Кедров пишет, будто большинство конференции было настроено против доклада. Я возражаю. Я сидел в гуще конференции, а он сидел в президиуме и не мог знать.

Я выступал после Васильева и возражал. В бюллетене конференции есть краткое изложение моей речи. Я сказал, что доклад товарища Ленина безупречен, с какой бы стороны к нему ни подходить.

Мы, выступая перед солдатами в семнадцатом году, всегда испытывали большие трудности по вопросу социализации земли. Эсеры имели большинство. Они нас прижимали. Национализация земли – отдать всю землю государству, правительству. На этом они солдат отбивали. Мы решили рассказать это Ленину. Через Подвойского действовали: «Вот, мы хотим…» Он: «Давайте, я поговорю с товарищем Лениным». Поговорил. Сказал нам: «Но недолго, только недолго».

Мария Александровна Спиридонова (1884 – 1941) – российская революционерка, одна из руководителей партии левых эсеров

Я говорю: товарищ Ленин, я извиняюсь, мы тут решили вас спросить, развейте наши сомнения. Мы испытываем такие вот трудности. Как объяснить?

Он: ну и что?

Мы считаем, что социализация земли – не наша линия. Это ограбление земли, хотя и общественное. Мы за национализацию – не такому государству, которое сейчас существует, не такому правительству, которое сейчас возглавляет эсер Керенский, а настоящему рабоче-крестьянскому правительству. Поэтому вам бояться нечего этого государства. Чтоб кулаки опять не захватили землю через эту так называемую социализацию, надо именно чтоб она была национализирована. А главное, вы задайте эсерам вопрос: какая там «-зация» будет, социализация или национализация, вы хотите сейчас брать землю у помещиков или нет?

Они начнут крутить. Тогда вы им скажите: а мы, большевики, не спорим с вами на словах – социализация, национализация, – которые крестьяне не особенно понимают, а мы говорим: забирать землю сейчас! Восставайте сейчас! Забирайте леса сейчас! Не ждите! Тогда солдаты за вами пойдут.

На этой конференции я был избран во всероссийское бюро военной организации при ЦК РСДРП, двенадцать человек нас было.

– Сколько вам было тогда?

– Двадцать четвертый год. Молодой. Ну, я, видимо, чем-то выделялся. Когда я приехал в Петроград, меня сразу заграбастали и назначили комиссаром одиннадцатого агитационного управления по организации Красной Армии. Вместе с Подвойским¹⁴ и Крыленко¹⁵ руководил солдатской секцией. Когда мы выработали декрет по организации Красной Армии, вместе пошли к Ленину. Он внес существенные поправки, очень важные. Потом на заседании Совнаркома товарищ Подвойский говорит: «Вот это товарищ Каганович, мы его забираем к себе на работу в Красную Армию».

«Очень хорошо, очень хорошо, – говорит Ленин, – вы тот самый, который меня спрашивал о социализации и национализации земли?»

«Да, да, товарищ Ленин».

«Вот видите, мы забрали солдат у эсеров, и теперь эсеры ни с чем, а солдаты наши».

В. И. Ленин с делегатами X съезда РКП(б). 1921 год

Вот мое знакомство. После этого я бывал у него не раз. На Шестой съезд Советов я уже приехал из Воронежа – был председателем губкома в Воронеже. А раньше в Нижнем Новгороде работал. Молотов стал там председателем бюро исполкома. В комнате Большого театра Ленин подошел ко мне и Молотову, положил нам руки на плечи: «Поговорите между собой». И, обращаясь к Молотову: «Вы недавно приехали в Нижний, а он там работал, многое вам расскажет, это пригодится».

…Я просил у Ленина хлеба для Нижнего Новгорода, когда там работал. Ленин усадил меня в кресло, сам вышел из-за стола, сел напротив. Стал говорить, что надо самим добывать хлеб.

«Но у нас условия такие, что нету», – говорю ему.

«Все равно надо самим – продотряды!» – отвечает.

Я просил две баржи из восьми, которые мы отправили по Волге. Потом мне, по-моему, Горбунов сказал, что Владимир Ильич разрешил нам оставить у меня в Нижнем одну баржу. Это девятнадцатый год.

Ленин меня утешал

А потом был инцидент большой, и Ленин меня утешал. В Нижнем Новгороде напечатали несколько циркуляров. В одном было: «Не накладывать на середняка чрезвычайный налог…», а типограф слово «не» пропустил. Мы не проверили, а Ленину кто-то дал почитать. Он в своем докладе нам дал! Я знаю, говорит, товарищей нижегородцев, они очень хорошие работники, не хочу их заподозрить, что они это сознательно сделали, но вот напечатано так. И процитировал без «не».

Я тут же: «Товарищ Ленин, пропустили…»

Он говорит: «Номер „Правды“ уже ушел в типографию, исправить я не могу, но позову сейчас председателя редакционной комиссии Владимирского, чтоб он проверил ваш оригинал, и тогда мы как-то найдем выход из положения».

И в протоколах Восьмого съезда партии, там, где Ленин это говорит, внизу сноска: оказалось так-то и так-то. Мало того, он поручил секретарю ЦК Стасовой¹⁶ написать в губком официальное письмо, что ЦК все проверил, и мы полностью реабилитированы. Вот такой Ленин был.

Часто у него бывал. Я ему рассказывал про Павловский район. Он мне говорит: «Обратите внимание на этот район! Это район кустарных изделий».

Вот их производство у меня, – Каганович достает из столика небольшой складной нож (Точно такой же был у Молотова, мне подарили после смерти на память о нем. – Ф. Ч.). – Здесь двадцать приборов.

Я говорю: товарищ Ленин, я там помогал.

«Откуда вы знаете про Павловский район?»

«А вы еще в „Развитии капитализма в России“ писали о Павловском районе».

«А вы читали мою книгу?»

«Да, товарищ Ленин, читал».

Он удивлен был. Потом, когда я ехал в Туркестан, он меня принимал…

Сталин собрал золотые россыпи…

– Вы проходите по стенограммам съездов, по всей истории партии. Меня интересует Сталин, ваша точка зрения.

– Моя точка зрения известна, – отвечает Каганович. – Я считаю Сталина великим человеком. Великим! Не сравниваю с Лениным. Хотя были люди, которые сравнивали его с Лениным при жизни, а потом совсем наоборот – стали обливать грязью. Были люди, которые писали статьи: «Сталин – это Ленин сегодня», а потом совсем наоборот.

Сталин – великий человек!

Некоторые считают, что Сталин не теоретик. «Вопросы ленинизма» читали, конечно? Классический труд. Понятие «марксизм-ленинизм» ввел Сталин. «Ленинизм» – возможно, и раньше было. Меньшевики называли нас ленинистами.

Дело в том, что Ленин писал вчера. Он разбрасывал золотые самородки во всех речах, во всех выступлениях, у Ленина везде есть гениальная теоретическая мысль, гениальные философские, экономические труды. Сталин все эти золотые россыпи собрал, соединил, классифицировал и дал характер капитального, обоснованного, очищенного золотого слитка. «Об основах ленинизма» – это философия ленинизма, золотой слиток ленинизма. В этом величие его труда.

Я считаю, что это труд величайший. Сталин именно по-ленински умел соединять теорию с практикой. Возьмите его труды о строительстве социализма в одной стране. Сталин не только ведет борьбу с троцкистами, правотроцкистами, он в процессе строительства дает блестящую картину. Его доклады на съездах партии, если бы их сейчас взять да напечатать…

Сталин подходит всегда и ко всему диалектически. Вы не найдете у него неподготовленности ни в одном вопросе. Он всегда брал вопрос кратко и ставил на два фронта – левый и правый. Это не право-лево, а в середине центр, это – диалектика. Он давал главное, сущность.

Вот что можно сказать о Сталине после Ленина.

Объективное и субъективное. Что главное? Конечно, объективное. История, период, время. Объективно – революция возможна и даже неизбежна. Поэтому можно ли говорить так и употреблять слово «бы»; что было бы, если б Ленина не было бы, была бы Октябрьская революция или нет?

– Сейчас говорят, было б лучше, если б Сталина не было.

– Это не марксистский подход к делу, – рассуждает Каганович. – Объективность заключает в себе возможность и неизбежность. Но неизбежности самотоком не бывает. Неизбежность подготовлена, когда субъективный фактор ее берет за руки. Если исходить из этой философской основы, то можно спросить, что было бы в партии, если б Ленина не было? Нашелся бы когда-нибудь Ленин или нет? Нашелся бы. Нашелся бы. Тот же Ленин или другой. С большими потерями, с затяжным периодом.

Но при этом можно сказать, что Ленин спас рабочий класс и партию от излишних страданий тем, что он вовремя поймал за руку меньшевиков, экономистов-воров, которые обворовали Маркса. То же можно сказать и о Сталине. Был ли бы у нас социализм построен, если бы после Ленина победил, допустим, троцкизм? Через муки, через лишнюю кровь, через лишнее время, но социализм был бы построен.

Социализм победил бы, но, если бы Сталина в тот период не было, то мы имели бы реставрацию капитализма в России. И, если была бы реставрация капитализма, опять вопрос: а когда-нибудь это кончилось бы? Социализм был бы? Через время, через муки – да.

– Но жертв было и так слишком много…

– Приходилось утверждать смертные приговоры, вынесенные судом, – говорит Каганович. – Все подписывали. А как не подпишешь, когда по всем материалам следствия и суда этот человек – агент или враг? Были допущены ошибки, и не только Сталиным, но и всем руководством, но это не может затмить того великого, что было сделано Сталиным.

– К человеку можно подойти по-разному, – добавляет Каганович. – С переднего хода и с черного хода.

И рассказал анекдот о том, как больной, страдающий геморроем, пришел к врачу, и тот узнал его только тогда, когда заглянул ему в задний проход: «А, Иван Иванович!»

О моей фамилии

…Каганович говорит о моей фамилии: Чуев – это древняя фамилия. Чуешь, слышишь. Чутко, слышно…

Я показываю ему фотографии, подаренные и надписанные мне Молотовым: вот эта у него дома висела, Сталин здесь, вы… Молотов говорил: «Это наша рабочая группа».

Показываю книгу «Как мы строили метро». Каганович ее раньше не видел. Там есть его речь с такими словами: «Стройте так, чтоб не капало».

Обложка книги «Как мы строили метро», которая была издана в 1936 году

– У нас много книг о метро, – говорит Мая Лазаревна. – Сейчас пишут о нем, что опасно стало ездить. Было лучшее в мире, а теперь худшее.

Прошу что-нибудь написать на этой книге.

– Сейчас подумаю, напишу, – говорит Каганович. – Сам себя обслуживаю, – пытается подняться на костылях, я помогаю.

– Любит сам все делать, – замечает Мая Лазаревна.

– А сейчас я на костылях.

Михаил Моисеевич Каганович (1888 года – 1941 года) – советский государственный и партийный деятель

Спрашиваю о его брате Михаиле Моисеевиче Кагановиче, который был наркомом авиационной промышленности.

– Мне трудно об этом, – говорит Лазарь Моисеевич. – В следующий раз. Это мой старший брат. Он член партии с 1905 года. Он приехал в деревню, деревенские мы, связал меня со старыми большевиками, и это дало, так сказать, мне толчок в партию. Так что он мой, так сказать, родитель в партии. И очень тяжело говорить о нем. Оговорили его. Старый большевик, был замом у Орджоникидзе.

Всего нас братьев было пять и сестра; я младший. А Михаил – рабочий-металлист. Был до Шахурина наркомом. Много сделал для авиационной промышленности. Есть его выступления. Его речь на съезде партии очень показательна.

Ездил ли Каганович к Гитлеру?

Каганович расспрашивает меня о работе в секретариате Союза писателей РСФСР, о С.В. Михалкове¹⁷, Г.М. Маркове¹⁸, В.В. Карпове¹⁹…

– Я прочитал книгу Стаднюка²⁰, – говорит он. – По-моему, неплохо, хорошо, честно написано. Стаднюк не углубляется, но честно написано.

– Мне один писатель говорил, что вроде бы вы перед войной вместе с Молотовым ездили к Гитлеру. Я даже поспорил с ним.

– Нет, не было, – отвечает Каганович. – Я был занят своими делами в НКПС. Почему я должен был ехать? Молотов ехал тогда специально один. Очень неприятная поездка для него. Он вам рассказывал?

– Да. Говорил…

– Что было на съезде писателей? – интересуется Каганович.

– Чтоб что-то интересное – я бы не сказал. Расулу Гамзатову²¹, Михаилу Алексееву²², Егору Исаеву²³ не дали говорить, сняли с трибуны. Хотели стариков выгнать, помоложе поставить.

– У Горького есть рассказ, – говорит Каганович, – не помню, как называется. Идет старушка и плачет. Ее спрашивают: чего ты плачешь? – Умер наш руководитель. – Так он же был плохой! – А может быть, другой будет хуже.

А вот говорят, что есть у нас писатели-миллионеры. И есть беднота, конечно. Я думаю, что бедные – особенно среди поэтов.

Не приговоры, а решения

Я возвращаюсь к вопросам о репрессиях…

– Трудно отвечать, трудно все оправдывать, – говорит Каганович.

– Но, с другой стороны, я представляю ваше положение: вам принесли из НКВД материал. Кто должен разбираться? Они должны досконально знать все дело. Приговоры Сталин подписывал тоже?

– Не приговоры, а решения, – поправляет меня Каганович.

– И Сталин тоже?

– Да.

– И Хрущев тоже в этом участвовал?

– Он тогда не был членом Политбюро. Участвовал как секретарь МК.

– В этих делах обвиняют по гражданской линии Хрущева, а по военной – Мехлиса.

– Мехлис был комиссар. Он выезжал на фронты, на тяжелые участки, должен был там расчищать и бороться с дезертирством.

– Но его не любят в армии.

– Видите ли, я вам скажу что: легко сейчас судить, когда нет нужды в твердой руке и в борьбе – и в жестокости. Посылают его на фронт, армия бежит… Трусы были и бежали. Надо было все это собирать, проявить твердую руку. Про Жукова пишут: да, конечно, он был тверд, когда нужно было руку приложить… Мехлис – он был жесткий. Делал то, что Сталин поручал. Иногда перебарщивал.

– О Хрущеве какого вы мнения?

– Я его выдвигал. Он был способный человек.

Н. С. Хрущев (в центре) и Л. М. Каганович на совещание московских железнодорожников. Середина 30-х годов

Видите ли, мне Сталин говорил: «У тебя слабость к рабочему классу». У меня была слабость на выдвижение рабочих, потому что тогда мало было способных. Он способный рабочий, безусловно.

– Не был дураком.

– Нет. Не был, – говорит Каганович и тут же добавляет: – Самоуверенный. Попал не на свое место. В качестве секретаря обкома, крайкома он бы мог работать и работать. А попал на пост секретаря ЦК, голова у него вскружилась, а главное, он линию непартийную повел шумно очень. То же самое о Сталине можно было по-другому провести.

О диссидентах

…С диссидентами еще можно схватиться. А есть диссиденты у нас? Много?

– Есть. И новые группировки появились среди молодежи. Даже фашистские. Рассказывают, у одного парня дома висят портреты Гитлера, Геринга…

– А кто он такой?

– Лет восемнадцать ему. Семья рабочая. Отец смотрит так: молодо-зелено, перебесится… Есть партия «итальянцев» – неофашисты. Есть «юные ленинцы». Эти изучают историю партии и пишут в ЦК: «Вы нас не ищите, не найдете, мы пока еще не настолько сильны, чтобы выступать против вас, но мы изучаем материалы и пытаемся доказать, как вы отступили от Ленина, подтасовали документы».

– Это троцкистская группа, – делает вывод Каганович. – Есть и националисты.

– И «рокеры»-мотоциклисты. Выражают протест – носятся на мотоциклах во всем черном, наводят ужас собственным видом как черти. Поклонники рок-музыки…

– А почему рок-музыку популяризируют сейчас? – спрашивает Каганович. – По телевизору.

– У меня сыну пятнадцать лет, в девятом классе учится, начал увлекаться. Я говорю: «Ну что ты этих обезьян понавешал, битлов?» Он отвечает: «Папа, какие обезьяны? Один из них – коммунист».

– Вы его в комсомол не можете затянуть?

– Он комсомолец, но говорить с ним трудно.

– Надо направить.

– Наш в комсомол вступать не будет, – говорит Мая Лазаревна.

– Ее внук, мой правнук, – уточняет Каганович. – В восьмом классе.

– Мой сын мне снисходительно заявляет, – говорю я, – «в твое время были другие увлечения, в наше время – такие».

– Хрущева кто-то запутал, – размышляет Каганович.

– Степан Микоян, сын Анастаса Ивановича, говорил мне, что не Хрущев придумал выступить против Сталина, а Микоян подсказал, это, мол, его заслуга.

– Очень интересно, – говорит Каганович.

– Мол, Хрущев бы сам до этого не додумался.

– Не исключено, – соглашается Каганович.

Без личной обиды

– Но если раньше шла принципиальная борьба, Сталин боролся с Троцким, с правыми, а здесь, мне кажется, сыграли роль личные отношения.

– Да, тут сыграло, конечно… Когда люди не умеют отвлечься от личной обиды на общегосударственное и общепартийное понимание, это поведет черт знает куда.

– Из-за сына, говорят.

– Ведь главное у коммуниста что? – продолжает Каганович. Когда им овладевает мысль, он как бы не слышит ни реплик, ни вопросов и продолжает в разговоре гнуть свое. – Ну, я, например, скажу о себе. Меня держат вне партии.

Молотова восстановили в партии два года всего назад. Двадцать пять лет почти был вне партии. Но я отключаю всякие внутренние, психологические, душевные состояния, которые привели бы меня к обиде на партию, к злобе на партию и даже на тех, которые стоят у руководства. Потому что для меня выше всего – единство партии, партия в целом, политическая идейность. А это уже важно. Есть люди, я знаю много троцкистов, лично знал очень много, которые попали в контрреволюционеры, перешли к врагам из-за личной обиды. Надо быть человеком высокого идейного уровня, чтобы не попасть в такую кашу.

Это то, что, так сказать, ну, более-менее соединяло меня с Молотовым, – его идейные позиции.

Вы чай хотите?

– Чай! Теперь говорят: «Приглашаю вас на рюмку кофе!» – восклицает Мая Лазаревна.

– А кофе у нас нет, – говорит Каганович. – Не могли найти печенье.

– Сухарики нашла, – говорит Мая Лазаревна. – Большие очереди.

– Видимо, такие настроения, – говорит Каганович. – Хотели бы, чтоб любой из нас мог взять и облаять Сталина.

– Если б Молотов или Каганович это сделали, как бы радовались!

– Облаять нельзя.

Маленков живет рядом

– Как Маленков сейчас? – спрашиваю.

– Живет здесь, рядом со мной, в соседнем доме, ни разу не видел.

– И не звонит вам? Этого я не могу понять. Были в одной когорте.

– Разные люди.

– Вместе шли. Вас называли тогда «антипартийная группа Маленкова, Кагановича, Молотова».

– Поэтому он, видимо, и не хочет. Боится, видимо, поэтому.

– Раньше не боялся, а теперь боится? Молотов говорил, что тоже его давно не видел.

– Он его один раз только видел, – утверждает Каганович (Молотов говорил мне, что они несколько раз встречались. – Ф. Ч.). – А я его ни разу не видел. С тех пор прошло почти тридцать лет.

– С тех пор не видели ни разу? Странно.

– В восемьдесят седьмом году, в июне, будет тридцать лет, как нас свергли.

– Маршал Баграмян говорил, что у нашей партии есть одна особенность: она никогда не признает своих ошибок. Я думал, что вы с Маленковым и сейчас как-то связаны. Мне Молотов рассказывал: приезжал Маленков к нему на дачу, всех перецеловал и уехал. Так и не поговорили. Странно.

– А о чем Молотов больше всего с вами говорил? – спрашивает Каганович.

Трудно даже перечислить все темы. Мы говорили о революции, о Ленине, Сталине, о коллективизации, о троцкистах, левых и правых. Он много рассказывал о процессах над ними. Считал политику Сталина правильной. Были ошибки, говорил, но в основном считал, что все правильно. В отношении тех людей, в частности, которых знали лично. Говорили о начале войны. Как Шулленбурга принимал двадцать второго июня. Ходит легенда, что Сталин был растерян, мол, до третьего июля ничего не делал, настолько его шокировало немецкое нападение. Говорили об истории нашего государства, о литературе – он читал много книг, журналов, – я не успевал столько прочесть…

«Жидив нэ хватэ!»

Я рассказал Кагановичу анекдот, над которым в свое время смеялся Молотов. Нина Петровна Хрущева повезла сдавать на приемный пункт поросенка в коляске, а навстречу идет Молотов. Заглянул в коляску: это ваш внучек? Вылитый дедушка!

Лазарь Моисеевич, в свою очередь, рассказал мне один из анекдотов, сочиненных Мануильским. Лектор делает доклад о том, что революции будут вспыхивать повсеместно и коммунизм победит. В первом ряду сидит дед и время от времени говорит: ни, цёго не будэ! Лектор обратился к нему: почему? – Жидив нэ хватэ, ответил дед.

– В его понимании революцию должны делать только евреи! – раскатисто хохочет Каганович.

С моей стороны последовал анекдот о лекторе, говорившем об ускорении и перестройке, а такой же дед из первого ряда произносит время от времени одну и ту же фразу: люминий надо лить!

– Почему люминий? Какой люминий? – вопрошает лектор.

– Люминий лить, самолеты делать и улетать отсюда к чертовой матери!

Дмитрий Захарович Мануильский (1883-1959) – советский политический деятель. Академик АН УССР (12.02.1945)

– Это уже диссидентский анекдот, – делает вывод Каганович. – У Маркса современная политическая теория, – продолжает он. – Ну, конечно, приспособления много к Марксу. У Маркса есть очень мудрая мысль. В одном письме к Энгельсу он писал, когда они принимали обращение ко Второму интернационалу: можно иногда другим языком, но выражать те же мысли. Коммунистический манифест – там язык более прямой, штыковой, а обращение ко Второму интернационалу было более покладистым…

– Мне понравилось ваше выражение: человек с переднего хода и с черного хода.

– Ты сейчас на ходу рождал какие-то мысли, – говорит Мая Лазаревна отцу.

– Есть такие ловкачи, – говорит Каганович, – которые только так – с черного хода. У каждого был свой черный ход. У Пушкина, у всех.

– Пушкина бы из комсомола исключили, – говорю я.

– В Достоевском отдельные черты тоже, наверно, были малопривлекательны…

Пересолили

– Мы виноваты в том, что пересолили, думали, что врагов больше, чем их было на самом деле, – говорит он, возвращаясь к теме репрессий. – Я не выступаю против решений партии по этому вопросу. А как вам Молотов отвечал на этот вопрос?

– Он говорил, что были ошибки, но в целом линия партии была правильной. Тухачевского, например, он считал негодяем.

Борьба не личная

– Сталин вел принципиальную борьбу, а не личную, с Троцким ли, с Бухариным ли, – говорит Каганович. – А у многих психология была такая, что шли за тем, кто лично нравился, а не за идеей.

– Наверно, были враги и в органах НКВД, которые давали наверх соответствующие данные…

– Вот я вам и хотел сказать – попробуй проверь! Дело не в страхе каком-то, не в том, что мы дрожали за собственную шкуру, а дело в том, что общественность была так настроена. Если тебе говорят, что это враг, а ты будешь его защищать? Разве может пойти человек против совести? Это сложный вопрос. Кого мы знали, защищали. И я в том числе.

– Всего двадцать лет прошло после революции, были живы и белые офицеры, и кулаки, и нэпманы… Вы считаете, был контрреволюционный заговор в тридцать седьмом году?

– Был! Был! – горячо восклицает Каганович. – И готовили террористические акты.

– Была ли у Сталина в последние годы болезненная подозрительность? – спрашиваю. – Ходят такие разговоры.

– Я думаю, что после таких переживаний… Мы не наблюдали таких перемен, но видели, что он стал какой-то более суровый. В первые годы Сталин был мягким человеком… При Ленине, после Ленина. Много пережил.

В первые годы после Ленина, когда он пришел к власти, они на Сталина набросились. Многое пережил в борьбе с Троцким. Потом якобы друзья – Бухарин, Рыков, Томский – тоже набросились на него. Врагов, ненавистников у него было много. После этого – «шахтинское дело», Промпартия…

Трудно было не ожесточиться… Невозможно.

Международное положение. А ему надо было вести страну спокойно, уверенно. Сколько переживаний! Пятая колонна была у нас. Пятая колонна была. Если бы мы не уничтожили эту пятую колонну, мы бы войну не выиграли. Мы были бы разбиты немцами в пух и прах.

Россия была бы отброшена, как татарским игом, на много веков назад. Вот это надо людям растолковать, растолковать. При этом, конечно, мог измениться и характер. И ошибки были. Но надо же знать главное, главный итог. А главный итог в том, что мы не только вышли из такой войны победителями, Сталин оставил такое наследство, что наша страна во всем мире поднялась на достойную державы высоту!

Россия – победительница!

И, несмотря на такие ужасающие разрушения, так быстро поднялась наша социалистическая страна – тут героизм всего народа, всех трудящихся, но без руководства этот героизм был бы уничтожен и разбит. А наша страна вышла на такую высоту сейчас, вы задумайтесь только, Россия, отсталая, безлошадная, подумать только, черт подери, фактически сейчас на равных и в военном отношении с Америкой! Так вы подведите этот итог! Откуда? Кто же участвовал в этом руководстве, черт подери! Кто работал тогда? Тут можно восторгаться до слезы! Как винить? Как же можно так?..

Каганович распалился. Умолк и говорит:

– Посидел немного, и нога побаливает.

– Может, приляжете?

– Нет, нет.

Лазарь Каганович в 1920-х годах

Я смотрю фотографии на стене:

– Какие молодые вы здесь!

– А там я с бородой, – говорит Каганович. – Куйбышев, Сталин, Калинин, Каганович, Киров. Двадцать девятый год. Пятидесятилетие Сталина. Молотов в отпуске был. Киров приехал из Ленинграда.

– У нас есть фотография, – говорит Мая Лазаревна, – папа с бородой, с вьющимися волосами, ну такой красивый!

Я попросил подписать мне две книги – о стахановском движении и о строительстве метро. Мая Лазаревна принесла ручки в двух декоративных сапожках.

– Я папе всегда дарю сапоги – по его первой профессии!

– Мы знаем из истории партии вашу первую профессию, – говорю я.

– А вы читали рассказ Голсуорси о сапожнике? – спрашивает он.

Попробовал перо на бумажке, а потом подписал обе книги.

«Товарищу Чуеву Ф.И.

Московское метро – одна из величайших строек социализма в СССР.

Л.М. Каганович. 26.12.1986 г.».

Затем на другой:

«Уважаемому Феликсу Ивановичу Чуеву.

Стахановское движение – результат победы первой пятилетки и фундамент грядущих побед социализма-коммунизма.

Л.М. Каганович. 26 декабря 1986 г.».

На этой же книге ранее сделал надпись Молотов, которая начинается просто: «Ф. Чуеву…»

– Что же он не написал «уважаемому»? – спрашивает Каганович.

– Он мне рукопись свою подарил, там просто: «В знак дружбы».

– Рукопись? О чем?

– «К новым задачам. О завершении построения социализма».

– Теперь у вас тут автографы главных антипартийцев, кроме Маленкова. Вас обвинят во фракционной деятельности, – улыбается Каганович.

– Нет еще «и примкнувшего к ним Шепилова²⁴». Говорили: самая длинная фамилия.

– Внизу надо: и примкнувшие к ним Шепилов и Чуев. Если мне понадобится, вы мне дадите эту книгу, потому что хотят писать историю метро, а у нас нет этой книги.

– Конечно. Я бы добавил к вашей надписи на книге: «в эпоху великого Сталина».

– Тогда получится так, что я, Молотов, другие, отрицаем, что у Сталина были ошибки. Сейчас так могут толковать. Мои хорошие слова о Сталине, о его достоинствах могут толковать так, что будто я отрицаю решения партии.

Не только враги. Односторонне могут толковать, что я отрицаю решения партии о критике ошибок. А я этого не отрицаю. Но я против того, чтобы этими ошибками затемнить то великое, положительное, что сделал Сталин. Вот моя формула.

Чисто партийная формула! Чисто партийная, марксистская, диалектическая формула, ничего общего не имеющая с отрицанием решений партии. За что ж исключать нас из партии? – восклицает Каганович и громко смеется. – Больше того, я к этому добавлю, что ошибки были не только у Сталина, а у нас у всех, у сталинского руководства в целом были ошибки.

– Дай Бог, чтоб меньше ошибались те, что после вас, – в более легких условиях, не в таких, как вы.

Я прочитал стихотворение «Зачем срубили памятники Сталину…»

Каганович был очень взволнован. Он напряженно, не отрываясь, смотрел на меня. Помолчал, потом сказал:

– Вы мне, пожалуйста, дайте. Я его в историю введу. Оно не затеряется. Вы мне дайте его, пожалуйста. Это надо куда-то спрятать, чтоб не пропало…

Каганович пригласил меня приходить к нему, рассказывать о литературных делах, что можно почитать… Советовал написать большую вещь.

Ему сейчас девяносто три года. До сих пор очень переживает исключение из партии.

Два письма Кагановича

Среди бумаг В.М. Молотова я прочитал два письма.

Письмо первое

«Здравствуй, дорогой Вячеслав!

Горячо и сердечно поздравляю тебя с 68 годовщиной Октябрьской революции!

Пишу из Кунцевской больницы, где я лежу уже четыре месяца по случаю перелома бедра правой ноги.

Врачи считают возможным перевод меня в ближайшее время на долечение в домашних условиях – в дачных условиях.

Я обратился в Совет Министров с просьбой о предоставлении мне утепленной дачи, но… пока воз и ныне там.

Мои физические страдания усугубляются переживаниями партийного характера. 5-го августа я послал письмо в ЦК и лично т. Горбачеву, но ответа не получил, я даже усомнился, получили ли они его.

Я посылаю тебе копию этого письма. Не теряю надежды на выздоровление и возвращение в партию.

Желаю тебе здоровья и благополучия.

Твой старый товарищ и друг.

Лазарь . 7.XI.1985 г.».

Письмо второе

«В ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ КПСС

ГЕНЕРАЛЬНОМУ СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС ТОВАРИЩУ ГОРБАЧЕВУ

М.С. Уважаемый Михаил Сергеевич!

Обращаюсь с просьбой – восстановить меня в рядах Коммунистической партии Советского Союза, в которой я состоял с 1911 года.

Выполняя задания партии в большевистском подполье, а после победы революции на руководящей партийной и советской работе, я отдавал все свои жизненные силы и энергию революционной борьбе за победу пролетариата, из среды которого я вышел, за победу партии, Советской власти и дела социализма. С 1941 по 1945 гг. был членом Государственного Комитета Обороны, членом Военного Совета Северокавказского и Закавказского фронтов, ранен на Туапсинском направлении.

Я сознаю, что в моей многолетней работе были и серьезные ошибки, и недостатки. Однако они не могут затемнить все то положительное, что было в моей партийной работе, в том числе в период моего пребывания в Политбюро ЦК на протяжении 30 лет.

Прошу Центральный Комитет и Политбюро учесть это и удовлетворить мою просьбу. Заверяю, что оправдаю доверие партии и ее Центрального Комитета как верный марксист-ленинец.

Восстановив меня в партии, Центральный Комитет даст мне возможность быть не только идейным коммунистом, а и активно действующим партийцем, дисциплинированно выполняющим обязанности члена партии.

Еще раз настоятельно прошу ЦК дать мне возможность завершить жизненный революционный путь в боевых рядах моей родной Коммунистической партии.

С коммунистическим приветом

Л.М. Каганович,

Герой Социалистического Труда, персональный пенсионер союзного значения

5 августа 1985 года».

Ответа не было. Возможно, переживания Кагановича обострились еще и потому, что в июне 1984 года был восстановлен в партии Молотов…

Глава 2
Теперь могут писать ложь

31 декабря 1988 года (телефонный разговор)

– Лазарь Моисеевич, здравствуйте! Я вас поздравляю с Новым годом, желаю здоровья.

– Спасибо. Вас тоже поздравляю и желаю вам успеха в вашем творческом труде.

– Спасибо. Как у вас дела?

– Ну, дела мои известны вам.

– Работа подвигается немножко?

– Так что работа, так сказать…

– Пишут много сейчас, надо подумать над этим.

– Да, да.

– Наверно, не со всем вы согласны?

– Конечно, не согласен. Ну, могут писать ложь, теперь кто угодно. Самое главное, мы социализм построили, они пытаются его развалить.

Вот это обидно.

Нет, за социализм надо бороться. Обязательно.

29 сентября 1989 года (телефонный разговор)

– У меня плохо со зрением стало, – жалуется Каганович. – Потерял зрение. Сильно. Не могу читать.

– Может, к кому-то из глазников… Федоров…

– Нет, я пока не собираюсь. Врачи говорят по-разному.

Одни говорят – нужна операция, другие – нет.

– Операцию я б не стал делать. Это опасно.

– Вот именно. В моем возрасте опасно.

– Вообще в любом опасно.

– Верно, верно. А как вы живете?

– Ничего. Пишу книжку о Вячеславе Михайловиче.

– Серьезно?

– Хочу написать то, что он рассказывал о сталинском руководстве.

– Вам большое спасибо.

– Есть моменты, по которым я бы хотел вас спросить.

Молотов был немножко отстранен в последние годы от Сталина и не все знал. Как умер Сталин? Он себя неплохо чувствовал?

– Я вам скажу сейчас по телефону: он себя, по-моему, неважно чувствовал, но так ничего, неплохо. Я тоже последнее время у него меньше бывал. Там у него бывали больше всех Хрущев, Маленков и Берия. Да, больше всего они…

– А Булганин тоже, пишут?

– Нет, неверно. Неверно.

– В основном эта троица?

– Троица, да.

(О Булганине мне вспоминается эпизод, полученный тоже, как говорится, из первых рук. Дело было после войны, готовились к очередному параду, а министром обороны стал Булганин, не умевший ездить на коне. Парады на автомобилях еще не принимали, и пришлось Николаю Александровичу учиться ездить верхом. За этим занятием его застал Сталин. Посмотрел и сказал:

– Ты сидишь на лошади, как начальник военторга!

В чем-чем, а в меткости определений и чувстве юмора Сталину трудно отказать. И как ни сложен его образ, этот камушек из мозаики не выбить. А выбьешь – сразу станет заметно. – Ф. Ч.)

– То же самое мне и Вячеслав Михайлович говорил. Я ему однажды принес книжку Авторханова «Загадка смерти Сталина». На Западе вышла, вы, наверно, слышали.

– Да слышал, знаю я его. Жульническая книга.

– Еще много разговоров о храме Христа Спасителя. Чуть ли не вы сами его взрывали!

– Но-о-о! Я могу вам подробно рассказать об этом деле, но только не по телефону, конечно.

Николай Александрович Булганин (1895-1975) – советский государственный деятель. Член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС (1948—1958, кандидат в члены с 1946 года), член ЦК партии (1937—1961, кандидат с 1934). Маршал Советского Союза (1947, лишён этого звания в 1958 году), генерал-полковник.

– Говорят, вроде Киров первый предложил взорвать?

– Тоже вранье. Я не знаю, может быть, он и предлагал, я не слышал этого. Но вообще я вам расскажу. Это ведь были предложения организации архитекторов. Еще в двадцать втором году они внесли предложение… чтобы, так сказать, взорвать. Эта идея фигурировала среди архитекторов и дошла до ЦК. Я-то лично сомневался в этом деле. Вначале.

Глава 3
Семь человек и четырнадцать мнений

7 октября 1989 года

Был у Кагановича. В 17 часов приехал к нему. Ему 96-й год. Выглядит неплохо. Серая рубаха навыпуск – наподобие френча. Те же костыли. Рассказал ему новый анекдот.

Вопрос: что нужно для того, чтобы выйти из партии?

Ответ: три рекомендации от беспартийных.

Каганович тут же спросил: а что нужно для того, чтобы восстановиться в партии?

Лазарь Моисеевич рассказал, как его в 1925 году посылали работать на Украину:

– Я был у Фрунзе. Он мне говорит: «Я очень боюсь за вас. Я хорошо знаю Украину. Вы человек способный, они вас там съедят».

Я Сталину это рассказал. Он говорит: «Ничего они вас не съедят. У них в Украинском политбюро семь человек и четырнадцать мнений».

«Как же так, товарищ Сталин, – семь человек и четырнадцать мнений?»

«Сначала один расходится с другим, а потом расходится с самим собой», – ответил Сталин.

– То же самое у нас в Союзе писателей, – заметил я.

– Карпов как?

– Старается всех примирить.

Говорим о Бондареве, его объединении «Единство», о Распутине, Солоухине, Адамовиче…

– Ленин уже плохой. В Ярославле молодой поэт выпустил сборник стихов на свои деньги, там есть такие строки:

 
«В мавзолее лежит людоед».
 

Или строка:

 
«Коммунизм – это есть соловецкая власть
Плюс, когда всем все до лампочки».
 

Или:

 
«На подсолнечном Марксе».
 

– Видите, – говорит Каганович, – Ленин еще в восемнадцатом году написал статью о том, что эсэровского у нас много.

– Говорят, не надо было коллективизировать сельское хозяйство. Сталин, Молотов, Каганович – негодяи.

– А есть те, кто противостоит?

– Есть. Но многие боятся вылазить. Положительное о Сталине – нельзя. Дескать, это безнравственно. Принес в «Москву» очерк о Молотове, Алексеев говорит: «Давай подождем, когда народ поумнеет».

Я знал Бажанова

– Печатают в «Огоньке» Бажанова, – говорит Каганович. – Я знал Бажанова. Он у меня работал в орготделе ЦК, потом перешел в секретариат Сталина… Он пишет о себе: секретарь Политбюро. Это вранье. Технический секретарь, записывающий… В двадцать восьмом году бежал. Он троцкист, видимо, был. А потом стал белым. Способный парень был. Но жуликоватый. Он в годы Отечественной войны хотел организовать отряд белых, тысячу человек против нас, перейти границу, создать вокруг себя армию против России. Сейчас именно такие бажановы и в моде. Сейчас это герой нашего времени.

Разговор зашел о Ельцине.

– Вы слышали его выступление в Америке? Человек заявляет: я, когда облетел вокруг статуи Свободы, стал свободным. Дескать, лучше капитализма ничего не придумаешь…

– Что-то будет в стране, – говорю я. – Могут военные прийти к власти…

Борис Георгиевич Бажанов (1900-1982) – перебежчик, сотрудник аппарата ЦК ВКП(б), помощник (личный секретарь) И. В. Сталина (1923—1927)

– Ленин говорил, – отвечает Каганович, – что если мы проморгаем, если мы не научимся работать, если мы не будем побеждать спекулянта, а спекулянт будет нас побеждать, то можно проиграть…

Это завещание нам.

– Сейчас упирают на статью Ленина «О кооперации», что он якобы пересмотрел свои взгляды на социализм.

Экономически, но не политически

– Это вранье, – утверждает Каганович. – У Ленина сказано, во-первых: кооперация плюс советская власть, власть рабочих, заводы и фабрики наши, кооперация, при этом условии можно построить социализм. Значит, нужна рабочая власть, то есть диктатура пролетариата. Мы отступаем. Мы не отдадим ни одной капли наших завоеваний. И еще он говорил: вы, меньшевики и эсеры, вы ставите нам палки в колеса, мы вас предупреждаем, если вы будете мешать нам строить социализм, если будете враждебны нам, мы вас поставим к стенке!

– Хрущев говорит, что спросили у Молотова, Кагановича и Ворошилова на двадцать втором съезде: вы за реабилитацию Тухачевского? Они ответили: да, мы за. Тогда, мол, когда же вы были правы – тогда или сейчас? Это было?

Хрущев говорит неправду

– Вранье. Это вранье чистейшее. С Хрущевым такого разговора не было. И он, между прочим, именно Хрущев, когда было дело Якира и других, он выступал с речами на Украине и говорил: это враги народа! Мы их расстреляли и расстреляем всех других врагов народа! – Он же выступал с речами: прикончим врагов народа!

Их реабилитировали после нас.

– А как вы ему разрешили этот доклад читать?

– Президиум ЦК вынес решение создать комиссию, которая бы разобралась во всех делах по репрессиям. Было много заявлений от арестованных о политической амнистии. Комиссию создали, чтобы она разобралась и доложила Президиуму. В комиссии был Поспелов и другие. Комиссия разбиралась, выезжала на места, составила доклад, доложила Президиуму. Президиум начал анализировать и вынес решение: после съезда собрать пленум ЦК и на нем заслушать доклад комиссии. И сделать потом политические выводы. Оценить то, что было.

Когда был двадцатый съезд партии, в проект отчета ЦК, представленный Хрущевым, предложили поправки. Некоторые наши поправки были приняты, некоторые – нет. Я возражал против того, что не хотели писать, что борьба рабочих продолжается, допускаются парламентские формы. Молотов поддержал. Это было принято, записано. Другие поправочки были. Но о Сталине там было – завоевания. Индустриализация, коллективизация сельского хозяйства, культурная революция и так далее. То, что было при Сталине. Были ошибки, но… ЦК утвердил отчет. Большинство Президиума ЦК, мы шли за единство, чтобы у нас на съезде не было раскола. И Молотов, и я, и Ворошилов, и другие товарищи, мы шли за единство партии. И Хрущев в отчетном докладе это сделал.

Доклад на XX съезде

Даже, по-моему, после выборов это было, или до… В кулуарной комнате съезда, куда мы обычно выходили, собрали вдруг Президиум ЦК – кто стоя, кто сидя – комната маленькая. Раздали нам красные книжки.

Хрущев сказал: «Надо выступить на съезде».

Мы говорим, что условились на пленуме ЦК – после съезда, в спокойной обстановке выработаем резолюцию. Съезд уже кончился. Мы выступали с речами едиными, мирно, без раскола.

«Надо сейчас», – говорит Хрущев. Полистали, посмотрели, даже как следует не прочитали, не успели. А съезд ждет. Перерыв сделали. На пятнадцать минут. Мы идем заседать – заседание комиссии Поспелова.

Хрущев потом написал: предложили, чтобы я сделал доклад. Это он врет. Он сам сказал: «Я сделаю доклад». Возражали. Возражал я, Молотов, Ворошилов. Не скажу, чтобы мы активно выступили против… Невозможно было. Факты были, факты есть, съезд ждет. Это он неправду пишет, что Молотов и Ворошилов не возражали, а Каганович возражал. Но активно не решились, невозможно это. Может, это ошибка наша была. Расколоть съезд не хотели. Из-за стремления к единству мы не хотели расколоть съезд. Я вам честно рассказал, как было дело. Я активней возражал, чем они. Мы трое выступили.

– Как вы считаете, правильно расстреляли Тухачевского и военных или они были невиновны?

Тухачевский мог претендовать…

– Вопрос состоит в том, что мы все были под властью идей наступления на Советскую власть. Фашизм наступает. Фашизм ведет антикоммунистическую линию. Еще были во власти того, что борьба идет внутри страны и борьба эта может кончиться восстанием, гражданской войной. Так оно и было бы. Так и было бы.

И фашизм победил бы наверняка, потому что раскол бы внесла гражданская война. Далее. Были политические группировки – правая и троцкистская. Троцкий имел корни в армии. Правые имели корни в армии своей политикой правокулацкой. И в армии, конечно, были настроения антипартийного порядка.

Михаил Николаевич Тухачевский (1893-1937) – советский военный деятель, военачальник РККА времён Гражданской войны, военный теоретик, Маршал Советского Союза (1935)

И все-таки какая-то группировка командного состава была. Не могла не быть. Она была. Вся эта верхушка в Германии проходила учебу, была связана с немцами. Мы получили сведения, у Сталина были данные, что у нас есть связанная с фашистами группа. Называли Тухачевского и Якира. Тухачевский когда-то был в плену в Германии и бежал из плена. Есть какая-то группировка. Что многие из них носили у себя в портфеле жезл Наполеона – это несомненно. Тухачевский был, по всем данным, бонапартистских настроений. Способный человек. Мог претендовать.

– Вы, наверно, знали Якира по Украине…

– Я из этого секрета не делаю. Дело было так: я с Якиром дружил. Он был моим другом. Я к нему очень хорошо относился в последние годы. В первые годы я к нему относился подозрительно. В двадцать пятом году меня послали генеральным секретарем ЦК Украины. На Украине были Петровский, Фрунзе, Раковский… Я тогда молодым был. Мне трудно было. Освободилось место командующего Украинским военным округом. На Украине тогда поднимали голову троцкисты, рабочая оппозиция и зиновьевцы.

В ЦК Украины большие колебания были, Квиринг²⁵ был секретарем, старый большевик, хороший человек. В шестнадцатом году его жена приехала в Екатеринослав из-за границы, Ленин ее послал. Я ее знал. Квиринг колебался, Петровский колебался, решили туда послать Кагановича. И я поехал, повел борьбу за спасение организации на платформе ЦК. Они присылали ко мне своих людей, пробовали меня.

Предложили Якира на округ. Я Якира знаю. Проявлял колебания троцкистские. Поэтому, если мы его возьмем командующим округом… Я написал Сталину. Сталин мне прислал большое письмо, в котором писал: «Якира мы знаем. Фрунзе его особенно знает. И ручается за него. Я прошу вас не отказываться от него». Это предисловие.

Иона Эммануилович Якир (1896-1937) – советский военный деятель, командарм 1-го ранга (1935). Видный военачальник времён Гражданской войны

В тридцать седьмом году, когда было дело Тухачевского и Якира, меня вызвали в ЦК. Там Ворошилов, Калинин, Молотов. Сталин меня спрашивает: «Как вы относитесь к Якиру?» Я говорю: «Я – хорошо». – «Что же это – хорошо?» – «Я знаю его как крепкого командира».

Я говорю: «Вы, товарищ Сталин, хорошо помните, что я возражал против Якира в двадцать пятом году, и вы мне писали письмо, в котором просили принять Якира командующим и что Фрунзе за него ручается. Вы знаете, как я отношусь к вашему слову. Я ему поверил, бывал у него на военном совете, он бывал у меня. Я ему доверял».

Сталин так посмотрел: «Верно, верно. Я писал письмо. Вопрос исчерпан».

Где данные для реабилитации?

– Сейчас пишут, что документы, на основании которых их репрессировали, были фальшивыми, их подбросила разведка…

– Это еще вопрос, – говорит Каганович. – Я не имею данных, на основании которых их реабилитировали. Я не имею данных. Однако все теперь им кланяются! Приветствуют! Это не так просто, как изображается дело. Пишут вранье.

Храм Христа

– А как насчет храма Христа Спасителя?

– Были предложения снести дом Коминтерна на Манежной площади, возле Кремля, взорвать, – говорит Каганович. – Но слишком близко. Потом Калинин сказал, что есть мнение архитекторов – строить Дворец Советов на месте храма Христа Спасителя. Это было предложение АСА – Союз архитекторов так назывался. Еще в двадцать втором, двадцать третьем, двадцать четвертом годах Щусев и Жолтовский предлагали поставить Дворец Советов на месте храма Христа Спасителя, говорили, что храм не представляет художественной ценности. Даже в старину так считали.

Другая ценность – что народ собирал деньги. Но даже Щусев и тот не возражал, говорил, что храм бездарный. Представляли проект именно на это место. Я же предлагал на Воробьевых горах. Когда проявились мнения, решили, что идея Щусева хороша – недалеко от Кремля, на берегу Москвы-реки, место хорошее. Я лично сомневался. Скажу откровенно: я никогда не руководствовался в своей работе национальными мотивами. Я интернационалист. Я исходил из того, что это решение вызовет прилив антисемитизма. Поэтому я и сомневался и высказывал сомнения.

Сталин сразу не решился принять это предложение. Он выявлял мнения, колебался. Говорят, Киров это тоже поддержал. Я этого не знаю. Когда составили план, подписали: Сталин, Молотов, Каганович, Калинин, Булганин.

Проект Дворца Советов

– Что означали эти подписи? Взорвать храм?

– Построить Дворец Советов на этом месте. Когда мы выходили, Киров, Орджоникидзе и я, я говорю: «Ну хорошо, все черносотенцы эту историю в первую очередь свалят на меня!» Киров хлопнул меня по плечу: «Эх ты! Я и не думал, что ты такой трусливый! Волков бояться – в лес не ходить! Волков нечего бояться!»

– А когда взрывали храм, ты даже не знал! – говорит Мая Лазаревна, – Я это помню хорошо. Ему не сказали, – обращается она ко мне.

– Говорят, что вы сами взрывали, – замечаю я.

– Ерунда, – отвечает Каганович.

– Прямо с трибуны Дома литераторов было сказано: Каганович нажал рычаг и сказал: «Задерем подол матушке-России!»

– Я даже не знал про то, что связано с командой… (М.Л. Каганович сообщила мне, что отец даже написал ей письмо, опровергающее подобные слухи. «В день, когда взрывали храм, папы даже не было в Москве», – говорит она. – Ф. Ч.)

– Зря, конечно, это сделали.

– Зря, зря, – соглашается Каганович.

– Видите, что из этого получается?

– Я это знал. Я был против этого дела. Не потому что такой уж святой… А просто я знал… чем это кончится.

– Настроение было другое. Борьба с религией?

Взорвали Сухареву башню…

– Пишут: в Москве взорвали Сухареву башню. Она была очень ветхая. Машин вокруг нее! Сплошной поток… Каждый день душат по десять человек. Но я сопротивлялся ее сносу. Пришел на собрание архитекторов. Взял с собой Щусева, Жолтовского, Фомичева и других и поехали к Сухаревой башне.

Поднялись на нее, осмотрели все кругом и пришли к заключению, что демонтировать ее не резонно, а сделать вокруг нее движение – надо разрушить все вокруг, в том числе больницу Склифосовского, которая имеет особую ценность как архитектурный памятник старины, поэтому предложили тоннель сделать.

Потом выяснилось, если сделать тоннель, то сама башня Сухарева не выдержит его, и, во-первых, это огромный въезд и огромный выезд – у нас для этого сил нет. И разрушение домов вокруг, и сооружение тоннеля, таким образом, исключается. Поэтому решили разрушить.

– Мнение такое: Сталин – грузин, Каганович – еврей, вот они и разрушили все русские памятники.

– Удобно придраться. Говорят, что и Страстной монастырь я взрывал, а монастырь был взорван через два года после того, как я из Москвы ушел.

– Сейчас метод такой: любое вранье бросать в народ, а потом пусть опровергают! Пишут, что Сталин был агентом царской охранки.

– Это же сволочь пишет! – возмущается Каганович. – Еще и подписывается. Ученый… Это же наглецы! Ленина обвиняют…

Москва, Сухарева башня, западный фасад.

Открытка. 1932 год

Жена Сталина

– А про вас говорили, – обращаюсь я к Мае Лазаревне, – что вы были женой Сталина.

– Мне было пятнадцать лет, и я ужасно боялась, как бы сам Сталин про эти слухи не узнал, как бы до него не дошло, – говорит Мая Лазаревна.

– Американцы писали, будто моя сестра была женой Сталина, – говорит Каганович.

– Или племянница?

– Сестра. А у меня единственная сестра старше меня, она в двадцать четвертом году умерла. (Как известно, жена Сталина Н.С. Аллилуева ушла из жизни в 1932 г. – Ф. Ч.) Как говорят, бреши, бреши, что-нибудь останется. Я-то знаю все. Эта сплетня давно ходит, писала заграничная пресса, Литвинов опровергал.

(Эта сплетня была весьма живучей. Главный маршал авиации А.Е. Голованов рассказывал мне про генерал-полковника Ермаченко²⁶, который женился на молодой, а старая жена по сложившейся традиции пожаловалась в политотдел. Когда генерала вызвали для разбора, он вспылил: «Сталину можно, а мне нельзя?»

«А ходили слухи – абсолютная чепуха! – что после смерти Аллилуевой Сталин женился на дочери Кагановича», – смеялся Александр Евгеньевич.

Генерала Ермаченко за его слова разжаловали, и Голованов принял участие в его судьбе, устроив начальником аэропорта Быково. А при удобном случае рассказал о нем Сталину. Тот возмутился и велел восстановить его в звании и должности.

Государство без гласности стало Страной Слухов, Сплетен, Россказней. – Ф. Ч.)

– Но и в последнее время, когда гласностью, казалось бы, объелись, появилась другая версия, будто Сталин женился на Мае Лазаревне не после смерти Аллилуевой, когда Мая была еще пионеркой, а в последние годы жизни, и в 1953 году она шла за его гробом, держа за руку девочку, так похожую на диктатора…

– Во-первых, я не шла за его гробом, – говорит Мая Лазаревна, – а во-вторых, посмотрите на мою Юлю – похожа она на Сталина?

…В ноябре 1991 года в «Неделе» появился материал о том, что племянник Кагановича, некий С. Каган, проживающий в США, написал книгу о дяде, которого он посетил в 1981 году в Москве. Вскоре издательство «Прогресс» выпустило в русском переводе его книгу «Кремлевский волк».

Однако родственники Л.М. Кагановича сообщили мне, что никакого такого американского племянника они не знают и у Лазаря Моисеевича сей Каган никогда не был.

Писать книги, конечно, никому не возбраняется, но желательно писать правду. В книге С. Кагана я обнаружил столько ошибок, искажений, нелепицы – от биографии Кагановича до описания его квартиры в Москве, что анализировать творение С. Кагана не собираюсь. «Это не ошибки, а откровенная ложь!» – горячо поправляет меня Мая Лазаревна…

Появилась в израильской газете и статья, написанная другим, уже истинным племянником. Михаил, сын старшего брата Арона, приезжал с сыном из Киева в июле 1991 года и навестил дядю совсем незадолго до его смерти.

До Л.М. Кагановича дошли кое-какие сведения, и он прямо в лоб, как ему и было свойственно всегда, строго спросил племянника:

– А правда, Михаил, что ты собираешься уехать с семьей в Израиль? Это да или нет?

Племянник отрицал, сказав, что приехал с сыном в Москву вручать кубок – сын работал журналистом в спортивной редакции.

На самом же деле они приехали в Москву за визой и вскоре действительно отбыли в Израиль, но дяде об этом уже не суждено было узнать…

Каганович говорил, что имела хождение версия насчет его сестры. С. Каган в книге «Кремлевский волк» пишет о младшей сестре Кагановича Розе, ставшей женой Сталина. Но все дело в том, что сестра была не младшая, а старшая, звали ее не Роза, а Рахиль, и умерла, как уже говорилось, задолго до смерти жены Сталина, оставив пятерых детей…

– Но ходит такой разговор, что был «салон Розы Каганович». Кто она такая? – спрашиваю Лазаря Моисеевича.

– Это глупость. Роза Каганович – племянница, дочь моего брата старшего.

– И чем она знаменита?

– Ничем. Жила в Ростове, а из Ростова после войны переехала в Москву с мужем и сыном, и жили здесь всей семьей. Очень плохая двухкомнатная квартира в Доме Советов на Грановского.

– Рассказывают, что собиралось там общество, все повышения оттуда шли по блату…

Обложка книги «Кремлевский волк»

– Вот видите, какая-то сволочь сочиняет, – отвечает Каганович.

– Мне маршал Голованов рассказывал: «Думаю, что это мне ходу не дают после войны? Пошел в ЦК: скажите напрямую, в чем дело? Почему на меня так косятся? Один откровенно говорит: Александр Евгеньевич, ну зачем вы это сделали, такая карьера, любимец Сталина, самый молодой маршал! Зачем выдали дочку за английского адмирала?» У Голованова четыре дочери. Самой старшей тогда было тринадцать лет. Пустили сплетню, и все ей поверили.

– Говорят, будто я разрушал в Москве ценности, – продолжает Каганович. – Это вранье. Оправдываться я не буду, поскольку не было этого. Со мной ходили и выбирали те дома, которые мешают движению. Памятник первопечатнику у Метрополя должны были снести, он стоял посреди улицы, мешал движению, когда едешь по Лубянскому проезду. Решили проезд перенести куда-то. Я сказал:

– Нет, нельзя куда-то.

Поехали ночью, я запретил сносить. «Здесь наверху стоит домик, поднимем памятник выше». Организовали перенос, перевоз. Я приезжал смотреть, как перевозят.

А памятник Минину и Пожарскому, видите в чем дело, он мешал парадам. Надо было его перенести. Стали место искать. Собирали архитекторов и решили перенести к храму Василия Блаженного. Осмотрели, выдержит ли фундамент? И мы организовали очень сложное перенесение памятника. Укрепили фундамент…

А через месяц будто бы я предлагал взорвать храм Василия Блаженного.