Читать книгу: «Матрёшка»

Все персонажи и события, несмотря на очевидную и неоспоримую связь с реальностью, вымышлены.

Ориентировано на взрослого читателя

Это «18+». В романе описываются сцены физического, морального и сексуализированного насилия, присутствуют сцены употребления табака и алкоголя. В целях фиксации необъективной реальности и художественной выразительности используется ненормативная брань. Если для читателя это неприемлемо, то автор рекомендует отказаться от чтения.

Мнение автора может не совпадать с мнением выдуманных автором персонажей.

Автор рекомендует к прослушиванию все музыкальные произведения, упомянутые в книге.

Морошка. В августе 1942.

«Мы привыкли думать, что судьба превратна и мы никогда не имеем того, чего хотим. На самом деле все мы получаем с в о е – и в этом самое страшное…» Андрей Битов

I.

Горящий горний горизонт громоздился гордыми горами. Пылал пьянящим пламенным пожаром, который озарял весь небосклон, всю вселенную, всё мироздание – дарил надежду, радость и наполнял сердце трепетным предчувствием… и над ним не было ничего уже, кроме неба, – высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме…»¹

Но красные кавалеристы держали путь не к манящим вершинам Гиндукуша² – их дорога вела вдоль горемычной истерзанной речки, которая бурными потоками срывалась с уступов, чтобы извиваться мутным и коварным потоком по горькой, горелой долине. Тут каурая кобыла красноармейца Степана Деницына прервала мерный шаг, шарахнулась вправо и чуть не боднула ступавшую рядом лошадь товарища. Деницын встрепенулся и натянул поводья.

Конечно, лошадке было чему удивиться. Впервые оказавшись в этих степях, она чуралась неведомых трав, попадавшихся между пыреем и типчаком, недовольно фыркала на верблюжью колючку. Эх ты, глупая! То ж историческое растение, библейское – именно на нём выпадала манна, которой Моисей сорок лет евреев потчевал. Но то ли времена были тёмные, то ли евреи от скитаний одурели, но они искренне считали, что кушанье им какой-то там «бог» ниспосылает. На самом деле – растение опылителей привлекает. Вот тебе и диалектика! Но и безо всякой философии растение полезное – с таким не пропадёшь. Можно и скотину накормить, и питьё подсластить, а в медицинском отношении – целая аптека: отваром горло полоскать, и его же от кашля пить. Им же язвы промывать. От дизентерии отвар очень хорошо помогает, крепит, а манна, наоборот, слабит. Главное, не перепутать! Сплошной материализм!

Но вот очень красивого, цветущего белыми и розовыми цветами олеандра комдив Мелькумов³ велел остерегаться – лошадям от него верная смерть! Правда, ушлые товарищи и говорили, что человек – не лошадь: если пару листочков пожевать, то надолго взбодришься. Но Деницын верил своему комдиву, а не пройдохам-товарищам, которые, впрочем, листочки действительно пожёвывали. Извлекали пользу как умели. И на первый взгляд ничего с ними не делалось.

А попёнок Володька боялся, что где-то тут растёт анчар из пушкинского стихотворения – до того ядовитое дерево, что даже его испарения смертельны и жди беды, если ветер подует на тебя с его стороны… Добралась бы до него советская наука – никаким буржуям не выстоять: насадить тех анчаров вдоль границы да включить вентиляторы на погибель сукиным сынам! Эх…

Степан глубоко вдохнул широкой грудью, прикрыл глаза и откинул голову. Как же хорошо тут, под всепобеждающим белым солнцем ехать по-над бурной студёной рекой к широкому и призывно распахнутому ущелью… Почему-то очень зачесалась правая голень, как будто натирала небрежно замотанная портянка. И как бы туда забраться-то, под голенище, чтоб с лошади не слазить?…

В этот миг оперуполномоченный управления государственной безопасности НКВД старший лейтенант Степан Артёмович Деницын проснулся в своей холостяцкой постели и с удивлением посмотрел на торчавшую из-под одеяла голую ногу. Которая вовсе не чесалась.

В избе вязко пахло мокрым деревом. Вглядевшись в заоконную густую августовскую хмарь с просерью⁴, Степан уныло почесал щеку и решил, что бриться не будет – потерпит до завтра. Он открыл окно. В расхлябавшейся створке глухо брякнуло стекло. С улицы к затхлой домашней влажности устремился и прибавился душный волглый запах жухлой листвы. Степан опёрся обеими руками о подоконник и обречённо вздохнул. «Ну вот почему так-то, а? Почему два года назад в Союз вступила хмурая Прибалтика, а не знойный Афганистан? Тьфу…».

Степан был высоким мужчиной с широкими плечами и, несмотря на подтянутый живот и выправку, его торс казался громоздким. У него были белёсые брови и усталые карие глаза. Четвёртый десяток перевалил за экватор, его тревожила жизненная неустроенность. Конечно, личная неустроенность отошла на второй план после июня проклятого сорок первого года, когда на страну набросился чудовищный волк. С этим волком теперь из последних сил бьётся советский волкодав. А над ухом волкодава занудной мошкой жужжит всякая мразота – то паникует, то дезертирует, то попросту вредит и попусту кровь портит. С этими паразитами и боролся Степан, чьё ведомство уже год находилось на казарменном положении – те, кого не отпустили на фронт, несли службу сжав зубы: без выходных, отпусков, со сменами двенадцать на двенадцать.

За окном по деревянному тротуару шёл какой-то весёлый человек и бодрым, немножко дурным голосом пел песню. Степан разобрал только:

«… по Деповской вдоль Хлыновской

Прошла вся моя юность…»

Человек шёл, широко расправив привыкшие к согбенности плечи и благодушно улыбался занимавшемуся рассвету. В его глазах этот свет пока невидимого Солнца отражался так же, как если бы это было показавшееся из-за замшелых деревьев непролазной чащобы оконце лесной сторожки, на которую наконец набрёл заблудившийся грибник. Или если глубоко за полночь пастух со стадом на склоне одинокого одуванчикового холма: с тревогой смотрит он на глубокое чёрное равнодушное небо, но лихой и свежий ветер вдруг разогнал набежавшие на небосклон тучи и сквозь них пробились яркие звезды.

Но тут всё было проще – весёлый пешеход только вчера получил у кустаря пошитые из кирзы сапоги. Этой кирзой за довоенный долг расплатился свояк, недавно устроившийся на новый завод «Искож». Сапоги получились ладные, добрые – низ сделали из юфти, а из кирзы стачали голенища. Обошлось на удивление дёшево! Когда он принёс их домой, то первым делом густо смазал ваксой и отполировал тряпочкой. Надел – жених! Раз прошёлся по избе, два прошёлся – хорошо! Несколько раз подходил он к постели с тем, чтобы скинуть сапоги и лечь, но никак не мог: те, точно, были хорошо сшиты, и долго еще поднимал он ногу и обсматривал бойко и на диво стачанный каблук⁵. А теперь человек шёл с работы по деревянному тротуару и радостно печатал шаг.

Степан подумал, что такого, конечно, следовало остановить для выяснения, но голос у мужчины был не пьяный, а песня не скабрезной – видимо, трудяга из доца возвращался с ночной смены домой. Значит, большого греха в том нет – покушения на общественный порядок не усматривается. Можно только позавидовать расположению духа, если в такое время человек находит в себе силы для радости. Может, из этой искры возгорится пламя?⁶ Ведь песня строить и жить помогает.⁷ Об этом часто из радиоточки поют.

II.

Степан умылся студёной водой из рукомойника, но так и не смог отойти ото сна, хотя вода в рукомойнике была такой же холодной, как вода Амударьи двенадцать лет назад. Но вода реки была не только холодной, но ещё и гордой, и сильной, и неумолимой – она двигала скалы, она дарила жизнь долинам. Но она же забрала жизнь товарища, когда тот упал с лошади на переправе и в стремени запутался. К нему быстро подоспели другие кавалеристы и вынули из оков, но тот был уже мёртв. Может быть, с перепугу нахлебался воды, а, может, сердце не выдержало ледяных объятий и встало… Интересно, что теперь с курганом над его могилой? А в рукомойнике вода годилась только для умывания: онемевшая, недвижимая и безвольная.

Степан почистил зубы и сел завтракать краюхой ржаного хлеба и большим огурцом. Хлеб он полил душистым растительным маслом, а хрустящий огурец просто так макал в солонку. Было немного досадно, что накануне закончился чай, но даже если б он и остался, заводить керогаз не было охоты. Плотно закушу в обед, подумал он. Сегодня, кажется, должны щи давать.

Глядя на чуть пробивавшийся сквозь хмурые облака робкий рассвет, Степан вспоминал, как стройные ряды кавалеристов двинулись вглубь долины, в сторону далёких и величественных гор. И басмачи бежали. Ибрагим-бек⁸, как про Красную Армию услыхал, сразу скрылся в горах, в кяризе⁹ спрятался и оттуда слал во все концы послания с мольбами и угрозами. Но никто к нему на помощь не пришёл. И даже не ответил.

Красноармейцы громили непокорные кишлаки, уничтожали склады с оружием, реквизировали скот и передавали инвентарь и утварь угнетателей угнетённым. Простые афганцы отвернулись от басмачей и баев – встречали Красную Армию радостными песнями. Потому что на самом деле нету никаких других классов, кроме эксплуататоров и эксплуатируемых. Без своих курбашей¹⁰ моджахеды растерялись и разбились на банды по сорок-пятьдесят джигитов. По разбойной привычке. Такая подлая кодла способна нагнать страху на безоружных крестьян, но против регулярной армии… Что тут говорить! До тысячи побили басмачей, а наших потерь – двое раненых. За неделю управились: помогли молодому братскому Афганистану стряхнуть преступный режим. Вернули правильный и простой порядок. Окутали их землю небесами братской мощи. И в дальний путь на долгие года¹¹.

Принять бы их скорее под советское крыло, ведь это же какая выгода! Геологи говорят, страна богата нефтью, газом, рубинами, лазуритом, но при отсталой монархии сами они их добывать не могут. А вот если придёт рабочая власть, то вместе мы их Гиндукуш с землёй сравняем и всё заберём для народного счастья! Но и без горных богатств Афганистан не только мост между Европой и Азией. Это плацдарм для дальнейшего пожара мировой революции! Чтоб запылало в Китае и Индии, где пока хозяйничают Британия и японские империалисты.

И ведь никто Афганистана завоевать не мог – от Искандера до британских монархов. Потому что те туда насильно шли. А нас туда самих позвали. По любви, по дружбе! Потому что мы сильные, добрые и за нами будущее. И они это сразу поняли – в двадцатом году первый международный документ Афганистана был о дружбе с РСФСР, который они подписали с Лениным. Хотя мировая общественность верховным правителем России считала Колчака. Но своё посольство афганцы отправили в Москву, а не в Омск, до которого им было ближе. К другу семь вёрст – не околица.

Ветерок принёс в окно жёлтый лист берёзы. А ведь берёзы и в Афгане растут. Настоящие берёзы, ёлки-палки! И статуи Будды сторожат древний Шёлковый путь, что твои Маркс и Энгельс на площади Революции в Москве. Бород только не хватает. Эх, как бы было хорошо выйти на заслуженный отдых и поселиться у Мозари-Шарифа, где вольно, широко и так славно дышится. Там, говорят, древний пророк-огнепоклонник Заратустра похоронен – и туда мы обратно принесём своё коммунистическое пламя, которое разгорелось из ленинской искры! Так на курсах школы № 101 товарищ Аксельрод¹² говорил.

Степан надел бриджи, напялил гимнастёрку, намотал портянки, натянул яловые сапоги. Вечная, считай, обувь! Можно по лесам-болотам бегать, а нога не промокнет, сапог форму выдержит, а потом тряпочкой провёл – и хоть на парад! Говорят, даже электрический ток в них не страшен, но этого Степан не проверял. Конечно, разнашивал он их когда-то чуть не месяц и свирепыми мозолями намучился, но оно того стоило. Идеальное сочетание – и красиво, и практично. Весомо.

Степан встал, расправил плечи, вздохнул. Затем туго опоясался портупеей, поправил растопырившиеся по́лы и застегнул верхнюю пуговицу. Посмотрел в зеркало и попробовал улыбнуться – вышло неубедительно. Вспомнил, что сегодня базарный день. Значит, дежурство на рынке. Значит, Августа. Значит, побриться всё же стоит. Потому что у чекиста должны быть не только холодная голова и чистые руки, но и образ, внушающий согражданам уверенность в несокрушимости Советского государства. Всё по плану идёт, не сомневайтесь! Своим горящим сердцем чекист должен распалять души сограждан, сеять надежду и освещать тропу к коммунизму даже в самые тёмные времена. Чтоб как у горьковского Данко пылала! Или хотя бы как у подгулявшего плотника.

Лишь бы эту искру не погасил фашист в Волге: тогда уж что брейся – что не брейся. По долгу службы Степан имел доступ к оперативным сводкам с фронтов. Он знал, что фашист на Сталинградском фронте впился мёртвой хваткой и подбирается зубами к аорте – Волге. Если доберётся, то ещё не в том беда, что он себе заберёт каспийскую нефть. Беда в том, что он нас её лишит. Наши грузовики, самолёты, танки. И тогда… После Харьковской катастрофы¹³ падение Сталинграда перечеркнёт всё и вдоль, и поперёк, и по диагонали – и с военной, и с политической, и с экономической точки зрения.

Этого допускать нельзя и тылы должны снабжать фронт всем необходимым: танками, самоходками, «Катюшами», бронепоездами, патронами, орудиями, продовольствием. Именно для этого сюда, в европейский, но пока ещё глубокий тыл, эвакуированы заводы, комбинаты и фабрики: от заурядных обувных и бумажных, до самых секретных военных, у которых и названия не было, а был только номер. Трёхзначный.

Однако для Степана в первую очередь было важно не то, что по железной дороге, по реке и автоколоннами сюда везли станки, машины, целые конвейеры десятка предприятий. Заботой оперативника была целая прорва приехавших рабочих – с одним только Коломенским заводом прибыло больше десяти тысяч людей. То есть вырванные войной с обжитых мест и из привычного быта, эти люди размещались кто где мог: в наскоро выстроенных бараках разместили треть приехавших, а остальными уплотнили жильё горожан – кому-то повезло и досталась целая комната, а кто-то устроился в клети на сундуке. Кто-то на полатях, кто-то в сенях, а иной в дровянике кантуется. Проблемой было даже не то, что население ста сорока тысячного города в момент возросло до двухсот – беда в том, что возросло оно временно: в случае успехов на фронте завод в любой момент вернут обратно. А в ином случае могли эвакуировать и дальше, за Урал. Поэтому проводить временное строительство для временного жителя не имело смысла.

А временный житель был разный. Эвакуировали ведь не только понятных заводчан. Приехали и наркоматы, и главки со всеми коллегиями и секретариатами, и Большой драматический театр с балеринами-осветителями, и институты-техникумы с лаборантами-аспирантами. Ещё совсем недавно сонный захолустный город вдруг превратился в бурлящий тревожной жизнью улей. Улей трудолюбивых пчёл, в котором прекрасно себя чувствовали трутни всех мастей: мошенники, воры, спекулянты… Диверсанты?

Хорошо, что в 37-ом из командования армией вымели агентов империализма в коминтерновских звёздах. Ведь в самую верхушку забрались, чтоб рыба-то с головы сгнила. Но фурункул выдавили вовремя. Кто мог ожидать, что тот же Мелькумов фашистом окажется? Такой талантливый полководец и мудрый стратег, но – заговорщик. Степан поблагодарил судьбу, что увела от бравого комдива в другое ведомство.

Мудрость партийного руководства была ещё в том, что предприятия эвакуированы сюда, в забытое захолустье. То есть развёрнутой заранее фашисткой агентуры тут быть не могло и внимание следовало уделять только приезжим. Но приезжий теперь – каждый третий житель города. И в силу самых разных обстоятельств не у всех эвакуированных были в порядке документы, которые теперь как и восстановить-то, если район под оккупацией врага – запроса в райком не отправишь. Но это ещё полбеды. Совсем недавно в степях Украины фрицы чуть не четверть миллиона наших бойцов в плен взяли – сколько среди них вятчан? А сколько из этих вятчан согласятся сотрудничать, поддавшись посулам? Или под пыткой? Или по простодушию уверуют в бредни черносотенца Ильина¹⁴? От души уверуют, остервенеют и вернутся перекованными, чтоб осознанно вредить. Вот это уже и беда…

Степан Деницын шёл на Хлебную площадь, где в базарные дни он в форме рядового милиционера следил за торгом. Как городовой – следил за порядком, а как чекист – за всем остальным. Он остановился на перекрёстке у радиоточки, откуда скорбный, но твёрдый голос громогласно вещал:

«Советская патриотка партизанка Нина Коровко, выполняя боевое задание, около города Невеля была схвачена немецко-фашистскими бандитами. Гитлеровцы, добиваясь сведений о партизанах, подвергли Нину Коровко зверским пыткам, а потом повесили. Славная дочь советской Родины стойко перенесла все пытки и перед смертью заявила фашистским мерзавцам: «Я сегодня умру за Родину, но завтра вы все будете уничтожены. Да здравствуют партизаны!»

Партизанские отряды, действующие на Северном Кавказе в тылу противника, наносят большой урон немецко-фашистским захватчикам. Партизаны с каждым днём всё более успешно действуют по коммуникациям противника. Для борьбы с одним партизанским отрядом немцы бросили румынский полк. Потеряв в боях с партизанами до четрёхсот солдат и офицеров, румынские вояки отступили. Партизаны захватили оружие и военное имущество.

На улицах городов Германии всё чаще появляются антифашистские лозунги. На одной из улиц города Дюссельдорфа ночью краской на стене дома было написано: «Долой Гитлера!»»¹⁵.

Но остановился тут Деницын не ради речей Левитана. Дом на перекрёстке улиц Коммуны и Свободы заслуживал особого внимания. До Революции в доме жили купцы Кардаковы, чью коммерцию свернули после того, как с крыши их магазина обстреляли демонстрацию рабочих. Но надо было сворачивать не коммерцию, а голову, потому что после бегства из Вятки купчишки с колчаковцами снюхались. Старший, Иван Семёнович, говорят, тогда же Богу душу отдал, а вот сын, Николай Иванович, сначала в Забайкалье будто бы бабочек изучал, а потом, уже почему-то как филателист, уехал в Германию, где теперь в Немецком Энтомологическом Институте заведует секцией чешуекрылых. Там водит дружбу с писакой Владимиром Набоковым – сыном лидера разгромленных кадетов. Рафинированная контра. Первейшие кандидаты в новое марионеточное Временное правительство – таких хоть завтра в кресла сажай. А покамест кукловоды не дотянулись, то можно отличное паучье логово организовать, чтобы начать плести сеть: по диагонали через дом – госбанк, на другой стороне улицы – горком, а на этой же стороне почтамт. За неделю при должной сноровке подкопаться можно.

Хорошо, что в комнате с доступом в погреб уже год живёт Августа Абатурова с матерью-старушкой и двумя детьми. И хорошо, что там есть управдомша Таисья Морозова, которая санитаркой служит, – о любом подозрительном мужчине доложит тут же. И вяз такой роскошный растёт прямо за домом… Степан в задумчивости погладил усы.

III.

Диктор замолчал и Деницын пошёл дальше. Теперь уже бодро, с выправкой. Пройдя два квартала на юг, он свернул к реке и пошёл к площади Революции, к Хлебному рынку, куда уже стягивались торговцы.

Степан помнил, как мальчишкой гулял среди широких торговых рядов Семёновской ярмарки, которая проводилась в конце лета каждый год. Площадь тогда называлась Семёновской, а в середине площади стоял Александро-Невский собор. А когда площадь стала называться площадью Революции, собор взорвали и разобрали на кирпич. То есть на одной стороне площади собор разбирают, а на другой стороне продолжается как ни в чём не бывало торг. Пережили, значит, торговцы Иисусика, как тот их плетью не гнал, потому что собора нет, а рынок есть. Получается, что по плодам их узнали их¹⁶, а практика – критерий истины¹⁷.

Но душу Степана коробил вопрос практический. Куда кирпич из стен пошёл? Была ли в нём острая необходимость? И почему было не сделать из собора училище какое или театр? Или, раз уж площадь Революции, так и в здании собора сделать музей Революции с картиной во всю стену? В Киеве, слыхал, есть такая картина на религиозную тематику, а у нас бы было о становлении советской власти на Вятке. Хорошо бы? Уж точно – не плохо. А взрывать попусту – бесхозяйственно, не по-пролетарски это. Неприятно было в том же тридцать седьмом, когда собор готовили к разрушению и купола разобрали. Тогда перед собором разбил свои шатры цирк-шапито. Детишки радовались и смеялись, слон трубил, медведи ревели, вокруг воняло… Хоть бы где статистику узнать, мол, из собора построено столько-то больниц, школ и библиотек. Но – хрен. В лучшем случае, дороги вымостили, а то и вовсе, как с церковью в Никульчине вышло – взорвали, кое-как разобрали, на баржу погрузили, а баржа тут же ко дну пошла. Сплошной убыток – ни баржи, ни кирпича, ни взрывчатки, ни церкви, в которой бы хоть склад сделать – и то бы проку больше было. Но – нет. Так ты ещё заплати командированным взрывотехникам, которые зачем свою работу сделали? Совершенно непонятно. Вредительство это, если разобраться.

Вон, в Ленинграде, городе целых трёх революций, Исаакий стоял и стоит – и ничего, не мешает. Музеем стоит как раз. Там маятник Фуко круглосуточно доказывает, что Земля вращается. И Казанский собор о победе над Наполеоном напоминает – дух защитников города укрепляет. А у нас что? Была архитектурная доминанта, вятский символ, а теперь пустое место. Мешали если кому кресты, так и убрали бы – не в них дело, а вместо них бы хоть звёзды красные, как на башнях Кремля.

Вот, говорят, идеология. Ладно. А в Москве и Ленинграде разве другая идеология? Или это чтоб любому понятно было, где столицы, а где –провинция? Мечеть на Труда почему-то никому не помешала, а отсюда рукой подать. Незаметная потому что, маленькая. А собор был большой – вот от него пустое место и оставили. С чего теперь набраться гордости? С лавочников этих, буржуазии мелкой?

По одним им видно, как изменились времена. Ещё год назад тут как в пьесе Островского – на телегах привозили расписные наборные сундуки и с тех же сундуков мёд в туесках продавали. Свистульки были берестяные и глиняные, игрушки, ложки расписные, рукавицы пуховые, носки, шубенки всякие, муфты и прочее канальство. И цены умеренные. Теперь же сундуки обкололись-обстучались, вместо туесков свёртки, а вместо мёда маргарин. Но по цене прошлогоднего мёда. И пуховых рукавиц в продаже не сыскать, зато приезжие робко стоят и с рук пытаются выменять свои чудом сохранившиеся шали, кожаные перчатки и часы. Наши их дурят безбожно, меняя оренбургский пуховый платок на пять буханок, а ленинградцы уверены, что обменялись очень выгодно – в своём городе они б за это и буханки не получили.

Ленинградские гости робко смотрят на всё это изобилие, как когда-то красноармеец Деницын оглядывал на восточном базаре россыпи урюка, инжира, квумквата, фиников, айвы, лотки с джезерье, болани с каймаком, разноцветный курут, душистый зелёный чай с виноградным наватом¹⁸… Взгляд Степана упал на лукошко с редиской. Он печально вздохнул.

Приезжих, которые обилием восторгаются, стало гораздо меньше, чем год назад. Обычный же покупатель деловит – пройдёт по рядам, осмотрится, приценится, затарится и уйдёт восвояси. Так что новичков вычислять проще – они как овечки пугливые. Но попробуй среди них найди овцу паршивую…

Ведь понятно, что фашист не станет забрасывать в тыл этакую белокурую бестию: «Йа, йа! Натюрлих!» Само собою, что это будет вполне советский гражданин, не выделяющийся из толпы. В первую очередь, стоило слушать разговоры, чтобы не случилось, как три недели назад в Майкопе, где шесть десятков фашистов смогли дезорганизовать и деморализовать гарнизон: город был взят фрицами практически без боя¹⁹.

Обращать внимание нужно было не только на покупателей, но и на продавцов. Пёстрый народ – кто-то тут от потребительского кооператива постоянно торгует, а кто-то частным образом появляется от случая до случая – выменяет пару пригоршней смородины на фунт муки и был таков. Больше его тут и не видали. Хотя Степан частных торговцев, как класс, считал камнем на шее строителей коммунизма и мироедским атавизмом, но вот отдельно взятым членам этого класса сочувствовал и даже уважал.

IV.

В самом начале овощного ряда стояла обстоятельная торговка овощами из Ломовской, Анна Зайцева. Степан любил перекинуться с ней парой слов. Знал, что две старшие дочки у неё погибли зимой – одна от гриппа, а другая от дизентерии.

– Здравствуй, Анна Николаевна, как твои дела? Как дочка Нина? Ей ведь пятый год пошёл, нет?

– Шестой уж, Степан Артёмыч. Хочу, говорит, медсестрой быть, когда вырасту. А я ей – может, тогда уж лучше на врача выучиться? А она и спрашивает: «А как меня тогда называть будут? «Врачка» что ли?» Я ей говорю, что такого слова нет. Спрашивает: «Тогда «врачиха» или «докторша» что ли?».

– Ну, «врачиха» – это пренебрежительно. Так о некомпетентном специалисте только сказать можно. На приём к «врачихе» я бы не пошёл!

– Так и я ей говорю, стало быть, что «врачиха» – это неряха, а «докторша» – это не доктор женского полу, а жена мужчины-доктора. Так дочка-то у меня, смотри, посидела минутку, подумала и говорит: «Я тогда докторицей буду!»

– Да, а вот это уже ближе! Как «учительница»! Правильно, к такой бы я пошёл лечиться! А муж твой как? Ты в тот раз говорила, что он снова в военкомат ходил?

– Да всё неймётся старому хрену. Ну скажи, куда вот он на пятом-то десятке?

– Я бы сказал, но это пустяки будут. Главное – то, что в комиссии сказали.

– А то же, что и я. «Ты, Василий Васильевич, не обессудь, но нам толковый токарь в тылу нужнее, чем на фронте бестолковый рядовой. Ты ведь боевого опыта не имеешь? Не имеешь. Мы понимаем, что сердце твоё пылает ненавистью к врагу, но подумай, кого мы вместо тебя у станка поставим? Ученика-мальчишку с улицы? А он сможет сам, без наставника, оперённый подкалиберный снаряд без брака выточить? Вот то-то же. Так что делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть ²⁰…»

– Прям так и сказали?

– Ага, слово в слово запомнил! И дальше говорят, что завод строится, расширяется, и без опытных рабочих рук это будет не завод, а сарай со станками.

– Ну, и хорошо. Дипломатично высказались, но и суть изложили.

– Да, теперь успокоился. Меньше буянит, когда сводки от Информбюро слушает. А то ведь никакого от него спасу не было – всё кулаком грозил и бушевал… Ой, Артёмыч, гляди, какой яблок! – Анна указала Степану на робко стоявшего на самом краю торгового ряда румяного белокурого мальчика лет двенадцати с лукошком янтарной морошки. Мальчик неуверенно озирался по сторонам, переминался на месте. С непривычки. Видимо, в первый раз на рынке.

– Как ты сказала? «Яблок»?

– Да это я от мужа научилась, прости Господи. Он у меня детей любит, радуется им. Говорит, что тем огонёк надежды в душе поддерживает. Что с ними не пропадём. Девочек он «яблоньками» зовёт, а мальчиков «яблоками». А я «зайками» зову. «Мой зайка», «моя зайка» – всё едино.

– И к фамилии твоей подходит! Интересная же вы, однако, семья!

Степан махнул Анне Николаевне рукой и пошёл дальше. Туда, где глаз Степана радовала торговка пирогами, Абатурова Авочка. Ростом чуть ниже среднего, с ладной фигурой – будто духмяную грушу затянули в сарафан. Она стояла с прямой спиной и, выставив перед собой лоток с выпечкой, величаво посматривала на проходящих мимо. Нагловатая, сильная и независимая, упрямая – кровь с молоком. Её полные губы и немного длинный нос с узкими крыльями и горбинкой заставлял кавалеристское сердце Степана переходить с размеренной рыси на дразнящую иноходь. А длинная толстая коса цвета абрикосовой карамели… Как самаркандская пахлава, как последние лучи заката в Панджшерском ущелье!

Он уже навёл о ней все необходимые справки. Чуть меньше года назад она приехала из Самары, где торговала на колхозном рынке. Знал, что у неё на попечении пожилая мать – Пелагея Клюкина, и двое детей, 1932 и 1934 годов рождения. Знал, что муж Августы ушёл в мир иной в 1935 году. Причиной смерти мужа значилась хроническая бессонница – возможно, расшатались нервы от того, что он видел во время событий в Поволжье в 1933-ем ²¹.

Выходило, что Августа была сильной советской женщиной, которая повидала на своём веку немало горя, но всё преодолела и вынесла то, что оказалось не по плечу мужчине. Можно быть уверенным, что она была разумной и экономной хозяйкой, заботливой матерью и почтительной дочерью. Степан думал, что вот как хитро их судьба связала – и дом её в его сфере ответственности, и место работы, и она сама. Может, это неспроста?

Прищурившись и широко расправив плечи, Степан подошёл к Августе.

– Здравствуй, Авочка!

Торговка смело и с шутливым вызовом посмотрела в глаза Степану:

– Кому Авочка, а кому и Августа Савельевна!

Степан деланно заробел:

– Виноват, не по форме обратился. Впредь буду… – он не закончил фразы, увидев широкую и искреннюю улыбку Августы. – Чем сегодня потчуешь?

Августа плавно отстранила с лотка кружевное полотенце, демонстрируя интересанту аппетитные румяные пирожки, выложенные ровными манящими рядами.

– Вот эти – с капустой и яйцом, эти – с картошкой и луком, те вот – соковые, конопляные, а те, что с краю, они с морковью и маком.

– А с мясом нету?

– Нет, с мясом уже давно не было. Сезон охоты не открыт ещё, а крестьянин скотины не бьёт. Но скоро будет, обещаю, – она задорно ему улыбнулась.

– Сезон, говоришь, охота, значится… – нарочито окая, но смеясь глазами подхватил Степан. – Сезон-то, стал быть, на грибы нонче – охота тихая. Отчего ж с грибами нетуть?

Августа отмахнулась от него платочком, словно из последних сил сдерживая накативший хохот:

– На грибы я не сильна охотиться.

– Как же так? Я оченна с грибами пироги жалую! И кортошку жаренную люблю с грибами, и грибовницу…

Августа удивилась:

– Грибовницу? Что за блюдо?

– Как? Грибовницы не знаешь? – Степан от неожиданности перешёл на обычный городской говор.

– Впервые слышу.

Образ радетельной хозяйки, который Степан успел соорудить у себя в голове, дал заметную трещину.

– Странно. Это суп такой с картошкой, грибами, луком…

Августа прыснула:

– Ишь, выдумал тоже – «грибовница»! У нас его так и зовут – грибной суп.

– У вас? Это где?

– Так с Самары ж я! То есть приехали мы оттуда. А родом-то я с Бузулука²².

– А я думал, что ты наша, вятская… – Степан с удовольствием заметил, что трещина на образе исчезла.

– У меня как муж богу душу отдал, так я с матерью и детьми сюда к вам перебралась. Дети от пеллагры и стоматита²³ страдали, а тут все условия для их лечения есть. Тыл опять же…

– А так и говор у тебя как будто наш, и выглядишь ты, как наши бабы… А сколько детишкам?

– Старшему десять, а младшему восемь.

– То есть старший в самый разгар родился?

– Разгар? Да, было дело – тогда мы чудом выжили, еле приспособились. А потом с покойником-то на радостях не убереглась… – она скромно опустила глаза, будто извиняясь за оплошность. – Но изобилия не наступило, по карточкам до тридцать пятого продукты получали. То есть уже не смертный голод, но жили впроголодь. Да я сама в первый голод²⁴ ребёнком была, когда хлеб из лебеды деликатесом был, так что нам не впервой! Вытянем.

– Это уж само собою, это – завсегда. Кстати, а ты с морошкой пироги не печёшь?

– Так оно как-то… – Августа насупила бровь. – Нет. Не пробовала. Дикая ягода, не садовая.

– Да просто, вон, смотри, какой мальчуган с лукошком стоит. И он бы не валандался, и ты бы разнообразия своему товару добавила, а?

Августа оглядела стоящего недалеко мальчишку:

– Да, я за такую корзинку ему сметаны всклянь налью. Эй, паренёк, а ну пойди сюды!

Степан отошёл в сторону и оставил торговку беседовать с мальчишкой. Залюбовался. Подумалось, что если у него с Авочкой будут дети, то волосами они пойдут в неё или в него? Может, у них свой такой же мальчиш, как из книжки, получится?

Степан обошёл ряды и вернулся к тому месту, где стояла Августа.

– А тебе не тяжело такой лоток тяжёлый каждый день таскать?

– Да я уж к этом делу привычная… – Августа осеклась, лукаво посмотрела на Степана. – Но, твоя правда, настоишься тут за весь день так, что потом поясница не гнётся.

– Может, я бы тебе помог после торга его домой отнести?

– Да, одна я тут не справлюсь – нарочно сокрушённо ответила Августа. – А морошку пускай тот мальчишка и снесёт.

– Тогда – договорились!

– А за это я тебя ботвиньей угощу. Как нарочно у кумы давеча стерляжьей головизны раздобыла, – Августа улыбнулась краем рта и потупила взгляд.

Степан поспешил отойти, чтобы не выдать переполнившего его восторга. Пройтись вот так вот, с красивой женщиной и ребёнком, который мог бы быть их общим… Сердце чекиста радостно забилось под гимнастёркой. Чуть было слеза не навернулась! Да и домашняя ботвинья будет достойной заменой столовским щам.

V.

Степан посмотрел на часы – - время встретиться с информатором. Тень брезгливого презрения пробежала по его лицу. Степан оставил свой пост на площади, перешёл через дорогу, затем свернул в подворотню и проулками пробрался к заднему двору двухэтажного кирпичного дома. В этом доме теперь располагался Кожтрест, а когда-то он был особняком купчихи Савинцевой. Тут после Революции великие князья²⁵ из царской семьи квартировали с сербской принцессой²⁶. Князей потом отвезли на вечную приписку в шахту Алапаевска, а принцесса вырвалась за границу – уж очень за неё сербские братушки и норвежские товарищи хлопотали.

В сарае за Кожтрестом оперуполномоченного Деницына ждал информатор. Информатора звали Чуня, а прозвище происходило не из-за каких-то личных качеств, а из-за фамилии – она была не то литовской, не то белорусской. Соседской, из братского народа. Себя Чуня тоже ставил запанибрата, любил, чтоб его называли по отчеству – Макарыч, а своего имени стеснялся, считая вычурным и декадентским. Чуждым. Однако паспорта менять не хотел.

Хотя Чуне было только двадцать два года от роду, он был представителен, кряжист, осанист и даже в этом сарае производил солидное впечатление. Умные пронзительные глаза глядели будто в самую суть, но суть какую-то свою, не могущую принадлежать многим. Только зря он лицо выбрил – с усами было лучше, без них пропала мимика. Теперь, когда рот был закрыт, бледные губы образовывали единое пространство и было не разобрать – испуган ли он, возмущён или безразличен. Как манекен из универмага. Хотя сам он считал это не недостатком, а преимуществом. В своей легальной жизни он работал в Наркомпищепроме и взаимодействовал с промысловыми кооператорами. В нелегальной жизни он занимался этим же, но если за свою законную деятельность он получал триста двадцать рублей в месяц и ежегодный оплачиваемый отпуск, то за незаконную – вдесятеро больше и возможность отправиться на колымский курорт по Указу семь-восемь: «…вплоть до высшей меры социальной защиты».

– Здравствуй, Артёмыч! – Чуня был на полголовы ниже Степана, но руку подал так как будто сверху вниз.

– Привет, Макарыч, – показалось, Степан потянулся пожать руку, но не сделал этого – возвратным движением хлопнул себя по бёдрам, подтянул штанины с коленок и сел на стоявший в углу бочонок. – Как дела на спекулянтском поприще?

Чуня будто вовсе не заметил, что его приветствие проигнорировали, и почесал свою правую ладонь:

– Слушай, не помнишь – если правая чешется, то это брать деньги или давать? – встретив холодный взгляд Степана, спрятал руки в карманы. – Ничего экстраординарного не произошло. Это тебе не год назад, когда на рынок что только не тащили – сабли кавказские, картины голландские, кружево фламандское. Сейчас попроще – поиздержались товарищи! Всё как-то в русло вошло, без эксцессов. Да и новых эвакуированных прибывает не много, а те, что прибыли, уже или в край оскудели, или пристроились. Которые пристроились, те на рынок с деньгами идут, а не с часами-брошками. Надо признать, здорово это всё вон там придумали, – Чуня со значением округлил и закатил вверх глаза.

– Это ты о чём?

– Да чтоб по карточками минимальный минимум продуктов выдавать, а рынка будто бы не замечать. Это ведь можно всех скопидомов вытрясти, потому как при наших нормах и самые прижимистые из чуланов червончики достанут, потому что другой-третий раз в месяц на маслице да молочко-то соблазнятся! А то живём, как в Индии какой-то, ей-богу – огромная богатейшая страна, денег вроде бы должно быть много, но деньги эти в заначке под подушкой лежат. Значит, в экономике не участвуют и прибавочной стоимости не создают – поймав недоумённый взгляд Степана, Чуня осёкся. – Об этом в «Капитале» написано!

– Ты его разве читал? – ещё больше удивился Степан.

– Да как-то взялся от нечего делать, страниц с полсотни одолел, да потом бросил – там мудрёно больно пошло, с формулами, – смеющимися глазами Чуня посмотрел в глаза Степану. – Но про бестолковых индусов запомнил, которые из своих сокровищ выгоды не извлекают.

Чуня вспыхнул, его щёки зарделись:

– Это ж безвозвратный, но добровольный государственный заём получается! Памятник тому человеку поставить, который это придумал! Это как у Маяковского, мол, стране нужны не розы – паровозы! А лучше танки и пушки. Истребители! Но самолёты денег стоят, а где их взять? Кто даст? Советский народ и даст – но не за облигацию, которая бумажка, а за крынку молока, которая – вещь! И всемеро стоит против того, что до войны было. Понял, Артёмыч?

Степан неуверенно кивнул, а Чуня радостно продолжил:

– Вон, в Ульяновске схемку придумали – продавали пайковые продукты на рынке по спекулятивной цене и чуть не в сто раз наварились! Разницу положили в кассу, отбрехаться надеялись, но где там! Сейчас эти деятели за такие небывалые успехи в области торговли совершают трудовые подвиги в условиях Крайнего Севера. И государству хорошо – за меньшее количество товара казна в итоге получила гораздо бо́льшие деньги. Вон, пройдись по рыночным рядам! Они ведь не сами по себе сидят – давно и плотно всё схвачено и каждый свою мзду башляет. А башляют как? По цепочке, по ступеньке, по лесенке, на самом верху которой сидит этакий миллионер подпольный, что твой Корейко из книжки. Наберёт такой жулик пятьсот тут, триста там, а потом, глядишь – приняли его, тёпленького, да из-под подушки миллион и достали, а на тот миллион четыре Як-1 построили, а?! Оно и граждан воронками не тревожить, и мещан не тормошить. Никаких отрядов ЧОН²⁷ не надо. Удобно!

Деницын напрягся, но Чуня ровно не замечал, говорил дальше:

– Капиталист готов на любое преступление за прибыль, правильно? Вот и надо его желание направить в правильное русло! А если один-другой прощелыга мимо проскочит, то и не беда. Ну, сбежит из области, из края, а дальше – что? Из Союза всё равно никуда не денется. Ни в Лондон, ни в Париж не утекёт, так что деньги всё равно у нас останутся – одно что возьмут их не завтра, а послезавтра. Не беда! А если кто из партийной номенклатуры в это дело замажется…

Но тут Степан вспыхнул:

– Слышь, родной, ты тут собрался на антисоветскую агитацию намотаться? По десятому пункту пятьдесят восьмой, да?²⁸ Это я тебе запросто устрою, веришь?

– Что ты, Степан Артёмыч, как можно? Где я, а где агитация? Это ведь не агитация, а рационализация – и всё!

Деницын привстал с бочонка, Чуня отступил назад и поднял руки:

– Всё, всё! Ишь, какой ты строгий, оказывается! Мне просто по делу тебе сказать нечего – говорю же, всё вошло в русло и на рельсы встало. Разве Настюха Блинова²⁹ на Слободской улице чего-то с приезжими мутит, но пока – слухи. То ли уклонистов у себя в подполье прячет, то ли притон с марафетом организует – чёрт её знает. Не всё так однозначно – могут быть варианты. Пока всё вилами по воде писано.

Степан сел обратно на бочонок:

– Хорошо тогда, бывай. Сегодня можешь быть свободен. Через неделю на этом же месте в это же время.

– А место встречи изменить нельзя? Может, лучше в дровянике у коммуналки, что за углом, на Красноармейской?

– То есть ты хочешь перенести встречи чекиста и спекулянта из глухого угла к коммуналке, где народ шастает? Тебе жить надоело? Или свобода не мила? Или я чего-то не понял?

Чуня насупился, беззвучно пошевелил губами, а потом нарочито вытянулся во фрунт:

– Рад стараться! Можно анекдот на прощание расскажу? – и, не дожидаясь согласия Степана, скороговоркой выпалил:

«Ночь, темнота, стоит поезд, из поезда высовывается голова:

– Почему стоим?

– Паровоз меняют.

– Ясно. А на что?»

И, не оглядываясь, стремительно вышел из сарая, однако бережно закрыл за собой дверь.

VI.

Степан остался в сарае, чтоб не идти следом. «Вот ведь, а? И как с такими людьми общее дело делать? Какой с ними коммунизм построишь, когда всё вывернут и переиначат – у них чёрное выйдет белым, а беда радостью оборачивается. Такого послушаешь и поневоле задумаешься. И растеряешься. И руки опустишь. Как поп учил на Законе Божьем: «знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»³⁰. Мракобес старорежимный, мироед, но в этом он прав – хуже нет, когда перед тобой не друг или враг, а такой вот хитовыдуманный, что мутит воду во пруду. И плохо не то, что он меняет свои взгляды – любой их меняет с течением времени: был человек до семнадцати лет без политических взглядов, потом по малолетству вступил в эсеры, а уже возмужав, осознал, и стал большевиком – тут всё понятно. Но эти-то, неоднозначные, у них ведь вовсе взглядов никаких нет. Хамелеоны равнодушные! А равнодушие хуже ненависти, потому что вот я ненавижу фашиста, а фашист ненавидит меня, но оба мы наличие друг друга признаём, субъектность. А таким вот «чуням» что коммунист, что фашист, что буржуй – всё одинаково безразлично, всё – пустое место. Для них одна ценность – они сами и их благополучие. Они бесчеловечны – им другие люди вовсе не нужны. И как бывает ложка дёгтя в бочке мёда, от чего весь продукт насмарку, то тут – зараза в обществе, бацилла, от которой все болезни и пороки.

И складно ведь, подлец, мутит! Ровненько выходит, не подкопаться – миллионы гибнут, из последних сил напор врага отражают, а этот рациональность увидал. И до войны страна была в кольце врагов – буржуи только норовили в колесо палку вставить, а только чуть встали с колен да начали плечи распрямлять – тут-то фашист и нагрянул. Мы ещё в Испании ³¹ хотели задавить в зародыше гидру, но эти же американцы, которым тоже «не всё так однозначно» продолжали Франко горючее и машины продавать, а французы и англичане с этим зверьём всё компромисса искали, а потом и Мюнхенский сговор³² учинили… Теперь расхлёбываем, причём и мы, и они. И дальше придётся хлебать – краёв не видно, потому что когда немцев одолеем, то с такими «макаровичами» останемся. Не доведут они нас до добра – вся страна будет из таких вот «тёплых» состоять… Надо с этим что-то делать. Одно в таких людях хорошее – ко всему привыкают, везде приспособятся. Таких надо побольше в Магадан отправлять – может, они там Чикаго отгрохают. Хотя, вернее, мост на Аляску выстроят, тьфу ты…»

Степан поднялся с бочонка, поправил портупею и вышел из сарая. Он обогнул особняк, вступил на тротуар, и краем глаза заметил, что к нему кто-то несётся, по диагонали пересекая проезжую часть. Рука было потянулась к кобуре, но Степан признал в бегущем Игоря Фосфорова – оперативника с другого участка и старого друга, с которым они до войны вместе ездили на учёбу в Москву.

Обычно Игорь дежурил у вокзала, поэтому и одет был соответствующе – примятая восьмиконечная лондонка на голове, белоснежный воротник сорочки щегольски лежит поверх лацкана бостонового однобортного пиджака, а из-под широченных брюк выглядывают чуть не лаковые туфли – не то артист, не то шпана лиговская. Из-за места своей постоянной дислокации говор его тоже стал и не питерский, и не одесский, а какой-то и не свой, и не чужой. Как раз самое то, чтоб среди приезжих затеряться и для мазуриков своим казаться.

– Я тебя уже битый час по рынку шукаю! Ты где пропал? – после пробежки дыхание Игоря совсем не сбилось.

– А что такого случилось, что ты свой участок бросил и меня допрашивать прибежал? Сам-то Фетищевых нашёл?

– Не. Опросили их хозяйку Блинову, но та наотрез. Такого арапа заправляет – только держись! Или, может, действительно дура?

– Блинова, говоришь? Настасья?

– Да, Анастасия. А ты откуда о ней знаешь?

– Хм… Ты проведи-ка у неё обыск, чем волынку-то тянуть.

– Прокурор санкцию зажал: «Беспочвенные подозрения!» говорит, ага. Крючкотворы, мать их так.

– Про крючкотворов я и без тебя наслышан – вообще нисколько не удивил. Ты ко мне про них рассказать прибежал?

– Да ну тебя! Дело есть. Знаешь, за городом завод эвакуировали?

Степан усмехнулся и развел руки в стороны:

– У нас сейчас везде за городом заводы эвакуированные!

– Ну… Это… Где Шкляевская знаешь?

Степан кивнул.

– Шики, значит, проехал и до той Шкляевской не доезжая, так там есть поле. Понял? Ну так вот. Сегодня мне говорят, что там уже третий день какие-то деятели что-то копают.

– Ну, копают и копают. Этим должно ГПУ заниматься? Где их участковый?

– Где, где… Рифму хочешь?

– А ты поэт, да?

– О, опять та же почти рифма! – Игорь радостно хлопнул Степана по плечу, но тут же посуровел. – А шиш его знает где этот поц, в том и мулька! Второй день на работе не появляется. В сельсовете думали, что заболел или загулял. Домой к нему пришли – никого. На заправленной кровати пустая кобура лежит, а под кроватью лукошко малины. Деньги, документы – всё на месте. Так они с сельсовета сразу в обком ломанулись, а там и до Лукьянова³³ дошло – бушует, результата требует. Я уже наслушался, что это клад не то ищут, не то закапывают, а то минирование проводят, или вовсе размечают взлётно-посадочную полосу… Так что с самого верху спустили указание принять меры по этим землекопам.

– Значит, поедем – нечего рассуждать. Если Лукьянов требует, значит, дело политическое, – Степан одёрнул гимнастёрку. – Много там этих землероек?

– Колхозные трепались, что в первый раз было двое.

– Тогда хорошо – на пару управимся, допросим. И других оперов от работы не отвлекать.

– И лишний шухер не наводить!

Степан с тоской оглянулся на торговые ряды, поискал глазами Августу и белокурого мальчишку. Недовольно сжал губы, потом выдохнул:

– Тогда давай сейчас же и выдвинемся – у меня тут один мужичок есть из Лянгасово, он разной берестяной чертовщиной промышляет – как раз заканчивает, так он нас с тобой и подбросит. Чтоб воронком население не пугать.

– Ну, значит замазали с тобой!

– Пошли. Мазутный ты мой.

И вовремя угадали, потому что лянгасовский кустарь уже снял с лошади рептух³⁴ и запрягал в обратный путь. Телега была почти пустой – манки́ на утку, туеса и заплечные короба разобрали подчистую, осталось только несколько горлоток и несусветных размеров пестерь. Игорь глядел на эту утварь, а после спросил:

– А правду говорят, что у вас в посёлке трупы прямо на насыпи валяются?

Кустарь причмокнул, на мгновение задумался:

– Сам не видел, ей-богу, но слыхал, да. Слыхал, что начальнику станции выговор выписали. Но время сейчас такое – если кто болезный с вагона грабанулся, то и вправду может долго пролежать. Почему? А потому что путёв-то на станции много, а путейцев мало. И делов там по горло – не до церемониев, стал быть.

Деницын улыбнулся:

– Да ты, уважаемый, прямо государственник! Янычар!

Возница вскинул гордый взгляд:

– А то как же? Состав на фронт отправить – дело срочное, а если какой другой завалился, то он, значится, никуда уж не спешит. Он уже успел, – кустарь опустил ястребиные глаза. – Нехорошо, конечно, спору нет. Конечно, лучше, чтоб порядок был во всём, а не только в главном: чтоб и тропки метёны были, и вода чтоб кипячёна. Но это уж когда беда пройдет. А пока уж так, как есть.

Почти с ветерком под ласковым августовским солнцем телега в полчаса доехала до вырубки – уже почти ровного поля, где ещё недавно шумели вековые ели. Оставалось выкорчевать последние пни и геометрически ровный плацдарм для завода будет готов.

Тысячу лет разрастался русский лес. Он шаг за шагом продвигался на запад до сосен Померании, на север к карликовым лапландским берёзкам, на юг, к гирканским букам, и на восток к маньчжурским пихтам. Черная канадская ель и калифорнийская секвойя показались слишком далёкими и за ненадобностью отвергнуты. И дальше бы продвигался наш лес, разрастаясь в ширь медленно, но верно… А мы свернули с проторенной веками тропинки и пошли другим путём – пришло время для топора дровосека. И нету у нас веков, чтоб подбираться к луизианским кипарисам! Небывалому миру нужно место для шага вперёд сейчас. Нужен полигон, с которого мы и в сельву, и в саванну, и в джунгли шагнём! И надёжно встанем там, уже на новом полигоне, откуда ....

В век энтузиазма и восторга не нужно ни заповедных муромских, ни строевых архангельских лесов. Долой бабу Ягу и лешего с парохода современности – без них любые горы свернём! Не нужны нам болота с лесами, они только мешают – тому Любанская операция³⁵ порукой. Время сейчас такое, что и лес рубят, и щепки летят. Ради Отечества, которое трижды славил Маяковский! Владимир Владимирович славил, а мы – создаём.

Чекисты слезли с телеги и едва заметной тропинкой прошли через неширокую лесополосу. Прибыв на место, Степан и Игорь обнаружили на поле пробуренные как будто для столбов лунки. Эти кротовые норы шли через каждые тридцать метров с севера на юг и с запада на восток, образуя огромный прямоугольник в четыре лунки в ширину и двенадцать – в длину. Но для каких столбов понадобилось буриться глубже двух метров? И, если это действительно аэродром, то зачем лунки посреди участка, а не только по периметру?

Засаду решили устроить в рябиновом подлеске на северо-восточном краю участка. Устроившись в тени рябин Фосфоров начал разговор:

-Ну чё, Тёмыч, как тебе на рынке?

– Да ничего, обвыкся. Сперва непривычно было, одно бы что-то делать: или уж как милиционер – за порядком следить и фармазонщиков выявлять, или оперативником – банды разрабатывать, или как контрразведка – слушать кто кому какие слухи пересказывает да подсматривать, кто что в блокноты и тетрадки записывает. Но через пару месяцев к такой многозадачности привык.

– А помнишь, как в тридцать восьмом году за тетрадки с Пушкиным по всему городу шмонались?

– Где на руке поэта якобы перстень со свастикой? Ага, помню. Тогда начальству казалось, что фашисты запустили свои руки просто везде – хорошо, что на практике враг оказался не таким всемогущим и повсеместным. Я вот ни одного вражеского шпиона так и не выявил, а вот советских воров и мошенников – сколько хочешь.

– Ага. Нам с такими «гражданами» никаких врагов не надо.

– Или, знаешь, может, не столько обвыкся на новом месте, сколько в душе гул улёгся от начала войны – я ведь месяц не мог свыкнуться с тем, что это вообще возможно: всё прошлое лето ходил, как в мороке каком-то. Только сводки с фронтов не дали с ума сойти – они хотя и передавали полный кошмар, но это был последовательный кошмар, хотя бы в каких-то рамках. А то я себе в мыслях такого представлял, что никакому паникёру не снилось.

– Это как в Ленинграде метроном из радиоточек передают…

– Да, именно! Чтобы молчания не было и человек понимал, что жизнь продолжается и подчиняется хоть какому-то порядку. Что бьётся пульс, с которым можно тоже биться в унисон.

– А я никак не привыкну на вокзале фраером приблатнённым стоять, – Фосфоров внимательно изучал носки своих штиблет. – Когда мне то котлы позолоченные предлагают за хлебную карточку, то любовь французскую за сайку с изюмом, а одного тут субчика с «пудрой» взяли… Мерзко. Прям, как Ленин в мавзолее.

– В смысле?

– В том смысле, что и не кормят, и не хоронят! Как баребух в проруби, – Степан осторожно огляделся по сторонам, а Фосфоров в запале продолжал, – Сидят, понимаешь, в кабинетах на вертушках, а ты выявляй, проверяй, пресекай и контролируй. Уж лучше в санчурских лесах уклонистов по землянкам ловить! Там по крайней мере понятно, что результата добиваешься. Вот помнишь в первые дни войны мелькомбинатовский шо́фер напился и по городу катался, пока горючка не кончилась?

– Которого потом расстреляли?

– Расстреляли – правильно сделали. Но я сейчас бы тоже, знаешь – в пол бы газанул и будь, что будет!

– Не, ну, ты тоже – остынь. Критиковать-то большого ума не надо. Ты лучше что-то конструктивное предложи.

– Конструктивное-то если… Я об этом давно уже думаю. Я бы выделил отдельное узкоспециальное подразделение, чтоб оно только шпионами занимались, – от возбуждения Фосфоров позабыл свой развязный суржик и заговорил, как будто снова за партой школы НКВД. – Чтоб и не армия, и не госбезопасность, а сразу бы и то, и другое!

– Ну, вот и чем бы они занимались? Говорю же, я за год ни одного вражеского разведчика не выявил.

– И я не выявил. Но если мы их с тобой не обнаружили, то это ни разу не значит, что их нет. Кого, думаешь, в остальной стране винтят?

– Так там фронт, а у нас – тыл. Диверсанту чтоб сюда добраться нужно через такое сито пройти и столько фильтров проскочить – очумеешь. Это ведь не под Кущёвкой на дурака тропить зелёную³⁶, если вдруг часовой зазевался. Мы тут не без дела в Кирове сидим, не для галочки без выходных носом землю роем. В июле сорок первого мы кулака Лопатина взяли? Взяли.

– Это который в подвале музея кубометры жратвы и шмотья припрятал?

– Ага, его голубчика. И в сентябре же того же 41-го Шатуновых нахлобучили, которые из Петрозаводска в Советск умудрились переправить целых три тонны бакалеи и двадцать одну тысячу рублей золотом. Золотом! Не фунт изюма за пазухой пронести! Или когда Горошников в Леушино у кулака Батурина золотых червонцев в подполье на полмиллиона изъял? Или вот с февраля семь сотен уклонистов и дезертиров наловили. Так что не даром мы свой хлеб едим и если шпионов немецких не находим, то только потому, что их тут просто нет.

– Не, ну, ладно, хорошо – может, у нас их и нет…

– Я думаю, что в наших условиях твой узкоспециальный борец со шпионами сам бы стал вредителей фабриковать. Как в том анекдоте про профессора.

– Это что за анекдот?

– Да я не помню точно, как рассказывается… – Степан на мгновение задумался, потом обречённо выдохнул. – Суть такая: профессор на экзамене пристыдил невежду-чекиста, что тот не знает, кто автор «Евгения Онегина». Чекист обиделся, профессора арестовал и тот на допросе признался, что он и есть автор.

– Да уж, мастер ты анекдоты травить. Но согласен, очковтирателей везде хватает. Однако вот тебе такой факт. В том году почти три тысячи шпионов поймали и даже если только десятая часть из них настоящая, то это уже три роты отборных громил. Как Сталин говорил, что если для победы иногда нужны десятки тысяч верных красноармейцев, то для поражения достаточно двух диверсантов. Цена ошибки очень велика.

Думаешь, мы со всеми нашими предприятиями и заводами Гитлеру без интереса? А при нас, таких вот многостаночниках, которые и швец, и жнец, тут всю работу парализует и один «ганс»: тут рычаг повернёт, там гайку открутит, здесь сахару в керосин подсыплет, в том амбаре покурит, да окурок не затушит – и встали конвейеры. И ни танков фронту, ни снарядов, ни обмундирования.

– Ну так на то мы с тобой и не дремлем.

– Ага, не дремлем, а в кустах сидим без дела и на пустую поляну зыркаем, – Фосфоров сквозь зубы сплюнул в густую траву. – А ещё знаешь, о чём подумал, пока на эти дырки в земле глядел?

– Не томи, – Деницын уже не сопротивлялся напору Фосфорова, а Игорь был очень рад, что нашёл слушателя, которому от него было деваться некуда.

– Я историю вспомнил, подруга рассказывала. Она сама с Кавказа и там ещё до нашей эры ради какой-то грузинской принцессы древний воин распахал поле огнедышащими быками и засеял его зубами дракона. Когда из тех зубов выросли воины, то бросились на героя, но он спасся тем, что бросил в гущу камень – воины не разобрались и перебили друг друга.

– Ты это к чему?

– К тому, что нас с немцами нарочно стравили! У нас половина улиц – не Розы Люксембург, так Маркса или Энгельса. Всё ведь немцы. Учителя!

– Ну, ты загнул. На нас ведь вероломно не Гегелем с Кантом напали. Мы, может, потому немцам и верили до последнего, что из их народа те же Цеткин и Либкнехт. Но воюем мы не с ними, мы со зверями воюем, которые наших немецких друзей и учителей расстреливали. Того же Эрнста Тельмана³⁷ в застенках держат. В любой семье не без урода, а немецкий урод уж шибко мощный оказался.

– Ну, может, и так, что не стравили, но «третьи радующиеся» жар-то точно нашими руками загребают!

– Тут ты прав – давно пора им второй фронт открыть. Но «третьи» всё же сложа руки не сидят – англичанин с немцем в Африке борется, то есть через одно это у фашиста под Сталинградом было бы лишних десять танковых дивизий и бог знает, сколько самолётов! А американец японца в Тихом океане щемит помаленьку – у них там тоже не сахар. Не будь этого, так самурай весь Дальний Восток под себя бы подмял. А по поводу непаханого поля я тоже историю вспомнил, но только не грузинскую, а пермскую. Был, значит, такой богатырь и звали его Пеля…

– Э, погоди пока, потом доскажешь. Кажется, наши авиаторы идут.

VII.

С севера, со стороны тракта, шли двое. Один мужик был лет сорока, очень высокого ростом, широкий в плечах, с огненно-рыжей кудрявой шевелюрой, верлиокий и прокудливый – шёл, как будто на шарнирах, и прихрамывал на левую ногу. На плече он нёс длинную жердь и активно жестикулировал, что-то эмоционально доказывая своему спутнику. Другой мужик был немногим старше первого, на плече нёс штыковую лопату и, напротив, был в железнодорожной фуражке и избитых штиблетах. Кураж товарища не находил в нём ответа.

Эти двое обошли всё поле против часовой стрелки, всматриваясь в лунки. В каждую рыжий великан опускал длинную жердь, а потом оба внимательно осматривали её конец. Обойдя порядочный периметр, остановились как раз рядом с засадой чекистов, так что было слышно каждое слово:

– … да как это ты говоришь, чтоб под корень всех вырезать? А чем тогда мы их лучше? Нет, если офицеров ихних, то – да. Их поголовно к забору! А солдат немецкий – человек подневольный, не по доброй воле он к нам сюда пришёл. Пригнали. Он такой же работяга, как и мы с тобою. Одно что говорит не по-нашему. Так что пусть на заводе поработает, пока всё не уляжется.

Мужик в железнодорожной фуражке как будто собрался что-то возразить, но рыжий не дал ему рта раскрыть:

– Понятно, что до стабилизаторов к реактивному М-13³⁸ их не допустишь, но и не надо. Пусть лемехами для плугов занимаются, всякими полозьями для борон. Сельское хозяйство, – он остановился и широким жестом указал на окружающее их непаханое поле, – никто не отменял, а с лущильником³⁹ ему будет трудновато нахимичить, даже если сильно захочет. Согласен?

Фуражка согласно кивнул.

– То-то же, – верлиокий верзила достал из очередной лунки жердь и радостно указал на мокрый на длину до полуметра конец. – Вот, гляди-ка, Кузьмич, я же говорил – колодец лучше там копать, где крапива понаросла. Мобыть, ладной воды-то и не будет, но на поливку всяко сгодится. Что, ковырнём для проверки?

Безразличный Кузьмич пожал плечами и с готовностью взял в руки лопату.

– Тогда бы разобраться лучше, откудова дорогу сюда вести – напрямки с тракта иль пролеском? – прокудливый встал во весь рост, чтоб оглядеться по сторонам и увидел идущих в его сторону чекистов.

Первым подошёл Степан, потому что был в форме, а Игорь в своём козырном обмундировании остался позади и как будто случайно отпахнул полу пиджака, демонстрируя плечевую кобуру.

– Здравствуйте, граждане. Приготовим документы. Вы кто такие? Что делаете здесь?

Верлиокий громила шагнул к Степану, почти нависнув над ним – он оказался выше чекиста ровно на голову. Второй перестал копать, но остался на том же месте и опёрся на лопату.

– Пропуск с завода подойдет? Пашпорта с собою нет.

– Давай, – Степан всмотрелся в бумагу с печатью и фотографией и не нашёл в ней изъяна. – Значит, Иван Попыванов?

– Точно так! Мы с этим вот, – он кивнул на товарища с лопатой, – с Кузьмичём, токаря´ с завода. Нашей бригаде отдел рабочего снабжения делянку под подсобное хозяйство выделил – мы и смотрим, где тут лучьщее колодец будет копать. В этом году перекопаем, а в следующем – засеем. Разве чесноку с этого года навтыкаем. Озимого, ага.

Степан сделал вид, что в чём-то сомневается:

– А предписание ОРС у вас где?

– Предписание-то? Этого не знаю, нам что дали, так там то и было… – Попыванов крепко задумался. – Мы третьего дня все документы участковому казали – он к чему придраться не нашёл. Обещал в сельсовете за нас слово замолвить, чтоб всё честь по чести вышло, ага. А документы все те мы мастеру отдали. Зайцев его фамилия, Васей зовут.

– Значит, Василий Зайцев… Хорошо. А дыр в земле зачем навертели?

– Так я же ж говорю – колодец копать думаем. Вона тут воды набралось поболе, так мы здесь, глядишь, до ключа-то скорее докопаемся.

– Вот оно что… Ну, тогда с успехом вам трудиться!

– Спасибо, мил человек!

Степан развернулся и молча пошёл обратно по тропинке через лесополосу. Игорь оглядел токарей сомневающимся взглядом, словно стараясь запомнить, и через мгновение пошёл следом за товарищем. Когда деревья скрыли чекистов от заводчан, Игорь тронул Степана за плечо:

– Ну вот, а теперь ответь мне, чего мы здесь шесть часов торчали? Это ж убиться веником! Почти диверсия – два офицера госбезопасности на травке валяются, а по всем фронтам объявили приказ № 227: «Ни шагу назад!».

– Ну, у меня тоже будто дел других нет, как тут дурака валять. Чем на охламонов глядеть, так я бы на обслуживаемом административном участке задачи решал. У меня особняк Кардакова на контроле, а я тут… – он вспомнил лукавый и томный прищур Августы, от досады сплюнул. – Вот Сталин говорил, что для поражения достаточно пары шпионов. А про бездельников он ничего не говорил?

– Шутишь, да? Смешно. Очень. Я тоже частушку придумал: «Полюбила лётчика – думала, летает! А пришла на ерадром – он чеснок сажает! Эх!» – Игорь хлопнул себя по бедру и с вызовом посмотрел на Степана.

– Вот её вместо рапорта и исполнишь.

– Нет, теперь давай серьёзно. Нас сюда с тобой первый секретарь обкома загнал, так что причина уважительная. Но ты убедился, что если б был какой-то узкоспециальный отдел, то он бы эффективнее сработал?

– Может, и не эффективнее, но нас бы с тобой не сдёрнули с вверенных постов. Хотя и мы хороши – нет бы в управление заводом зайти и в пять минут с этим «аэродромом» дырявым разобраться.

– Главное, чтоб на наших с тобой участках ничего не стряслось, потому что если у меня на вокзале три эшелона эсэсовцев выгрузились и твой рынок оккупировали, то голову оторвут не Лукьянову, а нам.

– Там уже без разницы будет, кому голову оторвут.

– Согласен, – Игорь замолчал на минуту. – Подстава это галимая. Вот ты, как хочешь, а я говорю – галимая штрибанская подстава. Представь, мы бы тут не токарей застали, а обученного диверсанта изловили, которого Абвер⁴⁰ заслал? Куда бы мы его девали – в одну камеру с прогульщиками и паникёрами? А вдруг он гипнозом владеет? Нет, вот ты, как хочешь, а будь моя воля, я бы особый отдел для этих целей выделил. Тем более теперь, когда в руки немцев попали настоящие парткомы, отделы ЗАГСов и военкоматы с настоящими бланками и печатями. То есть в начале войны поддельные документы ещё можно было выявить по оцинкованным скрепкам и качеству бумаги, то теперь-то как, если они совсем настоящие? Тут уже нужна бдительность повышенная!

– Особая. Ага, я уже понял.

– Ёрничаешь? Придурка лепишь? А теперь представь, если в руки попадётся полноценный шпион с поддельными документами майора и Звездой Героя, который должен завод взорвать и маршала убить. Представляешь, если такого в оборот взять и заставить сотрудничать? Это ж широчайшие возможности! Можно будет и самим информацию от него подробную получить, а главное, через него немцев за нос водить! Например, говорить, что эшелон танков направлен на северо-запад, а на самом деле нету никакого эшелона. Или есть, но едет он на юг.

– Ну, тут речь явно не о Кирове будет. От нас-то, понятное дело, литерные составы могут только на запад идти. Не на восток же? Так что шпиону толку нету в крапиве сидеть у переезда в Ломовской. Ему надо на более близких к фронту узлах – вот там уже фрицу интересно будет.

– Это ж я тебе к примеру, не занудствуй, – с Игоря слетел вернувшийся было блатной форс, он словно растерялся.

– Нет, понятно, идея-то хорошая. Только реализовывать её надо на уровне Ставки Верховного… – сказал Степан примиряющим тоном.

– Уровень-то Ставки, а ловить этих диверсантов будут такие же, как мы с тобой. Поэтому надо, чтоб у этих волкодавов руки были развязаны и чтоб они на таких вот растяп с чесноком не отвлекались – Фосфоров ткнул в пустоту себе за спину большим пальцем правой руки. – Понимаешь, тут будет больше пользы не от того, что мы волка в овечьей шкуре обезвредим, а что его же против врага направим! И всё это без особых затрат с нашей стороны – одной радиоточки хватит чтобы немецкую разведку застопорить. Хотели нас нахлобучить, но выйдет всё наоборот!

Степан почесал подбородок:

– Знаешь, а ведь ты действительно хорошо придумал. Тогда не надо тянуть кота за хвост, а сегодня же это предложение внести.

– А то! Не просто так слонов слоняю по перрону. Но я о помощи попросить хочу, чтоб ты вместе со мной эту идею выдвинул. Если вдвоём, то больше хода делу будут.

– Но это же твоя инициатива. Я тут при чём?

– При том, что я тогда не один буду, а с тобой – оба два! Считай – коллектив, а против коллектива не попрёшь!

– Ну, хорошо. Но я только в углу стоять буду и головой кивать, чтобы потом одного тебя по партсобраниям таскали. Или если инициативу найдут несвоевременной.

– Не, не найдут! Я слыхал, что немцы весной создали специальную организацию… Как-то называется… Вроде: «Дирижабль»⁴¹. И как раз для того, чтоб готовить и засылать нам агентов, чтоб теракты совершать и всяких сепаратистов готовить. Но запутались, формалисты буквоедские, разобраться не могут, кому она у них подчиняется – гестапо⁴², Абверу или РСХА⁴³. Но у нас тебе – не там! Поэтому я и говорю, чтоб это была и не госбезопасность, и не армия, а что-то отдельное. Чтоб только Ставка решала.

– То есть ты не сам придумал, а вражескую идею адаптировал?

– Можно и так сказать.

– Ну и хорошо. Так даже лучше, сошлёмся на зарубежный опыт, – Деницын улыбнулся, когда заметил, как вздрогнул товарищ. – Шучу. Сейчас загляну тогда с тобой в управление, поддержу.

VIII.

Товарищи вышли из лесополосы и остановили проезжавший по трассе грузовичок «Студебекер», который вёз брёвна для строительства нового крыла пищеблока коломенского завода. Шофер был один в кабине и, разглядев кубари в петлицах Степана, с радостью согласился подбросить путников куда угодно. Хотел отвезти и даже прямо к бывшему особняку купца Булычёва, в котором после Революции поселились чекисты, но Степан и Игорь попросили высадить их не доезжая двух кварталов – на перекрёстке Коммунистической и Карла Маркса. Шофёр пожал плечами и поехал.

Степан глядел в окно на пробегавшую мимо дорогу и думал, что если он сегодня не проводил Августу, то это вовсе и не плохо. Тут навязываться не стоит – она женщина самостоятельная и сильная, сама решит, когда время подходящее придёт. Вот если она завтра пирогов с грибами испечёт, то он сразу её в кино пригласит, чётко обозначив намерения. Как раз в «Боевом киносборнике № 12» два очень удачных эпизода. Хотя, конечно, в первом подростков играют актёры чуть не тридцатилетние, но играют хорошо, с душой. А второй, говорят, про такую же женщину, вроде Авы – которая посреди всей этой войны с ребёнком на руках находит в себе силы стоять прямо.

Такие фильмы посмотришь и поймёшь, что кино действительно важнейшее из искусств – на нужный лад направляет. А если взрыв какой покажут, то даже ещё лучше – у барышни есть возможность испуганно ойкнуть, а кавалер имеет возможность подставить могучее плечо. И всё благообразно. Но при этом однозначно.

Спустя четверть часа чекисты добрались до чугунной ограды, отделявшей оживлённую улицу от глубокого оврага, бывшего когда-то руслом реки Засоры. Река давным-давно высохла и овраг, густо зарастая рябиной и сиренью, ждал, когда до него дойдут хозяйские руки. Пару лет назад архитекторы планировали развернуть здесь бурную деятельность и разбить цветущий бульвар. Но пока планы оставались только акварельными эскизами, лежащими в толстой папке в нижнем ящике письменного стола строительно-монтажного управления номер один при народном комиссариате боеприпасов.

Чекисты распрощались с водителем и пошли вверх по Коммунистической. У дома номер восемнадцать Степан остановился. Игорь, прошедший вперёд несколько шагов, удивлённо обернулся:

– И чо ты тут шоперишься?

– Да так чего-то вспомнилось… – Степан внимательно оглядел окна дома, будто заглядывая внутрь. – Я сюда в девятнадцатом году бегал, когда ребёнком был. Всё хотел на Блюхера посмотреть.

– А он что тут делал? Я тогда совсем карапуз был, мне не до пустяков было – орать бы пошире, да в пелёнки фурить, чтоб мамка не скучала.

– Блюхера тогда прислали командовать обороной от наступающих белогвардейцев. Он тут почти всё лето прожил. До тех пор, пока не стало понятно, что угроза для города миновала.

– Это когда Чапаев под Уфой реку Белую форсировал? Я у Фурманова в книжке читал.

– Ага… Я тебе скажу, что по своей малолетней несознательности я очень огорчился – так хотелось пострелять по золотопогонникам из маузера, а лучше из «Максима». И чтоб меня обязательно ранили, а потом бы лично начдив повесил на грудь медаль или даже орден…

– Знаешь, на самом деле хорошо, что твои мечты не сбылись – четыре года назад доподлинно выяснили, что Блюхер японским шпионом оказался! Сейчас бы тебе солоно пришлось, – Игорь на всякий случай огляделся по сторонам.

– Да в любом случае хорошо, что контру за двести вёрст от Вятки развернули, а потом разбили наголову!

– Конечно, хорошо! Кстати, подумалось… Не помнишь, кто сказал, что история повторяется дважды? Энгельс?

– Вроде, Гегель⁴⁴…

– Ну, в любом случае, человек был не глупый. Может, и в этот раз повторится, а? Забуксует фашист в чернозёме, а там и на попятный? Ведь ни монголы, ни французы, ни «белые» сюда не дошли!

– Так тогда история должна не дважды повториться, а четыре!

– Так дважды два – как раз четыре!

– Твои б слова… – Степан несильно толкнул Игоря кулаком в плечо. Тот деланно оступился и осел.

– Слушай, а я тут шутку слышал про наше управление. Рассказать?

– Валяй, пока дорогу не перешли.

– « – Какой дом на Вятке самый высокий?

– Бывший дом Булычева! Из его подвалов Магадан видать!»

Теперь по сторонам огляделся Степан:

– Ты шире ори, так больше дадут!

– А я – что?

– А ничего! Доедешь – узнаешь!

На проходной Степана и Игоря окрикнул проходивший мимо бравый усач Зарницын:

– Мужики, слыхали – нет?

– Чего слыхали-то? – Степану показалось, что Игорь побледнел.

– Да людоедку взяли – детей резала и пироги из них пекла. Сейчас свидетельницу допрашивать будут – айда!

Степан и Игорь вошли в кабинет, где за массивным столом, обитым зелёным сукном, лицом к ним сидел капитан госбезопасности Авроров – заслуженный человек с добрым, открытым и простоватым лицом. Сапоги он носил «гармошкой», как дореволюционный приказчик. Этакий рохля добродушный. Но подчинённые знали, что кубари ему достались не просто так и второго такого профессионала – поискать. Он умел любого расположить к себе и по-свойски, ненавязчиво дознаться до самого сокровенного. Свидетельница, миниатюрная женщина неопределённого возраста в платочке на голове, сидела на стуле спиной к вошедшим.

Авроров кивнул вошедшим к правой стене, вдоль которой стояли венские стулья и одно кресло-савонарола. Начался допрос.

– Значит, дорогая моя Таисья Морозова, расскажи как дело было по порядку.

– Ой, да как такое по порядку-то… До сих пор ведь руки дрожат – чай, не каждый день такие страсти.

– А ты представь, что это ты мне не события своей жизни рассказываешь, а будто это в кино случилось или на театре.

– В театре такое покажи, так все зрители попадают… Но я попробую. Так вот, значит, прорвало в больнице трубу. Нас всех через это домой отпустили пораньше – так-то я до вечера должна была на службе быть. До обеда ещё я вернулась и разморило меня – заснула.

Степан сглотнул, левая ладонь крепко сжала деревянный подлокотник кресла. Сердце Деницына обмерло, будто заледенелой рукавицей ухватили воробышка.

Авроров как бы в задумчивости почесал указательным пальцем подбородок:

– Получается, Абатурова и Клюкина думали, что они одни в доме?

– Выходит, что так. Никогда ещё не бывало, чтоб я из гошпиталя раньше приходила. Позже – эт запросто, но чтоб раньше – ни-ни. Но не в том главна-то штука!

Я, значится, на подушке ворочаюсь и сквозь сон слышу голос тоненький: «Тетенька, не надо! Не надо, тётенька!» Сперва подумала, что приснилось. На другой бок повернулась уже, но за стеной будто что-то по полу потащили. И любопытство меня взяло. Опять же вы в тот раз велели в оба глаза глядеть и тут же доложить, коль мужик какой начнёт отираться. Встала я, значит, глаза протёрла и на цыпочках-то пошла.

Авроров прервал Морозову:

– А как часто к ней ходили дети?

– Дети-то? Часто. И приятели её детишек забегали, и по делу торговому захаживали: кто мамкин платок на муку, кто брошку на сальце… – у Таисьи затрепетали плечи, она скуксилась и заплакала, вытирая слезы и прикрывая лицо краем платка. – А тут тебе, выходит, сразу и брошка, тут тебе и сальце. И мамка вовек не сыщет…

– Ну что ты, милая, не плачь. Всё равно слезами уже не поможешь. Помнишь, мы договорились, что театр?

– Ой… – она всхлипнула. – Ладно. Я к двери-то подошла – слышу, что-то там происходит. Я к скважине замочной-то прильнула и вижу. На койке лежит мальчишка и будто спит. Гадюка-то, Абатурова то есть, шторы завесила и со своей мамкой давай ребятёнка-то раздевать. Рубашонку стянули, штанишки сняли, хохочут, ухмыляются, ведьмы! Смеются, лапают его везде, «краник» теребят… Я думаю – ух, греховодницы, чего захотели! Но вышло хуже.

Она замолчала, уставилась в пол и закусила край платка. Вздохнула. Авроров не торопил. Спустя полминуты Морозова продолжила.

– А ребятёнок-то вялый весь, словно ватный… Они ему ножки верёвкой связали, да в петлю на потолке продели через крюк, на котором люстра крепится. Бабка-то держит, а Гуська тянет. Что за затеи такие, думаю? Мне и страшно, и волнительно стало… Грех-то какой!

Таисья зашлась в голос рёвом, капитан встал со своего места, подошёл к ней и погладил по плечу:

– Уж извини, что заставляю рану бередить. Я сам, хотя и всякого на службе видал, но от того, что в доме том произошло, волосы дыбом встают. Но надо всё вспомнить и рассказать. Соберись, пожалуйста.

Таисья глубоко вздохнула, расправила плечи и села, будто проглотила аршин.

– Я сейчас же всё доскажу. Всё, как было.

Капитан вернулся на место и продолжил записывать за ней вслед.

– Вздёрнули ребятёнка в той петле под потолок, а у него волосики такие льняные, нежные. И глазки-то открытые, стеклянные! Но грудь шевелится, дышит. Живой ещё, знать. А под головушку-то таз большой подтащили. И тут я приметила в углу лукошко с морошкой, а рядом киянка валяется… Я как заворожённая сижу и не могу глаз оторвать. Вся застыла, онемела. А Гуська, значит, верёвку-то к ножке буфета привязала и с буфета же нож достаёт. И деловито так, примеряясь, к дитятке и – раз по шее справа, два – по шее слева. Уверенно так, глубоко. Кровь-то так и хлынула! Алая, струёй ровной – и в таз! Сначала сильно лилось, пульсировало, потом ослабло и с каждым разом напор слабел – знать, жизня-то выходила, сердечко слабело. А я всё смотрю и дышать боюсь! Что делать? Одной с ними не сладить, так я бегом во двор, за Ефимычем.

– «Ефимыч» – это Трофим Ефимович Истобенов, дворник?

– Да, о нем я толкую. Я к нему – так и так, бежим скорей, ребёнка зарезали! Он топор схватил, хотел дверь рубить, да ключ-то у меня есть – до уплотнения весь дом моим был! Мы с ним дверь открыли, а там уже все кишочки и печёнки из ребёнка вынули – как порося разложили… Бабка нас первая увидела – почернела, охнула и на четвереньках поползла под печку. Гуська, знать, меня одну углядела – зашипела, с полу нож схватила, чичи свои вылупила, и тут только заметила Ефимыча с топором. И как заверещит! Бросила в нас кошель с грибами – они во все стороны разлетелись, а сама – в окно!

«Значит, она купила грибов…» – Деницынцу стало трудно дышать, к горлу подкатил комок: он сначала побледнел, а потом побагровел, но никто этого не заметил. Все внимательно слушали Морозову:

– Мы подпечье задвинули сундуком, веник в углу перевернули и Ефимыч остался бабку сторожить, а я уж к вам. Чай, поймали Гуську? – в глазах Таисьи ужас перемешался с надеждой.

– Поймали. На речном вокзале в очереди за билетом. Спокойная стояла, рассудительная. Словно не женщина жизни лишила ребёнка, а лисица курёнка задавила… Как таких земля-то носит? Спасибо вам, товарищ Морозова, за бдительность. Вот теперь тут вот распишитесь… Да. «С моих слов записано верно, мною прочитано»… Можете быть свободны! Но всё равно будьте начеку, если к дому начнёт проявлять интерес мужчина лет сорока.

Таисья вышла из кабинета, в котором остались одни чекисты. Авроров закурил папиросу.

– Погреб мы уже раскопали – там целое кладбище. Судя по всему, одиннадцать детей там похоронены – черепов нашли одиннадцать, а бедренных костей почему-то только двадцать… А этот мальчишка, получается, двенадцатый.

– И как теперь их личность установить?

– А никак. Всё это мы освидетельствовали, зафиксировали и тут же во дворе под вязом похоронили в общей могиле. Там как нарочно нужник копали и яма подходящая была.

– Но ведь надо родителей найти …

– Надо. В другое время так бы и сделали. Но не теперь. Ты понимаешь, что будет, если подробности в народ пойдут? «Людоеды в городе!» Это же паника, а время сейчас и без того чёрное.

– Так может и к лучшему? От положения на фронте внимание отвлечётся…

– Знаешь, фронт далеко, а людоеды тут! Нельзя огласки допустить, нельзя. Этих дьяволиц в каземате держат и они там о своих подвигах точно не распространятся. Поэтому осудят их за спекуляцию. А когда до Ухтпечлага доберутся, так в бараке наш брат и шепнёт кому надо, как на самом деле было. Кара людоедов не минует.

– Наверное, так… Но мне всё равно кажется, что родителей погибших нужно оповестить. Мы как будто это преступление покрываем.

– Знаешь, вот сейчас всем советским людям приходится тяжело – много горя выпало на нашу долю. Никто не рад, все на пределе. Но даже в таких условиях можно жить, если в душе у человека остаётся хотя бы малая надежда, если теплится хоть самый тусклый уголёк. Теперь представь, каково придётся родителям детей, которые в том проклятом подвале сгинули? Такая весть и в мирное время хребет переломит. Может, пусть лучше думают, что их ребятишки на фронт сбежали и просто письма не доходят?

– Наверное, так…

– К сожалению, пока что нашу правду приходится защищать такой вот неправдой. Ещё не наступил момент для истины… И рапорт о походе на шкляевский «аэродром» можете не писать. Нашёлся тот участковый – два часа назад из сельсовета звонили. Он сразу после разговора с Попывановым за малиной пошёл на Фёдоровскую гору у Песегово и там табельное потерял. Два дня по кустам и буеракам шукал – похудел, почернел, зарос. Вернулся лохматый, расхристанный, речь человеческую почти забыл – одно что радостно мычит. Поэтому можете быть свободными.

В кабинет вбежал озадаченный Зарницын.

– Ребята, вот новая сводка: «Наши оставили район Калача-на-Дону. Несмотря на упорное сопротивление, отступаем», – он ещё раз перечитал полоску бумаги у себя в руке. – Братцы, это что же получается? Дорога на Сталинград для вермахта открыта?

У Степана почему-то очень зачесалась правая голень, как будто натирала небрежно замотанная портянка. Руки как-то сами собой опустились.

1985. Что для завтра сделал я?

«Повзрослевший, я любил Союз не за то, каким он был, а за то, каким он мог стать, если бы по-другому сложились обстоятельства. И разве настолько виноват потенциально хороший человек, что из-за трудностей жизни не раскрылись его прекрасные качества?»

Михаил Елизаров. «Библиотекарь».

24.04.85. Среда. Вечер.

Бутылка лимонада «Буратино» выскользнула из рук и разлетелась ликующими осколками по тротуару. Прохожие не обращали внимания, как будто ничего и не произошло: радостно-пузырящуюся, ароматную и ощерившуюся битым стеклом лужу кто-то обходил по проезжей части, кто-то – ступая на газон, а иные, самые длинноногие, просто перешагивали. Пустяки, дело-то житейское. Нам не привыкать. Осколки ждали дворника, который ещё неизвестно когда объявится.

«…а Гришка Попыванов шабашить пошёл на рампу – за червонец разгружать вагоны с рубероидом!».

Шура Рохлин двинул на танцы в ДК «Космос», ведь в этом году такой головокружительный апрель! Радостный весенний воздух бередит душу и беспокоит сердце – разливается по венам беспокойным предчувствием и взрывается внутри невысказанным ликованием. Томительно захватывает дух неминучим гибельным восторгом!

Девчонки наконец-то скинули модные безразмерные всеобъемлюще-повсеместные спортивные куртки и болоньевые плащи по щиколотку с сапогами-луноходами и нарядились кто в олимпийки, кто в ветровки, кто в мамин реглан, кто в джинсы, кто в брюки, кто в юбки выше колена. Кто-то в туфлях-лодочках, кто-то в кроссовках, а кто и в сапогах старшей сестры. Намного завлекательней рулона рубероида, который Гришка на шабашке за десятку обнимает! И пусть сегодня погода пасмурная и серая, но тем лучше – тем томительнее ожидание момента, когда распустятся набухающие почки и природа заявит о себе во весь голос и в полный рост!

Шура посмотрел на стену ДК, на мозаику. Там одинокий космонавт в скафандре отчаянно тянется к небу, к тайнам мироздания. Он – сам разум! Но над космонавтом, гораздо ближе к небесным телам, уже на границе стратосферы, фигуры обнявшихся мужчины и женщины. Они – любовь! Значит, любовь выше разума. В этот вечер понять аллегорию можно было только так. И никак иначе.

Из окон «Космоса» громыхали «Золотая лестница», «Крыша дома твоего»⁴⁵, «Трава у дома»⁴⁶, потом кто-то вызывал капитана Африку⁴⁷, затем спели про прекрасное далёко⁴⁸, а когда заиграла «Шизгара!»⁴⁹, то Шура ощутил такое самозабвенное упоение моментом, что захотел остаться в нём навсегда. Радостные, открытые лица с глазами, полными посконного, настоящего счастья закрутились искрящимся хороводом, магической каруселью, душистым водоворотом, исполненным фурора смерчем, радостным ураганом! Кто-то подпевал то, что пели, а кто-то – то, что слышал, но всё это сливалось в поток, в единый мыслящий и счастливый живой организм. В дружный муравейник, в шумный улей, где каждый радуется друг другу, готов поддержать и подставить плечо: не из корысти, карьеры, лицемерия или похоти, а из-за самого факта сосуществования. Рохлин оказался в самом центре этого циклона, в сжимающейся вековечной спирали…

Домурлыкала своё голландская гитара и окна закрылись. Еле заметная тень, принесённая лёгким ветерком с востока, накрыла танцплощадку. Стало прохладнее. Толпа застыла в вечернем сумраке, кое-где освещаемом еле видным грязно-охренным светом ночного фонаря.

В этот же момент со стороны улицы Пугачёва раздался свист и в сторону танцплощадки мерным шагом двинулась шеренга одинаково одетых крепких молодых парней:

«Не носите джинсы «Levi`s»

В них **** Анжелу Дэвис!

Вы носите джинсы «Lee»

В них Анжелу не ****!»

«Филейские, мать их, курву…» С противоположной стороны, из дворов улицы Левитана, молча вышли и рассыпались в такую же цепь такие же одинаковые, но другим обычаем, крепыши:

«Новая зелень проложит дорогу!

На юго-западе смерть бандерлогам!»

«Филейка – от трусов наклейка!»

И началось…

Только что танцевавшие люди быстро всё поняли и кинулись врассыпную. Убежать удалось не всем. Гопники с громким гоготом лапали девчонок -одной раскосой рванули синюю кофту и красные пуговицы разлетелись во все стороны. Парням отвешивали смачные пинки и звонкие подзатыльники. Плевали убегавшим вслед. Тех же, кто по растерянности или безрассудству вставали на пути движущихся друг к другу цепей, били уже всерьёз.

Вот пятеро молодых сельмашевских рабочих сами пошли стенкой против филейских и немало преуспели. Ещё бы! Трое орудовали ремнями с заточенными широкими армейскими пряжками, а у двоих под по́лами пиджаков были спрятаны цепи от бензопилы. Видимо, они уже не в первый раз ходили на танцы. Грозной фалангой двинулось отделение сельмашевских токарей на батальон филейской шпаны. Пару раз пряжкой прилетало по высунутым вперёд рукам и ногам. Раздались удивлённые вскрики, переходящие в скулёж. Самый безрассудный филеец выступил вперёд и хотел что-то крикнуть, но не успел – получил цепью по щеке, наискось чуть выше уголка рта, прямо под правый глаз: кожа лопнула и на лице будто открылся новый рот. В открывшуюся рану стало видно зубы, желтую фиксу и непривычно высокие дёсны, а задуманный природой рот обиженно и досадливо скуксился, будто выдыхал неожиданно крепкий табак. Парень схватился за лицо, попытался приставить губу обратно и с мычанием и ужасом убежал. Остальные отступили, дрогнули, изрядно смешались и готовы были уже расступиться… Окрылённый успехом сельмашевец поднял цепь над головой и грозно замахнулся! Из толпы филейских вперёд выпрыгнул невысокий крепко сбитый очень проворный человек, который бросился стрелой на ряды рабочих – пантерой прыгнул и сбил плечом того, который поднял руку слишком высоко, и, ещё не успев приземлиться, ударил находящегося справа рабочего резиновой палкой в подколенную ямку, «по тормозам». Рабочий охнул и осел. «Миша! Ты король!» Филейские опомнились, навалились и затоптали работяг. Что с теми сталось, Рохлин уже не видел.

Со стороны улицы Левитана бой приняли трое курсантов вертолётного училища. У них не оказалось цепей и пряжек, зато они прилежно ходили в рукопашную секцию. Лётчики прижались спина к спине и образовали крутящийся против часовой стрелки треугольник, осыпая противников ударами рук и ног, подступиться к которому было непросто, пока из темноты не вышел лидер юго-западных – двухметровый Вотя. Тот просто стал со всей силы бить по корпусам низкорослых курсантов. Удары курсантов были многочисленны, но достигали цели уже на излёте. Если бы это был боксёрский поединок, то по очкам перевес был за лётчиками – на один удар Воти они отвечали тремя, но каждый удар Воти сбивал дыхание и даже попадая в плечо был подобен кувалде. «*****, замучаю, как Пол Пот Кампучию!» Спустя минуту троица не устояла, дрогнула – их затоптали и смяли. Рохля видел, как одного самбиста Вотя оттащил в сторону, завёл руки назад и со всей силы ударил коленом между лопатками. Тот ласточкой ударился головой о бордюр и обмяк в неестественной позе.

Пока юго-западные приближались к филейским сквозь редеющую толпу, Рохля видел немало свёрнутых челюстей, разбитых носов и выбитых зубов. Когда он понял, что убежать не удастся и скоро дойдёт и до него, то решил принять бой, хотя колени дрожали и липкие от пота ладони не могли, не хотели сжаться в кулак.

Но вдруг откуда-то издалека, словно из желейного тумана, раздался звук милицейской сирены. Жёлто-синяя машина неторопливо ехала по улице Пугачёва со стороны кинотеатра, сверкая проблесковыми маяками и освещая округу дальним светом. Пыл районных быков тут же утих, они организованно отступили и растворились во дворах. Как будто никого и не было. Шура восторжествовал и хотел отблагодарить свою счастливую звезду, но в этот момент получил по затылку чем-то тупым и тяжёлым. Он схватился за затылок, тело обмякло, а ноги бессильно подкосились. И всё померкло.

Шура не знал, как долго пробыл без сознания. Он лежал лицом в землю, милицейской сирены не было слышно. Зато пошёл дождь. Мягкий, тёплый, неожиданный для этой поры ласковый грибной дождь. Наверное, это даже к лучшему, подумал Рохлин – поможет прийти в себя и хоть немного освежит. Но тут же Шура понял, что это не дождь, а струя. Ослабевающая тёплая и мерзкая струя… Рохлин поднял глаза – над ним склонилось смеющееся рябое продолговатое лицо парня лет пятнадцати. Тот был одет в цветную рубашку, а на плече висела сумка с надписью «AC/DC». Рохлин опустил взгляд и увидел торчащий из ширинки длинный и тонкий бледный член с чуть приоткрытой головкой, с которой капали последние капли мочи.

– Ты ж утырок конченый, убью! – Рохля хотел вскочить, но ноги не слушались, и он, как на шарнирах, осел назад, успев подставить правую руку. Гопник заржал и нарочно не торопясь, вразвалочку, пошёл по танцплощадке, смело ступая грязными резиновыми сапогами по лужам и свернул за здание ДК. Ещё лёжа, Рохля в бешенстве вытер рукавом лицо и смог кое-как наконец встать. Он попробовал догнать уходящего, побежал, но снова потерял равновесие, опёрся о стену и, пытаясь побороть головную боль, сильно зажмурился и опустил голову.

– Гражданин, что тут делаем? Ваши документы!

Рохлин открыл глаза и увидел перед собой озабоченное усатое лицо в фуражке. Милиционер подозрительно, но с тем и сочувствующе смотрел на растрёпанного юношу. Рохлин хотел объясниться и попросить помочь догнать ушедшего насмешника, но, набрав побольше воздуха в лёгкие, только лишь удивлённо захлопал ртом. Его тут же густо и обильно вырвало. Выражение лица милиционера исказилось презрением и брезгливостью.

– Вась, ну-ка подсоби голубчика принять! – усатый крикнул другому милиционеру, который внимательно изучал лужу чего-то тёмного и густого, в чём в лунном свете поблёскивало что-то беспорядочное и молочно-белое.

Рохля почему-то пробормотал:

– Вот тебе «Луна и грош», блин. Моэм, мать его так…

– Вымоем, вымоем… – Милиционер без усов подошёл и взял Рохлю под левую руку. – Не боись, дорогой… Ты обоссался что ли?

Рохлин только помотал головой.

– В вытрезвитель голубчика?

– Куда ещё-то?

Брезгливо придерживая Рохлю под руки, милиционеры довели его до машины и усадили в «козлятник». Там пахло дивной смесью из застоявшегося запаха немытых ног, нутряной грязи и какой-то химии из стоматологического кабинета.

Машина медленно петляла по тёмным улочкам, пока не остановилась у двухэтажного здания, один из входов в которое освещал матовый жёлтый тусклый фонарь.

Дверь «козлятника» открылась:

– Эй, ты! Сам слезешь?

– Попробую…

– Ты придержи его, а то грохнется – нам потом отвечать.

– Так ты и держи, если такой заботливый!

– Ладно, давай вдвоём…

Милиционеры чуть не на кончиках вытянутых дрожащих пальцев повели Рохлю в помещение вытрезвителя. За столом под зелёной лампой сидел фельдшер, рядом лежала книга в мягкой обложке – «Отягощённые злом» Стругацких. Фельдшер устало зевнул и посмотрел на вошедших:

– Бухой что ли?

– Ещё бы! Блевал, обоссался…

Фельдшер внимательно осмотрел Шуру сверху вниз, а потом снизу вверх.

– А брюки у него тогда почему сухие?

– Сухие? Но смотри, как тащит! Чуешь, нет?

– Тащить-то тащит… Садись-ка, дорогой, на кушетку…Так, следи глазами за пальцем… Хм… А снимай-ка ты ботинки. Сам снимешь? Молодец! Теперь носки…

Фельдшер провёл рукояткой молотка по подошве Рохли. Пальцы вытянулись вверх.

– Мужики, вы надо мной стебётесь? Да он же трезвый! У него сотрясение с ярко выраженным рефлексом Бабинского! Его в травматологию надо немедленно! Советского гражданина избили и поглумились, а милиция его в вытрезвитель тащит! – фельдшер схватил телефон и принялся энергично крутить диск.

Усатый милиционер встрепенулся:

– Ты куда звонишь?

– Перевозку хочу вызвать, чтобы доставили.

– Да мы сами его отвезём!

Фельдшер повесил трубку.

– Тогда протокол о доставлении в медвытрезвитель составлять незачем… Везите, чего ждёте?

Рохлин вдруг понял, что если его сейчас отправят в больницу, то никакого монтажа градирни Аргунской ТЭЦ в его жизни может не случиться. Хотя Шура студентом не был, но ему посчастливилось вписаться в летнюю бригаду. Та ездила шабашить уже который год – коллектив был опытным и сплочённым, но один из постоянных членов закончил аспирантуру и заявил, что он в кои веки хочет отдохнуть, а то «У всех каникулы, а я с первого курса – без продыху!» Загордился, подумали остальные и подвернулся им Шура. Вернее, его им «подвернул» Гриша Попыванов. А Шура Рохлин и не будь дураком, согласился – немного удачи и осенью можно будет «горбатого⁵⁰» взять! Ну, «горбатого» – не «горбатого», но «Иж Планету-4⁵¹» – точно. Представил, как приедет к своей кочегарке не на автобусе, а на машине и как директор с бухгалтером ахнут… К тому же работу обещали несложную – крути себе гайки с болтами, одно что – на высоте. Так со страховкой же! А места – закачаешься! Горы, солнце, Кавказ! Минеральная вода чуть не в каждой колонке – хоть упейся. И город там рядом, пожалуй, не хуже Кирова будет. Тоже три университета, три театра, филармония. Но побогаче – нефть перерабатывают для всего Союза. Во время войны все советские истребители на их керосине летали! Зима там мягкая, лето – жаркое. Река Сунжа и Чернореченское водохранилище. Хочешь купайся, а хочешь рыбачь. И лес там не сплавляют, как по нашей Вятке. Значит, топляков, на которых все снасти оставишь, нету. Красота!

Так что и подшабашить, и осмотреться. Если делать ноги к югу, то лучше ведь не на курорты, типа Сочи или Ялты, где зимой что делать – непонятно, а туда, где промышленность, чтобы круглый год при деле быть…Так что наплевать мне на этого Бобинского – к концу-то мая точно всё уляжется.

А прямо сейчас остро хотелось как можно скорее в полную ванну залезть, хорошенько вымыться и переодеться. А ехать с «Дружбы» на Театральную площадь в травматологию, чтобы там отсидеть очередь, а потом неизвестно как ехать обратно на «Дружбу»⁵² …

– Товарищи милиционеры. Отпустите меня, а? Я тут недалеко живу. Зачем вам со мной возиться?

После небольшой паузы, безусый милиционер ответил:

– Ну, гражданин Рохлин…Если вы не желаете писать заявление о противоправных действиях…

– Не желаю. Спасибо.

Милиционеры переглянулись, усатый кивнул бритому.

– Тогда всего вам доброго!

От вытрезвителя до дома Шуре нужно было пересечь двор, но это оказалось не так просто. Штормило. И ноги чугунные. По пути опёрся на трансформаторную будку, закрыл глаза, вздохнул и выдохнул, а когда снова открыл глаза, то увидел перед собой маленький и нежный кустик крапивы:

«Не огонь, а жжётся

В руки не даётся.

Выросла под ивою

И звать её…»

И не жжётся, и не под ивою. Кругом одно враньё! С детства в уши клизму ставят, козлы вонючие… Шура плюнул, собрался с силами и пошёл к дому, но сразу заходить в подъезд не стал, решил на минуту присесть на лавочку. Отдышаться. В это время со стороны улицы Щорса во двор зашёл Гриша Попыванов. Усталый, но довольный. С новеньким красным портретом Ленина в кармане, а не с сотрясением. От бодрого Гриши сильно пахло по́том. От унылого Шуры пахло затхлым мышиным подвалом.

– Ну, что, старик? Как время провёл? – Гриша хлопнул приятеля по плечу.

– Да так себе, блин… – Шура посмотрел приятелю в глаза и тот всё понял. И почувствовал.

– Ты подрался что ли?

– Скорее, со мной подрались… По затылку треснули, а я и вырубился.

Гриша сел перед Шурой на корточки, внимательно заглянул в лицо:

– Долго был без сознания?

– Не помню… Может, минут пять.

– Так, не уходи, жди меня.

Спустя три минуты Гриша вернулся, держа в руках две упаковки таблеток и одну бутылочку:

– Вот, цитрамон – его сразу две таблетки выпей, а потом пей по одной два раза в день после еды. А папаверина, вот этих, выпей сегодня одну, по потом три раза в день по одной. Корвалолу сегодня перед сном капель тридцать.

Шура уважительно посмотрел на Гришу:

– Ты ж на инженера учишься, а не на доктора…

– Я боксом на третьем курсе занимался, так что про сотрясения много слышал и на всякий случай держал это добро в аптечке. Но бокс надоел, а таблетки остались. Теперь тебе лучше отдам – всё равно срок годности выйдет. Так что не благодари! Пошли лучше, я тебя до квартиры провожу.

24.04.85. Среда. Поздний вечер.

Тишина… Тишина бывает плотная, как туман перед рассветом в еловом буреломе; бывает тревожная, как взметнувшаяся из высокой травы на нетоптаной опушке сойка; бывает гнетущая и давящая, как густое ноябрьское черное небо ночью в тайге; бывает тишина беспросветная, как святочная прорубь на пруду с заброшенной остановившейся мельницей … Но юная тишина за окном с чуть приоткрытой форточкой была радостной, лёгкой и до трепетного звона прозрачной. Такой, что на окраине Лянгасово, на втором этаже кирпичного дома у лесничества было слышно, как на другом конце посёлка гремят на сортировочной станции вагоны и по громкоговорителям объявляли, что «на четвёртый ходовой из Чухломинска прибывает маневровый тепловоз». Запахи проснувшихся деревьев, прелых павших листьев, талой воды и тепла смешивались в торжественный весенний дух: вселяли легкомысленную надежду, что уж теперь-то всё будет так, как надо, как заведено, и как до́лжно – нужно только подождать, когда пройдут тёплые грозы и тогда… Но ничего не до́лжно, ничего не заведено, ничего не надо, а будет так, как будет. Как обычно. Как всегда.

За этим окном с чуть приоткрытой форточкой в комнате за письменным столом сидели и беседовали две девушки-филологини, студентки последнего курса. Хозяйку звали Лариса – это была как будто сошедшая с полотна Модильяни высокая худощавая девушка с тёмными волосами. Её гостью звали Людмила – та была чуть ниже ростом, телосложение её можно назвать средним, волосы каштановые, а глаза, как ноябрьский закат в Севастопольской бухте.

На столе – большой глиняный чайник, две чашки, два блюдца и нарядная картонная коробка конфет «Птичье молоко». Лариса взяла одну, откусила и положила остаток на край чайного блюдца:

– А ты знала, что дальневосточный агар-агар содержит много йода и поэтому хорошо влияет на щитовидку? А здоровая щитовидка – это контроль над своими эмоциями и всегда хорошее настроение!

Людмила, которая пока ещё только наливала себе чай в чашку, сначала искоса посмотрела на коробку конфет, потом на надкушенный кусочек на блюдечке подруги, а после подняла взгляд на Ларису. Сразу же всё поняла, но на всякий случай спросила:

– Откуда такой интерес и осведомлённость?

– Да Гриша прожужжал все уши… – Лариса замялась и подняла взгляд куда-то в угол комнаты, словно глядела через левое плечо подруги, потом улыбнулась и стала нараспев басовито вещать: – «Целых два года технологи всей страны бились над решением задачи и только на Дальнем Востоке…»

– Это тот твой приятель из фотокружка? – Людмила улыбнулась уголком рта.

– «Приятель»! Тоже скажешь… Коллега! Пионерам по очереди объясняем, чем проявитель от фиксажа отличается… – Лариса улыбается Людмиле краешками глаз. – Так вот Гриша загорелся идеей развивать пищевую советскую промышленность, – Лариса сдвигает брови и начинает как будто с трибуны декламировать тем же тоном: – «У нашей страны самая большая в мире морская граница, а мы и десятой доли этих богатств не используем! Японцы на островах кое-как ютятся и от своей скудости сто миллионов душ океаном обеспечивают! Их ядерной бомбой взрывали, а всё нипочём – жируют! А у нас ресурсов, земли, моря – целый океан, а от дефицита йода треть населения страдает! Достаток и счастье миллионов под ногами валяются, а нам поднять лень!» – Лариса откидывается на спинку стула и принимает свою обычную позу. – Вот как раз в рамках этой агитации он мне конфеты и подарил.

– Вкусные, кстати!

– Это да. Рассказывал, как сейчас дикую морскую капусту водолазы серпами на дне морском собирают – ровно крестьяне при царе, а надо к вопросу подойти хозяйственно и строить фермы с комбинатами, как в Китае или Индонезии. После диплома хочет на Дальний Восток устроиться и это дело продвигать. Хорошо, что он этой идеей загорелся.

Людмила недоверчиво посмотрела на подругу:

– А чего хорошего от того, что такой Прометей на другой конец страны умчится?

Лариса вздохнула:

– Хорошо то, что он не унывает и виду не подаёт, что печалится. У него отец умер и теперь завод квартиру забирает.

– То есть как это – забирает?

– Так и забирает. Когда семье квартиру давали, то получали на отца Гриши, его мать и самого Гришу. Но когда Гриша в институт поступал, то его перепрописали к тётке в Зуевку. Хотели помочь, потому что конкурс там чуть не два десятка человек на место и надо двадцать девять баллов из тридцати. То есть две «четвёрки» и «до свидания!».

– Ну, понятно. При прочих равных человека с района бы взяли, а горожанина отодвинули.

– Но увёртки оказались не нужны – Гришу в числе первых зачислили. А вот обратно в квартиру его прописать забыли. Так вот у Гриши матушка умерла после Нового года, а отец две недели как.

– И у завода на балансе образовалась пустующая квартира в центре города…

– Да-да. Грише по-человечески дадут до осени пожить, а там уж – извини. Вот он и решил податься куда глаза глядят. А глядят они от Кирова подальше.

– А сколько ж его родителям было?

– В том и дело, что чуть за сорок. И один за другим сгорели, считай.

– А откуда они? Где работали?

– Из Челябинской области. Как-то посёлок называется… Кыштым⁵³, кажется. После института их обоих по распределению направили на Чепецкий химический завод.

– Ну, тогда понятно.

– Что понятно?

– Так сфера особого внимания.

Лариса с недоумением посмотрела на подругу. Людмила выговорила, будто каждое слово весило полтора килограмма:

– Ядерная отрасль, понимаешь? Поэтому, видимо, он так и загорелся идеей защиты щитовидки.

– А я вот как-то одно с другим не сопоставила… Я решила, что он от своего горя хочет подальше убежать, – Лариса печально посмотрела в окно. – А он хочет не убежать, а сражаться.

– Вот тебе и пирамида Маслоу с диамата⁵⁴. Человек базовых вещей лишился, но с самоактуализацией у него всё в порядке. «Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай её полезной⁵⁵».

– Так лектор и говорил, что эта пирамида – изобретение буржуазных идеологов, чтобы обосновать закабаление рабочего класса в тисках навязанного потребления, чтобы обеспечить спрос и подкидывать дровишки в чадящую топку на ладан дышащего капитализма… Я ведь прямо запомнила, с каким он чувством это произносил.

– Наверное, в этот момент мечтал о джинсах «Монтана⁵⁶».

– Не исключено! Но образы-то какие, а? Бабель ведь, Платонов! А если серьёзно, то мне кажется, что человек пусть не с сада детского, но с младшей школы должен для себя наметить цель и бестрепетно к ней идти… – Лариса замолчала на мгновение, посмотрела за окно. За окном через дорогу был школьный стадион. Ночной фонарь тёплым тёмно-желтым светом освещал уходящую в даль полосу препятствий, которая завершалась тиром – громоздким железобетонным сооружением, где из винтовок ИЖ-22 стреляли все школьники. Даже девочки. А над тиром гуляли лёгкие, но непроницаемые тучи. Лариса вспомнила, что хотела сказать. – Тот же Циолковский до конца жизни из бедности и не выбился, а мыслил вселенскими масштабами! С детства воздушные шары мастерил, потом чертил себе ракеты-дирижабли, а уж хлеб насущный… Я, знаешь, что про потребности-то вспомнила?! С Циолковским ведь Заболотский переписывался и начал свой перевод «Слова о полку Игореве» в тридцать седьмом году в Москве, а закончил в сорок четвёртом в Караганде, где оказался после лагеря в Кулундинских степях. Так что у кого-то болдинская осень с нянечкой и кружечкой, а кто-то во время огня террора переводил древнюю рукопись. Вот тебе и иерархия потребностей, – Лариса отставила чашку в сторону, встала и несколько экзальтированно продекламировала:

«Я не ищу гармонии в природе.

Разумной соразмерности начал

Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе

Я до сих пор, увы, не различал⁵⁷».

Лариса выдохнула, улыбнулась и села обратно. – Слышала ещё, что Гумилёв до своей пассионарности додумался, когда в «Крестах» решения участи ждал. Представляешь, человек на бетонном полу под нарами лежит и размышляет: «А зачем Александр Македонский пошёл в поход на Индию? Что ему там было надо?»

– Ты про Гумилёва заговорила, так я нашего Васильевича вспомнила. Того, который спецкурс читал по истории Кировской области. Байку слышала, что когда его из Твери распределили к нам, он сказал: «Вяточка? Вяточка – так Вяточка. И в Вятке солнце красное греет».

– Да, он классный дядька. Такой… Как из «Депутата Балтики»⁵⁸, только бороды не носит. Величественный, но при этом скромный. С тросточкой, благостный…

– Вот о нём я и говорю! Ты знала, что он до Революции в духовной семинарии учился, а после Октября бросил и поступил на физмат в МГУ! Но там у него что-то не задалось, так он в сельские учителя пошёл. А когда советская власть повсеместно утвердилась, он снова в институт пошёл. Но педагогический.

- Да: как маятник метался от абсолютной духовности к сугубому материализму, но в итоге выбрал золотую середину. Широкий человек, но сам себя сузил.

– И не говори. И именно благодаря вот этой своей «широте» он точную дату битвы на Калке и установил.

– Слушай, а на Ка́лке или на Калке́? Я просто это слово постоянно читала, но в жизни не слыхала.

– «Ка́лке» правильно.

– Значит, речка-говнотечка…

– Тут не поспоришь. Много этого «добра» та битва принесла. Три века потом хлебали! Но не о том речь. Так вот. В летописи было сказано, что накануне небесное знамение было, но какое точно – бог ведает. Васильевич скрупулёзно поднял западноевропейские, китайские и арабские источники и доподлинно выяснил, что это была комета Галлея. И уже до дня указал, когда русские князья впервые встретили монголов на своём пути.

Лариса всплеснула руками:

– А я у Бурлюка строчки вспомнила про Галлею!

«Мытарный дух –

Забота двух,

Сомненья и желанья,

Проклял свои исканья.

Огни Плеяд – Мне ранний яд,

В ком старчества приметы,

Зловещих снов кометы ⁵⁹»

А теперь представь, что Анатолий Васильевич бы в наше время жил – оттрубил десять классов, поступил в институт и изучал бы марксизм-ленинизм и краткий курс истории ВКП(б)… Ему в какой-то мере повезло – в нём сама судьба наклонности открыла и таланты раскрыла. А в наше время, когда всё в ровной колее… Вот я поэтому и говорю, что раскрыть такой талант каждому ребёнку – задача педагогов, то есть наша с тобой.

– Повезло ли Васильевичу со временем? Мне, знаешь, кажется, что это не от времени зависит, а от тех, кто в этом времени находится. В каждое время каждый думал, что, всё – колея, из которой не выбраться.

– Но, заметь, на каждом углу сплошная вторая половина девятнадцатого века! Если не Герцен, так Салтыков или тот же Циолковский!

Людмила отставила чашку в сторону:

–Ну да, будто раньше тут пять веков людей не было!? Были и раньше личности! У меня брат к реставраторам подвязался разнорабочим – они Успенский собор в порядок приводят. Там ему один богобоязненный всё про Трифона Вятского вещает. Тот Трифон сперва пекарем был, просфоры пёк, а после стал лечить больных детей, девиц, бесноватых, которых ему со всей округи вели…

– Сейчас бы сказали – «соматические заболевания».

– А даже если и так? Другие-то их вылечить никак не могли, а та современная медицина не справлялась… Потом он на лодке без вёсел отчалил от своей обители, а та его против течения принесла в чащобу к язычникам. Которых он в православие обратил!

– И какие он им доводы привёл?

– Никаких. Как завещал Энгельс, только практика! Он у них ель священную срубил. До той поры над тем деревом никакой христианин даже посмеяться не смел – сразу же несчастье с ним делалось. А тут тщедушный отшельник её, трёхсаженную в обхвате, – топором! И хоть бы хны! Без возмездия со стороны местных божков!

– Савонарола!⁶⁰

– Да, очень похоже! Он в том краю в большом авторитете был, потому Строгановы его и выжили к нам – в Вятку. Но он и тут не оплошал, а сходил к Ивану Грозному с челобитной и основал монастырь. То есть перед самым Смутным временем Трифон успел монастырь на Вятской земле основать. В кои веки не москвичи у нас тянули, а в наш край безвозмездно вложились.

– Мне кажется, что на одного такого подвижника-триумфатора приходятся десятки тех, чьи кости под корнями таких вот языческих елей лежат… – Лариса задумалась. – Но у нас, филологов эпохи Аллы Пугачёвой, риск не такой!

– Так, знаешь, умение идти вперёд к чётко обозначенной цели не подразумевает совершения достойных эпоса подвигов. Нужно спокойствие сохранять и хладнокровие, которые сто́ят гораздо дороже надрыва иного… неврастеника, который нахрапом попёр. Чтоб далеко не ходить, так возьмём того же Васильевича, профессора Эммаусского – Людмила начинает активно жестикулировать: – Вот в Братске строят ГЭС, комсомольцы ударно прокладывают БАМ, у всех в воображении спутники-ракеты и союзы-аполлоны… А он в архиве выясняет дату основания Вятки и первую встречу русских князей с монголами. И отечественное Средневековье на кафедре истории преподаёт. Зачем? Кому нужно Средневековье в эпоху луноходов? А ему-то в первую очередь и нужно, потому что его интересует не хроника текущих событий, не текущее течение реки, а её исток. Потому что, как у того же Корчака⁶¹, «нету детей, а есть люди». И какие-то качества, которые были в нас тысячу лет назад, есть в нас и теперь. И нам важно понимать, где у нас базис, а где надстройка: откуда пошёл тот или иной перекос – этот изъян изначально был или это новое, привнесённое. Важно не то, что битва с монголами была в июне 1223 году, а что она действительно произошла, – Людмила поставила свою чашку обратно и долила в неё чай.

– Ага… Мол, если мальчуган с детства был добродушный хвастун и готов всех шапками закидать, то и повзрослевшего его можно будет подбить на иную глупую затею?

- Да, что-то в этом роде. Что это не «всё придумал Черчилль в восемнадцатом году!⁶²». А раз мы точно знаем, что город на реке Вятке появился как минимум в 1374-ом, то тоже должны понимать, что мы тут не едиными Герценом и Салтыковым живы. Может быть, что эти искры в костре самые яркие получились? Да. Но само по себе пламя горит много дольше и важно понимать, какие поленья в основе лежат.

- Чтоб понятно было, долго ли будут гореть?

– Чтобы понять, не опасен ли костёр. А то вдруг это шпалу в гудроне с отвала припёрли и на таком костре пищу готовить нельзя, да и с подветренной стороны не сядешь. Таким огнём можно только сигналы подавать: «Караул!», чтоб с вертолёта заметили.

– Вот сразу видно, что два филолога из железнодорожного посёлка беседуют – всё к шпалам свелось! – Лариса подлила чай в чашки себе и подруге.

– Так ведь бытие-то и определяет сознание, а потом уже сознание определяет бытие… Вот ты какую цель для себя, как для педагога, ставишь?

– Вот как тебе сказать… Знаешь, за стадионом шкoлу-интернат для трудных детей строят? В следующем году её должны сдать, а ещё через год – запустить. А наша с тобой бывшая классная Наталья Владимировна на пенсию уходит. Директор школы на её место хочет свою дочку взять, но та ещё только на втором курсе. Так вот я для неё место-то и займу, буду русский и литературу преподавать, а там за меня и слово замолвят.

– А как ты в Лянгасово-то останешься? Не боишься, что распределят в глухомань – и «будьте любезны»? Это вот Анатолию Васильевичу повезло с Вяточкой. А могло бы и иначе сложиться…

– Да я за Юрку Кувалдина замуж выйду! – Лариса не сказала, а будто невзначай бросила фразу. Людмила опешила:

– За кого? А я-то думала…

Лариса поняла, как прозвучала фраза и прикрыла ладонью рот:

– Фиктивно! Ты смотри. Он же на год младше, то есть ему ещё учиться, а женатых не разлучают. И ему это потом в плюс пойдёт – тоже не отправят в Тьмутаракань, а пристроится на «Авитеке» или «Сельмаше».

– Ну, его-то после института всё равно в армию заберут…

– Не заберут! У них военная кафедра! На сборы съездил и офицерские погоны – на! – Лариса задорно хлопнула подругу обеими ладонями по плечам. Та скосилась на ладони, приосанилась и улыбнулась.

– Слушай, ловко ты это обделала!

– А ты сама может тоже что-то подобное провернёшь?

– Да нет. Я, наоборот, хотела бы даже уехать куда-то подальше. Даже рада буду, если распределят в деревню. Понимаю, что отдаёт это базаровщиной тургеневской или чеховским интеллигентством, но хочется … Как хождение в народ в девятнадцатом веке. Я ведь тоже хочу изменить мир, но не деятельностью, а, вроде как, бездеятельностью – на своём примере смогу детям рассказать об искусстве, привить вкус, открыть сердце, разжечь жажду об идеальном мире…

- Погоди, это же «мой» Корчак? И ты туда же?

- Или твой же Макаренко! Его очень интересовало, почему вот в технических вузах мы изучаем сопротивление материалов, а в педагогических не изучаем сопротивление личности, когда её начинают воспитывать?

В дверях беззвучной тенью кашлянула мама Ларисы. Неизвестно, сколько она там уже стояла:

– Девочки, вы скоро?

– Да-да, уже закругляемся! Сейчас, только чай допьём!

– Да вы сидите. Просто как Люда домой-то по темноте пойдёт?

– Да ничего! Через дорогу только перейти!

– Так как бы по такой темени ноги не промочила…

Лариса стала собирать чайные приборы – составила блюдце в блюдце и чашку в чашку, смахнула крошки со стола.

– Ладно, давай об этом уж завтра, а то засиделись и маме спать мешаем. У неё с семи утра приём.

– А папа у тебя где?

– А он со своим комитетом народного контроля по колхозам с проверками поехал. Считай, в командировке.

– Тогда хорошо, до завтра. После занятий встретимся у входа в цирк со стороны Горького?

– Да, давай в час?

– Договорились!

Лариса и Людмила ушли в прихожую, а за окном с открытой форточкой с ветки тополя взлетела большая птица.

25.04.1985. Четверг. Утро.

Утром Рохлин еле оторвался от подушки, потому что голова кружилась, голова болела, голова не соображала – сплошная моровая фиолетово-розовая дымка. Собравшись с духом, он поднялся с постели: стоять можно. Ровно. И руки шевелятся, и ноги ходят. Так что смену в кочегарке уж как-нибудь, но отработает – нужно день простоять, ночь продержаться, а потом три дня выходных. Там уж точно в себя придёт. А сегодня в случае чего скажет, что у друга сын родился – от того и «перестарался». Народ там рабочий, с пониманием. Да и какой с истопника спрос? Авось, не завернут. К тому же в конце апреля в кочегарке всей работы – раз в час лопату закинул: оно и пыхтит себе на холостом ходу. Так что нормально. Сдюжит.

Рохлин вышел из дома и пошёл по двору наискосок. Всё вокруг казалось каким-то серым, словно через присыпанное золой стекло. Это из-за сотрясения или дело в апрельском сумрачном дне? «Это просто кочегар видит всё в истинном свете и цвете!»

Рохлин присел на деревянную лавочку остановки «Шевченко» и стал ждать автобуса. Вот автобусу хорошо – он идёт по заранее установленному маршруту, а куда идёт Шура? Год назад он пришёл в приёмную комиссию ГИТИСа, подал документы и был уверен, что всё по плечу. Но конкурса в четыреста человек на место он не прошёл. До слёз обидно было. Успел подать документы в Горьковскую высшую школу МВД. Там конкурс был два с половиной человека на место и по всем этапам Рохлин двигался уверенно – географию, историю СССР и устную математику сдал на «отлично». Написал сочинение и, ожидая результатов проверки, сдал физическую культуру – «хорошо». Оставалось обязательная беседа с психиатром, которая казалась формальностью, но корректный человек в белом халате с порога выдал Шуре справку с каким-то кодом и сказал, что её нужно будет предъявить в военкомате по месту жительства. А результатов проверки сочинения ждать не нужно. Так Шура Рохлин вместо диплома получил военный билет со статьёй «7б⁶³». С такой статьёй можно бы попробовать поступить в Кировский сельскохозяйственный институт на следующий год, и Шура, конечно, хотел бы устраивать на Марсе яблоневые сады, но в ГИТИС хотелось больше. А там снова будет четыреста человек на место. Без шансов.

Минут через пять неторопливо подъехал блестящий оранжевый «ЛиАЗ». Было здорово, что смена в котельной начиналась с девяти, а не как на остальном заводе – с восьми. Автобусы ходили до конечной полупустые: никакой толкучки и всегда есть свободные места. Заводчане уже у станков, а катаются только деревенские из Шкляевской да садоводы, которые потихоньку начинают подготовку участков.

Нравилось ему это особое положение. А вот было ли это положение аристократа или дегенерата – не так уж важно, если всегда можно сесть в начале салона, где не трясёт. Сегодня это было особенно ценно, когда каждый камешек под колесом автобуса отдавался тупой и нудной головной болью. Хорошо и то, что никто из пассажиров не выходил, а остановки были пусты – до конечной ехали без задержек. Автобус остановился, на Шуру накатила тошнота, но он сдержался и, немного пошатываясь, вышел из салона. Водитель проводил его сочувственным, но завистливым взглядом.

Шура пошёл налево, вдоль нарядного фасада заводской проходной. Странно, ей-богу, расположили – напротив фасада был огороженный высоким забором пустырь и вся нарядность с клумбами и флагами была как будто впустую. Как будто архитектор ориентировался на прочие кировские заводы, но при этом учитывал непубличное положение этого предприятия. Типичная советская эклектика: чтобы и не хуже, чем у других⁶⁴, но чтобы другие⁶⁵ лишний раз не поглядывали.

Котельная находилась во временной, отдельной секции и не нужно было идти через проходную, чтобы туда попасть. Так, чтобы не затруднять проезд на основное пространство завода, пока вокруг вбивали балки, рыли котлованы, вывозили грунт и привозили щебень. Со временем и эту секцию присоединят к общему монолиту и оградят полноценной железобетонной стеной, но сейчас со стороны завода сквозь деревянный, но добротный забор с колючей проволокой в котельную входили трубы с холодной водой, а обратно на завод выходили уже с горячей. Ворота были уже открыты, а сторож куда-то отлучился. Ну, и хорошо.

Шура зашёл в кочегарку и огляделся. Порядок. Хорошо, что на дворе апрель, а сменщик вытряхнул зольник. Так что можно тихонько включить радиоприёмник, чтоб сигналы точного времени передавал, и читать «Нечистую силу» Пикуля, изредка прерываясь, чтоб поддерживать огонь и давление в бойлере.

25.04.85. Четверг. Полдник.

– Вот ты говоришь: «Семидесятые! Порядок в стране был, стабильность! Молодежь за запахом тайги гналась, а не за джинсами!» Это потому, что никакого цирка у нас не было! Я тебе говорю! Старое здание в шестьдесят девятом разобрали, а новое окрыли только в семьдесят седьмом! – невысокий и чуть полноватый Оверин лет тридцати в канареечной нейлоновой рубашке воздел палец вверх. – И строили-то цирк одновременно как бы из-под полы, чтобы Москва не знала, но при этом комсомольцев со всех заводов на «народную стройку» сгоняли. Чёрт знает, как и по каким ведомостям проводили эти расходы!

– Не, ну, не может быть, чтоб в Москве не знали! У нас ведь и город особый, да и объект – не будка собачья! В центре города такая громадина бетонная с куполом! Не могли гэбэшники не знать! – развёл ладони в стороны Корчёмкин лет двадцати – роста чуть выше среднего, телосложения худощавого, одетый в бордовую вельветовую рубашку и чёрные брюки.

Оверин усмехнулся:

– Может, и не могли, но сквозь пальцы смотрели. Кто-то шутил, мол, сто лет назад в Вятке народу жило в десять раз меньше, зато тогда храм было можно, а теперь цирк нельзя… Но мне другое интересно. Если ты сейчас на рынке покупателя на три рубля обсчитаешь, то имеешь все шансы на пять лет уехать по 156 статье⁶⁶. А тут, получается, на глазах всего города миллионное дело мимо кассы обстряпали? А какие сотни и тысячи каждый день незаметно текут? А мы вот тут с тобой сидим… – Оверин замолчал и задумчиво вперился в окно. Корчёмкин тоже не нашёлся, чем поддержать разговор.

Но клеёнка на кухонном столе была с узором таким: глазки и лапки, глазки и лапки. Один раз посмотришь на неё – пестро, а в другой раз глянешь, так уже и кажется, что совсем не пестро. Но ярко и необычно. Корчёмкин взял сигарету зубами и похлопал себя по карманам, скуксил губы и уже привстал, чтобы идти в прихожую и поискать зажигалку в карманах пальто, но Оверин протянул ему коробок спичек. Корчёмкин водрузился обратно на табурет, закурил, затянулся и выпустил густое облако сизого дыма в потолок.

– Это вы где такую взяли? В комиссионке? Слышь, красивая.

– Ты про скатёрку-то эту, да? Ага, красивая, но главно-то – практичная. Втрое прочнее наших будет – второй год, как на столе лежит, а ро́вно новая. Её папаша с Бангладешта привёз, – Оверин почесал небритую щёку.

– Ничего себе! – Корчёмкин взял угол клеёнки пальцами и уважительно потеребил. – А как отца твоего в даль-то такую занесло?

– Ну, ты что? Папаша у меня пробивной! На конференции врачей он там был. В Чехословакии.

– Погоди, Бангладеш же в Гималаях?

– Ну, не Бангладеш, значит, а этот… Будапешт, во! – отмахнулся Оверин, встал, подошёл к этажерке и нажал на кнопку стереомагнитофона. Бобины закрутились, колонки зашипели…

– Но Будапешт же – Венгрия! Карпаты!

– Да какая разница? Тут горы, там горы… Алтай, Гималай… Вятские увалы, блин! Ты, вон, лучше бутылку открывай.

Корчёмкин не стал тянуться за спичками, а срезал пластиковую пробку с бутылки 37-го портвейна. Сосед достал три стакана, потом посмотрел на товарища, хмыкнул и поставил один стакан обратно в шкафчик.

Из колонок лился уверенный и грустный голос:

«…Мы все здесь – мы любим, воюем и спим,

Жизнь бьет нас, а иногда дарит нам и подарки

А кто-то страдает, а кто-то порою грустит,

Напрасно, ведь мы живем в зоопарке…⁶⁷»

Корчёмкин снова достал из пачки сигарету:

– Ты хоть форточку открой, а то надымим и не продохнуть совсем будет!

В магнитофоне закончилась плёнка, бобина остановилась и раздался щелчок.

– Погоди, сейчас катушку поменяю, а то я без музыки бурду эту плодово-выгодную пить не могу! Вот пиво я и просто так умею, но где его сейчас достанешь?

Оверин осторожно поменял бобины, снова нажал на кнопку и отступил на шаг назад:

«All I ask for when I pray

Steady rolling woman gonna come my way

I need a woman that’ll hold my hand

Won’t tell me no lies, make me a happy man⁶⁸»

– Во! Совсем другое дело! – он ударил в ладоши, подошёл к окну, встал на табуретку и, вытянувшись в струну, правой рукой взялся за зимнюю раму, а левой открыл шпингалет форточки. – Давно уже пора бы эту раму убрать, но папаша не велит. Говорит, что до майских пусть стоит. Мол, знаем мы, какой апрель на Вятке – пятого числа ты в майке, а двадцать пятого – в фуфайке.

– Это он верно говорит! У меня мать до середины мая тёплые вещи в чулан не убирает. И каждый год у неё к этому поговорка, что девятого мая на санях ездили.

– Эт в каком году?

У Корчёмкина чуть сигарета не выпала изо рта:

– В каком? Да в том самом!

Оверин скривился:

– Ой, блин. Понял я, чё ты сразу? Будто только в одном году в мае девятое число было.

– Число-то, может, и в каждом мае такое бывает, но… – Корчёмкин глубоко затянулся, сигарета дотлела до фильтра и он не затушил, а будто хотел с силой ввинтить окурок в пепельницу. – …но, чтоб на танцах такое было, как вчера – я чего-то не припомню. Прикинь, пол общаги отмудоханные пришли. И ладно бы ещё только парни, а то ведь и девчонкам досталось! Одной польский кардиган порвали и чуть не изнасиловали – в одной комбинации прибежала! И за что, почему – непонятно. У «Космоса», в парке – всё культурно было организовано, со всеми согласовано… Вот про такое мне мать никогда не рассказывала.

– Зато мне моя рассказывала, как после войны у них в деревне мужик жене голову отрубил и с топором по всей околице побежал. Два раза вокруг пробежал, а на третий рухнул замертво. Потом сказали, что удар его хватил.

– А какой? Солнечный или сердечный?

– А это важно?

– Нет, наверное… – Корчёмкин почесал щёку. – Но, как ни крути, это единичный случай помрачения. Только ведь война отгремела – мало ли каких он там ужасов нагляделся. Переклинило.

– А сейчас что – не война? Понятно, что с той не сравнить, но тоже есть повод помрачиться. Для многих замаячила перспектива по горам с автоматом за душманами бегать, так крышу и посрывало. Так что может, лучше так, чем с топором-то насмерть? Опять же традиция у нас, что деревня на деревню…

– Так когда деревня на деревню, то там одни парни на других. Одни – добровольно и другие добровольно. И до первой крови, чтоб потом перед девчонками бравировать. А чтоб почём зря лупить девчонок? Про такие традиции я не слыхал.

– А ты не в курсе, что там за музыка играла? Может, не «Верасы» с «Самоцветами», а что-то в этом роде? – он кивнул на магнитофон.

– Да даже если бы марши немецкие заиграли – те молодчики услыхали и так резко набежали? А запел бы Кобзон, так они бы мимо прошли и по гвоздике подарили? Нет уж, дудки. Это не спонтанно, это спланировано было.

Оверин огляделся по сторонам, потом прибавил громкости музыки так, чтобы они с Корчёмкины друг друга слышали, а вот из соседней комнаты их речи было бы не разобрать.

– Я не знаю, с самого это верху идёт или уровнем пониже, но то, что всех этих лохматых-бородатых-бритых, которые на гитарах запилы пилят и душу рвут текстами… Вроде, послушаешь – мальчишеская проказа, но ведь каждое слово можно прочитать двояко, а при желании – трояко… Какой ещё Джа ему даст всё⁶⁹? Чего там ждал прекрасный дилетант на пути в гастроном⁷⁰? Все эти песни про белогвардейцев и бандитов одесских⁷¹… Тут, знаешь, нужно ответить на вопрос диалектики – бытие определяет сознание или сознание – бытие?

– Мне кажется, что у кого-то так, а кого-то иначе: кому-то песня и строить, и жить помогает, а кому-то бутерброд с колбасой дороже всех Пушкиных-Достоевских-Утёсовых вместе взятых.

– Согласен. А кого – так, а кого – иначе? Если в процентах? – Оверин пристально уставился на Корчёмина и приоткрыл рот.

– Не знаю… Но даже если одних – процентов пять, а других – девяносто пять, то речь о миллионах человек.

– Угу. И эти миллионы можно подтолкнуть к определённым выводам, просто найдя на просторах Союза определённых музыкантов и песенников. Ещё увидишь – про них во всех газетах напишут, на стадионы их выведут и по телевизору покажут и тогда они себя пророками-то и возомнят.

– Я понял! А если что-то пойдет не так – так они во всём виноваты и будут: разбередили, растревожили!

– Конечно. Это всё питерские чудики, поющие на англо-марсианском языке⁷², москвичи кудрявые⁷³, которым слава Крылова покоя не даёт, уфимцы очкатые⁷⁴, сибиряки бешеные⁷⁵… Это они будут во всём виноваты, а не те, кто открывал им двери ДК и разрешал пластинки миллионами записывать. Кто моду на них ввёл. Их-то как ввели, так и выведут.

Корчёмкин опустил подбородок на костяшки сжатой в неплотный кулак ладони и несколько мгновений молчал.

– Знаешь, я с тобой не просто согласен, а даже мыслью хочу поделится. Вот приезжал тут ко мне дружок из Казани один и такое рассказывает, что…

– Ты мне про «Тяп-ляп»⁷⁶ рассказать хочешь? Знаю. И про Люберецкий техникум имени Гагарина⁷⁷ я в курсе.

– Думаешь это не инициатива сверху?

– Да я не верю, что это там какие-то чины в высоких кабинетах все этих оболтусов выдумывают. Базис и надстройка, чё! В высоких кабинетах появляется в чём-то необходимость – они и ищут уже готовую надстройку под эту необходимость. Нужны культуристы и хиппи лохматые – вот им, пожалуйста, зелёный свет. Завтра будут не нужны – задвинут за угол обратно, гитары и гантели отберут, а из-под спуда достанут каких-нибудь гимнастов и гармонистов. Всё ж просто. Под любую задачу можно кого хочешь в Союзе найти. Так что Партия – наш рулевой. И третий радующийся.

– Грустно это всё на самом деле – Корчёмкин потянулся за третьей сигаретой, вздохнул, – А у тебя кассетного магнитофона нет?

– А тебе зачем?

– Да вот кассету прислали послушать – Мадонна какая-то, а у моего «Спутника» пассик лопнул… В «Доме радио» завоз только через неделю.

– Не, я кассеты не люблю – там качество не то. Их если только на природе или в машине слушать: там, куда с бобинами не попрёшься. А пассики есть. Правда, от «Десны», но их же, вроде, на одном заводе делают? Должен подойти, – Оверин ушёл в соседнюю комнату и вернулся, протягивая товарищу ремешок.

– Ох, спасибо тебе! Выручил! – Корчёмкин положил пассик в правый нагрудный карман рубашки. – Ты не поверишь, но я об этом уже полгода думаю!

Оверин отхлебнул из стакана и хмыкнул:

– Полгода думаешь о пассике?

– Да нет. Я думаю о том, как советскую торговлю перевернуть! Чтоб каждому по потребностям вне зависимости от места прописки!

– Это как?

– А вот так! Допустим, живёт в Зуевке гражданин и некогда ему в Киров ехать за, скажем, брюками – он каталог в руки, модель нужную посмотрел, себя рулеткой измерил и заказ оформил, а через неделю ему – будьте любезны! В обеденный перерыв сходил, примерил, заплатил – и спасибо! А после работы в новых брюках на танцы! Ну, может и выйдет ему дороже на пять процентов, так он бы на билет туда-сюда потратил больше.

Оверин усмехнулся:

– Знаешь, ты на портвейн-то больше не налегай. Посылторг без тебя уже сто лет работает.

– Посылтог-то Посылторгом… Я тебе про него могу много рассказать интересного, надо?

– А, ты в этом плане? Нет, спасибо. Плавали – знаем. Я ещё пионером был, так всё лето макулатуру сдавал, а потом у них фотоаппарат выписал – до сих пор жду.

– У меня у сестры ещё лучше! Она пылесос выписала и его получила в срок. Но в комплекте шланга не было. Плюнула, приняла. А потом узнала, что те шланги в Ереване делают и в Кирове их не достать. Хорошо, дядька в командировку в Москву ездил… Ездить-то ездил, но и в столице он два дня по рынкам-мастерским бегал, пока этот шланг треклятый нашёл. А всё почему? Потому что Посылторг работает с всесоюзным промышленными объединениями, а они неповоротливые и им отдельный заказ на семь рублей не интересен – они продукцию вагонами выпускают и миллионами ворочают. И вообще беда у нас от того, что пока везде всё согласуешь… Вон, даже в «Фитиле»⁷⁸ недавно показывали, как в совхозе кормушки в коровнике построили по согласованному проекту. Но этот проект не соответствуют одобренному этим же министерством агрегату! И чтобы получить наряд на перестройку кормушек резолюцию ждут уже полгода. А там делов-то на два дня! И то потому, что полтора дня цемент застывать будет.

– Так а ты чего хочешь? Чтоб Посылторг, но не Посылторг?

– Я хочу напрямую работать с маленькими производственными кооперативами. Понимаешь, для артели продать три мужских сорочки по двадцать рублей, пиджак за пятьдесят и брюки за тридцать – уже и сумма. Месячная зарплата одного артельщика. Так что они-то расстараются. И если для какой-нибудь Борисовской фабрики брак и некондиция одного пиджака – несущественная статистическая погрешность, то для малой артели – убыток и удар по престижу! Не понравятся их брюки тому гражданину из Зуевки, так он друзьям-приятелям пожалуется и больше та артель во всём Зуевском районе не продаст ни сорочки, ни трусов и ни носков!

– А я как-то не задумывался. У нас этих артелей разве много?

– Да на каждом углу, что ты! Все эти ателье и мастерские – ты только свисни! Так что я вообще думал, чтоб грузовик купить и по области кататься – в понедельник в Зуевку, во вторник в Мураши, в среду – Советск, в четверг – Котельнич… Ну, ты понял? И всё на свете возить – ботинки, мячи футбольные, гитары, гантели, духи, крупу… Пассики для магнитофонов, блин!

– Но без реформы законодательства эта деятельность знаешь, как называется в соответствии с УК РСФСР?

– Знаю! Поэтому и хочу в институт торговли поступить, чтоб расшевелить это наше болото.

– А тебе терпежу-то на учёбу хватит? Не бросишь после первого семестра, как философский факультет? А то уж больно долго ждать – пока выучишься, пока себя зарекомендуешь… Сто лет пройдёт!

– Тут, знаешь, больше даже не то, что сам институт, а то, что – Москва. Прознал, где там какие шишки живут да в какие библиотеки-кинотеатры хотят – и вперёд! Подлез, пролез, пропихнулся – не напрямую, так через жену, любовницу, сына, зама… Там вообще в Москве удобно – что лесное, что морское, что геологическое министерства – все в пределах Садового кольца!

Оверин радостно ткнул в сторону Корчёмкина пальцем:

– При том, что в том Кольце ни моря, ни геологии, ни леса!

– Кольцо Всевластия, ага. Хотя вот без шуток если, я не понимаю, почему главное лесное ведомство находится в Москве на Пятницкой, а не в юрьянском лесничестве. Понятно, что министерствам так удобнее друг с другом договориться…

– Как договориться, так и сговориться!

– Ты это о чём?

– Да так…

– В любом случае, не город, а Вавилонская башня! – Корчёмкин стукнул двумя пальцами по краю стола. – Нет, по мне, так Минавтопром должен быть в Тольятти, Министерство внешней торговли в Риге или Одессе, Министерство газовой промышленности – в Салехарде, геологии – на Урале, а путей сообщения – в Горьком!

Оверин, чтобы успокоить товарища, мягко произнёс:

– Но такую реформу точно просто так не провернуть. А вот на твой эксперимент, глядишь, и сподобятся. В конце концов, можно подвести под статистическое исследование – как и какие потребности трудящихся распределены. Куда и сколько надо велосипедных покрышек, бензопил, скакалок и балалаек. Может, мы их спрос совсем не удовлетворяем? Или, наоборот, никому они не нужны, а только на базах промтоварных пылятся. Вдруг можно будет какой-то эксперимент провести, испытание. Тестовый вариант.

– Да, хотя бы так. Потому что беда у нас в народном хозяйстве. Как в кино не пойдёшь, так тебе что попало показывают! Недавно в Сибири дело было. К запланированному сроку должен был быть построен деревообрабатывающий комбинат. И, чтобы он не простаивал, рабочие загодя стали валить лес. Но комбинат всё не строят, а лес всё валят. В итоге вырубили чёртовы гектары, миллионы кубометров по берегам навалены, а сплавлять лес некуда! И не единичный случай! И уже в европейской части. На мордовскую мебельную фабрику везут лес с Урала, а рядом находится мордовский же лесокомбинат, с которого лес везут по всему Союзу. Но не на мордовскую фабрику. И задачу решили! Ведь что нужно сделать? Нужно сделать так, чтобы с Урала лес везти перестали, а с лесокомбината через дорогу стали поставлять, да? Так вот наряд уральцам отменили, но наряда мордовской фабрике не дали. И мебельный комбинат вообще без леса остался! Смешно? И это на весь Союз показывают! Ты представляешь, что не показывают?

– Так я и говорю, что из Москвы ни Сибири, ни Саранска не видать! И Киров не больно-то видать.

Оверин встал и снова пошёл к этажерке. Поменял катушки и из колонок застучали какие-то африканские мотивы. Оверин ещё прибавил громкости и сел не напротив, а рядом с Корчёмкиным:

– Не показывают у нас то, как искусственно создают дефицит и кому этот дефицит выгоден.

Корчёмкин отхлебнул из стакана:

– Объясни.

– Чтобы обеспечить спрос на чёрном рынке. На том, который «по блату». Ну скажи, кто в своём уме отдаст ползарплаты за пластинку с музыкой нерусской, а полторы зарплаты – за штаны? А эти сумели так поставить! Вот смотри, для примера. На Западе сто человек хотят купить автомобиль, а в двенадцати автосалонах этих автомобилей – сто двадцать. Там продавцы и будут стараться вплоть до того, что цену опустят до себестоимости. И рады будут авто хоть за сколько-нибудь продать!

Из колонок донеслось:

«Pleased to meet you

Hope you guessed my name, mmm yeah

But what's puzzling you

Is the nature of my game⁷⁹

А у нас – наоборот. Хотят купить авто те же сто человек, но автосалон один и машин в нём десять. И уже покупатели стараются – кто втридорога готов заплатить, кто орденами гремит, а кто обещает глаза на другое-третье закрыть… И продавцу не нужно, чтоб этот спрос удовлетворялся. Ему не нужно, чтоб открывались новые автосалоны. Это на Западе дикий капитализм, где после удовлетворения спроса может так выйти, что два автосалона ничего не продадут и по миру пойдут. А у нас – экономика плановая, теневых доходов не учитывающая.

– Это как анекдот про армянское радио: «Каждый в отдельности против, а все вместе – за».

– Типа того. Поэтому непросто тебе будет свою инициативу протолкнуть – там уже всё хорошо смазано и замазано. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Риск – дело благородное! Если такая инициатива, как у тебя, с подробным планом и расчётами пойдёт с самого верха, то… Чем чёрт не шутит! Да и просто если сумеешь в Москве клинья подбить и устроиться – уже неплохо!

25.04.1985. Четверг. Полдень.

– Пап, а почему небо синее?

Мимо высокой кованной ограды парка имени Сергея Мироновича Кирова по тротуару шёл молодой человек и вёл за руку сына лет шести.

– Ну, сейчас-то не очень синее – вон, сколько серых туч ходит!

– Про тучи я знаю, из тучей дождик идёт, а сами они – как пар из чайника! Но за ними-то небо синее!

– Это хорошо, что ты о тучках всё знаешь! – усмехнулся папа. – Ну-ка, а как запомнить цвета радуги?

– Каждый охотник желает знать где сидит фазан!

– Правильно! Понимаешь, Солнце из космоса нам светит белым цветом, но когда этот свет проходит через атмосферу, то сталкиваются с газами и рассеивается. Последние цвета, получается, синий и фиолетовый. Они-то и окрашивают небо своими оттенками. Заметил, что зимой небо бледнее, чем летом? Это потому, что летом больше влаги в атмосфере и больше от чего отражаться можно. А когда влаги совсем много, вот как сейчас, то ни солнышка, ни неба не видать.

– Ага… – мальчик как будто укладывал новые сведения одно с другим и когда получилось, мысль его пошла в другую сторону. – Пап, а почему у нас для машин дороги широкие, а для пешеходов тротуары узкие? Вот мы с тобой идём, вон дядя усатый с лестницей, вон две тёти красивые стоят! У той, что в белых джинсах, на плече сумка красная! А которая в чёрном платье – она с портфелем. Какой у неё значок красивый! – мальчик с открытым ртом смотрел на девушек, которые улыбнулись ему в ответ. Папа ускорил шаг, извиняясь, пожал плечами.

– Это, сынок, не «значок», это «брошь» называется. Значок – это когда с надписями или чтобы одних людей от других отличить. Октябрёнка от пионера, а пионера от комсомольца, например. А брошь – это когда просто красиво.

– А-а-а… – мальчик прошёл мимо девушек, провожая их взглядом. Потом посмотрел вперёд и снова увидел пустое дорожное полотно улицы Горького. – А почему машин по дороге ни одной не едет, когда она широкая такая?

– А это, сынок, не просто так. Это чтобы в случае войны танковая колонна могла строем пройти. Чтобы сразу все танки разом приехали и сразу всех врагов победили! Ради такого дела можно и потесниться.

– А… – мальчик, как заворожённый, уставился на уходящую в горизонт трассу, воображая колонну зелёных танков с широкими гусеницами. И на башне каждого танка обязательно красная звезда, а из люка чтоб танкист в смешном шлеме выглядывал… Потом мальчик увидел вход в парк и возмутился: – Но, пап, эти вот ворота маленькие, а за ними ещё и ступеньки! В них танк не проедет – застрянет!

– А зачем танку в цирк-то ехать? Там смешно и весело – там врагам делать нечего…

Мальчик и папа прошли мимо двух красивых тёть, которыми были Людмила и Лариса. О чём дальше беседовали отец и сын, мы не знаем. Девушки проводили их взглядом:

– А в Париже улицы расширили для того, чтобы было неудобно баррикады возводить…

Людмила была какой-то смятенной и возбуждённой:

– Вот ты говоришь: «Париж»… А помнишь, я вчера про распределение в деревню рассуждала? Сегодня староста говорит, что меня в деканат вызывают на комиссию. Я испугалась, потому что меня одну только, никого другого… А там один только председатель распределительной комиссии, Сергей Януарьевич. Покосился на джинсы, но нарочито учтиво говорит: «Людмила Юрьевна, по поводу вашего распределения загвоздка выходит… Два года назад вы попали под заявку сельской школы из деревни Присядка Чепецкого района, туда мы и должны были вас распределить, но в данный момент школа там расформирована. Вернее, остались только младшие классы, а ребята постарше ездят учиться в другую школу, в которую преподаватели не требуются. Впрочем, это детали. Словом, с Вами хочет поговорить товарищ… Вы сможете уделить ему пару минут?» Я плечами пожала и мы с ним пошли в соседнюю аудиторию, а там за столом сидит такой бодрый и радостный дядька, с выправкой.

– Он сидел с выправкой?

– Ну, вот, да… Как Будённый на портрете. «Здравствуйте, – говорит мне , – милая Людмила!» И потом минут пятнадцать рассказывал о каком-то газопроводе, который половину Союза обеспечивает. И про то, как сибирские реки поворачивать собрались, чтоб ими степи Афганистана затушить, а ради этого в тайге бомбы ядерные взрывают. Про какую-то гору с шестью пиками и заповеднике, где золото добывают. Сходу с панталыку сбил.

– Как Пуговкин в фильме про Шурика?

– Я сперва так же подумала, но… Не в том дело. Бригадир Пуговкина языком чесал, а этот конкретно меня звал в Коми работать, в Вуктыл.

– Куда?

– Вот и я про такой город не слыхала. И про Коми знала одно, что они севернее нас находятся. Всё. А дядька целую лекцию прочитал. Убеждал, что это город с необычайным потенциалом, что свет на нём клином сошелся просто.

– Нью-Васюки из «Двенадцат стульев»? Но ты в любом случае хотела медвежий угол – какая разница?

– Так разница в том, что он меня туда не учительницей зовёт работать, а инспектором по делам несовершеннолетних.

– То есть в милицию? Ух… И ты согласилась?

– Сказала, что подумаю. С одной стороны, тут и погоны, и выслуга лет, и северный стаж – на пенсию чуть не в тридцать пять можно выйти. И, кто знает, вдруг этот Вуктыл – новый Магнитогорск или Комсомольск-на-Амуре? Но, с другой стороны, я ведь совсем не об этом мечтала. Может, нам с тобой местами поменяться – вот тебе и трудные подростки?

– А население там какое сейчас?

– Кажется, он про двадцать тысяч говорил.

– То есть в полтора раза больше нашего Лянгасово… Так у меня там три оболтуса на попечении будет! Не развернёшься! Тебе зато в самый раз – ходи, да оказывай своё пассивное влияние! И, по идее, там тоже своего рода педагогическая деятельность.

– Так вот и я думаю – судьба мне шанс даёт или это испытание такое, проверка на вшивость?

–Тут тебе решать… Но, смотри, если учительница – это-то может быть Чехов или Тургенев, а вот милиционер – это уже Вайнеры или Михалков. Причём, старший. Так что думай. Взяла время на размышление, так размышляй. С родителями лучше посоветуйся, что они скажут.

– Им, пожалуй, со стороны виднее будет…

Девушки перешли на другую сторону дороги – туда, где через тридцать лет будет роскошный бульвар с радостной тенистой аллеей из берёзок и тополей. Осенью будет просто умопомрачительно! Но пока что это был не бульвар, а ровный асфальтовый тротуар, который от проезжей части отделяли две полосы перекопанной земли. То есть газон тут безусловно будет, но потом. А пока – пашня, в которую через равные промежутки воткнуты саженцы будущих гигантов, которые пока торчат, словно палки. Радовала глаз только кое-где желтеющая мать-и-мачеха.

– Ты не помнишь, пионерский кружок в половине второго заканчивается?

– Да, нам осталось ещё полчаса гулять… Ты плёнки не забыла?

Вместо ответа Лариса на ходу расстегнула застёжку портфеля и показала край красного бумажного пакета. Людмила удовлетворённо кивнула. Лариса положила пакет обратно и взгляд её упал на лавочку, где белеет вырезанная ножиком свежая надпись: «Легко ли быть молодым?» и усмехнулась:

– Слыхала, что во дворце пионеров у Вечного огня номер вышел? Там раковина засорилась – та, в которую юные фотографы фиксаж всю дорогу выливали. И что ты думаешь? Сантехник смотрит – трубу как пробкой забило чем-то чёрным. Он, недолго думая, старую трубу спилил и поставил новую, чтоб и дальше химикаты, значит, – прямо в канализацию.

– Подожди, но ведь это же…

- Да-да, несколько метров трубы были забиты необработанным серебром.

– Это тебе снова Гриша рассказал?

Щёки Ларисы зардели, она сделала вид, что закашлялась:

–Да, Гриша… Он потом пытался дознаться куда хоть ту трубу дели, но ничего не вышло. Нет, ладно бы ещё корысти ради, а то выбросили в ближайшую канаву и будет она там сто лет без дела валяться.

– Грустно это всё…

- Это – не грустно, это – материальное. Наживное. Грустно знаешь что? – Лариса поправила брошку в виде двух павлиньих перьев и глубоко вздохнула. – Вот сказки – что наши, что европейские? Там есть сюжет, что трикстер или злодей главному герою загадку загадывает. И трикстер уверен, что герою ни за что не ответить. И он прав – герой сам не может решить задачи, но узнаёт ответ по счастливой случайности. Или обманом выведывает или кто-то ему подсказывает…

- Подожди, но Эдип загадки Сфинкса сам разгадал!

- Но до добра это его не довело.

– Не поспоришь, – Людмила поправила на плече красную сумку. – Но ты это к чему?

– Я это к тому, что загадки настоятельно рекомендуют для работы с маленькими детьми. Они и логику развивают, и образное, а то даже и поэтическое мышление. А мне кажется, что они с младых ногтей развивают лицемерие и учат врать. Или выдавать желаемое за действительное.

– Никогда об этом не думала… Но то, что ребёнок знает ответы на загадки, свидетельствует, что с ребёнком водились родители, что ребёнок не заброшен…

– Да, пожалуй. Это значит, что ребёнок уже интегрирован в наш лицемерный социум.

– Ну, не драматизируй тоже.

Лариса передразнивает:

– «Не драматизируй»… Посуди сама! Мы этими загадками вроде бы учим детей, – вытягивается струной, изображая лектора в аудитории, – диалектическому единству анализа и синтеза, чтобы они эти мыслительные операции проводили осмысляя и переосмысляя в первую очередь окружающий мир, чтобы он становился глубже, шире и интереснее… – Лариса раскидывает в стороны руки и мечтательно смотрит в небо, – …а на деле получается, что мы провоцируем подмену живого мы́шления готовыми ответами.

Так мозгу проще, но человеку-то жить с такой штампованной шпаргалкой в голове намного сложнее – вроде бы думать не надо, но такой сон разума рожает чудовищ. Именно такие люди когда-то привели в Германии фашистов к власти и рады были, что за них кто-то обо всём думает и решает. Чем это для них и для всего мира потом обернулось?

Асфальтовый тротуар будущего бульвара заканчивается и девушки снова переходят дорогу, чтобы продолжить путь по Газетному переулку, который со своим деревянным настилом, заборами из штакетника и деревянными домиками с печными трубами смотрится то ли недоразумением, которое буквально с минуты на минуту устранит Государственный Строительный Комитет, то ли чем-то незыблемым и обязательным, как сторож в парке отдыха – пусть вокруг него какие угодно качели-карусели и пончики-крендели с газировкой и сахарной ватой, но строго по часам он закроет ворота на замок. И встанут качели, снимет белый фартук и колпак буфетчица, выключат огни иллюминации. А сторож останется и будет охранять раз и навсегда заведённый порядок. Вот и Газетный переулок из своих палисадников со смородиной и садиков с вишней свысока поглядывает на многоэтажные панельные «свечки». Он-то знает, вокруг чего Земля вертится.

А Лариса боялась наступить на гвоздь, поэтому осторожно ступала по доскам и продолжала:

– А мы образовательной моделью волей-неволей поощряем как раз такие «правильные» ответы. Загадала ты загадку десяти ребятам: «Висит груша – нельзя скушать». Девять знают ответ и в один голос тебе – на! А один ребёнок не слышал такой загадки, стал думать и ответил неправильно. Не потому, что он глупый, а другие умные – он просто пошёл своей дорогой, а другие использовали готовое решение. Но при этом и учитель, улыбаясь: «Да! Правильно!» И другие ребята над «недотёпой» смеются. Нехорошо.

– То есть надо, чтоб подвергли сомнению? Но они тогда у тебя начнут на красный свет ходить и пальцы в розетки засовывать.

– А теперь ты драматизируешь. Учителям тоже можно самим головой думать и если уж использовать какие-то стишки-загадки, то хотя бы неочевидные. Или взять на себя труд, да и выдумать. А ещё лучше – детишкам дать задание самим придумать. Пусть нескладушки получатся, но главное отточится – они по крайней мере попробуют сами думать и преобразовывать окружающий их мир. Детей ведь надо готовить к настоящей, реальной жизни. Ведь дети – это будущие взрослые.

– Или взрослые – увеличенные в объемах дети.

– Да. Демонстрация только два раза в год бывает, когда ты среди полотнищ и транспарантов, которые тебе выдали. В остальное время эти костыли для мышления нужно отбросить.

– Как если здоровый человек будет ходить с тростью, то со временем он перестанет быть здоровым и вскоре без недавно ненужной поддержки уже не сможет обходиться?

– Да! Сама посуди, на практике спрашиваю ребят: «Сто одёжек и все без застёжек!» – вся группа руки тянет. И никто ведь не говорит: «Ой, тётя, а я ведь эту загадку уже знаю!» А спрашиваю: «Ах, не трогайте меня – обожгу и без огня!» – удивлённое молчание. И молчат все! Разве вторая загадка настолько сложнее первой? Вот если ты обе встречаешь впервые в жизни, то для решения необходим примерно одинаковый уровень логики и поэтического мышления. И речь тут о предметах, известных любому.

- Любому – да не любому. Не всякий городской ребёнок капусту на грядке видал, но уж с крапивой-то каждое дитя знакомо. В углу типового двора за будкой трансформаторной той крапивы – смерть просто! Как нарочно садили!

– Как жёлтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда…

– Да-да! Я поняла, о чём ты. Капуста или у бабушки в деревне, – показывает рукой куда-то далеко, – или у мамы в супе, – указывает открытой ладонью прямо перед собой, изображает, как зачерпывают суп ложкой, с которой свисает нашинкованная соломкой варёная капуста. – И какие тут «сто одёжек»?

- Вот именно. Первая загадка – общее место. Её все знают, она миллионными тиражами напечатана и ответ на неё для ребёнка – рефлекс собаки Павлова, а не зачатки мышления Пушкина. Вторая загадка редкая. Но решить обе – просто. У нас с тобой какая задача? Если воспитать людей, которые не способны сами творчески осмыслять окружающую действительность, но «всегда готовы!» на любое «будь готов!», то мы на верном пути.

Девушки идут мимо деревянного домика с мезонином, который хвастает всем прохожим с выдумкой резными и недавно крашенными наличниками. Из форточки голосом генсека вещает радиоприёмник: «…теперь мы имеем научную, продуманную, я бы даже сказал, глубоко продуманную политическую линию и стратегию на ускорение социально-экономического развития страны. Нам важно, чтобы перестройка приобрела необратимый характер. Партия собственным примером дала урок…» Девушки проходят мимо и больше не слышат голос генсека.

– Я считаю, что перестраивать нам надо не только экономику, а в первую очередь сам подход – чтобы человек как раз бы терялся на общих местах, чтобы сомневался в том готов ли он всегда и на всё, о чём просят из радиоточек. Зато чтобы в нестандартных, сложных условиях он думал своей головой и мог взять ответственность на себя. Мы должны бы воспитывать находчивых… – от волнения у Ларисы сбивается дыхание.

– … и весёлых!

Лариса взрывается:

– Находчивых и сообразительных! Людей с внутренним стержнем! А мы воспитываем ушлых проныр, приспособленцев и хамелеонов с фигой в кармане. Я не говорю, что мы с тобой какие-то другие. На той же практике сами дидактическую режиссуру урока строим по таким же костылям и шаблонам из методичек, которые нам в голову плотно забили.

Они выходят с тротуара Газетного переулка и оказываются снова на асфальте новой улицы Сурикова. Через дорогу от них Дворец творчества с парком. У пешеходного перехода девушки посмотрели сначала направо, потом налево. Не увидели ни одной машины и перешли по «зебре» туда, где вход украшен металлическим кружевом с вплетённым горном, пионерским галстуком, розой ветров, где курганы памяти, где скульптуры, где сам Дворец с кружками-секциями, оранжереей и изумрудным прудом для испытания моделей… Людмила останавливается и с любопытством смотрит на панно, где Мальчиш-Кибальчиш взнуздывает раздувающего ноздри коня, а потом вздыхает:

– Ну, а если будешь работать не по методичкам, то тебя быстро на место поставят. Тем более, как молодого специалиста. Вот если станешь заслуженным учителем с дипломами-грамотами, то ещё может быть из твоей затеи что и выйдет. Но туда тебе больно долго на костылях-шаблонах шагать.

– Я поэтому и хочу в интернате с трудными подростками поработать. Это в обычной школе система палочно-галочная – обеспечь отличников, медалистов, олимпиадников. Пионерская опять же организация, комсомольцы – партнадзор… А в интернате пространство для манёвра будет – нестандартно можно подойти, творчески. Использовать концепции того же Макаренко…

– Макаренко вспомнила! Ему-то как раз за его эффективность и свободомыслие кислород и перекрыли! Причём сама Крупская!

– Крупская вообще была женщина интересная. Ладно ещё Макаренко – она же и Чуковского гнобила. С одной стороны – небожительница неприкосновенная, с другой – декорация. Вдовствующая королева, почётная генеральша.

- Были бы тогда монастыри – её бы туда постригли.

– Но даже если бы и были – кто б её туда пустил? Вдова вождя мирового пролетариата и в церкви поклоны бьёт?

– Но с Лениным-то они ведь венчаны были?

– Так то была бюрократическая формальность. Это всё равно, что сейчас… Ладно, не о том разговор. Я про то, что она того же Макаренко и Чуковского давила не со зла, а просто влияла там, где дозволяли влиять. И там уж расходилась на всю катушку! Нашла себе поприще и реализовывалась на нём.

– Это опять же к разговору о Трифоне Вятском. От гордыни всё. У той же Надежды Константиновны и тщеславие, и уныние, и печаль… И остальные страсти человеческие из этого корня растут. Так вот если бы сделать прививку такую, а?

( открывается окно и слышен голос Горбачёва): «…не беритесь решать старые задачи на основе старых подходов – ничего из этого не выйдет! Вот глубочайшая мысль, руководящая мысль Ильича для нашей с вами работы на нынешнем этапе социалистического строительства. Вот почему, собственно, и нужна нам перестройка. Потому что мы жить и работать, мыслить и действовать по-старому не можем. Тогда мы не решим то, что мы поставили перед собой, которые поставил двадцать седьмой съезд партии.»

Девушки обошли здание Дворца и вышли на аллею.

– Было бы здорово ещё прививку от властолюбия, честолюбия, гордыни выдумать. Чтобы ещё в роддоме – раз! и всё.

– Ну, это уж фантастика.

– Так пенициллин полвека назад тоже казался чудом, но теперь уже намного лучше него лекарства придумали. И, главное, самого человека эта страсть терзать не будет: «Тварь я дрожащая или право имею?» И станет человек свои лучшие качества развивать, а не плести интриги и других лбами сталкивать – ведь они тоже люди хорошие, просто вот попала ложка дёгтя в бочку мёда и всё насмарку… Чтоб во власть шли и в начальники выходили действительно компетентные люди, которые по-настоящему понимают своё дело! А не карьеристы или психопаты, как сейчас. Так что взять на щит того же Макаренко – слыша эти слова, Людмила морщится, как будто съела лимон, – или Корчака…

Людмила не сдерживается и перебивает:

– Знаешь, Корчак авторитетом непререкаемым стал только тогда, когда его самого не стало. Из-за того как его не стало. Думала об этом? – смотрит на часы. – Минут пятнадцать осталось. Но пока они там переоденутся…

Лариса и Людмила идут к ДК «Космос» через площадку, где обычно устраивали дискотеки. В некоторых местах на асфальте были будто брызги почти чёрной, как кофе, тёмно-коричневой краски. Но маляров не было видно. Людмила на что-то наступила. Сперва ей показалось, что это камешек. Она наклонилась и увидела пуговицу цвета яркого коралла, как на лазурном кардигане однокурсницы Эльвиры. Почему-то на парах её сегодня не было… Лариса же не смотрела под ноги и оглядывалась по сторонам. В итоге повернулась спиной к главному входу, чтобы видеть автобусную остановку:

– Знаешь, это ведь не важно: Корчак ли, Макаренко, Монтесорри. Или Горбачёв. Важно не кто говорит, а что говорит. Вот возьмём Циолковского, который тоже, кстати, учителем был. Ему до известной меры повезло: он же глухой был с малолетства и чужого «правильного» мнение не слышал. И кем стал? Великий теоретик и философ, опередивший своё время на десятки лет! И земляк наш! Может, эти же тропинки топтал сто лет назад, что и мы! А вот теперь представь, что его как-то смогли бы загнать в рамки?

– Здравствуйте, девушки! – сияющий Гриша шёл к подругам со стороны главного входа и лучезарно улыбался. – Не надо Константина Эдуардовича ни в какие рамки загонять, пойдёмте лучше похвастаюсь, что я с кадрирующей рамкой сделал! Она теперь так плотно фотобумагу прижимает – ни малейшего люфта!

Людмила кивнула ему в знак приветствия, а Лариса взяла его ладонь обеими руками, крепко пожала, но не отпустила, а посмотрела ему прямо в глаза:

– Неужели советская промышленность не может выпустить такую продукцию, чтобы её не приходилось доводить до ума инженерам-строителям?

– Конечно же может! Просто все лучшие силы и умы Союза заняты разработкой космических скафандров «Орлан», реактивных самолётов сверхбольшой грузоподъёмности «Мрия», космолётов «Буран», многопроцессорных вычислительных комплексов «Эльбрус» и строительством протонного коллайдера в Протвино! Наши лучшие умы заняты проектированием метро в Омске, поворотом сибирских рек, разрабатывают систему автоматизированного управления экономикой СССР… – Гриша мягко освободил свою руку из ладоней Ларисы и показал на стену «Космоса»: – Видите мозаику на стене ДК? Вот мы с вами на ней – космонавт, который только стремится в светлое будущее. Он осознал, что один человек ничего не может сам по себе, что только коллективными усилиями можно добиться счастья. А та пара, что над ним помещена, достигла гармонии и олицетворяет собой объединённое и счастливое человечество! Град небесный! И вот когда весь мир встанет под знамя коммунизма…

Людмила возмутилась:

– Гриша, подождите. Вот вы – комсомолец и уже почти что инженер. Современный молодой человек и «Град небесный», как термин, употребляете. Я об этом же «Граде» в детстве слыхала от бабушки, которая была человеком… по нынешним понятиям «тёмным». Она всю жизнь огорчалась, что Александро-Невский собор⁸⁰ взорвали… И я спросить хочу, как у вас уживается марксистская философия и христианская терминология?

– Так мы же на одной земле живём: атеисты, христиане, мусульмане… Вот оно всё и перемешалось! Мой дед Ваня вообще говорил, что собор мы переросли, а до цирка ещё не добрались.

–А что это значит? Не поняла.

– Да я тоже не понимал, но кивал – боялся глупым показаться. А теперь уже не спросишь… Может, сам потом додумаюсь, что он хотел сказать. Но вот правильно ли додумаюсь?

Но если вас религиозная риторика коробит, то я так скажу – вот когда реализуется международное разделение труда, то мы займём там свою нишу и будем вершить уготованные судьбой великие дела! А японцы будут видеомагнитофоны и плееры делать, французы – духи, швейцарцы – сыр, ну… И так далее! Вот тогда заживём! А пока что сами как-нибудь приспособимся и пару регулировочных шайб приделаем. Недаром же институты заканчиваем!

25.04.85. Четверг. Вечер.

На улице уже темнало и дневная смена заводчан шумно и радостно разъехалась по домам. Шура подкинул в топку уголька и дочитывал, как Пуришкевич с Юсуповым начиняли пирожные ядовитым кремом. В дверь кочегарки постучали. И тут же дверь открыли.

На пороге стоял Корчёмкин. Он был в пиджаке цвета «кофе с молоком», в брюках со стрелкой и в начищенных до матового блеска ботинках. Шура учился с ним в одном классе, даже как-то целое полугодие они делили одну парту, но после окончания школы Корчёмкин поступил на философский и их пути разошлись. Нельзя сказать, что они с ним были добрые друзья, но точно – хорошие приятели. Жили недалеко друг от друга, часто виделись. Но Рохлин почему-то не помнил, чтобы он говорил приятелю о том, где работает. Может, память отшибло?

– Привет. Ты что, в кино собрался? – Рохлин отложил чтиво в сторону, встал с кушетки и протянул товарищу руку. Корчёмкин нарочито бодро потряс её:

– Да как сказать… Я присяду? – он кивнул на табуретку и, не дожидаясь ответа, уселся. Левый карман брюк оттопыривался, будто там лежал хороший булыжник. Или холодная котлета в вощёной бумаге. – Я, знаешь, так, мимо проходил – думаю, ты сегодня работаешь или нет? Дай-ка заскочу на минутку. Чего-то ты какой-то помятый?

– Да вчера у «Космоса» по голове прилетело. Атас какой-то. Танцевали, понимаешь, я только к одной герле приклеился – «шизгара», все дела. Думаю, во как хорошо, что предков дома нет… Вдруг налетела гопота со всех сторон и давай месить всех направо и налево. Я, главное, не понял – одни вроде, с севера города, а другие с юго-запада. Они какого хрена на чужом районе, на Дружбе-то, забыли? Если друг с другом отношения выяснить, так и выясняли бы где-нибудь на границе – за гаражами Ремзавода. А если это совместная акция, то я вообще ничего не понял. Дружбинских-то жлобов не было. Что им простые пацаны с девчонками сделали?

– Погоди, а что было-то?

– Да там не разберёшься ладом – все забегали, закричали. Я кому-то успел по морде дать, а мне как раз сзади по затылку звезданули. Дальше ничего не помню. Очухался – менты! Ты, говорят, бухой, поехали в трезвяк! Главное, кругом кровища, зубы выбитые, куски одежды, рукава от пиджаков, а они, козлы, нашли нарушителя спокойствия … Но в вытрезвителе фельдшер оказался грамотный. Сразу понял, что я не его клиент – тут я и утёк. Что вообще происходит?

– Ты про гопоту? – Корчёмкин внимательно смотрел на свои ногти, сначала изучив их с тыльной стороны ладони, а потом – с внешней. Жест получился одновременно утончённый, как у Марлен Дитрих в кабаре Веймара⁸¹, но и бескомпромиссный, как у самурая в Нанкине⁸². – А я не знаю. Кто-то говорит, что их запустили, чтобы население напугать. Типа, «Смотрите, какой кошмар! Разгул насилия и безнравственности. А всё тлетворное влияние Запада – Брюс Ли ваш маслом намазанный или Рэмбо с голой жопой из шланга! Отклонились от ленинских принципов и упёрлись в гомосексуализм, в котором и погрязли!» И успешно эту всю шушару свернуть на радость советским гражданам, которые в очередной раз убедятся, что Партия – наш рулевой! – Корчёмкин три раза быстро ударил по краю стола указательным пальцем. – Или, наоборот – та же Партия готовит отряды хунвейбинов, но в случае чего хочет иметь возможность от них отбояриться. Хотят Союзом править, как Сталин, но чтоб за рубежом Миттерану⁸³ руку жать и с Тэтчер⁸⁴ чаи гонять… Вот и понабрали обладателей грубой физической силы, выделили им качалки – пользуйтесь! А когда надо – тогда команда и поступит. Факт, что в Люберцах и Казани эти молодчики появились не сами собой. Да и в Кирове этим рулят ребята не из подворотен. Про Вотю с Мишкой слышал? Веришь нет, но это комсомольцы из МГУ. Тебе не кажется странным, что такие люди пошли не в партком, чтобы нести доброе и вечное в массы, а в качалку, чтобы потом кулаками у дома культуры махать? – Корчёмкин закинул ногу на ногу и пристально посмотрел в глаза Рохлину. – Вот и думай! Когда-то Дзержинскому нужны были чекисты с горячим сердцем и чистыми руками, а теперь нужны те, которые с холодным расчётом спокойно замарают руки по самые локти… Но это всё пустой трёп. Ты, главное то, певицу Мадонну не слыхал?

– Нет. Итальянка, наверное?

– Может, и итальянка, но поёт по-английски. Вроде нашей Анны Герман – на фотке так даже похожи, но музыка пободрее… Фирма́! Но не в этом дело. А дело в том, что мне брат бандероль прислал из Афгана, а в бандероли письмо и кассета. В письме, понятное дело: «Служу хорошо, кормят плотно, природа тут красивая, но жарко. Попалась тут певица модная, очень мне понравилась, вот – тебе с оказией записал. Особенно песня «Love Don't Live Here Anymore» понравилась. Послушай обязательно». Хоть бы предупредил, что одному слушать надо…

– А там что-то вольное? Антисоветское?

– Не поверишь насколько. Главное-то, пришла кассета JVС, 90 минут. На подкассетнике ручкой название альбома написано «Like a Virgin» и названия песен – на одной стороне пять, на другой – четыре. То есть минут 20 записи с одной стороны, и пятнадцать – с другой? Я удивился, меня прям жаба душить начала – можно же было ещё один альбом записать, пусть и этой же Мадонны!

– Напекло ему там голову, видать. Или кассеты там дешёвые.

– Я сперва так же подумал. Но вот дослушиваю первую сторону, думаю, может, он вторую тут же записал? Тут слышу его голос…

– А! Это он тебе так сообщил то, чего не захотел в письме писать?

– Ага. Всё у него с головой в порядке – каску носит по уставу, как положено. Так что после первой и второй стороны он мне почти час обрисовывал перспективы налаживания поставок запрещённой продукции в Союз в целом и в Кировскую область в частности.

Поймав непонимающий взгляд Шуры, Корчёмкин всплеснул руками:

– Ну, *********.

Сказал и сложил руки на груди. Потом склонил голову набок, уставился на Шуру. Не выявив возмущения, а заметив только оторопь и любопытство, Корчёмкин усмехнулся и продолжал:

– Братан мой познакомился с кем надо и… Одним словом, теперь имеет возможность. Речь не о ********* из аптечки, не о ***** бессмысленной, которой бомжи на теплотрассах забавляются. И не про ***** дурацкую, которую пэтэушники лохматые зобают. – Корчёмкин вдруг переменился в лице, улыбнулся и лихо хлопнул себя по колену. – Слыхал может, два года назад случай был, как парень этой ерунды накурился и ему на ковре югославском Сталин в гробу померещился? Он в ужасе ковер со стены сорвал и, как был, в трениках и шлёпанцах, в особняк Булычева⁸⁵ побежал: «Караул!» – кричит. «Контрреволюция!» Ему повезло, что дежурный оказался человек мирный и придурку мелкотравчатому просто отвесил добротный пендель, а ковёр забрал. И не вернул.

Не заметив восторга, Корчёмкн снова вернулся к деловому тону:

– Так вот я предлагаю торговать ********* и ********. Всерьёз. Этого добра в Афганистане, как грязи, и по цене бросовой – транспортировка и взятки обойдутся дороже. В обычную канистру из-под бензина можно килограмм шесть запихать. То есть шесть тысяч грамм. Доза – примерно тридцать миллиграмм, то есть в грамме минимум тридцать доз, понимаешь? Даже если по рублю продавать, то это ж атас! Чуешь? Через месяц он готов нам такую канистру на первый пробный раз выслать. А если дело пойдёт, то будет отправлять в запаске от Камаза – туда втрое больше влезет и везти безопаснее. А один чувачелло из тех, что на ОЦМ медь из Казахстана возит, у меня на примете есть…

– Слушай, это всё конечно очень захватывающе и интересно, но я тут при чём?

– А я разве не сказал? Если ты согласишься, так мы тут вот – он неопределённо обвёл пальцем окружающее пространство – хранить и фасовать будем. Понятно, что только первое время. Если дело пойдёт, то можно дачный домик купить или ещё что. Я слыхал, тут под гаражи кооперативные выделили участок – тогда, конечно, мы туда переедем.

– Погоди-ка, я ведь ещё не согласился. ********* же зло. И в социальном смысле, и в экономическом…

–… и в политическом, ага! Тебе журавль с неба в руки летит, а ты агитатора из красного уголка включаешь! Понимаешь, мы не создаём предложение, а удовлетворяем спрос. ********** вокруг – море! Кто **** пыхает, кто ******** жрёт какие попало… А тут – натуральный продукт! Им, поди, только этого и надо, чем растворитель-то нюхать, а?

477 слов вырезано из текста из-за того, что в марте вступает в силу новый закон. В этом эпизоде Корчёмкин разными доводами склонял Шуру к торговле запрещёнными веществами.

Видя, что Шура колеблется, Корчёмкин перешёл на вкрадчивый тон:

– И вообще. Вот сколько Русь терзали печенеги, половцы, поляки, турки, французы, немцы? Блок НАТО теперь зуб точит, ракеты свои на нас навостряет. А нам-то что? Заводы расширяются, сельское хозяйство растёт, газопроводы на тысячи километров тянутся! Кстати! Вон, можешь за забор после смены выйти – там новая, пятая уже теплоэлектроцентраль выстроилась, а под боком у неё газовый распределитель будет. Я ходил, смотрел – очень на карусель похоже, но карусель забава, а тут – дело. А рядом – агрокомплекс! Уже траншеи под теплицы трёхэтажные выкопали. То есть ещё десять лет назад там была деревня, где мужик с лопатой кое-как себя обеспечивал, а теперь целая продуманная индустрия, где и себя, и тебя и того парня. И от пуза! А деревню расселят в новые квартиры. По всей стране за последние пять лет в новые квартиры пятьдесят миллионов человек вселили! Понимаешь?

Вырезано ещё 154 слова

– Ну, согласись, тут всё же подумать надо…

– Так я не тороплю, у нас ещё месяц есть. Но ты пойми, есть два вида людей: пока одни думают и рассуждают, то другие жизнь устраивают. Я, наверное, сильно вперёд забегаю, но у меня уже есть идеи по развитию сети распространения. То есть не как в Америке, где на углу стоит жлоб в рубашке – ты ему доллар, а он тебе товар и тут же полицейские обоих винтят… Нужно умнее делать. Типа, как с письмами у Пушкина в «Дубровском» – одно в дупло положил, а другое достал… Думаю, чтобы наши клиенты авансом платили, тогда факта сделки не будет и милиции не к чему будет придраться. Например, желает человек приобрести три дозы – приносит мне три рубля, а я иду и кладу три пакетика под лавочку в парке и уже затем сообщаю клиенту, где он может своё забрать… Только как коммуникацию наладить – не живьём же с ними договариваться и не по телефону?

– А если письма «до востребования» слать?

– Это слишком долго… Это, знаешь, подойдёт, если региональную сеть развивать, чтобы о крупных поставках договариваться. Там пара-тройка дней промедления роли не сыграют. Для города же надо что-то пооперативнее… Ладно, есть ещё время подумать, а по первости можно и опытом зарубежных стран воспользоваться, – Корчёмкин поднялся с табурета, посмотрел в небольшое оконце. – Но место у тебя тут идеальное просто. Кто вздумает тут искаться, а? Вон, в шкафчик положил, робой сверху закинул и фасуй себе сутки натрое в пакетики, в такие, знаешь, как под антигриппин? К новому году на «Чайке» в кооперативную квартиру въедешь! И не в этом даже дело, не в богатстве! Мы такие первые в Союзе станем!

– Ага, как Гагарин с Терешковой! – У Шуры заболела голова то ли от эмоций, то ли от шквала информации, то ли сказывалось сотрясение. Ему стало неприятно от того, что ему передался энтузиазм Корчёмкина, а такое предложение надо обдумать спокойно. И, чтобы перевести тему разговора, Рохлин брякнул:

– У меня друг есть, Гриша. Талантливый парень, инженер. В этом году институт кончает. Может, его тоже в дело взять?

Корчёмкин обрадовался:

– А что, давай посмотрим. Одна голова – хорошо, две – лучше, а три – уже консилиум! Но предварительно я могу думать, что ты согласен?

– Давай я тебе на следующей смене ответ дам?

– Хорошо, пойдёт! А я схожу ещё кой с кем вопрос обсужу… Бывай!

26.04.1985. Пятница. После полудня.

Шура проснулся от жужжания мухи. Муха билась между оконных рам. Стекло во внутренней раме расхлябалось и к настойчивому жужжанию добавлялось мерзкое дребезжание. И откуда она вообще там взялась? Сама собою народилась?

Шура встал, раздвинул шторы и открыл форточку. Возмущённая здоровенная зелёная муха с недовольным гудением улетела в белый свет, как в копеечку. «Не муха, а целый повелитель мух. И если муха – источник заразы, то такое страшилище может, наверное, повальную эпидемию вызвать. Надеюсь, найдётся про её душу воробей какой или скворец – целый пир птаха закатит! Но такое насекомое не всяким клювом победишь, тут без лопаты делать нечего… Ладно».

Шура нажал на кнопки своей старенькой «Электроники» – «15-28». «Эх, снова не выспался совсем…» Он побрёл в ванную комнату, почистил зубы и умылся. Вспомнил разговор с Корчёмкиным, снова посмотрел на часы и подумал, что первым делом купит себе «Ракету», как у Брежнева. В квартиру и «Чайку» он не очень-то верил, а даже если и предположить, что богатство на голову свалится, то надо быть осторожным и не привлекать внимание тех, чьё внимание привлекать не надо. Брать не с ходу, а потихоньку. Чтоб не разом, а в течение года-двух. Любопытным говорить, что это наследство от бабушки или подарок от дядюшки. Или в лотерею выиграл. Или уехать куда-нибудь на курорт на три месяца, а вернувшись-то и купить, сказавши, что такая вот вахта посчастливилась. Но о деталях не сообщать: «Извините, подписку давал. Одно могу сказать, что в Средней Азии дело было, там-то так роскошно и загорел. И дынь наелся с пловом до того, что смотреть на них теперь невозможно!» А вот часы можно сразу купить. Это не шуба и не машина – на них завистник особого внимания не обратит, а вот если девчонку пригласить в «Минутку» на кофе с мороженым и ненавязчиво так рукав отдёрнуть…

В дверь позвонили. На пороге стоял Гриша и шало улыбался. Прямо в прихожей открыл портфель и полез куда-то в глубь.

– Ну, брат, смотри, чего тебе раздобыл – не поверишь! Фенибут! – Гриша достал алюминиевую конвалюту⁸⁶ с таблетками и, не разглядев в глазах Шуры восторга, улыбнулся ещё шире и понимающе кивнул. – Это тебе не какая-нибудь ерунда из поликлиники за три копейки без талона – препарат из аптечки космонавтов!

Глаза Шуры уважительно округлись и, усмехнувшись, Гриша продолжал:

– Уникальная разработка! То есть чтоб Леонов себя хорошо в условиях открытого космоса… Ну-ка, покажи зрачки!

Гриша развернул Шуру лицом к окну и стал водить перед его носом указательным пальцем то вправо-влево, то вверх-вниз. Наконец, довольно причмокнул:

– А ты молодец! Я, конечно, не невропатолог, но на поправку идёшь очень быстро и в условиях земной гравитации без космической фармацевтики.

– Знаешь, а я никаких особых последствий сотрясения не ощущаю. Ну, вялость и сонливость – так ведь меньше шести часов спал! Оно бы и при прочих равных, а теперь, с такими-то космическими технологиями… – Шура уважительно разглядывал упаковку легендарного препарата.

– Их по две таблетки на ночь надо пить… Очень хорошо, что всё так удачно обошлось.

Шура взял из рук Гриши блестящую конвалюту и радостно взмахнул таблетками:

– Пойду, чаю заварю. А ты пока в комнате располагайся. У меня тут для тебя предложение есть о подработке.

Шура вскипятил воды, всполоснул кипятком заварочный чайник, насыпал заварки из жестяной полосатой банки. Кипяток старался наливать с высоты: так, он слышал, правильнее. Так напиток кислородом обогащается. И свою координацию проверить. Результатом он остался доволен. Он налил душистый чай в кружки, насыпал в розетку сушек, поставил на поднос и пошёл к товарищу.

–Так вот по поводу шабашки…

– Погоди, об этом после! Ты ведь главного не знаешь! Что в обкоме комсомола делается – атас! Только что оттуда! Ходил характеристику подписать. Так вот сижу я в очереди, понимаешь, в приёмной, передо мной ещё один человек. Вдруг прямой наводкой в кабинет курсирует милиционер – я погонов не разглядел, но товарищ там солидный, в возрасте. Не менее майора. Посетителя сразу выставили, но тот дверь прикрыл неплотно, и в коридоре весь разговор следователя с комсоргом слышно было. Так вот. В квартале от обкома в куче листвы рано утром дворник нашёл труп молодого человека в модном пиджаке цвета «кофе с молоком». И никаких особых примет – чуть выше среднего роста, плечистый, но худощавый. И головы нет!

Тут у Шуры рука задрожала. Он поставил чашку обратно на поднос.

– А где голова?

– А оно те надо?

– А как же они рост без головы определили?

– Вот этого не знаю… Наверное, по совокупности прочих признаков. Если у него пиджак, допустим, пятьдесят второго размера, так уж явно он не метр с кепкой? Но это-то вздор. Главное, что в кармане нашли кожаное заграничное портмоне, а в нём – четыреста рублей червонцами.

– Целая котлета в вощёной бумаге…

Гриша снисходительно глянул на товарища. Сотрясение, что поделать?

– Да, сумма! Почти что состояние. И просроченный студенческий билет философского факультета – в том году срок вышел. Так следователь просил комсорга на опознание сходить, а комсорг как заверещит: «Я что там опознавать буду? Я с ним в баню не ходил! Чего вы мне голову морочите! Вы лучше голову потерпевшего ищите!» И фамилия в билете какая-то местечковая… Лосев что ли? Нет. Как там ещё рядом?

– Корчёмкино? – сказал Шура и сглотнул.

– Да! Точно! Корчёмкин!

Шура повернулся спиной к Грише, как будто что-то увидел в окне. Дважды глубоко вздохнул. Всматривался почти минуту и Гриша тоже посмотрел. Ничего примечательного не обнаружил и насторожился:

– С тобой всё в порядке? Знал его?

– Да нет, просто какая-то усталость что ли… Сложно зафиксироваться на одном – будто всё вокруг не в фокусе.

– Ну, это, брат, бывает. Но это семечки по сравнению с тем, что обычно делается. Так что не дрейфь, скоро будешь, как огурчик!

– Так да. Я тоже думаю, что вот пару дней отлежусь… А на что тебе характеристика-то из обкома?

– Комсомольскую путёвку надо. Я же после защиты диплома поеду в соседнюю нашу республику.

– Куда?

– В маленький городок на севере Украины. Сам Кондратов моему дипломному руководителю предложил поработать над модернизацией станции по раннему обнаружению пуска баллистических ракет. «Дуга» называется.

– Ты, кажется, куда-то в Хабаровск должен был отчалить?

– Ну, да… Примерно туда. Потом слух был, что на Ямал хотят переориентировать в газовую отрасль. Я немного иначе своё будущее видел, другим хотел заняться и уже настроился, но потом подумал и согласился. Знаешь анекдот американский? «Приходит сын к отцу-бандиту: – Папа! Я поменял наш пистолет на золотые «Ролексы»!» – Сын, ты дурак? Вот придут к тебе и скажут, что папа твой козёл и мама твоя – коза. А ты что скажешь? Половина первого?»

Рохлин ухмыльнулся:

– Мало того, что скажут, так ещё и часы заберут. И без часов, и без пистолета останется.

– Вот именно! Поэтому оборона – первейшее дело. Без обороны ничего другого просто не будет. Вот пищевое производство – что? Хлеб насущный – калории и витамины. А газ и нефть? Деньги и комфорт, конечно. Вот у Корчёмкина того и комфорт был, и средства, и в калориях с витаминами он не нуждался. Но ничего этого ему теперь не нужно, потому безопасность не обеспечил! Утратил бдительность.

– Тут не поспоришь…

– Опять же, эта служба пойдёт в зачёт службы в армии. А Украина точно лучше, чем Афган!

– А где ты там будешь? Украина ведь большая.

– Да ты всё равно о таком не слыхал. Севернее Киева городок. Тринадцать тысяч населения.

– Примерно, как в Лянгасово!

– Так да. И, значит, подработка твоя мне ни к чему. Чего я метаться туда-сюда накануне отъезда стану? Кстати! Там, говорят, такая рыбалка! Смерть просто! Я как обустроюсь, так ты приезжай в гости!

– Конечно!

Гриша Попыванов залпом допил чай и встал:

– Спасибо за угощение, но мне в деканат ещё надо успеть сегодня. Так что я побежал!

– Давай, до встречи! А как тот городок-то твой под Киевом называется?

Гриша широко и радостно улыбнулся:

– Чернобыль!

– Действительно, не слыхал о таком. Запомнить бы!

– Так я сперва тебе оттуда напишу, а там уж ты сориентируешься.

Шура закрыл за приятелем дверь и пошёл на балкон. Он снял с верёвки сохнущую одежду, которая неприятно напомнила о позавчерашних событиях. «Я того урода с сумкой «AC\DC» ещё повстречаю… Повстречаю – нос растопчу и башку разобью! Урла петушарская!»

Рохлин огляделся из окна балкона – кругом царила влажная и безысходная серость. Распустятся почки, зазеленеют деревья и на пару недель наступит идиотски-радостная пора. Но с кривых и грязных дорог своими колёсами машины поднимут пыль, зелень пропадёт и настанет знойная, душная, кромешная серость, от которой не будет спасения ни днём, ни ночью. Потом наступит нездоровая и занудная мокрая серость. Если повезёт, то неделю-другую красно-жёлтые, багряные клёны, черёмухи и тополя будут навевать счастливую меланхолию, но затем потянутся месяцы равномерно размазанной серости, которую иногда будет немного покрывать белый снег. Но поедут чадящие мазутом тепловозы, затопят во всю силу углём котельные, в тесных печурках бараков кое-как загорятся сырые дрова и снег станет даже не серым, а чёрным. Потом днём он будет таять, чтобы ночью застыть безобразным серым льдом… Никого тут нет, никого не будет и нечего тут делать. Оставаться тут – значит продолжать агонию этого бездарного города, который любого затягивает в свою сети. Даже самый яркий человек однажды посмотрит в зеркало и поймёт, что стал таким же серым, как и всё то, что его окружает…

Ладно ещё Лянгасово или Гришин Чернобыль – тут статистически мало шансов прийти к успеху. Но вот в Кирове почти полмиллиона человек живёт. Как в Ливерпуле, где «Beatles» и футбольная команда – победитель Кубка Чемпионов. Или как в Манчестере, где «Joy Division» и с футболом тоже всё в порядке. Да хоть бы и Рязань взять, где столько же людей, но был Есенин! А Таганрог в два раза меньше и там – Чехов. А в Кирове только два памятника Сергею Мироновичу Кирову, который никогда в городе-то и не был. Вот она где – серость… Зияющие высоты беспросветной серости!

Шура нажал кнопки на часах: не «Ракета» и не «Ролекс» – на пистолет не сменяешь. Но: 15-50. Значит, надо собраться, прийти в себя, а летом будет шабашка на градирне Аргунской ТЭЦ. Надо будет тогда там и осмотреться и в Грозный перебираться. Оно и к Грише ближе, к его Чернобылю. Может быть, там даже автобусы ходят. Через год, глядишь, и повидаемся. Надеюсь, повод найдётся.

Значит, Чечня.

1996. Кавказский пленник. Изморозъ.

Август 1996 года.

В горах очень быстро темнает. Это потому, что Солнце садится ниже гор – в долине ещё светло, а тут уже тьма. Ещё воздух в горах плотнее, насыщеннее и вбирает в себя больше света. Поэтому закаты в горах ошеломительно прекрасно делят сутки надвое, напополам – почти без градиента и интервала, без перепада. Без жалости.

Иногда бывало, что едешь по серпантину и солнце светит в правый глаз – спина вовсю загорает, но только свернул налево, моргнул – всё: кромешная и густая тягучая тьма. И моментально холодает – только что ехал на броне БТР-80, как на адской сковородке в одной тельняшке, а теперь спешишь «афганку» напялить и надеешься, что броня подольше не остынет. Окутанный мраком, ты только по запаху догадываешься, что где-то рядом на обочине бьёт источник целебной минеральной горьковато-солёной воды, а кромешная тьма этот запах усиливает – пьянящий, механический, живой. Когда-то тут искали нефть и пробурили скважину, из которой пошла вода, которая пахла нефтью. Искали богатство – нашли здоровье. Поскорее бы мир найти и тогда тут наступит настоящий рай на этой земле. А пока…

… а пока Левонтия вытащили из зиндана и вели в саклю два бородача. Его завели в дом, стянули футболку и посадили на стул. Связали – закинули петлю на шею и этой же верёвкой связали руки за спиной. Ноги подогнули и тоже привязали – теперь не дёрнешься, иначе сам себя задушишь.

В углу сидел и молча курил человек на вид чуть старше тридцати. В бандане, с бородой. Поставил ногу на автомобильный аккумулятор с проводами с клеммами-крокодилами, какие для «прикуривания» авто в мороз используют. Но на улице лето. И авто тоже нету.

Зато на столе лежали короткие хирургические пилы, несколько видов скальпелей, какая-то штука, похожая на штопор, но полностью из металла и из её ручки торчало будто широкое шило. Целый набор зажимов с разными наконечниками, кусачки и плоскогубцы… Целая операционная, но нету операционного светильника – только тусклая лампочка. Под лампочкой – стул, а на стуле – Левонтий.

Боевик докурил сигарету, бросил окурок на земляной пол, взял в одну руку аккумулятор, а в другую – клеммы, поднялся и медленно пошёл к Левонтию. Отодвинул столик, приблизил клеммы к соскам… Левонтий зажмурился и изо всех сил стиснул зубы.

– Ха-ха-ха!!!! – Бандит громко рассмеялся, бросил клеммы на пол и уселся на краешек стола. Широко улыбаясь, он похлопал Левонтия по плечу:

– Ты что, поверил? Серьёзно?! Тут двенадцать вольт – не ущипнёт даже! Ты там не обоссался?

В недоумении Левонтий водил глазами из стороны в сторону.

– Сейчас я тебе всё объясню. Ты нам нужен не для того, чтобы выкуп с тебя взять – знаем, что взять с тебя нечего. Хрен ли с тебя, старшины-то, а? Семьи у тебя нет, а у папы с мамой малосемейка на Филейке и «Москвич» восемьдесят второго года.

Левонтий сглотнул, боевик это заметил, улыбнулся уголком рта и продолжал:

– Даже если они всё по лучшей цене продадут, то это край тысяч пять баксов. Поэтому ты нам не для денег нужен. Ты нужен, чтоб впечатление на братьев по несчастью произвести – вот они персонажи поинтереснее, за ними фигуры козырные стоят. И нам важно, чтобы их до самых поджилок пробрало!

Так что схема простая – мы раз в пару дней тебя от них забираем, грязной водой поливаем и – обратно к ним. Они англичане и толком не знают русского, а ты немецкий учил в своей тридцать шестой школе и на «тройку» его кое-как сдал. Они на наше «ужасное» с тобой обращение посмотрят и сговорчивыми станут, ага. Так что сиди себе в углу и помалкивай просто. А когда тебя сюда таскать будут, то ори, как ненормальный. Во всё горло чтоб. Понял? Для проформы пару раз получишь в морду и всё. Если всё пойдёт по плану, то через неделю за англичанами приедет «Land Rover» с чемоданчиком, а через десять дней у нас обмен «все на всех» с федералами. И поедешь обратно на свою Филейку. Помятый, но живой и здоровый – бандит посмотрел в глаза Левонтию и широко улыбнулся. Левонтий заметил, что левый глаз боевика косит. – А будешь кобениться – манкурта из тебя сделаем. Оно те надо?

Левонтий сглотнул:

– Я согласен, как тут несогласным быть? А в Киров вернусь – уволюсь к чёртовой матери и к девушке перееду на Короленко, на «Сельмаш» пойду…

– А как так если ты на Филейке, а девушка на Дружбе?

– Так мы с семьей всю дорогу там жили, пока бате квартиру не дали. Я в старших классах в 36-ой учился, а так – я в 32-ой до восьмого был. Так что все друзья у меня там, девушка тоже. Мы с ней на танцах у «Космоса» познакомились.

У боевика дрогнуло веко и он глубоко вдохнул через нос:

– А у тебя в восемьдесят пятом сумка «AC\DC» была?

– Была… Ах!

И Левонтий вспомнил тот апрельский вечер. И понял. И закричал. Закричал искренне, истошно, ото всей души. По-настоящему. Он кричал, когда ему вставили в нос плоскогубцы и провернули перегородку на триста шестьдесят градусов. И когда его били кулаком по лицу, по уже бесформенному месиву. И когда он упал на пол вместе со стулом на спину, а ему прыгнули на грудь обеими ногами. Он хрипел, когда его душила верёвка. Кричал, пока ему не бросили на голову аккумулятор: череп треснул, треснул корпус аккумулятора и мутноватый бледно-коричневый электролит тонкой струйкой полился прямо в зияющую дыру в черепе.

Больше Левонтий уже никогда не кричал.

Боевик ещё долго стоял, сжав кулаки, и глубоко дышал, не произнося ни слова. Наконец, он глубоко вдохнул и громко выдохнул:

– Ахь дӀадийнарг доккхур ду ахь!⁸⁷

Потом выглянул за дверь:

– Эй, хлопцы, ну-ка отнесите это всё обратно!

Бородачи переглянулись – один из них пожал плечами, а другой хмыкнул. Они подняли тело под мышки и унесли в непроглядную темноту ночи кавказских гор.

«Land Rover» с чемоданчиком приехал за англичанами через три дня.

26.09.1996.

Серёжа бежит по школьному стадиону – по зелёной, но уже квёлой траве. Он подбегает к большим вкопанным в землю и выкрашенным синей краской шинам – становится на четвереньки и проползает под ними. Потом опять бежит и оказывается перед новыми шинами, но уже маленькими – через них Серёжа перепрыгивает, как через «козла» – одну за одной, одну за одной. Снова бежит и оказывается перед рукоходом. Серёжа ещё мал и не может с места допрыгнуть до перекладины – ему приходится заползать по боковому столбику. Раз! Раз! Наконец, он повисает на металлической перекладине и без раскачки – вперёд! Раз-два! Раз-два! В конце смело спрыгивает с турника и бежит с копьём в руке.

Бежит быстро, спешит изо всех сил, на скорости протискиваясь между бетонных столбов, не задевая их поверхности. Серёжа чувствует, что вот-вот начнёт задыхаться, но он уже у цели – перед тиром – грубым бетонным сооружением, на которое нужно обязательно взобраться. Рядом растёт молодой ясень. Серёжа с силой бросает копьё в дерево и острое листовидное остриё входит почти по самое древко. Он взбирается на древко, хватается за край крыши тира, подтягивается и -раз-два-три! – взбирается. Победа! Серёжа закидывает голову назад, упирает руки в бока, закрывает глаза и…

… и понимает, что очень хочет пи́сать.

Серёжа открывает глаза, поворачивается на спину, и смотрит на будильник: «6-25». Значит, вот-вот зазвонит и всё равно пора вставать. Слышно, как на кухне мама жарит яичницу с колбасой. Ну, что ж… Серёжа поднимается с кровати и выходит из избы через сени в уборную.

Вчера после школы Серёжу встретила мама и сказала, что сегодня он не останется у бабушки в Лянгасово, а поедет с ней в деревню Ломовскую. «У бабушки гипертонический криз и её на пару дней в стационар кладут. Сегодня к ней нельзя, а завтра обязательно её навестим после школы». Серёжа не совсем твёрдо понимал, что такое «криз», что такое «стационар» и чем они отличаются, но по уверенному тону мамы решил, что это всё пустяки и дело житейское. В деревню – так в деревню. Почему бы и нет? В деревне тоже хорошо. Безмятежно.

И сейчас вот в окно уборной был виден поддёрнутый редкой дымкой тумана огород и потрескивающая проводами громадина электроподстанции за ним. Схватившая траву изморозь тускло поблёскивала и казалась осколками хрустального графина в дедушкином колючем мохеровом шарфе. В углу огорода сквозь доски покосившегося забора заглянул большой серый пёс. Он осмотрелся по сторонам, медленно ворочая большой головой с треугольными стоячими ушами – увидел в окошечке уборной Серёжу, на мгновение остановил на нём взгляд и плавно отступил назад. Растворился в тишине, тумане. Серёжа не смог понять – отступил он назад на пару шагов и притаился или ушёл далеко и насовсем.

– Ну, вот где ты ходишь? Мой руки, чисти зубы и садись завтракать. Ешь с хлебом!

– «Кто без хлеба ел – тот и околел!» Я знаю!

Мама вздохнула, хотела что-то сказать, но посмотрела на часы и снова вздохнула:

– Ладно, об этом потом. Вот тебе на проезд и на карманные расходы. Сегодня в больницу не ходи, потому что бабушку в город повезут на компьютерную томограмму с контрастом. Сходишь завтра повидаться.

Серёжа решил, что если «компьютерная», то это что-то очень интересное, как «Golden Axe III» или «Comix Zone»⁸⁸ и позавидовал бабушке:

– Угу, – он кивнул и продолжил жевать.

– Сахара в чай я не клала – положи, сколько надо. Только сырой ложкой в сахарницу не лазь! Так… Смотри, моя электричка в город в 7-10, а твоя в 7-30. Не забудь дверь запереть! Вечером я на электричке в 17-40 приеду.

– Хорошо, мам.

Мама вздохнула, погладила сына по голове, вздохнула ещё раз и ушла. Серёжа остался доедать завтрак. По телевизору закончился выпуск новостей, показали рекламу и заиграл музыкальный клип, где на фоне печальной мелодии воедино слили побег из тюрьмы, бегство от любвеобильной женщины и бандитские разборки в подпольном казино. Герои всех трёх линий оказывались на одной дрезине, едущей по заросшей сорняками железной дороге. Всё заканчивалось перестрелкой и взрывом. Между этими линиями элегантный и меланхоличный мужчина в заброшенном здании пел, что во вчерашнем странном сне он узнал о ней…⁸⁹

Серёжа вспомнил железную дорогу за подстанцией – точь в точь, как в клипе. И ангар с железобетонными конструкциями, где такое гулкое эхо и так здорово в прятки играть в пустых электрических щитках. Было бы здорово подрасти, когда-нибудь тоже сочинить песню и снять такое же видео… Только музыку бы не такую печальную, но такую же хорошую.

Серёжа запер дверь. Из скворечника на столбе выглянула, как сперва показалось, крупная серая мышка с большими чёрными глазами. «Мышка» огляделась по сторонам, вышла по жёрдочке и прыгнула. Прыгнула, раскинула в сторону лапки, между которыми оказался белый «меховой плащ» и как живой кленовый лист спикировала на рябиновый куст. Там зверёк скрылся в ещё не опавшем, во всю мощь пышущим пожаром, громокипящем лиственном пламени.

Серёжа оглянулся на могучий кедр. Интересно, а кто может жить в его густой и вечнозелёной потайной хвое? Он не знал, что такие животные водятся у него под носом и не сразу вспомнил, что ему надо поспешить на платформу, иначе электричка уедет без него.

Но Серёжа успел вовремя. Он вошёл в полупустой вагон и сел у окна слева. Справа сидели трое молодых мужчин: один с длинными волосами в хвост, в зелёной ветровке «Diadora» с красными полосами, другой бритый наголо в чёрной кожаной куртке нараспашку, под которой была красная олимпийка «Puma» с зелёными полосками. Оба в белых кроссовках «Nike». Третий был в джинсовом костюме и черных кроссовках «Adidas». Он спал с открытым ртом, опираясь головой об оконное стекло. На каждом стыке рельсов вагон качало и человек несильно стукался головой о вибрирующее стекло, но продолжал спать. Серёжа тоже попробовал прижаться лбом к вагонному стеклу, но стекло было холодным, оно дребезжало, дрожало и больно толкалось. Должно быть, человек напротив очень сильно устал, раз не проснулся и даже не сменил позы. Серёжа достал из портфеля книгу «На восток от солнца, на запад от луны» и открыл по закладке. Значит, «Сын вдовы»…

Вдруг человек в джинсовом костюме проснулся и развязным голосом с ватно-барственной интонацией продолжил заплетающимся языком начатый раньше разговор:

– Ты мне так и не сказал, где «Motorola advisor»⁹⁰ отжал, а? Он же дорогой очень! Его и в Москве-то не каждый барыга…

Мужчина в кожаной куртке грубо пятернёй схватил джинсового за лицо и вяло, с неохотой толкнул в сторону окна:

– Утухни ты уже!

Тот плюхнулся обратно в угол лавки и снова уснул с открытым ртом, прижавшись щекой к холодному, дрожащему и дребезжащему стеклу.

Длинноволосый в зелёной ветровке посмотрел на угрюмого лысого, вздохнул и повернул голову к Серёже.

– Слышь, малой, чё читаешь?

Серёжа нерешительно поднял глаза от книжки:

– А это вот норвежские такие легенды, саги…

– «Саги»? Типа, сказки что ли?

– Нет, это другое. Сага – это когда одна история за другой, а сказки бывают и сами по себе…

– Типа, как «Санта-Барбара⁹¹» и «Кобра⁹²»?

Серёжа закрыл книгу, замолчал и сжался. Длинноволосый усмехнулся:

– Хе… Ладно, въехал в тему… А чего ты норвежские читаешь? Русские тебе не нравятся что ли?

– Нравятся. Я былины очень люблю, но которые в библиотеке есть – я все прочитал. Мне и дали там «Песнь о Нибелунгах» и эти – норвежские.

– Ну, а какие тебе русские богатыри нравятся? Илья Муромец?

– Да! Илья Муромец у меня самый любимый! И Никита Кожемяка, и Вольга́…

– Чё-то я никогда про такого не слыхал. Ну-ка, расскажи!

– Ну, Вольга́… Он такой… Важный и гордый… – Серёжа растерялся, от восторга у него перехватило дыхание. Он не смог подобрать слов и от напряжения сжал губы.

Бритый в кожаной куртке напротив встрепенулся – подумал, что малыш сейчас заплачет:

– Вадим, ты чо к пацану вяжешься?

– Так я же просто спросил, чо?

– Ты бы лучше спросил, когда нам генератор и рулевую рейку поменяют!

– А я тебе как спрошу? У этого «кулибина» таксофона ведь в гараже нет! Может, Ирина чего-то скажет… Думаешь, только тебя задолбало на лоховозке этой каждый день туда-сюда, а? – Вадим обвёл руками пространство внутри вагона.

Лысый в кожаной куртке согласно кивнул и вздохнул, посмотрел в окно:

– Слушай, это я чего-то запарил или в том году у «Дружбы»⁹³ «зонтики» до середины октября стояли, а теперь уже убрали?

Длинноволосый зевнул, сожмурил глаза:

– Так ты помнишь, какая погода в том году была и какая сейчас? Прошлый год я чуть не весь сентябрь в шортах проходил… Но это и хорошо, потому что вчера видак смотрели, а не пива беспонтового налопались.

– Базара нет! А тебе какой фильм больше понравился – «Терминатор» или который про машину времени?

Длинноволосый в задумчивости поднял брови:

– Не знаю даже. «Терминатора»-то я уже много раз смотрел, а этот, где молния в куранты, я впервые увидал… Я, прикинь, только сейчас въехал, чего тот фраерок бесился, когда его «цыплёнком» называли!

Лысый зевнул:

– Ну?

– Так «цыплёнок» – это же в натуре «петушок»! А за такой базар вообще по-любому надо отвечать.

– Думаешь, у них в Америке «петух» значит то же, что и у нас?

– «Думаешь»… «Знаешь», ёпта! Ты видел, на какого он кабана прыгать начал, нет? Всяко неспроста!

Лысый посмотрел в окно:

– Подъезжаем. Давай-ка этого под белы рученьки… Взяли! – довольно грубо они ухватили изнурённого приятеля и тот воспрянул:

– Э! Убери руки, да? Я сам пойду…

– Ну вот и иди ты….

Двое молодых мужчин под руки не повели, а понесли своего снова утомившегося товарища в тамбур, который был впереди вагона. Серёжа решил, что они долго будут выгружаться и пошёл в другой тамбур.

На водонапорной башне у вокзала сидела большая птица. Ястреб или орёл – этого Серёжа не знал, но залюбовался. Прохожие шли мимо не поднимая головы, один Серёжа стоял, как заворожённый. Большая птица раскинула крылья, закричала, как сирена локомотива, и улетела на восток.

Серёжа прошёл два квартала и вошёл в первый подъезд пятиэтажного кирпичного дома, где в квартире номер три жил его товарищ.

Позвонил в дверь. Дверь открыл Витя. Он дожёвывал бутерброд с колбасой и маслом.

– Ты чего? Ещё завтракаешь?

– Доедаю я, чего?

– Пошли уже, опоздаем!

Витя засунул половину бутерброда в рот и, продолжая жевать, надел курточку.

– Ну, как? Прочитал «Нибелунгов»?

– Да. Я только не понял – это какое-то продолжение что ли? Там про главные подвиги Зигфрида только упоминают. И что дракона победил, и клад нашёл. А так выходит, что предатели его убивают чуть ли не сразу, а дальше – неинтересно. Про это надо, а то всё какие-то королевы ссорятся, а короли и рыцари дерутся из-за всякой ерунды. Все всех поубивали и что толку?

– Надо будет спросить в библиотеке. Вдруг они по ошибке вторую книгу дали, а первую читает кто-то.

Ребята вошли в школу и показали сменную обувь дежурному старшекласснику.

– Спроси, конечно! Ты к уроку-то готов? Выучил?

– Там чего учить-то?

Ребята вошли в класс и сели на свои места. Серёжа сел на своё место за четвёртую парту в третьем ряду, а Витя – за вторую парту первого ряда.

Вошла величественная, взыскательная, великодушная, весёлая Валентина Валерьевна. Все встали.

Прозвенел звонок на урок.

– Здравствуйте, ребята!

– Здравствуйте, Валентина Валерьевна!

– Садитесь… На сегодня было задано стихотворение Александра Трифоновича Твардовского «Лес осенью». Все выучили?

Кто-то из детишек заёрзал, кто-то выпрямился по струнке, кто-то в это мгновение увидел что-то очень интересное в окне, кто-то опустил глаза, а кто-то призывно смотрел на учительницу, в нетерпении ожидая вызова к доске. Витя же остался невозмутим, а Серёжа и расстроился, что ему никак не получится выступить первым, зато обрадовался, что сейчас перед ним будет читать почти весь класс и тут уж он точно не собьётся.

Валентина Валерьевна как будто на минуту задумалась, внимательно посмотрела в журнал. Наконец, после секундного размышления, подняла глаза:

– К доске пойдёт Алалыкина.

К доске вышла девочка, поправила платье, подняла глаза, на секунду остолбенела, и, глядя в пол, начала декламировать, старательно выделяя ударения:

– Меж реде́ющих верху́шек

Показа́лась синева́.

Зашуме́ла у опу́шек

Ярко-же́лтая листва́…

26.09.1996. 7-45

В себя Лега Гавшонкин пришёл лёжа у пожарного стенда с песком и конусообразным красным ведром. Попробовал встать. Не получилось. Решил делать это постепенно: сперва поднялся на правую руку, подогнул левую, затем поднялся на левую руку, а левая нога подогнулась сама собой. Нехорошо. Но лучше так, чем никак.

Ночная изморозь растаяла и покрытая каплями влаги трава казалась густой и сочной, как усыпанная жемчужной росой осока в начале августа на берегу небыстрой реки. Но эта привокзальная влага была не росой. Роса выпадает вечером, когда холодает после знойного дня – она бодрит и утешает, а эти капли смурные и вялые – удручают и огорчают. Солнце играло в каплях, но не самозабвенным восторгом июльского заката, а пустотелой, промозглой и паршивой сентябрьской побудкой. Как улыбка старой кокетки, которая думает, что она – молодая кокетка. Свет этого утра был матовый.

С нудным, тягучим усилием Лега зажмурился – что-то болело в голове где-то в темечке. Будто кровельный саморез не до конца закрутили и теперь лист шифера егозит по доскам крыши от каждого порыва ветра. Открыл глаза – боль не прошла. Но проходившая мимо женщина с хозяйственной сумкой с озабоченным видом двинулась к нему. С беспокойством посмотрела. Присмотрелась, поняла, в чем дело и бросила с ненавидящим омерзением:

– И не стыдно тебе? Дети ходят, старики, девушки!

– Слышь, тётя! Я с Кавказа вернулся!

Женщина снова смерила его взглядом, печально вздохнула, посмотрела на Гавшонкина с пренебрежительным состраданием и ушла. Своей дорогой, а не за дежурным милиционером.

Лега снова попытался встать и сперва встал на колени, но его резко согнуло обратно и страшно, катастрофически вырвало бурлящим водоворотистым водопадом. Чем дольше продолжалась рвота, тем солоней и кислей становилась блевотина. Концентрация становилась всё жутче, под конец добавилась жгучая горечь и Гавшонкину стало казаться, что такой кислоты не может просто физически содержаться в человеке – такое разве в электролите аккумулятора бывает. Утерев густые слёзы и злобно сплюнув, Гавшонкин, наконец, поднялся с колен в полный рост.

Встал, достал из кармана мятую пачку «Опала», сунул внутрь пальцы. С сожалением выкинул одну за другой восемь ломаных сигареты, наконец, достал целую, которая оказалась последней. Пачку выкинул следом, сигарету закурил. С недоумённой гримасой выпустил дым, закашлялся. Снова плюнул, сигарету не выбросил. Пошёл по тропинке в сторону дома, с торца которого располагался магазин «555», где магнитофон «Квазар» задавал стиль всему помещению заведения, заливаясь о том, как кто-то сорок лет работал говновозом.⁹⁴

Магнитофон был включен не на полную мощность и не подавлял посторонние звуки. Он позволял продавцу спокойно разговаривать с покупателем.

За прилавком сидела женщина в серо-синей футболке – стамая пергидрольная блондинка с отросшими тёмно-русыми корнями волос и с неравномерно сходящим побледеневшим загаром. Перед ней стояли обшарпанные весы с помутневшим циферблатом и двумя блестящими площадками разной величины.

– Пиво холодное?

– Комнатной температуры.

Лега на мгновение задумался, а потом махнул рукой:

– Тогда дайте тёмного «Степана Разина» и синего «Русского стиля».

Продавщица забрала банкноты, отсчитала на блюдечко сдачу и протянула Гавшонкину бутылку из тёмного стекла и синюю пачку. Тот забрал сигареты, пиво, посмотрел на сдачу и великодушно отмахнулся раскрытой ладонью.

Лега открыл бутылку сразу как только вышел из магазина – просто наставил жестяную крышку на угол металлических перил и ударил сверху ладонью неверной руки и тут же начал пить. Но поднявшаяся плотная пена пошла носом: если бы было чем, то Гавшонкина снова бы вырвало. Он с досадой слил пену из горлышка – в бутылке осталось меньше половины. Отхлебнул с осторожностью. Открыл пачку «Стиля», закурил, с удовольствием выпустил изо рта дым, перешёл через дорогу и пошёл по аллее. С усмешкой прошёл мимо отделения милиции, допил остатки пива и швырнул бутылку на газон.

Из открытого окна кафе «Вечный зов» доносился запах свежих чебуреков. Есть совершенно не хотелось. Гавшонкину в его нынешнем состоянии подумалось, что потребность в пище – это сумасбродная и ненужная роскошь: паштет из соловьиных язычков на оргиях римских патрициев, пулярки с трюфелями Екатерины II или вот как кусок сырой рыбы на комочке липкого холодного риса в московском «Саппоро»⁹⁵. Там всего смысла-то в этой жратве, что этого лобаря тебе японец ножом огромным отрежет, да сожрёшь ты эту дребедень в центре Москвы в компании таких же вот, которые в мутной воде делами ворочают: которые позавчера в «Адидасе» на «Жиге», вчера в малиновом пиджаке на «Мерине», а сегодня… Сегодня они же в клубном пиджаке суши в центре столицы в японском представительстве за баксы жрут. Насосы… Он не такой и никогда таким не будет. Поэтому Лега решил взять простых и нажористых чебуреков про запас.

В кафе Гавшонкин спросил чёрного кофе с сахаром, но был только «три в одном»». Тогда он попросил три чебурека.

За столиком сидел бодрый старик лет семидесяти и смотрел на памятник Неизвестному солдату. Так малыши из детского сада смотрят на воздушные шарики в начале мая; так смотрят на закат сдавшие экзамены школьники; так курортник смотрит на радостный белый теплоход, уходящий за громады серых сухогрузов, барж и контейнеровозов на рейде; так садовод видит на соседском участке забытый ряд картошки, который вдруг стало некому выкопать. Старик выпил, зажмурился – понюхал бутерброд с копчёной колбасой и положил обратно на блюдечко. Вытер указательным и большим пальцами накатившие слёзы, откинулся на стуле и с усмешкой посмотрел на памятник. Гавшонкин взял три чебурека в вощёной бумаге и пошел к себе домой.

Поднимаясь по лестнице, прошёл мимо двери на втором этаже, где жила Валя – молодая, симпатичная и одинокая учительница. Нужно будет как-то собраться и пригласить её куда-нибудь. Жалко, что на дискотеку в клуб она вряд ли пойдёт – всякую американщину слушает и ей про шляпу, которая упала на пол⁹⁶, наверно, не понравится… В кино её сводить что ли? В «Колизей» на «Миссия: невыполнима», а потом пиццу поесть? Можно будет на восьмичасовую электричку обратно успеть, а там уж он её до двери проводит и на чашечку вечернего кофе напросится. Как раз пятница завтра – сам бог велел!

Гавшонкин налил треть стакана из бутылки «Рояля»⁹⁷, посмотрел на него, решил не разводить и усмехнулся:

– Ну, за справедливость!

Выпил залпом и без чувств упал на диван.

26.09.1996. 12-00.

– Ребята, сейчас у нас с вами в разгаре золотая осень. Наверняка у каждого из вас из окна видно какое-то дерево. Или вы когда гуляете, то видите какое-то красивое дерево. Давайте сегодня попробуем его нарисовать, – учительница сложила руки, улыбнулась и склонила голову чуть набок.

– Валентина Валерьевна! А если у моего дома растёт два дерева, то можно я нарисую оба?

– Конечно, Серёжа! Конечно, можно! Ребята, если хотите, то можете хоть целый парк нарисовать! Но лучше нарисовать свои любимые деревья… – в голосе Валентины Валерьевны появилась нотка серебряного колокольчика. А серебро – металл. – Задание понятно?

Ребята начали рисовать – кто-то берёзу у гаража, кто-то тополь у лавочки, кто-то яблоню у избушки. Серёжа начал рисовать свои кедр и рябину. Могучий кедр рисовать удобно, потому что он всегда тёмно-зелёный, а вот рябину рисовать сложно: какие-то листочки на ней ещё были зелёными, какие-то жёлтыми, причём самых разных оттенков – от бледно-жёлтых, как лимон, до насыщенных и ярких, как мамины янтарные бусы. А некоторые были вовсе как вишнёвый сок, как закатное небо… Серёжа сначала огорчился, что нарисовать именно такую, как у него, рябину не получится – нет в его палитре нужных цветов, поэтому придётся ограничится теми, что есть в наличии. Затем Серёжа стал рисовать листочки в том порядке, в каком их помнил, то есть на одной ветке были листья и ярко-зелёные, изумрудные; и как тёмно-красные, как брусника; и бледно-жёлтые, как прошлогодняя солома, но из-за этого тоже огорчился – вода для промывки кисточки быстро стала грязно-коричневой. Тогда Серёжа поменял воду и сперва нарисовал в беспорядке листья жёлтые, потом – зелёные, а затем уж и красные. Получилось похоже. Не так, как в жизни, но тоже нарядно и радостно. Чисто. А, главное, быстро – до конца урока оставалось ещё целых пятнадцать минут. Так что подождать, когда подсохнет, и можно будет нарисовать небо, облака и солнышко. Но не нужно рисовать на солнышке лицо, потому что вот Катюша на прошлой неделе нарисовала такое улыбчивое солнышко с лучами-ручками во все стороны и её к психологу водили… Но это даже и удобнее – рисуешь себе круглый блин и делов-то!

В дверь класса постучали и в открывшийся проём заглянула молодая женщина с красивыми кукольными золотыми волосами и большой рыжей сумкой на плече. Серёжа почувствовал мягкий и тёплый, как вельветовая рубашка или плюшевый мишка, аромат пудры, корицы и мандарина.

– Валентина Валерьевна, можно вас? – было заметно, что женщина еле-еле сдерживает улыбку и готова рассмеяться.

Учительница встала:

– Ребята, я выйду на минутку, хорошо? А вы продолжайте рисовать.

Валентина Валерьевна вышла в коридор и закрыла дверь. Но дверь закрылась неплотно и Серёжа слышал весь разговор. Не нарочно, просто не мог не слышать.

– Валюха! Ну ты просто умора, честное слово! Со стороны так просто заслуженный учитель Российской Федерации.

– Ир, ты больно-то не кричи тоже…

– Замолкаю… Но ты очень хорошо выглядишь, органично. Как струна! Строгая и элегантная, как будто преподаёшь не в лянгасовской школе, а в Смольном институте благородных девиц… Вот я тебе, филологу, из Москвы книжку привезла – мне на Мясницкой, в «Библио-Глобусе» сказали, что она очень модная сейчас, вся столица читает!

– Спасибо тебе! Обязательно почитаю, приобщусь к богеме…

– На Кафку похоже, но наше, русское. Помнишь, когда по зарубежке «Замок» проходили, то я его вообще понять не могла? А теперь вот новости посмотришь, когда весь этот «КафкаZ» у нас, то поняла, насколько Франц был прав со всем этим абсурдным ужасом бытия, которое только эстетика оправдывает. Когда они и сами не могут государства построить, но и подчиняться не хотят… Но я вот зато…

Серёжа услышал, что расстёгивается застёжка-«молния», а потом сумбурный грохоток перекладывания чего-то небольшого и пластикового, шелест страниц блокнота, скрип, как будто фольга упаковки таблеток тёрлась о фольгу недоеденной шоколадки… Конец ревизии ознаменовала застёгивающаяся застёжка-«молния».

– Это вот тебе за носки с шарфами. Пристроила! Мне на Рижском⁹⁸ говорят, что ещё не сезон, а я им, что сани нужно летом готовить и в сезон будет втрое дороже! Поверили! Так что можешь смело новые вязать.

– А это вообще отличная новость! Ты меня дождёшься? Уроки уже вот-вот заканчиваются.

– Нет, я к тебе лучше потом зайду, часов в шесть. Мне надо до гаража съездить, чтоб барахло в порядок привести, расфасовать – что в ЦУМ повезу, что на рынок. Ещё сосед мне хочет предложение сделать…

– Руки и сердца?

– Скажешь тоже… Гараж он у меня купить хочет. Он три гаража в ряд уже выкупил и в один объединил, мой в ряду последний. Не знаю, посмотрим, сколько предложит. Мне гараж не очень-то и нужен, а деньги в обороте пригодятся… – после небольшой паузы блондинка продолжила. – И мужик он симпатичный. Чувствуется в нём загадка, какой-то стрежень…

– Ты давай-ка тут со «стержнями»…

– Ладно, побегу! До вечера!

Плюшевый аромат мандарина, пудры и корицы начал таять, пока вовсе не пропал.

Валентина Валерьевна вернулась в класс с книжкой в чёрном переплёте и белым конвертом, положила их в свою сумку. Затем посмотрела на часы и пошла по рядам проверять выполненные задания. Все работы были хороши – учительница искренне радовалась и хвалила каждую. «Троек» она не ставила. Серёжа получил аккуратную «пятёрку» красной пастой в уголке рисунка и стал складывать портфель.

Сразу из школы Серёжа пошёл на электричку – времени как раз было на то, чтобы спокойно дойти.

Серёжа сел в вагон, открыл книгу и начал читать:

«Размахнулся Ларс что было силы и бросил булыжник. И сразу выросла на том месте высоченная гора…»

На лавку перед Серёжей сели двое – у окошка сел зрелый мужчина в красной олимпийке с жёлтой полосой на груди, а рядом молодой парень в синей болоньевой куртке с красной «молнией» – куртка была расстёгнута до груди и под ней виднелась белая футболка. Мужчина в олимпийке держал в руках нарядный яркий пластиковый пакет, а на его руке блестели «командирские» часы с жёлтым корпусом и жёлтым браслетом. Он был широкоплечий, кряжистый и походил на мастера-гиревика. Имел волосы светло-русые, был подстрижен под полубокс и носил усы, похожие на широкие лычки погонов старшины. Мужчина моложе волос имел тёмный, орехово-каштановый, пострижен был под канадку и зачёсывал волосы налево. Похож был на пловца, на прыгуна в воду с десятиметровой вышки. Он кривил губы и было заметно, как дрожали крылья носа, как будто он сейчас или сорвётся на крик, или горько разревётся:

– …с букетом весь вечер простоял – не пришла! Сегодня Таня дежурит на переезде у Комсомольской, так я зайти хотел ближе к вечеру. Там ей от меня деваться некуда будет.

– Вот это правильно, а то ходите с ней всё вокруг да около. Пора уже и определиться в конце-то концов! Всю уже душу она тебе вы… – мужчина глянул на Серёжу. – Вымотала!

Электричка тронулась.

– Да это … – молодой мужчина пятернями обеих рук ухватился за затылок и откинулся на спинку. Шумно выдохнул, хотел что-то сказать, но скосился на блестящие часы старшего товарища. – А это их тебе вручили за двадцать пять лет службы или тридцать?

– Это не за выслугу, это на пятидесятилетие. Выслуги-то у меня целых тридцать три года! Я ж ещё до армии успел на железную дорогу устроиться, так что и служба в стаж пошла…

– Так тебе уже, считай, два раза на пенсию можно!

– Можно-то можно, но ещё бы пару лет не нужно… Вот куплю себе пятидверную «Ниву», тогда можно и для себя пожить! И проходимая, и надёжная, и большая! Запчасти дешёвые, двигатель простой! Вот, знаешь, обычную «Ниву» по трассе носит из-за того, что она короткая, да? А тут этого нет! Доработали!

– Да, я видел пару раз. По крайней мере со стороны – настоящий русский джип!

– Там, знаешь, и охота будет, и рыбалка, и со всей семьёй в Краснодар… Следующей весной орешника на даче кустов восемь насажаю – вот это будет дело! Вот, знаешь, все садят картошку… А зачем? – он хитро сощурился. – Уплюхаешься с ней весь, спину только надорвёшь, а толку? Землю перекопай, потом картошку посади, прополи, окучь, выкопай и снова землю перекопай. И не абы когда, а строго по расписанию – плюс-минус пара дней. И таскай потом эти мешки в подполье. Если у тебя это подполье есть! А ещё прорастёт она там, коли зима тёплая. Тогда что? И навоза привези ещё машину, а как же?

Электричка остановилась на первом пути станции «Чухломинский».

– А орехи – другое дело! Весной карбамида жменю сыпанул, а осенью – суперфосфата, да траву скашивай, чтоб подойти можно было. Вот растёт себе куст – и ладно! Одно что время сбора проморгать нельзя, но это ты раз в сезон озадачишься, а не каждые две недели рыпаться будешь! И сто́ят орехи – ого-го! Один такой вот кошель, – он тряхнул нарядным пластиковым пакетом, – как пять мешков картошки! На антресоли закинул и живи себе, в ус не дуй! Но пойдёт орешник только года через три, так что придётся ещё, знаешь, поработать до пенсии, придётся…

– Ты мне это зачем рассказываешь? У меня и огорода-то нет…

– Это сейчас нет, но будет! А когда появится, то тут ты хоть сразу знать будешь, что с ним делать!

Мужчина говорил с такой убедительностью, что Серёжа решил, что, когда вырастет, то обязательно посадит орешник и купит «Ниву». Не всё же в электричке-«лоховозке» ездить.

Любитель орешника посмотрел на лицо своего молодого спутника, который продолжил сидеть, как в воду опущенный и не очень-то зажёгся от сельскохозяйственных перспектив. Усач посмотрел на часы.

– Так что на пенсию мне ещё рано, а вот нам бы ехать-то уже пора бы… Сколько мы стоим? Минут пять? А в расписании только две указано! И когда они второй путь построят, а? С восемьдесят четвёртого года собираются, но всё у них то перестраивается, то разваливается… Может, это твой Ельцин там на рельсы лёг, а?

Молодой мужчина в изумлении поднял глаза:

– С чего это Ельцин мой?

– Ну, уж точно не мой. Я за Зюганова голосовал. А ты что – он несильно ткнул кулаком в плечо своего младшего товарища – «Голосуй или проиграешь»? Нет?

– Да не ходил я на эти выборы, я дурак что ли? – он насупился и с вызовом посмотрел на товарища. – Вообще, знаешь, прикольно. Вот ты ведь историю знаешь, да? Сколько царских министров было у Ленина в правительстве, а? – он широко растопырил пальцы на ладони, а потом сложил в кукиш и с деланным удивлением на него уставился. – Неужели ни одного? А Ельцин до девяносто первого года кем был и где? Революционером в эмиграции или Председателем Верховного совета СССР в Москве? Вот и думай чей он – этот твой Ельцин. И все прочие в правительстве – если не министр советский, так генерал, а не генерал, так гэбэшник… Они тоже мои вдруг стали, когда ещё вчера, выходит, твои были?

– Ну… А артисты все эти, музыканты? Они-то тоже мои что ли? Все эти, которые музыку играют, как пилорама двухконтурная, и поют, будто человека в комбайн затянуло? Или охломоны-бездельники, которые привет с большого бодуна передают? Там, Дима Маликов, «Машина времени»…

– Ну, уж этих-то вспомнил… Там у них Маргулис с Кутиковым – так они не то, что меня, они тебя-то поди старше! Они когда про свой поворот пели, так я ещё только-только в комсомол вступил, ещё паспорта не получил! А ты говоришь – мои! Ни один не мой, все твои из твоего Совка! Который ни разу не закончился, а просто другую одежду надел! Один флаг над Кремлём спустили, а другой подняли – вот и вся разница! Как если человек похудеет и сменит ветровку на курточку – так это будет новый человек!?

Электричка тронулась.

– Ну, вот ты говоришь – комсомол… – усатый с внутренним удовлетворением отметил, что у его молодого приятеля зардели щёки и заблестели глаза. – Пионеры же были, октябрята. Идеология! А сейчас что? Денег украсть и замок на дверь повесить?

– Вот я в Союзе двадцать лет жил, а идеологии не видал. Сплошная мишура и видимость! Говорят, что ещё при Сталине там что-то было, но при мне… Вот те, которые «Интернационалом»⁹⁹ глотку драли, так сейчас с иконой в Юрью таскаются… Лишь бы не работать!

– Ну, не скажи. Прогресс-то налицо. Я когда родился, так в печке мылись, на телеге ездили и от поноса мёрли. А теперь вот тебе и электричество, и радио, и антибиотики. С этой идеологией человека в космос отправили!

– Погоди, а Гагарин на идеологии полетел или на ракете? А у ракеты был двигатель или «Капитал» с «Малой землёй»? А двигатель керосином заправляли или речами Суслова с цитатами Ленина? – молодой человек с торжеством улыбался. Уел. – А «Буран» тогда почему на металлолом пустили? Идеология-то та же ведь была, разве нет?

Вон, демагог Витальевич – всю дорогу брился начисто, а преподавал марксизм-ленинизм и историю партии, зато теперь бородищу отрастил и молебны служит! Год-другой пройдёт и все эти твои, которые с идеологией, у Вечного огня креститься будут, а в церкви салютовать – им всё едино! И вообще… – молодой человек вдруг замолк. – А ты чего вообще этот разговор затеял?

– Да уж больно у тебя рожа постная была! Не всё же в Татьяну твою упёрлось!

– Вот оно что… – молодой мужчина сник и кисло посмотрел на своего товарища.

Серёжа увидел в окне деревенский пруд и стал собираться на выход.

Серёжа вернулся домой, подогрел на сковородке жаренную с грибами картошку, достал из банки два солёных огурца, нарезал вдоль и с аппетитом перекусил. Вскипятил чайник, залил утреннюю заварку, намазал хлеб малиновым вареньем. Жить можно.

На завтра была задана только одна задача по математике и два упражнения по русскому, с которыми Серёжа справился за полчаса. По телевизору ничего интересного не показывали, а мама приедет только через три часа.

Тогда Серёжа переоделся и пошёл гулять.

26.09.1996. 13-25

Часы в семьдесят третьей школе всегда отставали. Шёл уже девяносто шестой год, а ученики до сих пор в обязательном порядке ходили в подобии школьной формы: девочки в юбках, а мальчики в брюках и непременно чтоб тёмный низ и светлый верх; бюст Ленина хотя и переместили из красного уголка в подсобное помещение библиотеки, но сам уголок пустовал. Хотя такое место не должно пустовать.

Но дело не в этом. Часы отставали и, если школьные хронометры показывали «13-20», значит, до электрички в «13-35» оставалось в лучшем случае десять минут. И нужно было поднажать.

Подбегая к электричке, Валентина Валерьевна видела, что портфель Серёжки Чулымова скрылся в тамбуре третьего вагона, но сама она туда уже не успевала – заскочила в последний вагон и двери тут же с шипением захлопнулись.

Зайдя в вагон, она увидела тётю Нюру – сослуживицу папы из расформированного НИИ и соседку по садоводству, её домик находился напротив участка родителей Валентины. А теперь на лавочке напротив тёти Нюры было свободное место – значит, деваться некуда. Значит, книжка подождёт до лучших времён.

– Здравствуй, Валя! Ты ещё учишься или уже работаешь?

– Второй год как учительница в семьдесят третьей.

– Ты ведь «русский-литература»?

– Да… Но я места жду – на пенсию учительница уйдёт и я её место займу. А пока с младшими классами. Зато мне сразу классное руководство будет – как раз моих и дадут. До девятого их доведу, а там…

– Вот это правильно, вот это ты молодец. Держись за место, не потеряй. А то Лариску помнишь? Ну, с претензией такая была, как поэтесса дореволюционная наряжалась? Так теперь видеокассетами в кинотеатре торгует!

– Зато вдвое больше моего получает!

– Так у неё работа – сегодня есть, а завтра нет! И снова мыкайся. А у тебя труд почётный. И на твой век хватит. А видеокассеты – что это такое? Но главное-то! Кавалер-то у тебя есть?

В вагон зашёл молодой человек с гитарой, встал прямо рядом со скамейкой Валентины и запел слезливую песню, о том, что героя песни нужно в ночи звать, а потом не прогонять.¹⁰⁰

Когда музыкант закончил и пошёл с протянутой бейсболкой по вагону, Валя едва заметно фыркнула ему в след, потому что не любила этой песни, но посмотрела с теплотой, потому что электричка уже тормозила у Чухломинского и тётя Нюра собиралась к выходу. Разговор про кавалера не состоялся.

Прошёл час, а Валя снова сидела в этой же электричке, но теперь поезд шёл в обратном направлении – из Кирова в Лянгасово. Маленького конверта от Ирины у неё уже не было, зато был большой конверт с пластинкой – новым альбомом «Murder ballads» Ника Кейва! Ещё десять лет назад за подобное пришлось бы выложить всю папину зарплату, а теперь это как в кафешке кофе попить с мороженым. Валя пересела в конец вагона, чтоб никто через плечо не заглянул и напротив не уселся. Достала книгу в чёрной обложке – Владимир Сорокин «Норма», издательство «Obscuri viri»… Действительно, «тёмные люди», но время сейчас такое. Впрочем…

Через пятнадцать минут поезд прибыл на перрон в Лянгасово и немного насупившаяся Валя пошла домой. Вернулась и первым делом покормила свою кошку. Хотела переодеться в домашний халат, но не стала, ведь через час придёт Ирина и снова придётся переодеваться, поэтому… Нафиг. Пообедала варёной картошкой с лечо. Расстегнула верхнюю пуговицу джинсов – картошка до добра не доведёт.

Заварила душистый чёрный чай и села на диван. Поскорее поставила пластинку и зловещий сухой баритон запел:

«Ten years ago I met a girl named Joy

She was a sweet and happy thing

Her eyes were bright blue jewels ¹⁰¹»

Валентина закинула левую ногу на журнальный столик, а правую отставила в сторону. «Молния» расстегнулась сама и явила свету бежевые трусики в зелёный цветочек. Валентина безразлично глядела в стену.

«And we were married in the spring

I had no idea what happiness

And little love could bring

Or what life had in store

But all things move toward their end

All things move toward their their end…»

Валентина отставила чашку с чаем в сторону, рука сладострастной коброй-искусительницей поползла в трусики и пальцы как раздвоенный язык змеи в золотисто-русом пушке нежно, но уверенно…

Раздался звонок в дверь. Неужели пришла Ирина? Как будто рано…

Только Валя отперла замок, как дверь с чудовищной силой рванули так, что страховочная цепочка лопнула. Валя не удержала дверную ручку и стала заваливаться в подъезд, но получила открытой ладонью удар в лоб и плюхнулась обратно в прихожую. Чудовищной силы рука схватила за волосы и потащила за собой уверенно и деловито, как фашист из страшного детского стишка с голосом, как конское ржание в полночь из заброшенного колодца:

– Шмара драная! Слушает на всю катушку свою труханину нерусскую, а потом детей учит! Я сам тебя сейчас научу!

Валю швырнули на диван. Она хотела развернуться, но ей тут же заломили левую руку так, что голова оказалась между подушек, а правая рука беспомощно и бессмысленно шарила в воздухе. Тем временем остервенелый демон стянул с неё джинсы, подпихнул под живот смятое одеяло и сорвал трусы:

– А чего это ты? Уже готова или теребонькаешь тут без палева? Так хоть бы подмылась… Ну, ничего – ты мне и такая сгодишься!

Валя пыталась кричать, но из-за подушки раздавалось только сдавленное мычание. Изо всех сил старалась дрыгать ногами, но изувер плотно прижал её голени своим чугунным коленом – не пошевелить. В бедро чуть ниже ягодицы ткнулось что-то упругое, твёрдое, горячее и склизкое.

«Что теперь? Почему я? За что?! Нет!!!!»

От шкафа раздалось грозное шипение.

– Хорошая у тебя жопа, красивая. Сейчас я из неё всю дурь вышибу. Я тебе сейчас покажу, что такое русский … Э-эй!!!!?

Стальная хватка вмиг ослабла и Валя смогла вырваться. Она скатилась с дивана и отползла к серванту, прижалась спиной к батарее и поглядела перед собой. Перед ней стоял сосед сверху со спущенными до колен штанами. Он держался обеими руками за задницу и в ужасе через левое плечо озирался на шипящую, сверкающую глазами, ощерившуюся и вытянувшую хвост трубой кошку.

– Ведьмы вы! Кикиморы! Твари! Я же хотел только… – Он взялся двумя пальцами за обмякший член, поднял глаза на сжавшуюся в углу Валю: – Суки!!!!

На его глазах появились мутно-перламутровые слёзы: как вазелин, как тающий на горячей сковородке дешёвый маргарин. Как растаявшая хмурым осенним утром ночная изморозь. Он неуклюже подтянул одной рукой штаны, громко задышал широко открытым ртом и с рёвом выскочил в распахнутую дверь.

Валюша пошатываясь поднялась, заперла дверь, схватила в объятия кошку, прижалась к стенке и горько заплакала.

Пластинка продолжала крутиться:

«The sun to me is dark

And silent as the moon

Do you, sir, have a room?"

Are you beckoning me in? »

26.09.1996. 14-00

Серёжа вышел из избы, прошёл через ограду, взял лукошко, положил в карман перочинный нож, открыл заднюю дверь и пошёл через огород к забору. Туда, где шаталась доска. Туда, куда утром просовывала голову большая собака.

Та утренняя собака не была страшной – скорее, строгой: она сильно смахивала на смышлёного Серого Волка, который помогал Ивану-царевичу. Серёжа точно не помнил, был ли Иван царевичем до встречи с Волком или стал им благодаря этой встрече. Серёжа не был царевичем, так что мало ли… Поэтому подошёл с опаской, осмотрелся и прислушался. За забором была высокая иссохшая трава, которая совсем чуть-чуть шумела на ветру. Прошептал: «Кто вправо пойдет, тот сыт и жив будет…» Кажется, в траве никого не было. Осмелев, Серёжа трижды хлопнул в ладоши. Тишина.

Серёжа протиснулся между досками и пошёл через высокую траву к берёзкам и ёлочкам, которые росли у подножья вала электроподстанции. Подстанцию построили двадцать лет назад и земля ещё не успела затянуть все раны. Вот тут, например, зачем-то выкопали яму глубиною в метр – весной она набиралась талой водой и Серёжа любил смотреть на головастиков. Было интересно и радостно наблюдать, как у плавучих капелек сперва отрастают задние лапки, потом передние и как они превращаются в маленьких лягушек. Но одним тёплым солнечным утром в конце мая лягушки куда-то пропали все до единой, и глубокая лужа опустела, как школа после последнего звонка. Снова про эту лужу Серёжа вспомнил только через несколько месяцев, в августе, но воды в ней уже не было – только густой ил на дне. Через двадцать лет яма вовсе пропадёт, сама собой сравняется и ничто уже не напомнит о строительстве, о весёлых головастиках и о мальчишке с умными глазами. Но подстанция будет стоять по-прежнему, по-прежнему где-то как-то будут квакать поколения лягушек, а мальчишка станет мужчиной. Но это будет ещё не скоро и много воды утечёт чёрными речками к самым корням глубоких озёр.

Серёжа тем временем поднимался на железнодорожную насыпь. Он надеялся, что в рощице между железной дорогой и гаражами снова посчастливится найти дюжину таких же отличных боровиков, как в прошлое воскресенье. За четыре дня должны бы нарасти новые. И, действительно, вот один, вот другой, а за ним третий… Сегодня набралось меньше, чем в прошлый раз, но дно лукошка прикрыто. Значит, на грибовницу хватит точно, но если жарить, то… Разве ещё сходить по ту сторону гаражей, где вербы растут? Может, там красноголовики есть?

Серёжа вышел из рощицы и пошёл по полянке в сторону гаражей. Хоровод мухоморов кружил вокруг вросшей в землю железобетонной плиты. Серёжа слышал, что если три раза отварить мухомор по двадцать минут, то гриб перестаёт быть ядовитым. Так что если вдруг Серёжа заблудится в лесу, а из еды будут только мухоморы… Но слышал он это от очень странного дяденьки на автобусной остановке. Дяденька щёлкал языком и назвал автобус «барбухайкой».

– Эй, мальчик! Ну-ка, подойди!

Из крайнего в ряду гаражей Серёжу позвал какой-то дядька. Дядька казался смешным, он походил на артиста Крамарова, разве что выше ростом и шире в плечах. Серёжа не испугался, ведь своим радушием дядька располагал к себе, как Дед Мороз на школьной ёлке. К тому же у Серёжи в кармане курточки лежал острый складной ножик.

Незнакомец добродушно улыбнулся:

– Меня дядя Шура зовут. А тебя? – мужчина протянул руку для рукопожатия.

– Меня зовут Серёжа, – кулак разжался в кармане и превратился в ладошку.

– Слушай, можешь мне помочь, а? Чинил машину, за ней должны скоро приехать заказчики и тут плечо прострелило – рука не поднимается и согнуться не могу, – мужчина поднял руку до уровня плеча, скривился и опустил руку обратно. – Хорошо, что я с ней уже заканчивал, вот только не успел два задних диска вымыть и нехорошо будет в таком виде машину отдавать. Помоги, а? Работы на пять минут, а я тебе за это персиков пакет дам. Любишь персики?

– Люблю…

– Договорились тогда? – дядька ласково смотрел на Серёжу. Было видно, что он всеми силами пытается очаровать, расположить к себе мальчика. – Тряпка и ведро вон стоят. Вода, наверное, ещё тёплая. Очень меня выручишь.

Серёжа согласно кивнул. Пакет персиков за пять минут работы – это выгодная сделка. Он отставил в сторону лукошко с грибами и стал закатывать рукава. Дядька взглядом с поволокой посмотрел в открытые тёмные ворота.

– А ты как в этих гаражах оказался?

– Да вот после школы за грибами пошёл…

– А ты где-то рядом живёшь?

– Я в деревне живу. Вон там, за подстанцией, – Серёжа махнул рукой в сторону возвышавшихся над лесом опор линии электопередач.

– А там деревня есть? Не знал, не знал… – мужчина меланхолично вздохнул и ушёл в гараж.

Серёжа стал мыть колёса. Дядя Шура минуту постоял в дверях гаража, скрестив руки на груди. Потом посмотрел на блестящие золотом часы, осмотрелся по сторонам, ещё раз посмотрел на Серёжу и ушёл в гараж.

Серёжа домыл колёса. Было слышно, что в гараже что-то перетаскивают. Наконец, мужчина вышел. Растеряно огляделся по сторонам и неуклюже улыбнулся.

– Серёжа, а можешь ещё выручить, а? Надо кабель-каналы в подвал спустить, а я из-за руки не могу. Давай, я тебе их сверху подам, а ты внизу примешь, хорошо? Это быстро.

Серёжа пожал плечами. Они вошли в гараж, который оказался очень большим – как тронный зал датского конунга, где за столом длинным и дубовым дружинники могли бы пировать и бражничать. Пол гаража был выстлан резиновыми пластинами цвета моря, дороги китов. В дальнем углу были решётки, но вместо узников там лежали груды арбузов и один светло-серый ящичек.

Серые стены силикатного кирпича со следами недавно разобранных стен, смотровая яма и прямой потолок из обзольных досок говорили, что это не оленьи чертоги короля Хродгарда, а три совмещённых гаража в гаражном кооперативе между электроподстанцией и заводом приводных цепей.

Дядя Шура встал посередине зала и нажал пяткой в уголок одной из прочих резиновых пластин. Та сама собой медленно поднялась и в полу открылся люк. Серёжа остолбенел. Мужчина заметил оторопь ребёнка.

– Что «Сим-сим, откройся?» Это люк скрытого монтажа. Никогда не видел такие? Удобно очень, особенно если у тебя рука не поднимается, – дядя Шура неуверенно улыбнулся и погладил правое плечо. – Буду тут в подвале хранить и выдерживать медовое вино с морошкой – сладкое, как мёд на губах соседки и крепкое, как слово вайнаха! Есть у меня партнёр из Вятских Полян… Но всё равно там ещё внизу пока пробкой стены обобьёшь… Так что до винного погреба далеко. Перед нами – похабный подвал, – дядя Шура вздохнул.

В ближнем углу стоял ворох каких-то стальных досочек высотой в два Серёжиных роста.

– Всё равно мне там внизу проводку делать, так что чтоб они тут не мешались. А то она придёт, посмотрит и скажет: «бардак!» Давай, полезай вниз, а я по пять штук подавать буду.

Серёжа спустился вниз по лестнице, как будто нырнул в таинственное озеро и оказался в просторном гроте. Помещение было не таким большим, как верхнее, но если там было верных три гаража, то тут, пожалуй, – два. Наверное, за стеной была смотровая яма. Квадратная пустая пещера, освещаемая двумя люминесцентными лампами. Только в углу лежала бухта медного кабеля.

– Ну, что? Готов принимать?

– Да, готов. А куда таскать?

– Да куда хочешь. Прямо тут клади – я разберусь, когда монтировать буду.

Послышались шаркающие шаги в сторону и лампы вдруг замигали, а затем свет погас. Серёжа оказался в кромешной тьме. Он бросился к лестнице, стал взбираться обратно, но вспотевшие ладошки скользили, а дрожащие пальцы не могли уверенно ухватиться за гладкие прутья лестницы… Отверстие люка в полу закрылось ощерившимся ворохом металлических кабель-каналов…

– Серёжа, принимай… Тьфу ты, леший!

Металлические перпендикуляры втянулись обратно и через мгновение свет снова включился. Серёжа спустился с лестницы обратно. Отдышался и успокоился. Вытер ладони.

– Испугался? Вот я поэтому до холодов и спешу там хорошую проводку сделать, а то сил нет с этой «светомузыкой»!

В люке снова показались кабель-каналы. Серёжа принял, поставил. Потом вторую стопку, третью… Серёжа решил подождать. Вдруг будут ли ещё что-то сверху подавать?

В гараж заехала машина, выхлопная труба встала ровно напротив дыры в полу. Выхлопные газы стали ощущаться в воздухе, Серёжа помнил стишок что «куртка шофёра пахнет бензином, блуза рабочего – маслом машинным», поэтому эти все запахи казались ему благородными, дарящими причастность, к какой-то хорошей и правильной касте. Но дышать от них становилось всё труднее. Душно.

– Эй, Серёга! Тебе там понравилось что ли? Вылазь давай! А то мне машину загнать надо в гараж, а открытый люк мешает!

– Сейчас!

Серёжа вскарабкался по лестнице и увидел два кресла и круглый столик с полупустой зелёной бутылкой с очень нарядной этикеткой и стаканами, в которых налито что-то цвета настоящей осени – как солнечный луч прощального сентябрьского заката, отразившийся в капельке воды на упавшем кленовом листе… Серёжа наклонился, чтобы понюхать, и случайно задел столик, который крутанулся на сто восемьдесят градусов. Серёжа схватился за угол столика, отпрянул и пошёл к выходу. Кажется, разницы никакой. Обошлось.

На улице стоял с пакетом дядя Шура:

– Вот, держи! Заслужил! Очень меня выручил. Приходи завтра – там мне бананы привезти должны. А то мы с тобой только на колёса договаривались, а вышло, что работы ты вдвое больше сделал. И вовремя успели!

Серёжа взял своё лукошко, положил в него пакет с персиками и покинул небывало грандиозный гараж с превратным погребом в девятый час после рассвета. Ровно в пятнадцать ноль-ноль.

Он пошёл в сторону вербных зарослей и встретил женщину, которую сначала не узнал – столько силы, строгости, смелости, соблазна в ней было. Только тёплый плюшевый запах был тем же. Или это просто одни и те же духи, которыми пользуются разные женщины?

Серёжа минут десять побродил по зыбкой, чавкающей, зыбучей почве и не нашёл ни одного гриба. Ну, и ладно. Лукошко-то всё равно полное.

26.09.1996. 15-00

«Power in the money, money in the power

Minute after minute, hour after hour

Everybody's running, but half of them and looking

It's going on in the kitchen, but I don't know what's cooking

They say I've got to learn but nobody's here to teach me

If they can't understand it, how can they reach me

I guess they can't

I guess they won't

I guess they front

That's why I know my life is out of luck … fool

We've been spending most our lives living in the gangsta's paradise»¹⁰²

– Можно выключить радио?

– Да, конечно…

Водитель такси очень удивился, когда подвозил Ирину к проходной завода приводных цепей. Роскошную молодую волнующую в бледно-розовых джинсах «Versace» и жёлтой блузке с открытыми плечами и высоким воротником под самый подбородок. Лучше, чем любая звезда экрана. Экран-то у него дома был чёрно-белый – «Горизонт», а тут, на соседнем сиденье – ни «Sony», ни «Sharp», ни «Toshiba» не способны передать всей благодатности. И духи у неё необычные – не конкретные и напористые, как рашпиль палёной «Красной Москвы», а мягкие, округлые, трепетные, плюшевые волнительные вибрации чего-то не заграничного, а запредельного. Кажется, что только руку протяни! Но неуловимая деталь в приветливой Ирине однозначно говорила, что распускать руки категорически нельзя. Поэтому он сразу перестал думать о ней то, что он сперва подумал. Теперь он решил, что это какая-то столичная министерская стервятница, которая приехала на завод с аудитом и шифруется, чтобы нагрянуть внезапно и застать всех врасплох и потом свистать на самый верх. Но он высадил её у проходной завода, а она походкой амурской тигрицы пошла мимо – по обочине грязной разбитой дороги в сторону запустелых ангаров и беспризорных дебаркадеров с обветшавшими незапертыми воротами. Так и не улеглись мысли таксиста. Чтоб больше себя безысходно не будоражить, он решил о пассажирке просто не думать. Развернулся и уехал.

Ирина привычным шагом шла к своему гаражу и была приятно удивлена, что её сосед-автомеханик Александр уже ждал и приглашающе махал рукой.

Она подошла, сделала кокетливый реверанс:

– Кажется, дождь собирается… Вот я за что сентябрь не люблю, так это когда изморось затянет и мерзко накрапывает до конца октября.

– Это, безусловно, неприятно, но это не абри навбахор¹⁰³! Когда кругом туман, и чёрные тучи, и гроза, и ливень, и непрерывный град на несколько суток! Вот это беда – так беда! Там кишлаки тонут, обвалы громыхают, а фермеру после такого лучше сразу в петлю! А наши вятские тучки… – он внимательно посмотрел на небо. -…их, пожалуй, вовсе ветром в сторону снесёт. Вот на прошлой неделе я тоже думал, что пора бы…

Ирина кашлянула в кулачок.

– Давайте сразу к делу. Вы хотите приобрести мой гараж, всё верно?

Автомеханик незаметно улыбнулся уголком рта.

– Да, всё так. Но давайте мы об этом поговорим под крышей. А то ведь правда тучки ходят.

Они вошли. Ирина удивилась, что за грубыми заурядными гаражными воротами скрывалось что-то похожее на спортивный или актовый зал поселкового дома детского творчества. Только посредине которого почему-то стояла машина. Александр пошёл вперед, приглашающе махнул рукой. Ирина обошла «восьмёрку» и сердце её забилось с ликующей истомой – за машиной стояли два кресла и круглый журнальный столик, а на столике – два наполненных на треть хрустальных стакана, вычурная угловатая бутылка и ваза с фруктами. Но сумочку, на дне которой лежал баллончик с «черёмухой», Ирина прижала поплотнее.

– Что это?

– В ногах, даже таких, как у вас, Ирина, правды нет. Присаживайтесь! – он галантно отодвинул для неё кресло и как будто случайно сверкнул большими жёлтыми часами на руке. – Это, собственно, причина, почему я хочу приобрести ваш гараж. Я хочу расширить помещение и тогда сверху будет автосервис, а в подвале я хочу обустроить склад для медового вина.

Ирина откинулась на спинку кресла, закинула ногу на ногу. Александру показалось, что она сомневается в его словах. – Вас смущает такое соседство? Но это ведь не производство, а только хранение в промышленной таре, так что ущерба для вина не будет – в канистрах привезли, а потом в канистрах увезли.

– Нет, делайте со своим гаражом всё, что заблагорассудится – я не Санэпиднадзор. Что это за медовое вино? Никогда о таком не слыхала.

Александр умиротворённо перевёл дух:

– Медовое вино – амбициознейший проект! На основе вятского мёда и сока морошки будет готовиться уникальный продукт. Вы попробуйте! Оно не требует аэрации и лучше сразу выпить большой глоток, чтобы покатать по нёбу, ощутить тело напитка. Не бойтесь, оно не крепкое – как вермут, – он взял со стола стакан. – По вкусу напоминает «Амаретто», но не такой сладкий и, разумеется, с медовой спецификой. Мне даже кажется, что вкус нашего напитка гораздо богаче и интереснее. Особенно хорошо сочетается с грушей…Попробуйте! – он приглашающе кивнул Ирине и открытой ладонью указал на гаражные ворота. – Если мы с вами достигнем взаимопонимания, то вместо них я хочу витраж вставить.

Ирина удивлённо округлила глаза.

– Ну, знаете, такой, как в иных советских столовых? В одном кафе лет десять назад видел – очень здорово там закатное Солнце играло. А это как раз западная сторона.

Он взял из вазы ломтик груши и медленным глотком выпил стакан до дна. Довольно улыбнулся. Затем его глаза округлились. Он посмотрел на столик, увидел этикетку на бутылку повёрнутой к себе. Катастрофа. Он опустился в кресло, медленно закрыл глаза.

Ирина растерянно поставила свой стакан обратно на стол. Она решила, что это Александр увлёкся смакованием напитка. Затем решила, что это он дурака валяет и стала ждать окончания шутки. Но ожидание затянулось. Тогда она с тревогой поднялась трясти его за плечо и через несколько мгновений он открыл глаза. Глаза с необычайно расширенными зрачками блестели от навернувшихся яростных слёз.

– Тебе плохо? Что случилось?

Глаза бешено завращались и Александр с монотонной размеренностью произнёс:

– Со мной всё в порядке. Я только что выпил сыворотку правды, которую подмешал тебе, но мальчишка повернул столик и я перепутал стаканы.

Длинным алым ногтем указательного пальца Ирина ткнула себя в предплечье – она не спала. Потом надавила на глаз через веко – нет, не галлюцинация. Тогда она встала, чтобы уйти, но Рохлин глядел на неё ястребом, но при этом не шевелил и пальцем. Ирина медленно выдохнула, села обратно и снова откинулась в кресле:

– Что ты мне подмешал? Что это такое? Как оно действует?

– Я подмешал тебе в стакан сыворотку правды, но нечаянно выпил сам. Разработана эта сыворотка была на самом закате Союза в Серпуховском НИИ. Она превосходила западные аналоги на несколько порядков, действуя идеально – полностью подавляя волю и двигательную активность допрашиваемого. Там происходят какие-то процессы в передней коре головного мозга – мне объясняли, но я не невролог… Короче, допрашиваемый примерно на десять минут оказывается в полном подчинении следователя, а затем следует летаргический сон на несколько суток.

– И я бы тут валялась несколько дней? – Ирина схватила со столика стакан, изо всех сил сжала, но не швырнула в Александра, а грохнула со всей силы об пол. Пряная жидкость брызнула во все стороны и несколько капель попало на её джинсы.

– Нет. Я этого не хотел и не позволил бы причинить тебе вреда. Последствия легко купируются – тогда допрашиваемый вырубается не более, чем на четверть часа, после которых ничего не помнит из-за ретроградной и фиксационной амнезии. Полное забвение того, что с ним происходило за полчаса до приёма препарата и того, что происходило во время допроса.

– А откуда у тебя такой препарат?

– В штабе в Шали до бомбардировки было несколько пачек, одну я взял с собой.

– А почему ты решил использовать такое драгоценное снадобье на мне?

– Я хотел узнать, готова ли ты продать гараж и сколько согласна уступить в цене. И узнать, нравлюсь ли тебе я. А если не нравлюсь, то что можно сделать, чтоб понравиться. Ты красивая и я бы хотел такую жену. Воспользоваться твоим беспомощным положением я бы не стал, так что ты бы ничего не поняла. А снадобье, конечно, бесценное, но у него скоро выходит срок годности и как оно будет работать и будет ли – вопрос.

– Нового не достать?

– Нет.

– Почему?

– Его больше не выпускают.

– Как же так?

– Из-за президентских выборов. Сперва-то чекисты очень обрадовались такому препарату и активно им пользовались. Именно поэтому ГКЧП¹⁰⁴ и защитникам Дома Советов¹⁰⁵ ничего не было. Их допросили с применением препарата и поняли, что они искренни в своих идиотских порывах и опасности не представляют. Но накануне президентской гонки решили, что её результат непредсказуем и что произойдёт после – загадка с большим количеством неизвестных. И эти неизвестные так и должны ими остаться. Поэтому бывший директор НИИ умер от сердечного приступа в бане, его заместитель отравился домашней тушёнкой, а секретарша погибла в ДТП. Лаборант пропал без вести в верейских лесах, а архив утратили во время перевозки из одного места в другое. Всё. Больше никто не знал. Риск слишком велик. Эти три ампулы последние на всей планете.

Ирина ощутила себя, как будто не на кресле в гараже, а на троне в горней вышине. Институтские годы пролетели перед глазами в мгновение: загадки Сфинкса, три искушения Христа, три вопроса Канта… «направо пойдёшь, налево, прямо…», «Во имя Отца и Сына и Духа Святаго!» И вдруг – как молния:

– А зачем тебе эти гаражи на самом деле?

– Во-первых, ради тебя. Повод для знакомства и общения. Во-вторых, я несколько вариантов рассматривал. Самый основной – организация перевалочного пункта по фасовке *******, а потом уже по всей стране распространять через анонимную сеть. Братки ничего не понимают – они или на транзите сидят, когда из Афганистана через Петербург товар в Европу уходит, или сами вес купят, сами расфасуют и сами реализуют. Они думают, что так прибыльнее, потому что все бабки в одних руках, но за эти руки их потом и хватают. А я хочу схему реализовать другую, с делегированием полномочий. Теперь время такое, что через три пейджера можно неуловимую сеть выстроить. Там я, конечно, буду меньше с одного килограмма иметь, но зато оборот вырастет в десять раз. И искать нас тут, в «красной» области под забором у оборонного предприятия, никто в жизни не станет. И дело это прикрыть какой-нибудь сектой типа Церкви Последнего Завета. Набрать бомжей, а над ними поставить дядьку бородатого, который с виду – святой старец, а на деле справку об учёте в психдиспансере имеет. Так что даже если их накроют с потрохами, то до меня всё равно не дотянутся.

Ирина только в этот самый момент рассмотрела за тремя соснами лес:

– А кто ты вообще такой?

– Меня зовут Александр Рохлин. Родился в Кирове, среднее образование получил тут же, но потом не смог поступить в институт и в восемьдесят пятом перебрался в Чечено-Ингушскую АССР. Несколько месяцев поработал на Аргунской ТЭЦ-4, а потом получил повышение – стал снабженцем. Стал ездить в Москву и оказался в рядах чеченской группировки, которая в «Лазании» квартировала. Был на подхвате, например, развозил раненых после разборки в кафе «Аист» в январе восемьдесят восьмого. В основном я помогал решать вопросы, где нужно было быть русским: разные провокации, типа изобразить наезд «злого» русского бандита, от которого спасут «добрые» чеченцы, или вопросы коммуникативные, типа договориться с бродягами…

– Зачем?

– Ну, допустим, ситуация. Обрабатываем серьёзного коммерсанта или чиновника, на которого нужно произвести впечатление. Я беру пол-литру и договариваюсь с бичом. Бича отмывают, бреют, наряжают – человека из него делают. Потом его привязывают к стулу и тот орёт: «Ничего я вам не скажу! Ничего вы не получите!». В это время вводят обрабатываемого человека и тут же бич получает пулю в лоб. Всё, чиновник наш. За бутылку. Так было в девяносто первом.

Меня всё устраивало, но потом деятельность группировки стала носить геополитический характер. Выйти из бизнеса я задумал после того, как окосел после футбола в Гаграх второго октября девяносто второго. Но тогда выйти было просто нельзя и я ещё четыре года по горам скакал. В результате Хасавюртовского мира такая возможность представилась и из дела я вышел. Вот я и уехал с чемоданчиком, но я ещё немножко сверху взял.

– А где твой чемоданчик?

Глаза Рохлина полыхнули адским пламенем:

– Позади тебя смотровая яма. Её закрывают доски, а за ней плита. Подними плиту, под ней будет выемка, где хранится две канистры с бензином, но у тайника двойное дно и вот как раз там-то и спрятан чемоданчик. А ещё сумка.

Через пару минут Ирина достала из тайника чемоданчик и сумку «Victorinox». В сумке лежал пистолет с надписью «Glock 17», пистолет-пулемёт с непонятными армянскими буквами и надписью К6-92 и несколько пачек патронов. В чемоданчике было несколько банковских пачек фунтов стерлингов, долларов и немецких марок, свёрток с каким-то едко пахнущим бруском вещества вроде пластилина и открытая пачка с ампулами. Отделений в пачке было пять, а ампул три.

Ирина стояла и смотрела то на Рохлина, то на раскрытый чемодан, то на пистолет. Ирина сжала губы. В наступившей тишине вдруг стало слышно стук её сердца, размеренное ровное дыхание Рохлина и тиканье часов «Ракета» у него на руке. Где-то далеко по радио заиграла «Шизгара».

– А как купировать летаргию?

Глаза Рохлина просияли восторгом и надеждой:

– Элементарно. Нужно взять простой советский… – голова Рохлина беспомощно упала на грудь.

Глаза Ирины наполнились слезами, которые она не стала смахивать. Она так и простояла минуту. Потом спрятала сумку с оружием обратно в тайник, но не стала ставить обратно канистры и закрывать его досками. После стащила за ноги Рохлина с кресла и уложила на бок. Склонилась над ним, погладила по голове, вздохнула и ушла с чемоданчиком из гаража

На проходной завода обычно бывает телефон-автомат.

26.09.1996. 14-30

В самом сердце Лянгасово есть небольшой пруд с утками. Там никто не купается и на его берегу редко можно увидеть рыбака. Лавочек и тенистых аллей из акации там тоже нет. Водоём и водоём. Но на его берегу построили физкультурно-оздоровительный комплекс – ФОК. В правом крыле ФОКа есть секция бильярда, а за ним закуток с игровым залом, где школьники рубятся в «Sega» и «Nintendo». Но если после входа повернуть налево, то можно попасть в большой спортзал, где занимается много разных секций. Вот теперь отзанималась группа малышей-самбистов восемьдесят седьмого года рождения. Их занятиям совсем не мешали Вадиму и Олегу, которые заняли угол у шведской стенки. Вадим отжимался от пола с хлопком: хлоп! – «семь!», хлоп! «восемь!», хлоп «девять», хлоп!… ; а Олег прыгал через скакалку, через раз делая взмах крест-накрест.

Хлоп! «Пятнадцать!» Вадим выдохнул и уселся на мате, скрестил ноги, склонил голову назад и присмотрелся к прыжкам друга.

– Ты это чё, как Кройф¹⁰⁶ со Стоичковым¹⁰⁷?

Дыхание Олега не сбилось, он спокойно ответил:

– Ага! Получается лучше, чем у Христо, но хуже, чем у Йохана.

– Ну так ещё бы! У него ещё молоко на губах не обсохло и умел бы он так же играть, как он умеет зае…

Олег закончил упражнение, свернул скакалку и положил на лавку:

– Может, оно Христо против Йохана и слабоват, но дай Бог каждому, чтоб как болгарин. «Золотой мяч» просто так не дают, знаешь ли.

– А у Йохана их три!

– Ну, а ты и «Кожаного мяча¹⁰⁸» не нюхал, а рассуждает тут, будто Маслаченко¹⁰⁹, ага! Давай-ка лучше меня подстрахуй!

– Чё, попробуешь свой вес дёрнуть?

– Не, давай сто двадцать попробую.

– А не пёрнешь?

– А увидим.

Олег лёг на лавку, поднапружился, сжав лопатки, встал на небольшой «мостик», оторвав поясницу от скамейки и ухватился за гриф штанги. Вадиму показалось, что Олег взялся слишком широко и как бы не «поехал» локоть, но тот спокойно вдохнул и на выдохе ровно и спокойно поднял штангу и поставил её на стойку.

– Фига ты! Это чё – КМС?

– Не, это первый разряд, но, думаю, до КМСа через год можно дотянуть.

– Ну, ты прямо агрегат! Но вот пока мы тут через скакалку прыгаем, нам за это бабла не прибывает.

В зал вошли девочки-гимнастки восемьдесят восьмого года рождения и защебетали. Их щебет наполнил собой всю пустоту огромного помещения.

Вадим кивнул Олегу и отошёл в дальний угол зала, сел на самом краю длинной лавки. Олег поднялся со скамьи, ухмыльнулся, закатил глаза в потолок, потом встал, подошёл к Вадиму и сел рядом.

– Ты к чему эту бадягу мутишь?

– Вот смотри. Мы Ирке в последний раз дали две штуки баксов, она нам две с половиной. Так?

– Ну, так.

– Она за товаром два раза в месяц ездит, да? То есть в месяц мы только на этом деле штуку баксов поднимаем. Каждый месяц штука сверху. Так мы уже к весне сможем нормальную тачку купить! Вон, «Ауди 100» или «Бумер» пятой серии!

– Ну, во-первых, ты хреново считаешь. Это если мы ей сейчас две даём, а она нам две с половиной, то потом-то мы ей две с половиной и дадим, а она нам – уже три с лихуем. И так далее. Так что семь косарей у нас раньше будет. Если Ирина не сольётся. Или если мы вторую челночницу не найдём…

– Или третью! В натуре базаришь! Кстати, мне тут один выборгский фраерок предлагает ППС¹¹⁰ и тридцать патронов за двести баксов…

– А зачем он нам? Историческое кино снимать?

– Ну, не скажи. В хозяйстве может пригодиться…

– Погоди-ка, не об этом разговор. И явно вот не тут об этом говорить. А про тачку, вот, во-вторых, а нафига нам «акула» или «сигара» с рук? Ты знаешь, кто на ней и как ездил? Это чтобы потом по СТО ползать – тут трамблёр, а там дроссель, ага? Я думаю, лучше взять новую «девятку», потому что там если что полетело, так понятно – сами и виноваты. И запчастей на неё – вагон и починить в любом гараже могут. И неприметная.

– Хм.. А ты слыхал, есть такие корейские машины – «Хьюньдай»?

– Не, не слыхал.

– Мне тут один корешок трепался, что они пока малоизвестные – у нас в городе ни одной не видел. Но по качеству они как японские, а по цене – как АвтоВАЗ! Ну, с дэцл дороже.

– Да не бывает так, что и качественно, и дёшево!

– Бывает! Если про тебя никто не знает, то только так и бывает. Вон, возьми Прокопа нашего. Он тоже когда-то у «Космоса» морды бил…

– Так, ты мне со своего «Хьюньдай» на Прокопа не съезжай. Ну, допустим, что даже качество у них, как у «Тойоты». Ты запчасти на неё где брать будешь? А чинить её тебе кто станет, если вдруг что-то серьёзное – двигатель или коробка, а? Во Владивосток поедешь, да? Так что, может, она машина-то и хорошая, но одноразовая. И приметная будет, если в Кирове других тачек этой марки нет. Так что по цене АвтоВАЗа мы себе не «Тойоту» купим, а геморрой пареный.

– Ладно, чё ты завёлся? Я же так – порожняк гоню. Пока у нас с тобой всё равно если только на новую «копейку» или «Таврию» есть…

– И бабки мы эти всё равно потратить не можем – с чем тогда Ирина в Златоглавую поедет? Поэтому харе трепаться, а пошли лучше перекусим.

Из ФОКа друзья пошли мимо продуктового магазина в столовую-кулинарию. Олег взял кулебяку с капустой, два пирожка с ливером и чай с сахаром, а Вадим долго оглядывал прилавок, в итоге вздохнул и взял два беляша и чебурек с кофе.

– Жалко, ватрушек нету! Ей-богу, штук двадцать бы слопал!

– Да тебе столько не съесть!

– Спорим?

– Щас-то чё спорить, если их всё равно нету?

Радио откуда-то из глубины служебного помещения передавало новости:

«Страшная трагедия произошла в Ростовской области. В семь часов сорок пять минут по московскому времени в условиях плохой видимости на железнодорожном переезде столкнулись школьный автобус и маневровый тепловоз. Восемнадцать детей и один взрослый погибли на месте, сорок пассажиров, среди которых тридцать семь детей и трое взрослых, доставлено в больницу…» Кто-то переключил радиоволну и радио запело:

«… вишня, зимняя вишня!

Прекрасных ягод аромат!

Белый снег ложится чуть слышно

Никто ни в чём не виноват!»¹¹¹

Пахло говяжьим фаршем с чёрным перцем и свежей сладкой сдобой. Вадим съел чебурек и первый беляш, задумался:

– Как там фильм называется, который вчера смотрели? «Чё-то в прошлое»?

Олег с усилием проглотил недожёванный кусок, поперхнулся и с хрипом сказал:

– «Назад в будущее»

– Точно! Точно, блин… Я, знаешь, чё просёк? Что мы с американцами очень похожи.

Олег взялся было за кулебяку, но замер за мгновение перед тем, как откусить и нахмурил брови:

– Обоснуй.

– Обосновки знаешь кто просит, нет?

Олег отложил кулебяку в сторону и посмотрел на Вадима очень пристально. Вадим махнул рукой:

– Ну чё ты, э? Я ж прикалываюсь! А про фильм-то ты заметил, нет? Папаша того фраера со скейтом пока терпилой был, то на отечественной машине ездил, а когда поднялся, то сразу на «Бэху» сел, а сыну «Тойоту» взял?

– «Отечественную»?

– Ну, не советскую, понятен. Ихнего отечества, американского. У него там какая-то унылая развалюха была. Но он когда бугром заделался, то купил не «Кадиллак» или «Джип», а иномарку.

– Не понял тебя. Американские машины разве плохие? «Форд», «Шевроле», «Додж»… – Олег наконец собрался с духом и откусил сразу почти треть кулебяки.

– В том и дело, что хорошие! Просто америкосам, как и нам, русским, своего не надо – нам чужое подавай!

– Ну, так это всегда было, что у соседа и жена красивее, и борщ вкуснее, и трава зеленее… Американцы и без фильмов – нет бы у себя сидеть, так то во Вьетнам залезут, то в Ирак. Да и, по чесноку, нам же с тобой тоже своего не надо – нам чужое подавай! Оба не по профессии пошли.

– Вот я тебе о чём и говорю! Тем от американцев и отличаемся, что фильмы так же хорошо снимать не умеем.

– Ну, в этом компоненте, я думаю, со временем догоним… Вон, Михалкову же «Оскар» дали?

– А когда «Лада» «Фордом» станет?

– Сразу после того, как ты – Шварценеггером!

В кармане у Олега запиликал пейджер. Он засунул в рот последний кусок кулебяки и прочитал: «Косой машину починил. Забирайте. Срочно. Ирина.». Показал Вадиму.

– А резво он справился! Чё, на автобус?

Вадим завернул беляш в салфетку и положил в карман.

Они пошли по дорожке между детским садиком и общежитием. Справа от дорожки был канализационный колодец, который своей горловиной возвышался над поверхностью и был для местных чем-то вроде лавочки со столиком. Вокруг валялись окурки и рваные пачки от сигарет «Космос», «Союз-Аполлон» и мятые пластиковые стаканчики водки «Russkaya».

– Слышь, может, попробовать в эту тему вписаться, а?

– Чё, слава Довганя¹¹² покоя не даёт?

– Вот ты стебёшься, а я тебе же идею подбрасываю. Потому что одна голова хорошо, а…

– …а с Тарпищевым¹¹³ мы пока не знакомы и в Национальном фонде спорта¹¹⁴ нас не больно ждут.

– Шутишь? А я серьёзно. Вон завтра у Леги спросим, чё-как там на Кавказе делается.

– Да, видать, ничего хорошего, если он не там, а здесь.

– Да не скажи. Он там ведь год на молоковозе спирт возил. Сперва тот, что транзитом шёл из Украины в Грузию, но потом его в Осетии с цистерн сливали.

– То есть спирт транзитный, но до Грузии ничего не доезжало? Ловко они это придумали!

– Ага. Но в начале этого года мутку слили. Так они стали из Техаса спирт целыми танкерами в Грузию возить, а уже оттуда через Верхний Ларс – в Россию.

– А там в чём прикол был?

Они дошли до остановки. Вадим достал из кармана беляш, откусил и вопросительно поглядел на Олега:

– А я не знаю! Лега уже хорошо на грудь принял и с пятого на десятое скакал. Он из дела выбыл потому, что его «бугра» местные бандосы похитили, выкуп у родни требовали, но те то ли не успели собрать, а то ли не больно торопились… Короче, не на кого стало работать, а нового места Лега не нашёл – в тех местах не очень-то хорошо быть русским.

– Ну, глядишь, он к завтрему очухается. Заглянуть к нему ближе к вечеру, если опять не зальёт зенки.

– Ну, чё ты тоже, а? Ну, ухайдакался человек без выходных-проходных, теперь-то что? Пусть от души оттянется!

– Оттянется этот, ага. Лишь бы не затянуло…

Автобус номер «101» грохнул открывшимися дверями. Вадим и Олег сели в начале салона. Ехали молча.

Вышли на повороте с Победиловского тракта у Шкляевской и пошли к заводу приводных цепей по обочине мимо гаражей, заброшенных, заросших репейником пустырей и который уже год не горящих фонарей…

Слева от дороги тянулся железобетонный забор с колючей проволокой и в том заборе были большие клёпаные металлические раздвижные ворота. Рядом с воротами – дверь в КПП. Над дверью табличка с гербом и надписью: «Отдельный батальон патрульно-постовой службы», а под этой табличкой стоял милиционер с озабоченным лицом и незажжённой сигаретой в зубах. Он хлопал себя по карманам, оглядывался по сторонам. Увидел Вадима и Олега, помахал им рукой и заискивающе улыбнулся:

– Мужики, огоньку не будет, а?

Вадим не стал сбавлять скорость и не сказал, а пренебрежительно бросил:

– Мужики за плугом ходят, понял? – и плюнул на землю.

– Ну, если нет, то так бы и сказал! – уже в спину приятелям обиженно пробурчал милиционер.

Вадим, не останавливаясь, через плечо подначил:

– Может, оно и есть, да не про твою честь!

Олег раздражено посмотрел на товарища и обернулся к милиционеру:

– Извини, земляк, не курим – спортсмены!

Милиционер разочарованно пожал плечами, махнул в их сторону рукой и постучал в зашторенное окно КПП.

Друзья прошли ещё метров сто и свернули налево. Асфальт закончился и дальше пришлось уже не идти, но прыгать через лужи, стараясь не оступиться.

– Ну вот и нафиг ты на мента наехал?

– Да как-то само получилось… Пусть место своё знает!

– Ты наше-то место помнишь? Этот гараж-то, нет?

– Ай! – Вадим поскользнулся на мокрой траве, стал заваливаться на спину, но успел выставить назад правую руку и выбросить вверх левую.

– Ты это чё? Решил брейк-данс освоить?

– Руку лучше дай! Угваздаешься весь, пока дойдёшь…

Олег помог другу подняться, затем огляделся по сторонам.

– У Косого в этом ряду предпоследний, крайний – Ирины. Ты забыл, что ли?

– Да я тут был-то один раз…

Олег постучал и сразу дёрнул на себя дверь. Перед ним открылось неожиданно большое помещение – ещё два гаража справа были объединены в один.

– Хозяин! Есть кто дома?! – Олег огляделся по сторонам. – Странно, никого нет, а свет горит… А чем это он пол отделал? Спортплощадку бомбанул?

Тишина. Вадим сделал пару шагов вглубь.

– О! Ты глянь! Он чё тут «обезьянник» построил? Один в один, как в УВД на Красина!

В дальнем углу действительно было сооружение, напоминавшее камеру предварительного заключения – десяток квадратных метров, ограждённых толстыми решётками. Внутри этого «изолятора» лежит груда из нескольких десятков арбузов. Рядом стопка тёмно-красных резиновых плит одинакового размера. Посредине огромного гаража стоит «восьмёрка» и как будто даже блестит.

– Сразу у него и автосервис, и склад… Где он сам-то только ходит, а? – Олег высунулся из двери гаража на улицу, а Вадим пошёл к машине:

– Может, дёрнем, пока его… – он обошёл авто. – Твою мать, это подстава галимая!!!

За автомобилем лежало неподвижное тело автомеханика. Вадим поднял его руку – та бесчувственно упала на пол.

Олег встревоженно ещё раз выглянул на улицу, закрыл дверь и запер изнутри. Посмотрел на круглый столик, где стояла бутылка и хрустальный стакан. Другой такой же стакан валялся на полу.:

– Может, он не мёртвый, просто вырубился? Может, его Ирина наклофелинила? Зрачок ему посмотри!

– Кореш, херню порешь! – Вадим пальцами сжал запястье Рохлина и спустя полминуты бросил. – Пульса нет, а в тех зрачках твоих я ничего не понимаю! Зато я понимаю, что мы попали!

– Тут большого ума не надо… – Олег посмотрел на свои ладони, оглянулся на ручку гаражной двери. – А что делать? «Пальчики» стереть и убежать? Так машина моя стоит, а ты «мусору» нагрубил, а он сто процентов – запомнил.

– Ёк-макарёк! – Вадим поднялся от лежащего тела и стал ходить туда-сюда по гаражу.

Олег скрестил руки на груди и стал переминаться с ноги на ногу:

– Так что садами не уйти, а следователь к нам один хрен придёт. А ментовское внимание нам вообще ни в одном месте не брякало!

– Ладно, давай проверим, починил он тачку или нет, – Олег забрался внутрь, повернул ключ в замке зажигания, включил фары, покрутил руль. – Вроде, лучше стало…

– Посмотри, горят ли стопари!

Вадим подошёл к машине сзади:

– Горят! О-па! Зырь, чо нашёл! – Вадим присел на корточки и достал из незакрытого тайника сумку цвета хаки, помахал ею. -Тяжёлая! – когда он заглянул внутрь, то сел на задницу. – Хэй, ёпта, гляди! – в руке Вадим держал пистолет-пулемёт. – Это ж чеченский «Борз»! Да кто он такой-то этот механик арбузный? – Вадим со страхом посмотрел в сторону тела Рохлина.

Рядом склонился Олег:

– Смотри, тут ещё патроны и свёрток какой-то… – он взял в руку брикет весом в килограмм, обёрнутый в вощёную бумагу. Надорвал уголок и потыкал пальцем в упругую светло-коричневую субстанцию. – Это что – г***ш? Или пластит?

–Ну, по-любому не прессованные дрожжи!

Олег, как в прострации, положил свёрток на пол рядом и дальше изучал содержимое сумки:

– Ещё патроны в пачках… Смотри, в боковом кармане ещё пистолет! «Glock»! Слушай, это действительно какой-то непростой человек. Что делать будем?

– Этому фраеру – пулю в лоб для верности! Гараж облить бензином и подпалить. Сумку в тачку и hasta la vista, baby!

– Так-то оно так, но… Если «мусора́» сразу выстрел не услышат, так с завода дым через три минуты увидят и пожарных вызовут, а нам это одно что – МВД. Так что не вариант, надо как-то по-тихому. О, зырь – чего это он там себе замастырил?

В противоположной входу стене гаража была дверь. Дверь была выкрашена в цвет стены и не бросалась в глаза.

– Так это выход без палева! Поссать там, бутылки и арбузные корки выкидывать… Или лыжи навострить!

Олег приоткрыл дверь и осторожно выглянул наружу:

– Ты смотри – тут как нарочно, типа, ямка…Видать, под мусор приспособил. Знаешь, я чё думаю? Мы его давай в эту ямку отнесём, брезентом приложим, а сверху – его же арбузы из «обезьянника», а? И двери его ключами запрём, ага. Так что даже если его искать будут, то вряд ли додумаются сюда заглянуть.

– Сечёшь, в натуре! Только арбузы раздавить надо будет, чтоб бичи не растащили. Его тогда и собаки не вытащат, да и вонять он на улице меньше будет. И скоро снег… Свезёт – его до весны не найдут! А найдут – на «пиковых» подумают, раз арбузы!

– Ну, всё тогда – за дело!

– Может, ещё тут по стеночкам постукаем – вдруг ещё какие тайники?

– Вряд ли. Он же недели две назад тут появился, так? В этом тайнике ещё места – пять таких сумок сложить можно. Был бы этот битком – тогда, да. Но не думаю, что тут ещё что-то где-то есть. Зато у нас с тобой времени нет. Может, к нему приятели приедут, что делать будем? Так что лучше синица в руках, чем нас тут рядом с ним положат.

– Согласен. Опять же, через месяц можно будет вернуться…

– Ладно, чего тут рассуждать! Надо когти рвать!

Друзья управились споро – не прошло и пятнадцати минут, как в неприметном уголке за кооперативными гаражами появилась горка битых арбузов. Наверное, прокисли – вот и выкинули, подумает случайный прохожий. Но сгущались сумерки и в этот день никто не обратил внимания на эту кучу. Только большая синица прилетела и вдоволь наклевалась арбузных семечек.

Олег выгнал машину из гаража, Вадим закрыл ворота, запер дверь и вытер рукавом ветровки ручку. Ключи положил в карман. Вздохнул и принялся замазывать номера грязью.

– Сейчас погода такая, что никто не засомневается, раз мы тут по дорогам просёлочным…

– Ага. Вся машина блестит, один только номер в говне.

– Погоди, тебя что-то не устраивает? – Вадим отбросил лопух, которым старательно оттирал ладонь.

– Только то не устраивает, что мы с тобой не в десяти километрах отсюда! Запрыгивай и сиди на жопе ровно.

Молча, внимательно оглядываясь по сторонам и объезжая лужи, «восьмёрка» проехала мимо завода, забора, фонарей, ристалищ, капищ, пустырей и полка ППС. Последний луч закатного солнца скрылся за еловыми лесопосадками, а завтрашний рассвет придёт из-за молодой берёзовой рощицы. Тогда закончится смена незадачливого милиционера. Которого не было видно. Только синеватый свет из-за штор окна КПП.

На повороте «восьмёрка» остановились.

– Чё, в Лянгасово?

– Не, давай лучше в город съездим, а то мало ли. Вдруг нас кто-то видел? Бережёного Бог бережёт..

– … а небережёного конвой стережёт! Шаришь, чё сказать… Давай хоть радио включим, а?

Вадим стал крутить кнопки «Becker Europa¹¹⁵». Вдруг белый шум прекратился, заиграло пианино и чей-то вкрадчивый голос не то пропел, не то прошептал:

«You’re going to reap, just what you sow…¹¹⁶»

– Это ещё чё за мелодрама, а?

– Это у тебя спросить надо чего ты там накрутил! Вон, кассету лучше включи, там нажать надо…

– Да понял я! Не фраер! О!

Раздалась бойкая электрогитара, а потом бодрый голос запел:

«Пусть месяц провоцирует нас на обман

Пусть испарение земли бьёт как дурман

Пусть каждый пень нам как капкан

Пусть хлещет кровь из наших ран

Но мы пройдём с тобою путь через туман!»¹¹⁷

– Другое дело, да?

– Это конечно повеселей!

Машина поехала в сторону города.

Вадим кивнул на заднее сидение, где лежала сумка.

– Может, нам попробовать с тобой ******** барыжить? Думал об этом? У меня наколки есть…

– Конечно, думал. Как в эту сумку заглянул, так сразу понял. Золотая жила! Даже лучше, чем водка. Может, даже лучше, чем Ирина! – он легонько толкнул Вадима кулаком в плечо. – А с этими прибамбасами у нас, пожалуй, шансов стало больше, но всё равно не наш это пока с тобой калибр. Туда и раньше просто так не зайти было. Я слыхал, что двое пытались влиться в это дело десять лет назад. Один из Афгана планировал сюда поставлять, а другой бы тут банчил, но первому просто голову отрезали – другим в назидание. Всё ещё с семидесятых крепко схвачено и иерархии выстроены вплоть до… (многозначительно ткнул пальцем в небо). Так что нравится – не нравится, но нам с тобой пока только челночниц крышевать. Хотя сейчас, конечно, нужно как минимум бизнес расширять… – Олег с восторгом посмотрел на застёгнутую на все замки сумку.

– Или валить отсюда надо, чтобы подняться! Да просто место у нас такое. Это в крупных городах порты всякие, биржи, магазины, заводы, рынки…

– Ну, заводы и у нас есть! На Сельмаше шпингалеты кое-как делают, «Авитек» и «Лепсе» стоят, а на «ОЦМ» работяги весь дюраль уже через забор повыносили, а мастера прямо через проходную медный кабель – мотками и катушками! Так что там уже всё украдено до нас… Ещё Вятка лесом богата, но кому он нафиг нужен? Чечены и «пиковые» точно на станут жопу в тайге морозить, а местным…. Поэтому у нас только шпана по подворотням и ошивается!

– Про оборонку-то ты прав… Тут ещё смотри, какой нюанс – оборонка, во-первых, сейчас никому на хер не нужна, а, во-вторых, её нашему брату под себя никогда не дадут подмять. Поэтому-то у нас на всю область только один законник! А больше и не надо потому что! В Горьком или Казани совсем другой расклад – там братвы много, а по Москве и Подмосковью – на целые улицы особняков: вор на положенце сидит и авторитетом погоняет! И бригады целые туда-сюда шуруют, а в тех бригадах – сотни! И славяне, и чечны, и «пиковые»…

– Но начальник Родины хоть и пьёт без просыху, а понимает, что Киров бандитам отдавать нельзя, поэтому и ******* к нам не пустят. Нельзя, чтоб в «оборонке» *****маны были – пусть лучше заводы стоят, чем там торчки косяпорить будут.

Из магнитолы бодрый голос пел:

«Смесь из грязи и говна – это родина моя!

Смесь из грязи и говна – родина моя!»¹¹⁸

– Вот поэтому у нас бандиты только рынок да кабаки крышуют. А в остальном, так ещё ни разу не понятно – коммерсанты у нас при бандитах или бандиты при коммерсах.

– Ну, Ирке же мы баксы башляем? Значит, она при нас?

– Это сегодня Ирина у нас, а завтра, глядишь, и мы у Ирины. Вот я поэтому и говорю, что нам самим нужно потихоньку коммерсантами делаться! Сейчас время такое, что можно…

– Погоди-ка! Вот ты говорил, что одному голову отрезали, а второй из Афгана поставлять хотел. С ним-то что сделалось?

– Вот об этом я не в курсе… Б**дь!!!

Прямо перед ними из кустов под колёса шагнул человек в черной кофте с абсолютно будничным и непроницаемым лицом. Олег не успел среагировать и даже нажать на педаль тормоза. Человека от удара развернуло, и, как кручёный мяч, забросило обратно в кусты. Он летел с по-прежнему непроницаемым и будничным лицом. И выражение этого лица больше никогда не изменится.

– Вот откуда этот баклан взялся?

– Давай, валим скорее! Если нас с этой сумкой примут, то каюк!!!!

С Комсомольской свернули на Попова, затем на Левитана. Оттуда на Пугачёва и свернули во дворы. Остановили машину и выключили фары.

Олег вышел, оглядел машину. Цокнул языком:

– Трясутся блохи в суматохе…

Сел обратно в машину.

– Ну, чё?

– Так-то фигня – только крыло помялось. Может, даже менять не придётся – так выправят… – Олег посмотрел в глаза Вадиму и широко улыбнулся. – Будут свидетели – что они видели? Тёмную «восьмёрку» с грязными номерами? А какую – чёрную, зелёную, синюю, бордовую? А? Кого менты искать будут, тем более, что он дорогу где-попало переходил? – Олег завел двигатель и включил фары. – И что бы ты на своём «Хьюньдае» делал? Так что ты себе лучше сразу вишнёвый «ДеЛориан» купи, как у тех чудил из фильма!

«Восьмёрка» со шлифом рванула с места и скрылась в сентябрьской непроглядной темноте.

27.09.1996.

А в Лянгасово-то напротив клуба открыли книжный магазин! И какой магазин – роскошный! Хотя и не трёхэтажный, но с тремя тематическими залами.

Один зал как будто из викторианской Англии с благородным бордовым бархатом на стенах. Там камин с малахитовой панелью, а на каминной полке – дагерротипы в рамках, обсидиановая фигурка Анубиса, мраморная статуэтка Дианы, бронзовое изображение танцующего Ганеши. На стенах гобелены с гербами: красно-золотой – со львом, синий – с бронзовым когтистым орлом, зелёный – с шипящей змеёй, и жёлто-чёрный с барсуком.

Другой зал как средневековая ганзейская таверна. Над грубым очагом висит котёл, на стенах из неотёсанного светло-серого камня чучела-трофеи: головы волков, кабанов, лис, лосей, а на полу шкура бурого медведя с когтистыми лапами и разверстой пастью. Круглый стол из толстых морёных добротных дубовых досок. На столе красочная керамическая кружка, коническая крышка которой кажется куполом копенгагенской кафедральной кирхи.

Третий зал похож на первый, но будто бы спустя семьдесят лет. Витраж Тиффани в узком и высоком брамантовом окне, за которым влекомые ветром вздыбленные ворохи воздушных волн в воробьиной вешней выси. На обитом зелёным сукном столе морёной вишни пресс-папье прижата стопка бумаг с потрёпанными краями, а рядом лежит шариковая ручка. В углу на подставке из лазурита – трубка с длинным мундштуком, а на стене бронзовой канцелярской кнопкой приколота карта, нарисованная чёрной тушью.

Серёжа идёт из зала в зал, удивляется богатству оформления и высоте книжных полок. Должно быть, продавцов тут специально по росту отбирают или есть какие-то специальные лесенки, чтобы под самый потолок взбираться? Не у кого спросить. Почему-то Серёжа один тут бродит и, переходя из зала в зал, он не видит выхода. Его разве зеркалом отгородили, чтобы покупатели подольше задерживались? И вдруг очень захотелось пи́сать… Туалет для посетителей тут точно не предусмотрен. Мусорных вёдер тоже нет. Что ж делать-то? Может, в тот котелок над очагом, а?

Серёжа просыпается, смотрит на будильник – три минуты до пробуждения. С кухни пахло овсяной кашей – любимой кашей Шерлока Холмса. Хорошо. Серёжа встал и пошёл в уборную.

Сегодня утром тоже была морозная туманная дымка, наградившая все усадебные деревья и кустарники нарядными хрустальными полушубками. Вот малиновый куст навис над тропинкой отяжелевшими зелёными ещё листочками как новогодняя пушистая гирлянда. Магия, мистерия, метаморфоза – молчаливо мерцающая мечта. Безрассудная нелепость, как июльский полдень в Рождество. Обыденная повседневность, как изморозь в сентябре.

Серый Волк не заглядывал в дыру в заборе. Досадно. Как-то скучно без него.

Мама у зеркала надевала серёжки:

– Ты ведь сегодня до двенадцати учишься? Зайди тогда после уроков к бабушке – её в дневной стационар перевели. Спросишь у медсестры на посту – тебе вызовут.

Мама снова погладила его по голове и, вздохнув, ушла.

Серёжа съел овсяную кашу, два бутерброда с маслом и сыром, выпил какао.

По телевизору какой-то уставший и отрешённый молодой мужчина со странной причёской сидел в павильоне с микрофоном, а вокруг него танцевали девушки. Девушки пытались увлечь певца в свой хоровод, хотели подпевать в микрофон – всячески проявляли интерес. Но девушки юношу совсем не интересовали, не радовали. Он пел странную песню, в которой он сначала хотел поспорить, река будет морем и Серёжа понимал, что спор беспроигрышный, но потом певец утверждал, что осень с весною поменяют друг друга, а тут уже, видимо, спор он хотел нарочно проиграть, потому что между осенью и весной всегда бывает долгая зима. Чего певец хотел на самом деле? Почему просто не встал и не ушёл, если ему так плохо?

Клип закончился и начался блок новостей. Диктор с озабоченным лицом и бегающими глазами поправил галстук, сглотнул и начал: «Этой ночью талибы ворвались в здание миссии ООН в Кабуле, где в течение четырёх лет укрывался последний лидер Демократической Республики Афганистан Мохаммад Наджибулла. Талибы избили охрану, похитили Наджибуллу, подвергли его жестоким пыткам, а затем убили, протащив более двух километров за джипом и повесили уже безжизненное тело на КПП у ворот президентского дворца. Нур Хамкал заявил, что «Мы его убили потому, что он был убийцей нашего народа!». Похищение и убийство без суда вызвало осуждение со стороны Генеральной Ассамблеи ООН. Бутрос Бутрос-Гали заявил…» Серёжа выключил телевизор и пошёл собираться.

В семь тридцать электричка не пришла. Часы показывали «7-31», «7-32», «7-33», но даже шума из-за поворота не было. Если этот поезд не придёт, то следующий в восемь двадцать, и тогда Серёжа опоздает не только на первый, но и второй урок. И как понять – может быть, там авария случилась и никакой электрички вовсе не придёт? Вдруг дежурная по переезду заплаканными глазами не заметила сигнала и не опустила шлагбаум, а бензовоз возьми, да и выкатись под колёса локомотива? Ведь никакой возможности узнать об этом нет – так и будешь бродить по перрону до полдевятого, до девяти, да и пойдешь домой. Радио включишь, телевизор, а там… А там уже всем всё давно сказали! И все всё уже знают. Кроме тебя. И только вечером, когда мама вернётся с работы… Но из-за поворота раздался могучий гудок электрички. «7-35».

Через прокуренный тамбур Серёжа вошёл в электричку, сел у окна слева. Достал книжку, открыл по закладке…

– Ваш билетик, молодой человек, – над Серёжей склонилась форменная кондукторша с внушительной сумкой на ремне.

Серёжа достал из кармана кошелёк и отсчитал четыреста рублей:

– Вот, пожалуйста, – он протянул деньги официальному представителю железнодорожной власти. – Школьный билет до Лянгасово, пожалуйста.

– А почему билет на станции не купили, юноша? – бесстрастным тоном экзекутора спросила кондукторша.

– Я в Ломовской садился. Там билетной кассы нет, – протянутые банкноты в руке Серёжи задрожали, как последние жухлые листья на осине.

– Точно ли в Ломовской? – елейный тон сановницы сжал пространство всей наблюдаемой Серёжей Вселенной до маленького вспотевшего кулачка. Нижняя губа задрожала, навернулись слёзы. Серёжа шмыгнул носом на потеху матриарху и…

– Девушка, слышь? Он в Ломовской садился, я те говорю, – раздался голос тётки лет сорока из противоположного ряда в фиолетовом трико и с лицом, как перестоявшее тесто на шаньги. – Ты чо вааще к нему вяжешься, а?

– Хм… – Верховный Кондуктор Всея Руси моментально преобразился в забитую жизнью простушку, у которой дома двое своих оболтусов, да свекровь-пенсионерка с зелёными помидорами, да муж, которому третий месяц зарплату не платят. Серая мышь в тёмно-синей униформе вздыхает, одной рукой берёт деньги, а другой выдаёт билет, чтобы затхлой поступью последовать к другим пассажирам. Серёжа благодарно улыбнулся.

– Мальчик, а ты садись ко мне, чего тебе там валандаться?

Серёжа послушно садиться напротив.

– А ты в каком классе учишься?

Серёжа открывает было рот, но не успевает сказать, как женщина прерывает. – А ты из Ломовской, да? Там марийка-то ещё жива?

– Марийка… Это у которой дом на краю деревни? Не знаю… Давно её уже не видел, но дом закрытый с весны стоит.

Тётка с сожалением хлопнула себя по колену.

– Ну ладно… А ты знаешь, что она в войну от людоедов убежала?

Серёжа растерянно пожал плечами.

– Так слухай! Еённая мамка отправила её в город на рынок редиской торговать, а людоедка-то, Августа, ребятёнка-то заприметила, ага. И припахала – мол, помоги до дому корзину донести. Заманить, значит, хотела. Но марийка неладное почувствовала и сбежала уже чуть ли не из сеней. А потом людоедку-то на чистую воду вывели – она сама мясо ела и пирогами торговала на рынке. Люди-то не знали, покупали… А детские косточки из подвала похоронили под старым вязом тут же во дворе…

Сидевший по другую сторону от тётки мужчина в светло-коричневом пальто с лоснящимися щеками и переходящей в бороду небритой щетиной с шумом закрыл газету, которую до этого читал. Он вполоборота повернулся и с той стороны продекламировал, словно с профессорской кафедры:

– Извините, милая моя, а вы зачем ребёнка баснями потчуете? Он ведь слушает и верит. Сами вот посудите, почему же останки детей во дворе захоронили?

– Чтобы люди не прознали, как гэбэшники работают! Видано ли, чтоб ребятёнков в самом центре города как поросей резали!?

Мужчина самодовольно улыбнулся:

– Вот именно. Такое разве возможно? Но я всё же про останки. Если так уж хотели скрыть, то разве не проще бы было все те кости в мешок сложить и увезти на телеге за пять кило́метров, да в овраге прикопать? А то, согласитесь, экстраординарно, что всякий в городе знает, где целый некрополь, но никто не копает? Полвека не копает!

– Так кому больно надо на себя ответственность брать? Это ж потом затаскают – рад не будешь! А министрам-депутатам некогда – воруют, заводы приватизируют!

Мужчина снисходительно ощерился:

– Так дело в том, что дела никакого нету! Утеряно, как считается, при перевозке документов из одного архива в другой. Выходит, что документов нет, останков нет, свидетелей нет, а есть ваши пустые разговоры по электричкам.

– Вот ты-то пустыми разговорами и занимаешься. Я ребёнку историю родного края рассказываю, а ты тут лезешь со своей брехнёй собачьей!

– Женщина, вы выражения выбирайте…

– «Женщина»? Ты чего брешешь, боров?

Серёжа тихонько встал и ушёл в другой вагон.

Витьку Серёжа увидел издалека – тот нетерпеливо мялся на месте. Серёжа махнул ему портфелем, чтобы тот сразу шёл навстречу. Церемониться было уже некогда.

– Ты где застрял?

– Электричка опоздала, вот, чуть не бегом к тебе бегу.

– Вот как… Я тогда тем более желаю, чтоб твоя бабушка поскорее поправилась, а то как нам в школу ходить? Вдруг твоя электричка в следующий раз вообще не придёт, тогда мне что делать?

– Без меня иди, да и всё. Поймёшь, что пять минут осталось – и иди.

Витя нахмурился, недовольно сощурился и скривил губы.

Друзья поспешили, но звонок их застал, когда они ещё поднимались по лестнице. Они было вбежали в класс, то остолбенели в дверях – все одноклассники уже сидели по местам, но за учительским столом сидела незнакомая женщина с длинными кудрявыми светлыми волосами. И пристально смотрела большими добрыми глазами.

– Здравствуйте… Можно войти?

– Заходите, заходите… Вы ведь Виктор и Сергей, так? Почему опаздываем?

– У меня электричка вовремя не пришла, а Витя у подъезда ждал, без меня не шёл.

– Значит, вы дружные товарищи? Это хорошо… – учительница кивнула ребятам, чтоб те садились по местам. Серёжа поставил портфель на парту и стал доставать учебник, тетрадку и пенал, а учительница обратилась к кому-то из девочек на первых партах. – На чём вы остановились с Валентиной Валерьевной?

И урок пошёл своим чередом. Только Серёже было неуютно от того, что он не знал, как зовут учительницу, а спросить стеснялся. Он ждал, что к ней обратиться кто-то из одноклассников. Но те не обращались, молчали. Может быть, они тоже забыли, как её зовут. А та не напоминала.

Хорошо, что уроков сегодня было всего четыре.

После уроков Серёжа распрощался с Витей до понедельника и пошёл в больницу навестить бабушку. Подошёл к отделению и попросил санитарку позвать Нину Васильевну. Та смерила Серёжу взглядом и велела сесть на скамейку в коридоре.

Через минуту вышла бабушка. В руках она держала носовой платок.

– Серёженька, здравствуй! Как ты? Как дела в школе?

– Хорошо. По математике «пять», диктант тоже на «отлично» написал…

Бабушка прервала его на полуслове:

– Вот это ты молодец, очень радуешь меня, – она погладила его по голове и достала из кармана халата купюру в пять тысяч. – Вот, возьми – мороженого купи, чтоб не скучно было электричку ждать!

– Спасибо! А вот… – Серёжа хотел спросить у бабушки, что такое компьютерная томограмма – это как «Doom» или «Resident Evil»¹¹⁹? Но бабушка прервала его на полуслове.

– Ты только мороженое наше бери, кировское. Его хорошо делают, итальянцы научили. Как специально подгадали – за год до твоего рождения запустили, – бабушка погладила внука по голове. – Тогда ещё советская власть была: закупили оборудование в Италии, выписали оттуда специалистов, которые всё отладили и наших рабочих обучили. Всё проверили – всё готово, всё работает. Ну, итальянцы чемоданы упаковали, билеты купили, а наши уже без них пробуют запустить конвейер. Ничего не получается. Не мороженое выходит, а какая-то рыхлая несъедобная ерунда. Обком бушует: «Что такое?! Обманули! Надули!» Итальянцев чуть не под автоматами ведут обратно на завод, они всё перепроверяют, сами снова руководят процессом – пожалуйста, снова отличное мороженое получается! Наши руководители автоматчиков прогнали, стесняясь уже, к итальянской делегации подходят: «А в чём же было дело?» Итальянцы отвечают: «Всё просто! Нужно меньше воровать!» То есть люди всё понимают – у них там у самих и бандиты, и мафия, и комиссар Каттани – всё, что хочешь. Но такого ворья, как у нас, они ни в Неаполе, ни на Сицилии не видели!

Бабушка надменно рассмеялась и посмотрела на часы.

– А ты на электричку не опоздаешь, а то ещё через мост идти?

– Эта электричка от вокзала идёт.

– Ну, хорошо, значит – не придётся туда лезть, а то на этих ступеньках чёрт ногу сломит. Уж вы с мамой ко мне не приезжайте нарочно – там в деревне дел хватает. Ты после школы так же в понедельник заходи, ладно?

– Хорошо, бабуш.

– Побегай, Серёженька!

Серёжа на прощание обнял бабушку и пошёл на вокзал. По пути в киоске купил мороженое в вафельном стаканчике, который с удовольствием съел по дороге. Один только раз холодный пломбир попал на верхний зуб, который недавно пломбировали – дальше Серёжа ел осторожно. Пока ждал электричку, то дочитал последнюю историю в книжке. Поэтому, когда он сел в почти пустой вагон, то просто смотрел в окно.

Электричка тронулась и водонапорная башня, где вчера сидела большая птица, осталась позади. Мимо прошли холмики овощных ям и торосы кособоких сараев. На тропинке у самых путей стояла очень высокая сухопарая строгая старуха, сурово созерцавшая соразмеренно стучащие колёса железнодорожного состава. В чёрном болоньевом пальто и снежно-белом платке на плечах она выглядела и броско, и невзрачно. Её распущенные длинные седые волосы развевал исходящий от электрички ветер.

Потом был переезд, и гаражи, и снова покосившиеся старые сараи, а потом опять холмики овощных ям, петлявших в лесополосе. Электричка остановилась в Дачном и Серёжа глядел, как четверо старшеклассников в одинаковых чёрных спортивных костюмах жгли костёр на крутобоком пригорке. Дым от их костра поднимался сперва тонкой, но очень густой струёй, расширяясь по спирали всё шире и шире – так, что казался мрачной тенью ревущего дикого древнего дракона.

Как только за спиной были оставлены отдыхающие у костра, как наступили сплошной кромешной толпой ели. Одинаково мощные, рослые и беспросветные они колыхались за окном хвойным морем, как ресницы великанши.

Перед железнодорожным переездом у Лихачей электричка сбавила ход. Сразу перед самым шлагбаумом рабочие разобрали асфальт и достали из-под земли трубу – огромную и широченную, как Ёрмунганд, и меняют её на другую такую же. Вокруг живым железным лесом стоит огненно-оранжевая техника – два автокрана «Галичанин-кудесник», три самосвала, экскаватор, бульдозер, два катка, громоздкий неповоротливый асфальтоукладчик и неохватно тяжеловесный грейдер. Вокруг суетятся загорелые мужчины в жёлтых касках и чёрных ватниках, а из котлована валит густой пар.

Серёжин вагон проехал мимо и ели закончились – начался светлый и радостный смешанный лес.

В Чухломинске не стояли и двух минут и поезд поехал дальше. Дальше, туда, где под железной дорогой было сооружение, название которого никто не знал – по нему весной протекала талая вода, ездили мужики на мотоблоках, старшие ребята втихомолку курили, а Серёжа цветными мелками на бетонной стене прошлой осенью нарисовал эльфов, волшебников и рыцарей, которых весной смыло – весна пришла неожиданно бурно и как-то сразу.

А на далёкой насыпи подъездных путей возвышалась заброшенная железнодорожная будка. На фоне самого высокого голубого неба она смотрелась твердыней, форпостом и оплотом. А вот колодец, вот большая черёмуха, а вот и бугор – Серёжина остановка. Ломовская.

Серёжа пришёл домой, не стал обедать. Переоделся, на всякий случай взял лукошко с ножиком и пошёл к гаражу дяди Шуры.

Серёжа вошёл в рощицу и с внезапной скоропостижностью, как боль от сладостного лакомства, на небо накатила неминучая чёрная туча. Повеяло нечистой свежестью поднятой со дна заросшего пруда тины и ила, на берегу которого только что вымыли рейсовый автобус. Так пахнет в старой больнице, где непрерывно убивает бактерии ультрафиолетовая лампа, а мокрый холодный пол с осколками мрамора только что вымыли с хлоркой, густо макая и не отжимая серую затхлую ветошь. Или если после захода солнца в марте разбить лёд на замёрзшей в прошлом году луже, а в ней не успели за зиму истлеть листья липы… Смутный сполох смехотворного смятения. Но оторопь, тревога. Беспокойство.

Мгновение – туча прошла, а тягостный запах зловещего ненастья сменился обострившимся обыкновенным благоуханием элегантно угасающего осеннего леса. Серёжа подошёл к гаражным воротам. Заперто. Ни звука. Ни дыхания. Ни скрипа. Жалко, но делать нечего.

Серёжа решил, что обратно он пойдёт не лесом, а по железной дороге. Обошёл гаражи, стал спускаться по насыпи… Ба! Целая пирамида разбитых арбузов! Серёжа недоверчиво осмотрел кучу, принюхался – ведь мало ли зачем и почему их разбили… Но – нет, по всем признакам – нормальные арбузы. Должно быть, те самые, которые вчера в углу гаража за решёткой лежали. Почти все арбузы были просто арбузами с размозжённой коркой, но были те, которые словно смеялись раскрытыми алыми пастями, другие кричали, иные скорбели над своей арбузной участью…

Хорошо, что ночью не было дождя и арбузы только прихватило морозцем, но они не промёрзли насквозь. Серёжа срезал и выбрасывал верхушки, ставшие водянистыми и рыхлыми. Получался сладкий и душистый арбуз, как с солнечных берегов далёкого Терека. Которого прохлада осеней вятской рощи сделала только лучше. Пуще. Как у Ницше.

Серёжа сел на холодный рельс тупиковой ветки железной дороги, упиравшейся в ворота закрытого цеха завода и ел дольку арбуза, похожую на пирамидку. В наступившей тишине показалось, что где-то совсем рядом тикают часы, но поднявшийся ветер зашуршал листьями и зашумел ветками деревьев. Тиканье пропало.

27.09.96. 10-00

Лариса только что пришла на работу: пересчитала кассу и заварила кофе. За окном по грязному асфальту хмурый ветер гонял ворох перепрелых охренно-коричневых листьев: кутерьма, сутолока, толпа. Но толпа бывает разная. Есть толпа на стадионе, где внимание всех приковано к одному. Или митинг на главной площади, где все «в едином порыве один за всех и все …» Бывает очередь, которая тоже лишь организованная толпа, где на уме одно и цель одна. А бывает толпа на рынке, где каждый себе на уме и цели разные, но они всегда оправдывают средства. А листья за окном были как оживлённое торжище, только без ума, без цели и без средства. Просто так. Лариса включила видеомагнитофон. «Долгая счастливая жизнь».

Месяц назад Лариса уволилась со «скорой» и устроилась торговать видеокассетами в киоске в фойе кинотеатра «Дружба». Ей нравилось. Зарплата хоть немного, но выше; график лучше – «два на два» не «сутки натрое». Жалко было только весёлой компании санитаров, медсестёр, фельдшеров – всех этих рыцарей без страха и упрёка из неотложных бригад, для которых ничего невозможного нет. Нет ни учёных степеней, ни почёта, ни славы. Только молчаливая грустная усмешка атлантов, которые держат небо на каменных руках.

Ветер унес ворох листьев за закрытый ларёк «Роспечати».

Раздался стук в окошечко, Лариса подняла глаза:

– Нинка!!! Привет!

Нина Асатиани, фельдшер со «скорой», улыбалась:

– Здравствуй, золотая моя! Пойдём, покурим!

– Пошли!

Лариса нажала на паузу, выставила табличку: «технический перерыв 10 минут». И вышла из киоска. На остановке открыл двери автобус «32» из которого никто не вышел и некому было в него зайти. Автобус закрыл двери и поехал по маршруту.

Лариса достала пачку красного «Честерфилда», протянула Нине, та взяла.

– Нин, как у вас там?

– Не спрашивай, лучше. Это не смена, это просто какой-то кошмар беспросветный! На трёх трупов вызвали!

– Ты ведь в реанимационной бригаде? Вас почему гоняют?

– По порядку расскажу. Сперва в Лянгасово вызвали. Там парень по пьянке повесился, а нас участковый вызвал. Тот полчаса минимум в петле провисел, но у органов правопорядка возникли сомнения.

– Это как?

– У покойника терминальная эрекция, – Нина ударила в ладоши в деланном восторге. – То есть язык вывалился, глаза навыкате, штаны обделаны, но раз хер стоит – значит, живой! Логика! Главное-то. Этот деятель перед тем, как повеситься, вломился к соседке и изнасиловать её хотел, но перед самой пенетрацией его за задницу укусил её кот. У него сразу упал, но зато мозг в себя пришёл. Осознал, каких дров наломал и ничего лучше не придумал, как прервать своё недостойное существование. Потом пока соседка в себя пришла, пока центурионы прибыли… И вот он на диване лежит, за окном Неизвестный солдат стоит, на тумбочке чебуреки сохнут…

– Подожди, я ведь это место знаю. Там милиция в соседнем доме. Не могли они уж сильно долго добираться.

– Ну, значит, быстро пришли. Но не за две же минуты всё равно, чтобы он в петле живой остался. Но дело не в этом. Позвонили мы на подстанцию, передали вызов и тут с развалин, с руин того Колизея, который через дорогу…

– Это не развалины. Это школу строили, где я десять лет назад должна была работать…– Лариса глубоко затянулась. Нина не стала прерывать эту минуту молчания. – Интересно, как бы всё тогда сложилось, если бы не Афганистан?

– А Афган причём?

– Да как тебе сказать… Я на последнем курсе в институте училась и был у меня приятель на год моложе. Он в Политехе учился. И мы с ним задумали фиктивный брак сыграть – так бы и меня не распределили в район, и его бы потом не отправили к чёрту на кулички, а как бы устоялось и устроилось бы всё – так бы и развелись. Мы в самом конце мая заявление подали, но как только Юрка последние экзамены сдал, так его тут же в военкомат. И сразу в ряды Красной Армии.

– Но ведь всегда давали доучиться…

– Там редкий год был – на самом верху решили, что нужно максимально ряды пополнить. Бог его знает, может, готовились к чему-то такому, чего не произошло… И хорошо. Но вместо места учительницы русского и литературы в родном Лянгасово я попала в Бисерово. Это в Афанасьевском районе село. На берегу Камы. Очень красивое место, но не место людей красит: там такой председатель сельсовета оказался… Поселил меня в барак – знаешь, такие, какие на две семьи бывают? Вот. В одной половине я, а в другой – никого. И окна-двери выбиты. А в моей половине печка дымит. Но это бы ещё ничего, что дымит – дров нет. Председатель мне два месяца голову морочил, а в итоге в октябре сырые брёвна привёз. А как пилить-колоть? Я не знаю, на что он рассчитывал – уж бы прямо сказал, чтоб ему с чистой совестью глаза выцарапать… Уже снег лежал, когда мне родители школьников помогли. Но меня отец спас – накапал по партийной линии и ровно на день комсомола он меня оттуда и забрал. А седьмого ноября я с менингитом слегла…

– Вот как… Ты, кстати, как теперь тут? – Нина кивнула в сторону кинотеатра.

– Да ничего, работаю. Но меня тут позвали в отдел ма́ркетинга на собеседование – завтра пойду. Посмотрим, что выйдет.

– Бог в помощь! – Нина достала из кармана чёрную пачку «Петра Первого», достала сигарету, прикурила от окурка «Честерфилда» и продолжила. – Второй в тот день мужик в гаражах от палёной водки умер. Там, главное, этикетка блестящая, нарядная – там и серп, и молот, и звезда!

– Как это трогательно…

– Вот именно. Мужик в гараж пошёл за овощами и от жены втихую выпил. Соседи по гаражному кооперативу нас вызвали – говорят, из гаража выбежал, орёт, что ничего не видит. Задыхается. Его усадили спиной к стене гаража, он попросил воды и умер. Видимо, там вообще голимый метанол был, раз его так приложило. Здоровый мужик был, опрятный. Не алкаш, не старый.

А третий дорогу переходил в тёмное время в неположенном месте и его машина сбила. Тут вот, у переезда на Пугачёва. Его дежурная говорила, что чёрная «девятка» была. Это, выходит, он метров двадцать пролетел, не меньше, если его с проезжей части на рельсы выкинуло. Дежурная по переезду ревмя ревела – диазепам колоть пришлось.

– А, представляешь, если бы тут же и товарняк ехал? Или бы он на рельсах умер? Вот бы и повезло лихачам…

– А им и так повезло. Ищи сейчас свищи «девятку», ага. Место там глухое, свидетелей нет. И они не идиоты в ближайший автосервис ехать, а обойди все автосервисы города и опроси всех жестянщиков, да ещё чтобы те правду сказали…– Лариса достала из пачки новую сигарету, чиркнула зажигалкой, но вылетел кремень и колёсико со скрежетом упёрлось. Нина протянула Ларисе свою зажигалку, чёрный «Cricket». – Нет. Глухое дело, как пить дать… Ладно, пойду я, не буду тебя от работы отвлекать, а то собеседование только завтра.

– Пока…– Лариса протянула подруге зажигалку.

– Себе оставь, у меня вторая есть! Пусть твой «Честерфилд» горит!

2014. Игры, которые мы заслужили.

«Я слишком люблю звёзды чтоб бояться ночи»

Винсент ван Гог

I.

*начало демонстрации текстового декодирования мыслительного процесса крестьянина Егора(Георгия) Ивановича Воронина. Фиксация и декодирование произведены в его избе 2(15) февраля 1883 года посредством нейрокомпьютерного интерфейса*

Ну, вот… Сретенье. «Встреча», значится: «Лежит Сей на падение и восстание…» И именины у Васятки, а в рот положить нечего… Говорят, на Сретенье зима с весной встречается и дальше уже легче будет. Что же делать-то? Когда глаза разглядятся, так разве попробовать подвизаться на завод? Хоть извозчиком ломовым, хоть подсобником последним – у рабочего, знай, каждые две недели жалованье, а не как у нашего брата-крестьянина – от урожая до урожая. А с хозяйством и подворьем Маша, Гриша и Кирюша справятся – взрослые уже, почитай. Но, обратно, говорят, что если на Сретенье метель дорогу переметает, то корм подметает и не бывать урожаю. А теперь вот как раз метёт… И Никитка-баламут вон на Богоявление рассказывал, что наши Асхабад взяли, Абдурахмана на трон Афганистана посадили и до Индии дошли – скоро тоже там земля русская будет. Искандер покорить не смог, британка обосрамшись, а наши-то – ишь как! Значит, пушки нужны будут, ядра. Переделочный чугун и сталь. Работы на заводе много будет, возьмут…

(пауза)

А никак заводчик возьмёт, да пленных туркестанцев приведёт? Те задарма работать будут, за кусок хлеба станут на горбу чугун таскать? При деде француз тут вкалывал – помалкивал, хотя грамотный был, язык разумел… А туркестанцу, поди, того только и надо. Он и рад будет, что воды-земли вдоволь, и Солнце не огромно, огненно, страшно и беспощадно, не мусульманство вокруг, а Вера Православная. Православная… Вот почему мне чудится, что голова моя – не голова, а чужой и страшный шар, который сразу и тяжёлый, и лёгкий? С батюшкой посоветоваться что ли? Так он молитвой и постом спасаться посоветует, а какой ещё-то пост держать? Что завтра делать? Завтра, завтра, завтра… Мысли, мысли, мысли… Мысли хуже чумы и ее ужасов. От чумы все-таки можно… куда-то спрятаться, принять какие-то там меры, а как спрятаться от мысли, не знающей расстояний и преград? И чума-то хоть, вестимо, болезнь. Её видно! Хотя бы понятно больной ты или нет! А мысль – что? Её не увидишь, соседу не покажешь и чем её победить, когда её нет? Другой мыслью? Какой? Ой, грехи наши тяжкие…

Ещё бы ладно, один бы под небом ходил, а когда такая благодать, что детей шестеро? И ещё ладно – старшие подросли, они как-то ещё, даст Бог, пристроятся. А младшие-то, младшие? Батюшка вот говорил, что Сретенье надо понимать, что Богородица во храме отдала Сына Своего на спасение мира… А если я отдам не одного, а троих? И себя спасу, и старших, а, может статься, и миру легче будет? Какой такой красный смех? Бальбога? И где топор? А, вон, в подпечье валяется. Хорошо как в руку лёг – как влитой…

(пауза)

Через это устье Богу детей и передам. Пройдут сквозь горнило и прямо в небо уйдут. Они же смерти не боятся, потому что не знают, что такое смерть!

(пауза)

Мрасуг…Лихолетье грядёт, а спят любимые безбольно им не надо ждать и жить, говорить о них довольно – панихиду б отслужить. Чего это? Дети Богом даны? Вот ему я их и вернул. Вернул туда, где цветы и песни! Только цветы и песни! А на нашем дворе-то настоящий февраль. Враль. Ящий. Настовраль. Февящий. Вещий. Несусвещий… И при чём тут? Кто? Бальбога?

(длинная пауза)

Маша, не бойся – тебе я ничего не сделаю. Я же твой папа!

(длинная пауза)

Маринушка! Теперь нам будет жить полегче – у нас сейчас семья маленькая!

*конец текстового декодирования мыслительного процесса крестьянина Егора (Георгия) Ивановича Воронина посредством нейрокомпьютерного интерфейса*

*начало демонстрации видеозаписи, произведённой в избе Егора (Георгия) Ивановича Воронина 2(15) февраля 1883 года посредством нейрокомпьютерного интерфейса*

Утро. Светает. Вся семья Ворониных за столом. Отец – Егор, мать – Марина, дочь – Мария (9 лет), и братья – Кирилл (12 лет), Григорий (10 лет), Дмитрий (7 лет), Илья (4 года) и Василий (2 года). Трапеза заканчивается. Марина и старшие сыновья, Кирилл и Григорий, одевают верхнюю одежду и уходят из избы. Егор садится на лавку и с отрешённым выражением лица смотрит в окно. Мария топит печь, подметает пол. Дмитрий и Илья садятся в углу играть в «бабки», Василий сидит рядом и наблюдает за братьями. Мария одевает зипун и уходит. Егор встаёт, одевает истрёпанный армяк¹²⁰ и продолжает сидеть на лавке, но смотрит уже не в окно, а на иконы. Меняется его выражение лица – оно становится обречённо умиротворённым, как у «Созерцателя» Крамского. С упоением, волнительным умилением он смотрит не на образа, а на детей. Затем встаёт, подбрасывает в печь дрова. Долго смотрит в разгорающееся пламя. Берёт топор, подходит к детям. Кладёт руку на плечо Дмитрия и ударяет его обухом по затылку. Тот падает. Илья не успевает поднять взгляд на отца, как так же получает удар обухом в висок и оседает на стену. Василий поднимает глаза на отца и получает удар обухом в макушку. Егор поднимает за подмышки тела сыновей и одно за другим отправляет в печь. Потом садится на лавку и отрешённо смотрит в окно. Возвращается дочь Мария. Осматривает избу. Тем временем Егор запирает дверь в избу и садится на пороге. Мария заглядывает в печь. Пытается убежать, но отец ей что-то говорит. Мария хватает ухват и забивается в углу. Егор флегматично сидит на пороге. Возвращаются Марина, Кирилл и Григорий. К ним бежит Мария. Кирилл и Григорий выбегают на улицу. Егор что-то говорит Марине и садится на лавку.

*конец демонстрации видеозаписи произошедшего в избе Егора (Георгия) Ивановича Воронина посредством нейрокомпьютерного интерфейса*

– Звуковую дорожку включать? – небритый молодой человек откинулся на спинку кресла и выжидательно посмотрел на собеседника – высокого сухопарого мужчину в свитере с растянутым воротником.

– Я думаю, не стоит. Это уже вы когда на комиссии… Но и там, уверен, вполне удовлетворятся мыслями и видео, которые подтверждают искомые тезисы.

– Ну, и хорошо. А то, знаете, это зрелище угнетает. Я, когда брался, то надеялся, что эта легенда – чепуха, которую мракобесы выдумали, чтоб с прихожан копейку лишнюю сшибать, – он отхлебнул чая из кружки. – Но выходит, что основано-то на реальном событии…

Мужчина в свитере почесал переносицу:

– Я правильно понимаю, что данные считывались автономными роботами-наблюдателями типа «Доместика»?

– Да. Один считывал звук, другой видео, а третий в комплексе с первыми двумя снимал ЭКГ для чтения мыслей наблюдаемого.

– Почему не задействовали комплекс «Трутень» для кумулятивного эффекта? Можно бы было стереофильм снять с ультразвуковым исследованием окружающих предметов.

– А то вы не знаете? Во-первых, кто мне для проверки фактов сложившегося статус-кво районного значения даст «Трутней»? Во-вторых, как их замаскировать в крестьянской избе в феврале? В-третьих, мне такие точные данные и не требовались. Антропологи и археологи запроса не давали. Так что я только проверил, имела ли под собой фактическую историческую подоплёку легенда о «Пламенных младенцах». Имела. Примерно так оно всё и было. Одно что, конечно, доступа к мыслям Егора три века назад быть не могло. Теперь можно психиатру показать, чтоб вердикт вынес – шизофрения это, маниакально-депрессивный психоз или что там ещё бывает?

– Но что стереофильма нету – всё равно жалко. Можно было бы проанализировать уровень и характер стресса свидетелей. Потом вы бы смогли сравнить их переживания, скажем, с переживаниями свидетелей Нанкинской резни, Варфоломеевской ночи…

Юноша почесал подбородок с ямочкой:

– Знаете, это хорошая идея. Это амбициозно! Только тогда лучше брать Бабий Яр и, например, Новгородский разгром, чтобы исключить коррелятивную связь культуры и цивилизации. Но, в любом случае, шанс уже упущен. Может быть, когда буду работать над дипломом…

– А вы студент?

– Да, подрабатываю в музее. На полставки.

– На какую тему пишете курсовую?

– «Влияние исторических катаклизмов на трансперсональное бессознательное. Революция 1905-го года.».

– И вы читали «Красный смех» Андреева?

– Да… – он посмотрел на сумку, но книга оттуда не торчала. – Как вы догадались?

– Так ваш Егор цитатами оттуда говорит. И поэзия Серебряного века…

– То есть я каким-то образом из двадцать второго века… – юноша прикрыл ладонью рот.

– У нас давно была теория, что эти наблюдения оказывают влияние. В конце 20-го века находились люди, которые жаловались на плохое самочувствие из-за радиоантенн, сотовых вышек и т.д. Тогда это списывали на синдром нонцебо¹²¹, но, возможно… Возможно, до вашего наблюдаемого Воронина долетело какое-то информационно-эмоциональное эхо, неуловимый беспроводной «конденсат».

– То есть отголоски моих мыслей?

– Что-то в этом роде. Это открывает тень гениальности. Сейчас целый институт пушкинистки следит за каждым шагом великого поэта и Александр Сергеевич этим эхом окружён, он в этом «конденсате» купается. А его современника Жуковского изучают уже постольку-поскольку. Ему, соответственно, «конденсата» достаётся меньше и тот, в основном, содержит информацию о его гениальном современнике… Вот и результат: «Победителю-ученику от побеждённого учителя»! Один – гений на все времена, а другой –дополнение, элемент пейзажа.

– То есть Пушкин гений потому, что мы его знаем, а не мы знаем его потому, что он гений?

– Возможно. Вот Ленина или Христа изучают активнее, чем Пушкина – институты не только нашей страны, но всего мира. И академики анализируют, монографии пишут о завтраке Ильича в Женеве в 1895-ом. То есть этот академик слал своих роботов-наблюдателей…

– И Ленин получал «конденсат» знаний того академика о себе?

– Да. И Иисус, и Ленин прекрасно знали, что и как надо делать, чтобы добиться цели. Ну, что тут говорить? Очень жаль, что пока мы не умеем делать бэкап, чтобы провести эксперимент: взять обычного человека – какого-нибудь Василия Зайцева, у которого жена, дочка, а сам он токарь на «Сельмаше»… Да. Вот взять и биографа ему отправить. Да не одного, а троих? Десяток? Вдруг он при одном уровне внимания инженером станет? При другом – директором, а при третьем – новым Леонардо Да Винчи? Архимедом?

– То есть пока я «снимал» Егора Воронина, то заразил его «Красным смехом»? Но из-за этого же может измениться вся история?

– В конкретном случае – не может. Он безумен и через полгода умрёт, не приходя в себя. А вот если начать «снимать» токаря и при этом читать что-то о теоретической механике? К тому же сама ткань истории – это может быть не последовательное течение реки, не взаимосвязанные костяшки домино, где если упала одна, то и другие за собой увлекла. Возможно, никакой взаимосвязи нет. Может быть, прошлое – это как книга. Вот Ленин на 1917-ой странице, а мы на 2307-ой. И то, что написано на одной странице, никак не влияет на другие – какие ты не делай пометки на полях и какой хочешь гипертекст вставляй. Как раз поэтому, возможно, история полна парадоксов и по сей день ни у кого не получилось выявить чётких законов и последовательностей. «Невыносимая лёгкость бытия»… Читали?

– То есть вы думаете, что «книга», где всё записано, уже есть?

– Это же только концепция, идея, которую на нашем уровне технического развития мы проверить не можем. А можем только «роботов-наблюдателей» отправлять в интересующие нас временные отрезки. Поэтому вы в другой раз запрашивайте максимально возможные технические возможности. Кого будете проверять следующим?

– Анастасию Блинову. Целый месяц на это выделен.

– Хо-хо! Вот это весьма интересная женщина! Вятская «чёрная кошка»! Но мы от темы отклонились…

II.

6.11.2014. 13-28

Виктория Юлиевна коснулась указательным пальцем кончика носа. Скривила губы и прищурила глаза, как будто её ослепил луч яркого света. Но окна офиса кировского интернет-издания средней руки выходили на сумрачную северную сторону и тусклый свет поздней осени слабо освещал помещение, где за широким столом друг напротив друга сидели главный редактор – Виктория Юлиевна и молодой фотокорреспондент Миша Попыванов. Виктория Юлиевна щурилась не из-за солнца, просто она стеснялась носить очки. Это Миша смотрел на Викторию, как на Солнце. На её волосы, цвета холодного июньского рассвета. В её глаза, пронзительные и морозные, как январская метель. На такое Солнце, которое не греет, не светит, а только дарит смутную надежду.

Виктория Юлиевна внимательно смотрела в экран ноутбука и в задумчивости длинным указательным пальцем катала шарик «мышки»:

– Шестнадцатое августа девяносто восьмого… В том году как раз в университет поступила. Первые два курса училась на истфаке, но поняла, что не моё и в журналисты ушла… – она цокнула языком. – Значит, говоришь, других файлов не было?

Миша Попыванов грустно улыбнулся и развёл руками:

– Нет, только этот.

– Странно… Что могу сказать? Какой-то особой подготовки для писателя тут не требуется – чтобы найти эти данные не придётся два года в архиве пылью дышать. Сейчас эта информация доступна в первых строчках выдачи любого поисковика. В девяностых, думаю, тоже было всё доступно для человека, который историей интересуется. Та же байка о наполеоновской каске, которую в шестьдесят девятом рыбак в пруду выудил… Она не то, что прям гремела, но мой дядя шутил, что эту историю Данелия для «Джентльменов удачи» спёр… – Виктория Юлиевна откинулась в кресле и поправила причёску. – Но чтобы вот так срифмовать убиенных младенцев, пленных французов на холуницких заводах, Большую игру России и Великобритании в Средней Азии… Это оригинально. Но, боюсь, что неподготовленный читатель этой прелести не оценит. Если это самостоятельное произведение, то слишком уж круто замешено. А если отрывок, то где всё остальное?

– Получается, материал можно найти в паре газет? – Миша скрестил руки на груди.

– Ну, газет – не газет, но кандидатом исторических наук быть точно не нужно. Есть зацепки не историка, но опытного читателя… – после этих слов Виктория Юлиевна улыбнулась уголком рта, заметив, что взгляд Миши резко метнулся с глубокого выреза на её пуловере куда-то в правый верхний угол помещения. – Теоретически, это мог написать и юрист, и электрик, и повар – кто угодно, лишь бы с русским языком был в ладу. Возможно, это могло быть написано и в 2007-ом, и 1997-ом… Но, смотри, то, что автор называет «роботом-наблюдателем» наш с тобой современник назвал бы «дроном». Робот-наблюдатель назван «доместикой». Наверное, потому что «Musca domestica» – «комнатная муха». Сейчас же из-за «Доместоса» он какое-нибудь другое название использовал – «дрозофилой» бы назвал, и всё. И «стереофильм»… Так в СССР называли то, что теперь все знают, как «3D». В Кирове у нас такого не было… Я в такой кинотеатр ходила в Сочи, когда ещё совсем маленькой была. Или вот курсовая у студента из далёкого будущего почему-то про 1905-ый год, а потом автор ставит на одну доску Ленина и Христа… Понимаешь, к чему я?

– Это написано не в конце девяностых, а раньше?

– Да. Мне кажется, что это из середины восьмидесятых. С другой стороны, если автор подражает ранним Стругацким или Лему и это мистификация, подделка под советскую научную фантастику… Но кому это могло понадобиться в конце девяностых? Тогда казалось, что всё советское безвозвратно кануло в Лету. Но оказалось, что это был не потоп, а прилив. И волны больше не гасят ветер – теперь они на наших с тобой глазах отступают, а за ними…– Виктория Юлиевна прикусила нижнюю губу, на мгновение задумалась. – …но, опять же, если это какой-то хитрый трюк, то почему человек, который умеет так писать, больше ничего не оставил после себя? То есть в плане изящной словесности это, пожалуй, не Пастернак или Леонард Коэн, но и не может быть, чтоб человек никогда не писал, потом с ходу взял и сделал вот такое. Больше никаких черновиков, тетрадей, дневников не было?

– Нет. Несколько блокнотов-ежедневников, документы разные, дипломы… Больше ничего. Я после смерти отца стал компьютер разбирать, смотрю – папка «Тексты». Там разные сохранённые страницы в html с рецептами, историями разными, лайфхаками… Удивился, что когда-то так делали. И нахожу файл «ПМ» в txt. Я думал, там что-то про пистолет, а тут какая-то историческая научная фантастика.

– «ПМ» – «Пламенные младенцы»?

– Видимо, да.

– Но ты уверен, что это не мог написать твой отец в августе девяносто восьмого?

– Уверен. Он тогда с друзьями продуктовый магазин открывать собирался. Они из-за рубежа промышленный холодильник за доллары заказали и предоплату внесли четверть. Как раз шестнадцатого августа. А семнадцатого – дефолт. А три четверти нужно было внести по получении. А получили они его в середине сентября. И холодильник тот они выкупили, но магазин всё равно не открыли. Короче, ему точно не до рассказов тогда было.

– А почему ты так хорошо помнишь эти даты? Тебе ведь было лет пять?

Щёки Миши зарделись и он потупил взгляд:

– Отец просто часто рассказывал об этом – я и запомнил. Он не жаловался, а удивлялся. Мол, вот ведь умудрились вляпаться, а? Месяцем бы раньше – месяцем позже, а тут тютелька в тютельку! Вика, а как вы думаете – дата создания файла оригинальная?

– Ну, я всё же не компьютерщик. Но зачем бы её подделывать? Не знаю, можно ли это вообще… – Виктория Юльевна в задумчивости взяла карандаш, чтобы занять руки. – А у тебя нету отцовской электронной почты?

– Есть, но она относительно новая – там письма только с 2012-го года. А прежней нету…Может, конечно, логин/пароль ещё найдётся в каком-то блокноте… А если ему это просто почитать прислали?

– А почему тогда только один файл?

– Не знаю… Может, это действительно обрывок рукописи из восьмидесятых? Я всё хотел съездить туда, где отец жил – в Вышгородский район Киевской области, но повода не было. В Припять. – Миша усмехнулся. – Слышал, там кафе было очень хорошее, с витражами.

– Это в Чернобыле? – Виктория Юлиевна отложила карандаш в сторону.

– Да. К отцу друг за две недели до аварии приезжал и они договорились каждый год там встречаться…

– А отец твой что там делал?

– Переоборудовал радиолокационную станцию обнаружения пуска баллистических ракет «Дуга». Её модернизировали в восемьдесят пятом-восемьдесят шестом, чтобы после двадцать шестого апреля законсервировать, а в восемьдесят восьмом основные узлы демонтировали и перевезли в Комсомольск-на-Амуре.

– То есть твой отец три года на законсервированной станции что-то делал?

– Станцию законсервировали, но воинская часть при ней ещё два года функционировала.

– Но батюшка твой – инженер?

Миша кивнул.

– Значит, как раз в ту пору у него было много свободного времени. А что он про Чернобыль рассказывал?

– Так и секретный объект, и я всё равно бы ничего не понял про все эти пеленгаторы и фазированные антенные решётки, – Миша грустно вздохнул, а потом улыбнулся. – Я когда в восьмом классе стал химию учить, отец посмотрел на таблицу Менделеева и сказал, что если выброс стронция, то на губах вкус железа ощущается, а если выброс плутония , то от него сладко. Ещё О₂ – это хорошо, а О₃ – повод брать ноги в руки. Батя не любил грозы, потому что потом запах озона…

– Разве плохо?

– Он говорил, что так в воздухе пахнет, когда уровень радиации безобразно высокий.

Виктория Юлиевна отбила указательным пальцем лёгкую дробь по столешнице:

– Но почему он из Комсомольска-на-Амуре в Киров-на-Вятке приехал?

– Из Комсомольска он поехал не в Киров. Он из-за климата и загрязнений через пару лет перебрался во Владивосток, где до девяносто второго занимался выращиванием ламинарии – говорил, что раз страну омывает тринадцать морей, а треть населения от дефицита йода страдает, то нельзя позволять этому добру простаивать. Движуху там навёл, товарищество какое-то… Но потом бизнес закрылся из-за конфликта с какими-то Ларионовыми¹²². И отец вернулся в Киров, где встретил маму. А в 93-ем родился я.

– Погоди, ты говоришь – маму… Она-то где?

– Не знаю. То есть знаю, что они с отцом в 96-ом развелись, знаю, что она ширпотреб перепродавала, а потом, видимо, в Москве и осела. Никаких от неё весточек с тех пор. Может, вышла замуж, поменяла фамилию – и «привет!». Я искал и «Попыванову», и «Абатурову» – никаких результатов. Фотка есть года 95-го, где я, отец и она – красивая такая блондинка с длинными волосами. И всё. Нашёл гараж, который на ней числится, но он лет двадцать заперт…

– А что внутри?

Миша встрепенулся:

– Хм… Не в курсе! Я информацию о гараже три года назад узнал, зимой. Пришёл посмотреть, но там снега по грудь навалило – не подобраться. Я одно что докопался до навесного замка, а он огромный и проржавелый весь. То есть его очень давно не отпирали. Ну, я плюнул да ушёл восвояси. Хотел летом вернуться, но как-то из головы вылетело.

– С глаз долой – из сердца вон? Может, найдётся ещё?

– Всё может быть… Надо бы к тому гаражу вернуться, пока снова снег не выпал. Какие-то у меня последнее время грустные экскурсии по заброшенным строениям.

– Строениям? – Виктория Юлиевна на мгновение показалось, что она упустила нить беседы.

– Да на днях гулял у дома, где отец с родителями в советское время жил. Кирпичный дом в самом центре города, который сразу после войны построили.

Виктория Юлиевна с сомнением и интересом посмотрела на Мишу:

– Тогда там квартиры давали непростым людям – директорам, депутатам, режиссёрам каким-нибудь.

– Да, еще талантливым инженерам средней промышленности, которыми как раз и были дед с бабушкой. А сейчас там алкаши живут. Неопрятные такие, серые – заборчик там покосился, весь палисадник окурками завален. Окна обшарпанные, ещё советские, деревянные с форточкой. Такое в кино сними, так закричат: «чернуха!», «не бывает!». Бывает. В самом сердце областного центра.

– Может, они там как-то случайно оказались…

– На балконе второго этажа с кованой решёткой этот упырь случайно оказался? Ага, конечно. И сам дом… Знаешь, вот если его отштукатурить, то прям на особняк похоже, как в Питере, – Виктория Юлиевна не стала поправлять Мишу. Ей по-своему нравилось, что он переходит с ней с «вы» на «ты», а потом сам возвращается обратно. – Но что дом ветхий, что хозяева – ждут, когда их вместе с домом снесут и метлой с мостовой подметут.

Виктория Юлиевна коснулась своего безымянного пальца правой руки, где не было кольца.

– Вот поэтому, Миша, я не верю в евгенику. Направленного и безусловного прогресса в человеческой природе я, извини, не наблюдала.

Миша не понял жеста Виктории и выпалил:

– А вот если деградация, так налицо! Полвека назад, получается, собрали талантливых инженеров и дали им дом в центре города. Казалось бы, что их детям на роду написано академиками быть всем поголовно....

– Согласна. Бывает, что внуки самых умных и одарённых людей оказываются опойками и рванью. Но обычно – просто банальные мещане.

– Нет, конечно, может, там в основном жители нормальные – это просто я маргиналов выхватил, потому что в глаза бросаются. Но вот сто процентов, что от прежней областной элиты там только фамилии остались.

– Я тебе скажу иначе. Ты ведь знаешь, что эволюция – это когда наверху самый приспособленный к среде обитания? Я своими глазами много раз видела, как человек из элиты оказывается в маргиналах и сам этого не замечает. Потому что условия поменялись. Как белую акулу из моря достань и положи под куст в тайге – её за полчаса мошка заест насмерть, потому что не её условия! Поэтому и всякие там… – Виктория Юлиевна скосилась на свой безымянный палец. – Извини, отошла от темы. А отец тебе про мать ничего не рассказывал?

– Нет. Не любил он об этом говорить. Он мне больше про геолога Бованенко рассказывал. Что родился в Киеве, учился в Москве, объездил весь Ямал и погиб в Пакистане в 38 лет. Пушкин индустриальной эпохи, который искал счастья для всех, а нашёл богатство для немногих. Обеспечил страну богатством на десятилетия вперёд, но сам выгод не приобрёл и «сгорел».

– Там было поколение великих дел, но и великой гордыни. Старый мир до основания разрушим, а потом новый построим…

– Мне не кажется, что у моего отца были проблемы с гордыней. На то пошло, так уж со смирением. Он, как у Стругацких, из всех вариантов пытался выбрать самый добрый. Вот, например, он меня хотел в нефтегазовую отрасль вписать, потому что считал, что это сейчас самое важное для страны и мира. И что я обеспечен буду. Но его самого туда в восьмидесятые звали! С руками оторвать хотели, но он решил, что оборона для страны важнее и поехал туда, куда поехал. Он говорил, что «Дуга» почему для страны важна? Важно не столько понять, что чужие баллистические ракеты полетели, сколько понимать, куда именно. А вдруг начнётся война между США и Китаем, так чтоб мы в эту заваруху не ввязались. Поэтому и поехал в Чернобыль – самое опасное с точки зрения ядерной угрозы место.

– Почему?

– Потому что если вдруг тотальная война на уничтожение, то противник бы наверняка попытался нанести удар именно туда – ядерная станция рядом с одним из важнейших советских городов. Такой кумулятивный эффект бы был, что даже страшно думать. А он не хотел думать – он хотел делать. Из самого опасного места самое безопасное… А мог бы сейчас в совете директоров транснациональной энергетической компании сидеть…

– Он у тебя печальный человек был?

– Нет, наоборот, его оптимизму я очень завидую сейчас. Бывает слепой оптимизм – инфантильное позитивное мышление. А тут было полное информированности, но понимание, что иначе жить и мыслить просто нельзя. А если унываешь, то сам себя ядом травишь. Он часто говорил, что уныние – это не просто так один из самых страшных грехов.

Повисло неловкое молчание. Виктория Юлиевна закрыла текстовый документ и безопасно извлекла флешку. Протянула её Мише.

– Слушай, а у тебя водительские права есть?

– Нет, учусь… Думаю, к весне точно будут.

– Знаешь, что я придумала? Давай-ка тебя в следующем году к годовщине катастрофы на АЭС я туда в командировку отправлю? Инфоповод придумаем – обязательно что-нибудь найдётся. А ты и в кафе то сходишь, и «Дугу» увидишь, и витражи.

– Туда, кажется, экскурсии ходят…

– Разузнай тогда что к чему… И к концу марта будь готов!

– Всегда готов! – Миша встал из-за стола и вытянул руку в подобии пионерского салюта.

– А вот этого не надо – в улыбке Виктории Юлиевны впервые за долгое время читалось тепло. Обнадёживающее тепло доброго августовского утра.

III.

06.11.2014. 13-14

Всё было просто. Как и всегда.

Позавчера он сходил в эту школу. На входе показал охраннику ксиву и спросил, где учительская. Поднялся на третий этаж и сказал, что ему нужно провести с ребятами урок ОБЖ в связи с изменившейся дорожной обстановкой. «Так, вот у 6 «а» подходит… А кто классный руководитель? Евгения Александровна?» – ровесница, отметил он. Красивая, стройная. Поверят. «Хорошо. А что вы преподаёте? Биологию и химию? Отлично! Тут разговор буквально на две минуты – расскажу про новый светофор. Вот я тогда к вам в следующий четверг и зайду, да? Договорились, Евгения Александровна!»

Теперь всё просто. Просто сидеть у школы и ждать.

Вот идёт, подходящая. Худенькая, золотые кудри. Ангел. Прекрасно будет смотреться на первых полосах «Московского комсомольца» и «Аргументов и фактов».

– Девочка! Подойди сюда!

Та останавливается, робко смотрит по сторонам. Опасается. С одной стороны, незнакомый мужчина. Но с другой – в форме и машине ДПС. С погонами. И школа рядом. С камерами по углам. Решается, идёт.

Полицейский как будто случайно показывает удостоверение вверх ногами. Очень быстро. Но девочка не просит посмотреть второй раз.

– Ты ведь Евгению Александровну знаешь?

– Да, конечно – наша классная.

Значит, точно шестиклассница.

– Понимаешь, в чём дело… Я хочу ей на праздник подарить духи, но ничего в этом не понимаю. Вот такие купил. Дорогие. Но сомневаюсь. Можешь понюхать – нормальные они или нет? – полицейский достаёт из-за пазухи флакон и протягивает девочке, но та с превосходством усмехается.

– Ну, что вы… Так нельзя. Это ведь не одеколон, не шампунь от перхоти. Тут надо растереть, подождать…

Если бы девочка попыталась выхватить флакон из рук, чтобы нюхать на ветру, то полицейский бы не дал и сам бы прочитал лекцию о том, как раскрываются ароматы у дорогих духов. Но так не приходилось делать почти никогда. Только одна дурёха начала было дегустацию на улице – её он сразу одёрнул. Остальным десяти явно приносило удовольствие ощущать себя более компетентными перед взрослым недотёпой. И прикоснуться к личной жизни училки…

– Давайте, я к вам в машину сяду?

– Ну, садись.

Теперь – всё. Даже если и будут свидетели, то свидетели чего? Как девочка сама села в машину ДПС и никто её не тащил, не кричал, не угрожал? Никто не озаботиться запомнить номера. Которые всё равно накладные.

– Так… Теперь тогда давай… Куда капнуть? На ладошку?

– Нет… – девочка задирает рукав курточки. – Сюда вот, на предплечье.

Обычно он капал одну каплю геля. Этого было достаточно, чтобы девочка выключилась на полтора-два часа. Потом ему нужно было доехать до небольшого особняка на Водопроводной, въехать за невысокий, но сплошной забор и передать девочку молчаливому привратнику. Он не глушил машину, потому что зачем стартёр лишний раз гонять? Обычно по радио успевали спеть не больше пяти песен, как привратник выносил девочку обратно.

Что там с ней делал один очень влиятельный человек, носивший совершенно невнятную должность, полицейский не знал. Зато он точно знал, что таких денег за час он не получит и за полгода. Даже если с переработками и перевыполнением плана. Поэтому он не просто никогда не задавал вопросов – за эти деньги ему было не интересно.

Обычно он отвозил спящую девочку на Базовую, клал ей в карман тысячу рублей и усаживал на конечной автобуса – те в это время не ходили, на остановке их никто не ждал, и никто не мог подсмотреть. Зато сам он потом подсматривал обязательно. Отъезжал за угол и ждал, пока девочка не проснётся и не начнёт удивлённо озираться по сторонам. Тогда он садился в машину и уезжал по объездной дороге. Теперь всё в порядке. Автобус придёт не сразу, но до вечера-то придёт. И девочка ничего не вспомнит. А найдёт тысячу рублей и вспоминать не захочет. А если вспомнит, так ей не поверят. А если поверят, то ни один судмедэксперт или гинеколог повреждений не обнаружат и не сообразят, что нужно делать общий анализ крови на облегчённый зарин, который должны полностью уничтожить к 2017-ому году. Вот и уничтожают так или иначе. По сходной цене.

Но так было обычно. Сегодня дело другое.

– Раз, два, три…

– Ой, зачем так много?

– Ну, как – «зачем»? Чтобы аромат полностью раскрылся, – в машине запахло яблоками и скошенным сеном. Полицейский поскорее открыл водительское окно. И поехал не на запад, в сторону улицы Водопроводной, а на восток – в сторону заброшенных гаражей у завода приводных цепей.

IV.

06.11.2014. 15-15

Туман. Михаил Попыванов вышел из офиса, натянул на уши вязаную шапку, вдохнул густой и зябкий воздух, спустился во двор по высокому крыльцу и перешагнул через лужу. Пошёл по диагонали между домами и вышел на улицу Карла Либкнехта. Прошёл ещё один дом и свернул на Профсоюзную. Дошёл до перекрёстка с Карла Маркса, перешёл через дорогу и встал на остановке. Миша посмотрел на север – туда, где широкое изогнутое дорожное полотно встречалась с серым беспросветным ноябрьским небом, окутавшим небосклон равномерно тусклым одеялом.

Добраться в другой конец города можно было на пятом троллейбусе или пятьдесят первом автобусе. Троллейбус ходил чаще, но от его конечной до гаража мамы пришлось бы идти пешком минут двадцать. Автобус ходил реже, но его конечная была намного ближе – всего в пяти минутах ходьбы. Миша оглянулся на транспарант: «Интервал движения автобуса «51» составляет 14 минут». То есть если троллейбус подойдёт прямо сейчас, то разумнее подождать автобус… Разумнее… Жалко, что нету какой-то приложухи для смартфона, чтобы понимать, где автобус на самом деле. Может, он уже за углом и будет тут через две минуты. Или наоборот – один ушёл на обед, другой сломался, а третий в рамках оптимизации отменили и вот так простоишь бог знает сколько.

Миша вставил наушники и включил радио: «С вами радио «Киров-таун» и у нас в гостях заместитель начальника департамента транспорта администрации города. Дмитрий Сергеевич, как вы ответите на вопрос наших слушателей: «Почему общественного транспорта год от года становится всё меньше?» «Согласен, мы отменили вечерние рейсы многих маршрутов и сократили дневные. Парадоксально, но это напрямую связано с ростом благосостояния населения. Сейчас граждане стали активнее пользоваться услугами такси, а многие приобрели персональные автомобили. Поэтому автобусы ходят полупустыми, а это нерентабельно. Обращаясь к опыту других регионов… »

Миша криво усмехнулся и включил музыку.

«Ненашедшие себя ни в прошлом, ни в настоящем,

Пятидесятилетние подростки с фенечками

Если в девяностые не сыграли в ящик,

То сегодня спиваются, как Ерофеев Венечка… »¹²³

Неделю назад Миша не сдал экзамен на водительские права второй раз. Разволновался. Третья попытка была назначена на эту субботу, но вот если провалится и сейчас, то непонятно, что и будет. С пятого ноября вступил в силу новый регламент и если с третьего раза не сдал, то следующей попытки придётся ждать месяц. Или не придётся, потому что Миша учился в автошколе до того, как изменения вступили в силу и к нему относятся ещё сроки старого регламента. Вопрос. Так же вопрос, попридержат ли для него надёжную зелёную «четырку». А то уже месяц вся эта тягомотина. Поскорей бы это всё закончилось.

Мимо остановки проехала такая же тёмно-зелёная «Lada Samara», как та, что ждала Мишу в гараже приятеля и на душе стало пусто, уныло и кисло. Потому что отечественный автомобиль не хотелось совершенно. Не потому даже, что качество и статус оставляли желать лучшего. Потому что отечественный производитель одно и то же уже тридцать лет в разные обёртки заворачивают – как в Союзе выдумали «восьмёрку», так на этой базе машины и штампуют, одно что форму кузова меняют. Всё. Платить за завёрнутый в современную обёртку морально устаревший агрегат триста тысяч и чувствовать себя обутым лохом не хотелось ни за что, особенно когда за триста пятьдесят можно было купить «Рено Логан» и чувствовать себя хотя и маленьким, но – уже человеком. И было странно, что у французов получалось делать авто для людей, а наши напирали на свою отечественность и других козырей не имелось. Тот случай, когда патриотизм – последнее прибежище негодяя. Конечно, в следующем году обещали выпустить принципиально новую «Весту», но это всё равно будет АвтоВАЗ… Но пока Миша надеялся, что от него не уйдёт «четырка» 2004-го года выпуска…

Как и многие в эту эпоху, Миша был брендреалистом и мечтал об авто не столько из практических соображений, сколько из эфемерных. Дизельный или бензиновый двигатель, турбированный, с прямым или распределённым впрыском – это Мишу мало интересовало. Шильдик на капоте был важнее, он был главным предметом внутреннего обсуждения. «Бентли», «Ламборгини», «Феррари» и «Роллс-Ройс» в обсуждении не участвовали, потому что до них было, как до звезды.

«Мерседес», «Лексус», «Ауди», «Тойота», «БМВ», «Порше» – это, конечно, статус. Это машины для сильных, независимых и гордых людей. И этот флёр передавался от машины к человеку. Было неясно – нужно сначала стать сильным и независимым и тогда в твоей жизни появляется «Мерин» или «Мерседес» – как раз последняя стадия подобной трансформации. О том, что между автомобилем и личностной трансформацией может вовсе не быть никакой связи, Миша не думал. В любом случае, и от этих машин для Миши веяло не то зондеркомандой из «Иди и смотри», не то отрядом 731¹²⁴. То есть силой, но отталкивающей.

«Форд», «КИА» «Рено», «Фольксваген», «Опель» или «Шевроле» были хорошими, но банальным вариантом. Таким, который устроит и будет с тобой рядом долгие годы, но не принесёт радости. Конечно, если это не «Корвет» или «Мустанг». А вот «Фьюжн», «Рио» или «Поло»… Надёжно, но тривиально и неубедительно.

Другое дело «Мазда», «Вольво», но особенно – «Субару». Это тоже для свободных и независимых, но без сумрачного отпечатка тёмного прошлого.. Миша был уверен, что к тридцати годам он сядет за руль новой «Импрезы» и со шлифом рванёт по освещённому медовым солнцем хайвею в пурпурное небо, прямо в карамельно-манговый закат… На обоях рабочего стола смартфона у Миши стоял логотип «Субару» вписанный в «Звёздную ночь над Роной » Ван Гога.

К остановке подошёл полупустой автобус марки «ПАЗ» с номером маршрута «51»

Миша сел у окна, достал смартфон, переключился на вторую симку и вошёл в «Живой журнал». На главной странице в правом нижнем углу висел пост:

Поколенье непричастных инфантилов.

Дорогие подписчики!

Неделю назад я вернулся из-за ленточки, отдышался и знаете, о чём я сейчас подумал?

О том, что физическую силу измерить можно – она в чётких единицах, в ньютонах. И её со стороны видно, потому что колоритная фигура, строгая осанка, упругая походка. Пассионария легко отличить от офисной планктонины. Помню, в школе физрук приносил динамометр, а мы с азартом жали. И старались выжать побольше!

Силу воли измерить сложнее – строгих единиц измерения нет, но всё же можно – выдержал человек Великий Пост, марафон пробежал или курить бросил. Но такое со стороны не заметишь, тут надо с человеком быть долго и близко знакомым.

А вот что такое сила духа? Как у Джордано Бруно, который на костре инквизиторам бросил: «Сжечь – не значит опровергнуть»? Как Зоя Космодемьянская, когда смеёшься в лицо палачам? Как силу духа в обычной жизни проявить, когда она познаётся на последней черте и человек сам не может знать, обладает он ею или нет? Но раз он сам не может твёрдо знать, так другие не знают и тем паче. И фиг опровергнешь.

И вот гляжу я вокруг, где целые поколения непуганых засранцев мнят себя наследниками Святослава, Суворова и Сталина. Их послушаешь, так любой из них Гастелло, Матросов или Маресьев – просто в их жизни не нашлось ещё место подвигу. А когда найдётся, то будь уверен – не ударят в грязь лицом! Могут повторить. Но потом. Не сейчас. Потому что всё не так уж однозначно.

И это тогда, когда нужно проявить твёрдость и решительность, а не ограничиваться полумерами Минского протокола после триумфа под Иловайском! Вопрос, начатый танками, нужно решать ракетами, а не пустопорожней болтовнёй! Сарынь на кичку! Немного только поднажать и сама пойдёт, но кто будет это делать сейчас? Неужели некому?

Выходит, так. А ведь когда-то у нас была великая эпоха. Поколение великих дел и великих ошибок, которое не боялось брать на себя ответственность. Те, которые подняли Красное Знамя, царь-бомбу взорвали, в космос человека запустили, покорили великие сибирские реки. Они вылечили антибиотиками смертельные болезни, покрыли бесконечные российские дороги асфальтом, в каждый дом провели электричество и радио, в каждом хозяйстве появились холодильники и телевизоры. То, что их матерям и бабушкам казалось недосягаемой роскошью, за пару десятков лет пришло в каждый дом! Но тут же случилось и головокружение от успехов – стало казаться, что всё ни по чём, всё можно преодолеть на одной только железной воле и что сила – в правде. Поэтому из Карского моря сделали ядерный могильник, уничтожили Арал – было Аральское Море, а стала пустыня Аралкум. Всю Центральную Россию дустом залили, чтоб клеща победить. Клеща победили, а вместе с ним и сокола сапсана. Клещ вернулся, а сапсан теперь в Красной книге. Гиганты мысли и духа теперь тоже наперечёт, зато разных мерзких насекомых – изо всех щелей!

Дело в том, что сыновья и внуки великанов сталинской закалки оказались из совсем другого теста – на всём готовом растерялись и сошли с ума от того, что не знали, чего дальше хотеть: то ли севрюжины, то ли конституции, то ли ободрать кого-то. В своей мультикультурной ментальности они не могут нащупать под собой твёрдой почвы: хотят одной ногой стоять на пьедестале из пепла великих побед, а второй пытаются сразу попасть в прекрасное, которое оказалось слишком уж далёко. Широко шагаешь – штаны порвёшь. А этих самих порвало пополам.

Судите сами. Позади у них два великих прошлых: в одном сорок сороков с самодержавием и народностью, а в другом Знамя над рейхстагом и «Поехали!». Впереди у них абстрактное, но тоже очень великое будущее. Которое, как они уверены, у них украли. И в этом они правы – их бессовестно обокрали, потому что на фундаменте, воздвигнутом предками, должен выситься Храм или Дворец для всего человечества, где всё даром и никто не уйдёт обиженным. А у них хватило соображения только из заводов сделать бездарный ТЦ с парковкой для кредитных «Патриотов», оформленных в лизинг на фиктивное ООО!

Но вот обворовал их кто? Ответить на этот вопрос они боятся, хотя в глубине души и знают ответ – худший вор в их жизни утром в зеркале ванной комнаты отражается. И у них теперь в голове не складывается – а как так, почему же мы такие бездарные, несчастные и непричастные? Может, в этом кто-то другой виноват? Вот они виноватого старательно и ищут. И иногда находят! И с упорством, достойным лучшего применения, раскачивают себя между воображаемыми прошлыми и воображаемым будущим до полного маниакально-депрессивного психоза, до славной биполярочки. Хотя их предки были действительно великими людьми и не заслужили таких потомков.

Тут весь фокус в том, что иногда бывает, что гора рожает мышь. Римский Брут происходил из древнего рода достойнейших граждан республики, но спрятал под тогой кинжал и одним из первых его достал. А наш «первый диссидент» Андрей Курбский был Рюриковичем чёрт его знает в каком колене, но это не помешало ему в Литву убежать, когда запахло жареным. Скажете, мол, деградирующее дворянство, жертвы кровосмесительных браков? А вот если вам сказать, что Андрей Власов происходил от православных крестьян – соли Земли Русской. Был тринадцатым ребёнком в семье и учился в семинарии? Тут уж и посконность, и кондовость, и духовность и всё, что хотите. А вышел Иуда двадцатого века.

Так вот это я всё к чему? В местах, откуда я недавно вернулся, есть поговорка: «дед был козак, отец – сын козачий, а внук – хер собачий». Такое бывает. Видимо, с нами именно это и случилось. Что делать? Ждать и надеяться. Моисей не просто так водил свой народ по пустыне сорок лет. Нужно было, чтобы вышедшие из Египта рабы так в пустыне и остались, а в Землю Обетованную вступили уже свободнорождённые люди.

Я важную вещь понял. Родина – это не территория. Родина – это народ, населяющий территорию. Потому что духовность, нравственность, ценности и прочее – это в сердцах и душах людей, а не в горах, реках и полях. Поэтому я ничего хорошего не жду от этого выводка неолиберальных мерзавцев, которые обладают уникальным сочетанием качеств – они хотят сами принимать решения, но чтоб ответственность за это нёс кто-то другой. Вечные капризные подростки, которых по нынешнему законодательству пороть нельзя. А надо бы! Хотят жить, как овцы в загоне, не дав ни молока, ни мяса, ни шерсти, но при этом считаться волками. А так не бывает.

В киевской наступательной операции сорок третьего года участвовало семьсот тысяч человек, и они в десять дней освободили столицу Украины от нацисткой мрази. Семьсот тысяч – это половина процента населения современной Российской Федерации… И даже этой половины процента нет. Так что думайте!»

Миша хотел ответить. Хотел ответить решительно, бескомпромиссно и твёрдо. Он нажал на «комментировать», но автобус уже подъезжал к конечной. Ладно, отвечу на обратном пути. Заодно остыну и получше сформулирую.

Миша снова включил музыку:

«Первая затяжка первой сигареты,

Прикуренной от бензиновой зажигалки,

Делает день. На улице лето.

Оно сегодня закончится. Жалко.

Но впереди еще целый вечер,

Он проходит сквозь пальцы, медленно тает.

То ли сдохну скоро, то ли жить буду вечно…

*** знает»¹²⁵.

От конечной остановки Миша повернул направо и двести метров осторожно ступал по обочине слякотной грунтовой дороги мимо проходной завода. Свернул направо и метров через пятьдесят вошёл в заброшенный гаражный кооператив. У некоторых гаражей провалилась крыша, другие зияли проломами в стенах, но тот сегмент, где располагался гараж его мамы, казалось, не тронуло ни время, ни громилы. Наверное, потому что гараж располагался в глубине и чуть поодаль от основной ветки. Наверное.

Миша обошёл гараж вокруг. Целый. Когда он был здесь три года назад, то запомнил только высокие берёзы, а теперь молодые осины образовывали густой подлесок. Подошёл к двери и взялся за массивный навесной замок. Увесистый…

Рядом в луже, из холодной и постылой слякоти, торчала ржавая дверная петля. Миша вздрогнул, скривился, огляделся по сторонам и, сперва осторожно, взял её в руки. Примерился и со всей силы ударил по замку. Оглушительный звон прорезал окружающее густое безмолвие. Неловко взятая петля больно отдалась вибрацией по пальцам.

Из соседнего гаража вышел человек. Миша побледнел, но с удивлением узнал Вадима – своего автоинструктора. Тот радушно улыбался:

– Вот это встреча! Ты как тут?

Миша оторопел – осунулся и спрятал руки за спиной. Он не хотел, чтоб его приняли за гаражного грабителя.

– Да вот, такое дело… Этот гараж принадлежит моей матери, от которой уже двадцать лет ни слуху, ни духу. Хочу внутрь попасть, но не знаю как…

– Так в чём проблема? Давай я тебе помогу! У меня и болгарка есть, и кувалда. В пять минут справимся. Я сейчас вернусь, – Вадим скрылся в гараже.

Миша обрадовался такой удаче. Ехать сюда через весь город с ломиком, кувалдой и ножовкой по металлу ему не хотелось – попадись с таким арсеналом случайному патрулю ППС и ни за что не докажешь, что не ты тут «разбомбил» десяток гаражей. На этот случай он даже хотел распечатать копии своего свидетельства о рождении и выписки из ЕГРН, где значилась его мать. А тут такая удача, что все вопросы и сомнения развеются через мгновение!

Сзади раздался вкрадчивый голос Вадима:

– Миша, сними шапку пожалуйста.

Миша автоматически стянул с головы вязаную шапку и повернул голову в сторону голоса:

– А зачем?

V.

06.11.2014. 14-02

Дверь плавно открылась и не скрипнула на смазанных петлях.

В предпоследний гараж дальнего ряда полузаброшенного кооператива Вадим вошёл с почтительной осторожностью. Он отбросил капюшон бордовой куртки, снял вязаную шапочку и сунул её в карман. Провёл рукой по стриженной полубоксом голове, где у темени начала проглядывать залысина. Сложил руки на груди, оценивающим взглядом огляделся по сторонам, цокнул языком и притопнул на покрывавшей пол синей пыльной резине. Олега он заметил не сразу – тот в чёрной водолазке в дальнем углу застёгивал большую китайскую спортивную сумку. Вадим приветственно кивнул:

– Это ж мы с тобой лет двадцать назад тут были? Как будто ничего и не изменилось…

– Я тоже удивился, когда месяц назад сюда приехал, – Олег толкнул ногой лежащий на полу ржавый автовазовский глушитель – поднялся небольшой столп пыли. – Одно что обветшало, как и мы с тобой…

– С тобой, кстати, тоже давно не видались, – Вадим ухмыльнулся.

– Да, давно. Когда я в крайний раз тебя видел, то надеялся, что больше вовсе не увижу. А теперь, когда встретились, я рад и думаю, что прошло слишком много времени, – Олег протянул Вадиму руку. Тот на мгновение задумался, но после крепко пожал. Из-под рукава чёрной водолазки золотом блеснули часы.

– Тоже котлы на правой руке носишь?

– Ага, так удобнее. Колёсиком не натирает.

Вадим крутанул круглый столик, на котором стояла тарелка с чем-то похожим на увядшие листья, заглянул в смотровую яму, улыбнулся, глядя на открытый люк тайника.

– Да, не подвернись нам с тобой этот схрон, так, может, всё бы совсем по-другому сложилось…

Олег сложил руки на груди, чуть сощурился, хотя ярче не стало:

– Тут спорить сложно, но оно ведь что ни делается, всё к лучшему. Может, «двадцатку» бы как раз досиживали или вовсе живы не были?

– Так-то да, конечно…Но, как минимум, у меня аритмии бы не было и кардиостимулятор не стоял бы…-

– Да? Я не знал. А он тебе сильно в жизни мешает?

– Так-то нет, если марафоны не бегать и в горы не ходить. В баню нельзя, но я до неё никогда охотником не был. Через металлодетектор в аэропорту зато можно не ходить – справку показал и всё нормально.

Вадим хотел что-то добавить, но Олег прервал:

– Вот ты чем сейчас занимаешься?

– Автоинструктор, – Вадим смахнул пыль и сел в кресло, которое по всем признакам стояло без дела последние восемнадцать лет. – Очень удобно. Работа – не бей лежачего: сидишь себе в машинке, в тепле, по городу катаешься да в телефон лыбишься. «Всё ты умеешь!», «Надо просто почувствовать машину!», «Успокойся, отдышись…», «Всё приходит с опытом!» – вот и вся наука. И график всегда под себя настроить можно. Если надо денег, так 7 на 0 с утра до ночи курсантов катаешь, если не надо – четыре-пять часов в день и «привет!»

– А на жизнь хватает?

Вадим тоже прищурился, сложил руки на груди, на мгновение задумался и миг спустя хитро улыбнулся:

– Ладно, всё равно прикрылась фишка. Я почему тебя на хер не послал и пришёл? – Вадим посмотрел на безразличное лицо Олега. – Если мне на жизнь не хватало, то я в Люберцы на авторынок мотался.

– Зачем? – Олег встал за стоявшее напротив Вадима кресло и опёрся на спинку.

– Чтоб только что взятый в кредит «Туарег» продать, зачем же ещё? Идёшь в Кирове в автосалон, берёшь новую машину, первоначальный взнос платишь и едешь в Москву. С утра встаёшь, выставляешь цену в два лимона, дорогим «Лакостом» брызжешь и ждёшь лоха. Ни разу не бывало, чтобы я вечером в «Вятке»¹²⁶ обратно в Киров не ехал.

– И велись?

– Конечно! Первый собственник продаёт, у машины тысяча пробега – считай, с автосалона. А цена намного приятнее.

– Но почему верили-то такому шикарному предложению?

– Потому что хотели верить и думали, что им несказанно повезло, – Вадим потянулся в кресле и добродушно улыбнулся. – Обычно я рассказывал, что «Жене купил вот чёрный и на механике, а она сиреневый «Кайен» на автомате хочет и всю плешь уже проела!», – Вадим ткнул указательным пальцем в своё темечко. – Или говорил, что «Для меня «Туарег» слабоват оказался и хочу «Крузак» брать, но хозяин «Крузака» торопит – деньги прямо сегодня надо». Так или иначе, а лох только хочет услышать что-то, чем сможет подозрения унять. Да и захочешь проверить, так не найдёшь, к чему придраться: документы в порядке, машина нульцовая… Так что лох убеждён, что именно сегодня и именно ему счастье привалило! И примерно полгода для него это счастье длится, потому что пока банк не получит первый платёж, второй, третий, пока в суд обратится, пока приставы машину найдут… А потом пусть со мной судится, а тут уже ищи ветра в поле.

– Почему? – Олег наклонил голову вбок.

– Так машина оформлена или на жену, которой у меня никогда не было, или на ООО однодневку… Ну, не мне тебе рассказывать.

– А сейчас что случилось?

– «Что случилось?» Ты серьёзно? – Вадим посмотрел на Олега каким-то вмиг уставшим взглядом, будто только что два вагона разгрузил. – …но, кроме этого, теперь банки ПТС у себя держат. Тут, конечно, тоже варианты есть – можно выкрутиться, но… Но главное – менеджер знакомый из автосалона уволился. Он, конечно, в другом автосалоне теперь, но там пока суть да дело, – Вадим тоскливо почесал левую щёку с двухдневной щетиной. – Короче, пока – не вариант. Я, прикинь, решил на пятом десятке образованием озадачиться. Стал институт присматривать, где диплом попроще получить, а тут ты звонишь.

– Если всё пойдёт по плану, то ты через пару месяцев учёную степень в МГУ выбьешь. Если это тебе надо будет.

Вадим в задумчивости огляделся по сторонам, пробежал глазами по стенам, полкам, стеллажам и тенётам огромного, как ангар, гаража.

– Теперь-то можно поговорить по-нормальному?

Олег посмотрел в зарешёченный дальний угол и сел в кресло напротив Вадима:

– Да, подслушать нас некому. И время до семи есть. Так что присаживайся, расскажу что к чему. Тебе лучше как – по сути или по порядку?

– Лучше по порядку. Не въеду в суть, так переспрошу.

– По порядку – это правильно. Порядок – это хорошо… Тогда начну издалека – Олег сел в кресло, немного наклонился в сторону Вадима и повёл рассказ размеренно, уверенно и чётко, как на уроке геометрии в восьмом классе, когда рассказывал заученные доказательства теоремы о средней линии треугольника. – В середине восьмидесятых в Кирове жил очень деятельный товарищ по фамилии Корчёмкин. У него был брат, который служил срочную в Афганистане и получил там выход на крупных продавцов **********. Корчёмкин придумал, как поставлять и, главное, реализовывать товар не только в Кировской области, но и по всему Союзу. Со своей идеей он пошёл куда следует и на следующее утро его труп с отрезанной головой нашли в куче палых листьев.

– Беспредельщики! Чё мочить-то сразу?

Олег хладнокровно продолжал:

– Понятно, что это было инсценировкой. Корчёмкин успел немного наследить со своими идеями, поделиться ими с кем не следовало и нужно было, чтоб его потеряли и никогда не искали, а формулировка «пропал без вести» не всем интересантам могла показаться достаточно убедительной. Опять же безголовый труп начинающего дельца в области ********** – это очень хороший сигнал для тех, кто тоже был бы рад по этой дороге устремится… В морге подвернулся подходящий покойник, ему отрезали голову, нарядили в одежду Корчёмкина и положили во внутренний карман пиджака студенческий билет. И настоящий Корчёмкин пропал с радаров, зато в Москве появился человек под совсем другой фамилией на незаметном, но очень высоком посту.

Вадим с изумлением заметил, что бицепсы Олега под водолазкой взбугрились, но через миг снова расслабились.

– Однако тогда реализовать идею с сетью распространения не удалось – делать это посредством стационарных телефонов и телеграфов было затруднительно. Поэтому в восьмидесятые в Союз хлынул ****** в первую очередь для транзита в Европу, а для внутреннего потребления доставались щепки, летящие от всеми силами вырубаемого леса.

Ближе к концу девяностых ввиду распространения сотовой связи реализация плана Корчёмкина стала гораздо более выполнимой, но трафик в Европу и текущие схемы были уже хорошо налажены и отлажены, поэтому было принято решение не искать добра от добра, пока из-за атаки 11 сентября американцы не начали «Несокрушимую свободу» в Афганистане. Частью этой операции была борьба с производством *******. Велась она с переменным успехом – с одной стороны, масштабно: штатники ******* поля с дронов высматривали, пестицидами сыпали и напалмом жгли; с другой, бессистемно и бестолково, опираясь на энтузиазм отдельно взятых деятелей.

– Так и американцы ведь тоже люди. Пару соток спалили на камеру, а за гектары, которые остались, – откат в твёрдой валюте – Вадим щёлкнул пальцами, как бы привлекая внимание воображаемого официанта. – Наверное, даже европейской или американской валюте.

– Да, ты прав, – Олег апатично посмотрел в потолок. – Однако в начале десятых годов американская борьба с производством ******* так или иначе принесла плоды – посевы **** в Афганистане заметно сократились, главным производителем ******* для рынка США стала Мексика… Но это нам не так уж важно. Нам важно то, что афганцы стали вместо натуральных ******* производить синтетические *********, которые принялись втюхивать нам, как равнозначный аналог. А нам на кой за десять тысяч километров эту дрянь тягать? На одном бензине товар вдвое дорожает, а учитывая взятки, откаты и прочие представительские расходы…

И это в России *** растёт плохо – три урожая в год никак не получишь, а лаборатории по производству ********* или ************* без разницы под Гератом¹²⁷ она или в таком же вот гаражном кооперативе под Кильмезью¹²⁸, – Олег хлопнул ладонью по стене гаража. – Шкурка перестала стоить выделки. Вернее, выделывать её стало выгоднее нам самим.

– Получается, что в Кильмези-то даже лучше! Сколько у нас по области брошенных заводов, военных городков и прочего добра того же рода, где лабораторию зашкерить можно?

– Обычно и шкерить-то не надо. Просто расконсервировать и перепрофилировать то, что тридцать лет без дела стояло… – Олег сморщился, потому что опять отклонился от темы. – Главное то, что весь трафик подвергся пересмотру и тут-то и вспомнили про идеи из восьмидесятых, потому что теперь и интернет, и смартфоны, и геолокация… Но, понятное дело, что такую «Москву» ты разом не построишь, тут постепенно надо и без резких движений: ****** в Европу по-прежнему везут из Афганистана, а вот собственные потребности мы начинаем сами удовлетворять.

– Импортозамещение?

Олег равнодушно вздохнул и вяло улыбнулся:

– Именно. И на масштабную интернет-торговлю дали зелёный свет – там разные интересанты на конкурсной основе пробуют свои силы в этой отрасли. Я точно не знаю, кто за кем стоит, но сейчас на этом поприще три игрока – один большой и два поменьше. Два поменьше хотят объединить в один, чтобы завалить большого и уже тогда – монополия. Торговать будут в России, серверы в Германии.

– Яйца по разным корзинам?

– По корзинам настоящего онлайн-магазина с реальными отзывами!

– Отзывы-то, поди, только положительные будут? Отрицательные некому оставлять: которым не понравилось, так в лучшем случае или в тюрьме, или в реанимации после ампутации. И это безумие какое-то – отрицательные отзывы на *******.

– Да ну… У нас такой народ, что всегда найдёт, чем возмутиться и попранное достоинство своё продемонстрировать. Как будто бы оно у него есть… Там почитаешь – волосы на голове дыбом встают… – Олег заметил ухмылку Вадима. – Ну, не у меня, у меня-то давно уже… – он почесал выбритый затылок. – Но на самом деле чем сильнее обижаются, так тем даже и лучше. Шума больше. На обиженных ведь всегда воду возили. Больше обиженных – больше воды, а мы в этой воде – рыбы.

Вадим как будто погрустнел, Олег продолжал:

– От ******* мы в принципе отказаться хотим. Конечно же мы выполним все обязательства перед европейскими партнёрами и договорённости с крупными азиатскими а́кторами.

И одним из шагов к этой цели станет выдавливание из этой сферы наших среднеазиатских коллег, бывших товарищей по СССР. Одной из главнейших составляющих будут провокации, чтобы настроить широкую общественность самым решительным образом и тем самым обосновать жесточайшие санкции на самом высоком официальном уровне. Там целая цепочка намечается по всей стране, по всем регионам – одна за одной. Чтобы, знаешь, в ноябре всех на уши поднять, в декабре всех победить, к Новому году о победе доложить. А после Нового года уже мало кто что вспомнит, а себе мы плацдарм расчистим капитально. То есть это будет не провокация для зачистки рынка, а маленький молниеносный блицкриг.

– А что за провокации?

– Со мной детали не обсуждали. Точно знаю, что в Подмосковье со дня на день поймают банду исламистов-автоугонщиков, которые орудовали уже два года.

– То есть вся эта операция задумывалась как минимум два года назад?

– Блин, ты серьёзно? У тебя ветер дует, потому что деревья качаются?

– Не, ну…

– В Подмосковье задержат исламистов-головорезов, которые пока на даче прокурора живут, а в Кирове должны будут найти труп девочки у лесопилки, где вся бригада из Средней Азии. Что должно произойти в Вологде, Казани, Уфе и ещё не знаю где – для меня загадка.

– Оно того стоит?

– Не, ты правда смешной. Оборот этого рынка – полтора триллиона. И перспективы из поставщика, трубопровода для ******* стать производителем зелья в мировом масштабе, разрастись Гидрой на весь свет. Это меняет дело в корне.

Вадим насупился и щёлкнул костяшками.

– Знаешь, я, может, и смешной, но эта вся геополитика мне по барабану. Нам с тобой это нафига?

– Чтоб посредниками стать, помогалами. Теми, кто защищает интересы членов высшего класса при сомнительных контактах.

– Знаешь, это на кое-что другое похоже. Так резиновыми изделиями ещё пользуются. Одноразовыми.

– Ой, не разводи тут драматизм тоже, да? А если «доверенные лица»? «Представители»? «Проект-менеджеры»? А даже если и резиновые изделия, то точно не одноразовые, потому что конкретно со мной был разговор о закрытых закупках по гособоронзаказу. Там сейчас, сам понимаешь, Клондайк.

– Чё мы – танки и пулемёты будем перепродавать?

– Не обязательно. Закрытыми могут быть не только оружейные, но и любые другие заказы – стройматериалы, одежда, продукты. Типа, если вдруг стали закупать в разы больше лыж и валенок, то американцы сделают соответствующий вывод и усилят контингент на Аляске.

– Ага… – Вадим сделал вид, что эта мысль сама не пришла ему в голову.

– Там всё секретно – от патрона до твоего любимого гондона. На одних сухпайках можно состояние сделать – сначала сами себе их фиктивно продали, потом фиктивно списали и снова закупили. Понятно, что откатили кому следует.

Вадим просиял:

– Или деньги отмывать можно! Например, фонд открыть. Схема такая. Бизнесмен переводит фонду, например, 100 млн, а фонд на эти 100 млн покупает несуществующие медикаменты у аффилированной с бизнесменом фирмы и страхует их на те же 100 лимонов. Как только всё проходит успешно, арендованный ангар с медикаментами сгорает дотла от попадания вражеского снаряда, от диверсии. В итоге фонд получает страховку и комиссию в 5% от 100 млн, а бизнесмен получает 95 млн и 13% с тех ста миллионов, что он отдал на благотворительность! Потом фонд потихоньку закрывается, хотя без разницы – директором -то всё равно числится зицпредседатель, на которого всегда можно субсидиарку повесить и пусть судебные приставы с ним что хотят, то и делают.

– Сечёшь! И что тебе не нравится, если нас при этой схеме сверху ещё прикроют, а? К тому же, я вопрос изучил – это не современная практика, а тысячелетняя традиция. Так всегда было и будет – со времён княгини Ольги повелось, а Орда эту схему закрепила и дальше уж пошло-поехало: садят лояльного наместника и наделяют его правом собирать дань, налог, оброк… Поборы. Тот, как губка, впитывает в себя ресурсы, разрастается, а потом его просто берут и выжимают. Некогда государству бегать за каждым пройдохой, чтоб из каждого червонец вытрясти – лучше над ними посадить главного пройдоху и с него потом разом выбить миллион, понял?

– Типа, как Ходорковского¹²⁹?

– Именно. А ведь его подрядчиков и субподрядчиков никто не тронул – до сих пор при деле. Так что схема такая: король – рыбак, наместник – щука, а мы – окуни. Костлявые такие, тиной и илом воняем. Даже если вместе с щукой попадём в сеть, то мараться о нас не будут – выкинут за борт да и всё. Но окунь всё же хищник. А мы пока только пескари премудрые, которые тачки кредитные толкают потихоньку. А военная движуха – это рыбное место надолго.

Вадим задумался:

– Думаешь, не кинут?

– А зачем им нас кидать, если мы с тобой сегодня всё правильно сделаем и язык за зубами держать будем? А вдруг не будем?

– Ты об этом? Не подумал.

– Вот я зато подумал. Это в восьмидесятые, когда таксофоны через одного на третий работали, ещё можно было, а теперь, когда интернет у каждого в кармане… Оно им точно не надо – Олег указал большим пальцем куда-то на запад. – Если всё тип-топ, то через неделю поедем с тобой в Москву на Комсомольский проспект и будем там в офисе сидеть у Тимура на подхвате.

– Что за Тимур?

– Погоди-ка… – Олег встрепенулся. – Тихо. Слышишь? – за дверью гаража всё отчётливей раздавались приближающиеся чавкающие по грязи шаги. Олег неслышно поднялся с кресла и на цыпочках подошёл к рубильнику, выключил свет. Вадим бесшумно подкрался к двери и было схватился за щеколду, но шипение Олега его вразумило и он обеими руками взялся за дверную ручку и всем телом прижался к двери. Шаги приблизились к их двери и последовали дальше. Затем в напряжённой тишине раздался удар чем-то тяжёлым и увесистым по металлической обивке двери соседнего гаража. Затем послышался голос молодого мужчины: «Блин, вот и чем бы его взять-то, а?»

Глаза Вадима округлились. Он обернулся назад и прошептал подошедшему Олегу на ухо:

– По ходу, я его знаю. Это мой курсант, Миша.

В темноте было не видно, как сжались желваки и раздулись ноздри Олега. Как плотно сжались веки, а под ними во всю радужку расширились чёрные зрачки, превратившись из точек в бездонный колодец ярости.

– Ты свою машину где оставил?

– Ё…

В темноте было слышно, как Олег глубоко вздохнул и спустя мгновение выдохнул:

– Ждём.

Спустя три минуты бесконечного ожидания, Олег произнёс:

– Выйди, узнай.

***

Олег слышал весь разговор, и когда Вадим зашёл в гараж, то молча протянул ему хромованадиевый ключ-трещотку ¾:

– На, реши вопрос.

Вадим взял увесистый ключ в правую руку, а левой почесал проплешину:

– Не закрывай дверь.

И вышел.

Двадцать секунд спустя он затащил в гараж безвольное бездыханное тело Миши и бросил его у входа.

– Говно… Подстава галимая.

– Лес рубят, так щепки летят…

– Может, его тоже к лесопилке утащим?

Олег задумался:

– Нет. Будем делать чётко по плану, без самодеятельности.

– Тогда его куда?

– Да никуда. Тут же оставим. Гараж запрём и валяйся он тут до весны.

– Тогда давай хоть вон – в яму смотровую? С глаз долой…

– Ошмонай его только сперва.

Вадим молча принялся проверять карманы Миши. Нашёл телефон, провёл по экрану пальцем вверх: на обоях стоял значок «Субару» на фоне неба с золотыми звёздами… Вадим выключил телефон и бросил в сторону. После он столкнул в яму труп Миши.

Вадим посмотрел на часы.

– Может, не будем полтора часа ждать? Я вообще на измену подсел. Сейчас всё сделать и свалить, а?

– Нет. Лесопилка ещё час работает, а пока они там все разойдутся… Лучше уж перестраховаться.

– Ладно… Ты вот говорил, что расскажешь по порядку, а у меня по сути вопросы.

– Валяй.

– Вот я вот, например, не понял, зачем ты так рано сюда позвал, если труп подбрасывать будем после семи вечера?

– А я где тебе должен был достать школьницу по темноте? Тем более такую школьницу, чтоб именно шестиклассницу?

– Тогда базара нет… Блин, гнилое дело.

– Давай, ты мне про гниль потом скажешь, ок? Когда в офшор лимонов восемь переведёшь и по проспекту Мира с мигалкой уедешь в коттедж на Лосином острове. А в документах на коттедж будет написано «Российская Федерация». Ты из той точки посмотришь на сегодняшний день и всё увидишь иным, намного менее драматичным. Не будь свиньёй, которая всю жизнь живёт и неба не видит – у неё шея так устроена!

Вадим хмуро вздохнул:

– Я, кстати, в Москве сколько раз не бывал, так ни разу неба не замечал. Слишком уж там у людей дома высокие и фонари под носом звёзды загораживают.

Олег продолжил:

– Да я тебя понимаю. Меня эти волчьи законы каменных джунглей тоже не устраивают. Но тут ведь, смотри, от нашего с тобой отказа количество зла в мире не уменьшится. Через пять минут нам с тобой замену найдут! Очередь выстроится, ты только свистни! И если мы свои принципы и идеалы в жопу себе же не засунем, то пострадаем в этой ситуации только мы, которые и дальше в этой дыре прозябать будем, а не на Патриках из «Майбаха» тёлок клеить. Новому миру не нужны сопливые идеалисты в пионерских галстуках. Вообще надо выбивать из себя весь этот нагорный манифест строителя свободного рынка… В наступающем будущем не место всем этим дешёвым загонам. Так что…

– Ладно, хорош уже проповеди читать, Моисей на Патриках. Хорошо, но почему именно мы с тобой оказались нужны? Гаишник с тёмными делишками и ушлый автоинструктор?

– На твоей кандидатуре настояла Ирина Аркадьевна.

– Кто?

– Ирина Аркадьевна Абатурова, – увидя непонимающие глаза Вадима, Олег сжалился. – Ну, Ирка, челночница.

– Ох как… Она нас тогда в 96-ом круто отшила…

Вадим посмотрел на золотые часы, скрывавшиеся под рукавом водолазки:

– Отшила – не отшила… Подожди маленько, подробно расскажу, что к чему. Надо нашей гостье, которая путёвка в будущее, новую порцию закапать, а то ещё очухается раньше времени.

Вадим вздрогнул:

– Погоди, так она живая что ли?

– А какая она должна быть? Судмедэксперт с точностью до получаса установит, когда она умерла и когда была изнасилована.

– Твою качель… Я думал, нам только надо будет тело рядом с узбекской лесопилкой бросить.

– Думал он… Мыслитель.

Глаза Вадима округлились:

– Получается, что раз она пока ещё живая и не изнасилованная, то через час это должен будет сделать один из нас?

Олег немигающим взглядом посмотрел на Вадима. Тот не отвёл взгляд. Олег сжал губы.

– Ну, сперва её, спящую, этим же ключом приложим, а потом можно будет вон на ту метёлку… Или швабру? Чё это? У меня гондоны есть. Если ты наживую не хочешь.

– Я не хочу.

– И я не хочу. Но надо. Монетку кинем?

Вадим снова взял в руку ключ и два раза мягко ударил себя им по бедру:

– Да чего тут кидать, и так всё понятно. «Уполномоченные представители», «доверенные лица»… Гондоны мы с тобой!

– Не заводи ты эту телегу, а? Самому на душе тошно, но во все времена любой элите всегда нужны руки, которые не побоятся испачкаться. И рука руку моет, потому что рука – часть организма. Вот и мы с тобой частью элиты станем, если этот вступительный экзамен с девкой сдадим на «отлично». Понял?

Со смердящим добродушием Вадим произнёс:

– Ты же понимаешь, что это всё – дерьмо халдейское?

– Знаешь, будто это не мы с тобой в девяносто восьмом…

Из своей полуразвязной расслабленной позы Вадим метнул в Олега хромованадиевый ключ и вскочил с кресла. Ключ просвистела в сантиметре, обдав выбритый висок чугунной прохладой. Вадим ударил прямым с правой, но Олег подвернулся, сместился влево и взял Вадима в захват «нельсоном».

– Ты чего? Ошалел? Приди в себя!

– Сейчас приду… Тебя загандошу и приду!

Вадим рванулся вниз, снял захват и ударил локтем в висок Олега. Удар получился слабым, да и локоть – не двухкилограммовый ключ, поэтому Олег сначала ударил Вадима кулаком по затылку, потом толкнул ногой в спину чуть выше крестца и, не дав ещё толком приземлиться, ухватил обеими руками под грудью, отработанным движением развернулся, навалился всей массой на плечи, прижав к резиновому полу. И кнопке скрытого люка.

Замигало электричество и в узкой полоской тёмной серости от промозглого осеннего ветра приоткрылась дверь гаража.

Олег вздохнул раз, вздохнул два, поднялся на ноги и сделал бросок обратным поясом, обрушив Вадима на резиновый пол гаража. Если бы бросок прошёл чисто, то Олег свернул бы Вадиму шею и драка была бы закончена. Но Вадим успел ногами обхватить Олега и падение было не сокрушительным, к тому же они не перешли в туше, где Олег зажал бы голову Вадима в замок и раздавил бы диафрагму. Они упали так, что Вадим оказался сверху.

– Неба он не видит… Я сейчас тебе покажу! Шалыга шалавская!

Вадим с беспорядочной яростью принялся колотить Олега кулаками, тот прикрылся от ударов правой рукой и ухватил за затылок, а левой попытался ухватить за лицо, чтоб попасть большим пальцем в глазницу и заставить противника взвыть от боли. Но палец соскочил по потной щеке в рот Вадима и тот со всей силы сжал челюсти. Раздался хруст. Олег вскочил на ноги, а Вадим поднялся вслед за ним, не выпуская палец изо рта и всё пытаясь ухватить Олега за коленные чашечки с обратной стороны, но тот держал его на расстоянии вытянутой руки, а левой колотил его в ухо.

– Скотина дикая! Ещё про нравственный закон мне скажи, ублюдок! – Олег вложил всю силу в удар и одновременно вырвал руку из окровавленного рта. У Вадима зашатался левый боковой резец, а рот наполнил железный вкус крови и парафиновый нечёткий, но обволакивающий вкус кожи. Из рваной раны рванула родником алая струя. Голова Вадима склонилась будто бы в полупоклоне и Олег тут же бросился на него, правой рукой забрав за шею, а левой укрепив правую за кисть и завернув её за спину, укрепив замок и скрутившись на бок, стискивая шею Вадима безжалостной гильотиной. Вадим беспорядочно махал во все стороны руками и с каждым мгновением делал это всё менее активно.

– Ну и прощай, призрак коммунизма! – Олег решил покончить с этим. Завершение назад, чтобы захватить ногами, увеличить угол и уже наверняка покончить с противником.

Олег стянул уже почти бестрепетного Вадима в высокий партер, немного сместился вбок, выдохнул, вздохнул и… Если бы всё прошло так, как задумывалось, после спланированного падения на спину согнутая правая нога Олега должна была оказаться под животом Вадима, левая же нога забросилась на спину, ближе к шее, тем самым дав возможность скрутиться ещё больше, затянув «гильотину» уже бесповоротно и решив вопрос окончательно. Но позади Олега был открывшийся люк, об угол дверцы которого он и приложился спиной со всей силы. Острая, молниеносная, чудовищно неожиданная боль сбила дыхание. Высвободившийся Вадим отдышался, поставил ногу на грудь:

– Ну чё, мотороллер, стух? Ты пока меня тут душил, так я внутрь себя заглянул – всех вас, ублюдков, увидел и мне тошно стало.

Вадим поднял с пола пустую вычурную и угловатую, как «Гелентваген», бутылку зелёного стекла из-под медового вина на морошке, разбил её о крышку люка и перерезал Олегу горло. Затем отошёл в сторону, его руки тряслись.

– Шестёрка ублюдочная. Флюродрос беспонтовый. Она нас тогда отшила, что мы еле ноги унесли, а теперь натурально отпорет с мясом!!! Ты понимаешь, что нам после этого – финиш!!! Всю страну, весь мир говном завалить решил, чтоб самому красиво жить и сукам служить? Шельмам подмахивать? – из дрожащей руки Вадима выпало окровавленное горлышко. – Одна тебя хендожит, а ты другую шваброй собрался, значит? Помазок дешёвый! Не мы, так другие? Если не мы, значит – нас?! Это запросто! Щас получишь, ща я тя зафаршмачу… – он схватил в руки метёлку и начал наклонятся к уже переставшему булькать кровью из разодранного горла Олегу.

VI.

06.11.2014. 5-58

Сквозь сырой смурый скверный сумрак Сергей спешил, созерцая смутный, слабый, скупой свет семафора, словно сопревшая сентябрьская солома: старая стёртая сепия. Студёный серый смог сковывал суставы, смазанные смальцем сапоги стремительно сминали скользкую слякоть. Синяя скамейка. Сигнал состава своим свирепым свистом снял суматошный стресс. Сподобился своевременно.

На электричку в 5-59 Сергей успел минута в минуту. Просто перед выходом замешкался из-за того, что сушилка для обуви, вставленная с вечера в промокшие кроссовки, выпала из розетки и обувь совершенно не просохла. Поэтому пришлось надеть рабочие сапоги, которые сосед-путеец месяц назад предложил в счёт уплаты долга, а Сергей и согласился. Сапоги были вычурные – с двуслойной подошвой, нижний слой которой был красным. Сам сапог был чёрным, из натуральной кожи с твёрдым подноском – Сергей в первый день в полсилы на пробу треснул по нему деревянной киянкой и остался доволен. Петли по бокам голенища тоже были красными с логотипом «РЖД». Приятель утверждал, что помимо прочего сапоги защищают от электродуги. Это свойство Сергея интересовало мало, но лишним не казалось. Главное же было то, что если поверх голенищ спустить штанины, то сапоги могли сойти за ботинки, так что можно было в таких и на охоту, и на рыбалку, и в огород, и в город.

В пустом промозглом вагоне Сергей сел у окна, достал из кармана телефон. Хмыкнул: девушка, которой он вчера вечером написал обстоятельное и однозначное сообщение, того сообщения не прочитала, но сменила аватарку – вместо прежней фотографии повесила чёрно-белую иллюстрацию, где три скандинавские воительницы с тёмными волосами окружили трон, где сидела четвёртая, уже блондинка. Этого сюжета Сергей не знал, поэтому не мог понять, что всё это может значить. «Ну, делать нечего…»

Включил плеер:

«Горные пики, я рад видеть вас!

Счастье мое здесь и сейчас!

Снежною бурей сердце мне тронь.

Дай же мне сил, обернуться в огонь!

Холод, хэй, пеленай меня.

Я слишком горячий день ото дня.

Горная жизнь – мудрость моя.

Пусть в холодном снегу остынет броня».¹³⁰

Тем временем пустой вагон остановился у пустого перрона, по которому Сергей прошёл мимо безлюдного здания вокзала к остановке, где только дым от брошенного окурка поднимался из зияющей мраком мусорной урны, но рядом не было того, кто только что бросил его туда.

Через минуту подъехал блёкло-синий, как бухмарное пасмурное небо, троллейбус и без пробок домчал Сергея до магазина сети «Атлас на окружности». Того самого, который на следующей остановке после памятника Фёдору Шаляпину. Того самого, который когда-то назывался «Океан». Того самого, где Сергей работал охранником на дебаркадере.

На крылечке магазина под бетонным козырьком стоял Антон – ночной охранник, чуть младше Сергея. Антон был высок, долговяз и его фигура в чёрном форменном бушлате с поднятым воротником могла бы показаться зловещей в этом осеннем сумраке, но каре крашеных пергидрольных волос и две серёжки в левом ухе заставляли кого-то улыбнуться, кого-то усмехнуться, а кого-то и ухмыльнуться. Страха Антон не вызывал совершенно точно.

Антон осклабился с радушным бесстрастием и крепко пожал руку Сергею:

– Здо́рово, что ты рано на работу приходишь, я это уважаю!

– Тут, знаешь, не столько моя заслуга, сколько… – Сергей посмотрел на циферблат. – Можешь идти домой.

– Да нет! Сегодня я бы как раз посидел, подождал – у меня запись в кадастровую палату в 8-30. Так что спешить некуда!

Сергей снял свою куртку и повесил в шкаф, надел чёрный китель с жёлтой надписью на груди «Охрана»:

– Ну, если так… Тогда чай заваривай!

– А тебе какой?

– А там такой был с облепихой, апельсином и ещё какой-то жёлтой северной ягодой… Ещё остался?

– Да! Как раз последний пакет!

– Вот его и давай!

Антон ушёл с кружками на кухню, а Сергей достал из стола два журнала учёта – в один записывали рабочее время сотрудников, а в другой – прибытие и отбытие поставщиков с товарами.

Вернулся Антон с чаем и сел рядом.

– Серёг, а ты Васильичу на грузчика служебку писал?

– Нет, не стал.

– Так он же бухой на смене был! Мне пацаны рассказывали, что в тот день как раз «алкашка» пришла, до позднего вечера принимали, а он до того «нагрузился», что еле на ногах стоял. Правда, пустой тары на складе не нашли, но что пьяный был – факт. Пацаны вчера по приколу весь вечер сочиняли, куда он мог бутылку деть. Говорят, даже…

– «Говорят»… «Говорят, в Москве кур до́ят!». Слышали звон, да не знают, где он, а треплются, – Сергей отхлебнул чая. – Грузчик именно что до самого конца смены ящики с водчиллой таскал, а потом их товаровед принимала. Его рабочий день закончился, за ним приятели пришли – там у них кто-то дембельнулся, так они гуляли. И вот они стоят с двухлитровой «Кока-колой», отхлёбывают помаленьку. А грузчик ещё не освободился, хотя уже и должен бы. И вот пока товаровед с бумагами возилась, он к приятелям и вышел. А он горячий весь, аж пар идёт – взял у них бутылку и усосал чуть не половину. А они стоят, ржут: «Мы там водки пузырь развели!». У него аж глаза на лоб полезли, а всё! Товар приняли через десять минут, он ушёл переодеваться, а там уж его и развезло. То есть я о чём писать Васильевичу должен? Что грузчик в свободное от работы время набухался по запарке? То есть время уже вышло: «18-35» вот хоть по журналу смотри, хоть по камерам проверяй. Сумки у его никакой с собой не было, нигде за пазухой – тоже. Разило, конечно, но сам посуди. Вот написал бы я на него телегу, мол, пьяный на проходной, а ей бы потом ход дали? Это ж увольнение по статье!

Антон почесал щёку:

– Да уж, ситуация… Цугцванг! Так зато директору кто в уши нассыт, она Васильевича взбудоражит, он жопу прикроет и выйдет, что это у тебя тут грузчики пьянущие шарахаются, а ты и ухом не ведёшь… Ну, надеюсь, что дальше разговоров дело не пойдёт… – Антон ждал реакции Сергея и не дождался. – Я зато, смотри, чего про алкашей придумал!

– Это ты рассказы-то всё пишешь в рабочее время?

–Ага, злоупотребляю, – Антон откинулся на спинку стула и с бесстрастным заискиванием начал. – Неделю ходил, выдумывал сюжет. В будущем миром правит беспристрастный суперкомпьютер!

– Сенсация!

– Не, ну чё ты сразу-то, а? Причины сугубо утилитарные – потому что это удобнее и дешевле, чем Версаль, Кремль и Капитолий содержать со всеми поварами, журналистами, охранниками, уборщиками, депутатами и делегатами. Теперь нужно 42 секунды использовать ресурсы Братской ГЭС, чтобы каждый из десяти тысяч вариантов десять тысяч раз обыграть со всех сторон и принять оптимальное решение. И вот тот компьютер начинает принимать парадоксальные с точки зрения человека решения. То он из самых лучших побуждений хочет сократить впятеро население планеты, то борется с человеческими эмоциями таблетками, то отменяет профессиональный спорт, искусство, предметы роскоши, устраняет демократию и прочее в этом роде – человечество от его решений страшно страдает. Футуристика с чёрным юмором в духе Лема.

– В таком виде это уже не настолько безнадёжно.

– Вот – да, – Антон как будто не заметил ехидства. – Но проблема пришла, откуда не ждал. Из патриотических и экономических соображений я дата-центр и супер-сервер принятия решений поместил у Братска, а потом стал гуглить, какие в мире самые мощные ГЭС и выясняю, что китайцы, американцы, бразильцы и венесуэльцы нас в этом плане неплохо так обскакали. Нахожу наше преимущество в том, что на охлаждение придётся меньше тратить, поэтому у нас – надёжнее. Успокаиваюсь. Но опять завязка страдает!

– Какая завязка? Ты же говорил, что суперкомпьютер…

– Так он же не ВНЕЗАПНО миром править стал! Там у меня было, что у власти в России, США, Китае, Евросоюзе, Индии и других странах оказываются люди «70+» и они один за другим в короткое время умирают. Кто сам собой, кто от смеха из-за смерти первого, кто от радости из-за смерти второго, кто от страха из-за смерти третьего… С чёрным юморком, навроде считалочки из «Десяти негритят».

– Ну, тогда это другое дело. Я уж испугался – думал, ты тут открываешь то, на чём сто лет назад Воннегут и Азимов оттоптались.

– Не, ну что ты! Обижаешь! Что ж я по-твоему… – Антон досадливо развёл руки в стороны, но тут же продолжил с увлечением. – И тут-то я споткнулся аж о две проблемы. Во-первых, как про нашего писать? Просто, смотри, если вдруг Россией правит молодой, румяный и энергичный, то когда иные прочие дряхлые и ветхие дуба дали, зачем просто мировое правительство не возглавить безо всяких ухищрений? А если наш тоже преставился вместе с остальными, то тогда как так вышло, что по всему миру одни деды́ у руля оказались? Кто ж их выбрал-то таких, причём одновременно и повсеместно? Фантастика похлеще любого искусственного интеллекта.

Сергей с шуточной угрозой сощурился:

– И как ты нашего, хотя бы и воображаемого лидера, в весёлую чёрную считалочку планировал вписать?

– Сначала-то мысли были, но потом я кое-что понял… – Антон надул щёки и резко выпустил воздух. – …но, опять если не впишешь, так ещё хуже – вопрос возникнет, а чего это ты нас в один ряд с мировыми лидерами не ставишь, а? Думал было даже написать, что в этом будущем уже нету ни Америки, ни Европы, ни России…

– Ну, это уже, знаешь… У нас не все понимают разницу между художественной литературой и всем иным прочим! Точно запишут в крамольники.

– Вот именно! А если заменить Некторым царством и Тридесятым государством, Нарнией и Остазией, так тогда градус теряется – сплошные экивоки. Так что, хотя задумка и хорошая, как её реализовать – ума не приложу.

– Погоди, ты ж про алкашей писать хотел?

– Вот!!! – Антон радостно замахал рукой. – Тут-то мне грузчик подвернулся и я решил писать про алкашей – там если кто-то и обидится, то так им всем и надо!

А дело всё в чём… Знаешь, алкаши, когда до белочки допьют, то чертей видят? Так вот я слыхал, что разные алкаши от разного пойла и в разных частях света видят примерно одинаковых чертей. Ей-богу! И я хочу вывести, что это не баг, а фича – доведённый беспробудным пьянством истощённый мозг каким-то образом настраивается на недоступную обычному человек частоту гиперпространства и учится с ним контактировать. Часть мозга приобретает качества нейтрино, которые приобретают свойства кварков…

Сергей засмеялся:

– Так тебя обвинят в том, что алкоголь пропагандируешь и находишь какую-то фантастическую пользу!

– Нет, о пользе речи не идёт. Это, знаешь, как если видеть пользу в том, что после ядерного взрыва в огороде сорняки полоть не надо. Короче, учёные поняли, как делать, чтобы разум становился не только частицей, но и волной и назвали явление химической телепортацией. Выпил таблеточку и через гиперпространство переместился в любое место на планете! Через гиперпространство, которое настолько мало, что занимает один сантиметр в минус тридцать шестой степени. Зато оно едино и повсеместно! Зашёл – вышел! И дело в шляпе!

– А какая польза человечеству от этой телепортации?

– Ну, как… Любой теперь в один миг может оказаться на вершине Эвереста одновременно со всеми прочими жителями планеты! И при этом ни одну снежинку не потоптать! Невидимкою, единым духом носиться над землёй, где хочешь. То есть отработал человек смену, домой пришёл, таблетку раз – и хоть по Великой китайской стене гуляй, хоть в Австралии на сёрфе катайся, хоть смотри, как на Алеутских островах кошачья лапка цветёт…

– А чем это от телевизора отличается, от интернета? Тоже включил себе да смотри – никаких алкашей с гиперпространством не надо.

– Тут я ещё пока не совсем придумал, но вот прорыв в геологоразведке случился – это ведь ты по монитору смотришь то, где другие до тебя уже были, а если горы, пустыни, ледники, где никто никогда не бывал? Раньше туда снарядить экспедицию стоило сумасшедших денег, а теперь только знай, координаты забивай – пожалуйста!

С экологией ситуация поправится, потому что теперь не надо бензин цистернами жечь, чтоб мотаться туда-сюда без дела. Теперь только фуры с товарами по шоссе катаются.

Станет можно учиться в лучших университетах мира у лучших преподавателей. И сколько хочешь студентов в аудитории! И сдавать экзамены проще – когда ты лишён тела, так тебе шпаргалку некуда положить. Платье с декольте до пупа не натянешь, жопу не отклячишь, сто баксов в зачётку не положишь, потому что ни зачётки, ни баксов, ни тебя, ни препода нету просто физически!

Население расселится равномерно, мегаполисы опустеют, а зато сёла и деревни при своих останутся – на кой ляд переезжать из родного дома в столицу, когда ты и так туда можешь в любой момент заглянуть хоть на Крымский мост, хоть на Невский проспект? В Москве и Петербурге будут только смотрители музеев и дворники работать. Сама собой искоренится коррупция, преступности почти не будет… Много плюсов можно подтянуть, а минусов не вижу!

– Короче, это у тебя такая добрая «Матрица» получается?

– Что-то в этом роде! Осталось только это всё сшить, чтоб белые нитки не торчали, упаковать по-хорошему и … Но тут без изучения матчасти нельзя – я сейчас про синдром Корсакова читаю, стараюсь там к чему-то привязаться. Может, что и выйдет!

– Ну, ты тут зря время не теряешь.

– Да я сам очень рад, что идеи пошли и вдохновение. А то всю осень сидишь тут ночи напролёт, в камеру смотришь на ряды консервных банок… Вот учёные говорят, что исчезнет человечество, Земля, Солнце, Вселенная… Не завтра, а через пять миллиардов лет. И как-то тоскливо на душе становится, такой мерзкий сквозняк, как в брошенном садовом домике. А мне-то с того какая беда? Меня через сорок лет не будет! Совсем не будет, напрочь. А если, скажем, я в Бога верую, то буду или в аду, или в раю. Один фиг не здесь! То есть на это небо и звёзды через многие и многие годы мне наплевать – они точно меня переживут и внуков моих правнуков переживут. Вот и зачем я беспокоюсь из-за того, на что повлиять не могу, но продолжаю ходить на эту вот дурацкую работу, на которую я вообще-то могу и не ходить? Она не так неизбежна, как летящая на нас Туманность Андромеды. Но вот вся эта бюрократия с земельным участком-то меня на землю и вернула! Так что я лучше буду днями по кабинетам ходить, а по ночам рассказ про гиперпространственную «белочку» писать.

– Про «белочку», конечно, веселее, – Сергей отпил из кружки.

Антон на мгновение о чём-то задумался, а потом спросил:

–Ты вот тоже читать любишь, а писать не пробовал?

– Нет, я со школьных времён ничего не писал, да и тогда-то это были сочинения на тему «Войны и мира»… Необходимости нет.

– А читаешь зачем? Тут какая необходимость?

Сергей хотел отшутиться, но посмотрел в настойчивые и требовательные глаза Антона и понял, что ответить нужно всерьёз:

–Потому что литература смыслы создаёт. Все эти сказки, легенды, романы – они поднимают с печи Ломоносовых, вдохновляют Менделеевых и пробуждают Циолковских. Цель жизни людям дарят – чтоб не сами среди консервных банок искали, а уже готовым пользовались.

– Ну, вот ты почти до тридцати дожил, а ещё никакого смысла и цели не нашёл?

– Не нашёл. До сих пор не знаю, чего хочу…

В дверь вошёл Васильевич – начальник охраны. Покосился на приятелей, расписался в журнале учёта рабочего времени и ушёл.

Антон посмотрел на часы:

– Знаешь, пойду-ка я потихоньку.

– Давай, пока. Увидимся!

Сергей достал из кармана смартфон, открыл соцсеть – девушка со скандинавской аватаркой так и не заходила. Сергей поднял глаза от экрана и увидел идущего к нему твёрдой поступью Васильевича. В руке он держал большой электрошокер-дубинку «ZEUS-II». Позади него семенила охранница Ирина, которая должна быть на выходном, а сюда пришла, видимо, через главный вход, чего делать нельзя было строго настрого. Васильевич молча остановился у стола, за которым сидел Сергей. Было видно, что ему трудно начинать диалог – он сдерживался, подбирая единственно верные и корректные термины в данной ситуации:

– Серёжа, я, конечно, всё понимаю, но, мне бы очень хотелось, чтоб ты поменял место работы… – Глаза Васильевича забегали по сторонам. – Или , лучше сказать, отстранился от занимаемой должности… – Васильевич силился, но не мог подобрать нужного слова.

Сергей вздохнул и не выдыхал, в груди что-то сжалось. Ирина за спиной начальника стояла с безразличным видом. Наконец, Васильевич собрался с духом:

– Короче, из офиса позвонили и попросили прислать охранника на объект – там какие-то штукатуры-отделочники будут полы и стены делать, а мне кроме тебя попросить некого, потому что чёрт его знает, что там за бригада – лучше, если крепкий парень там будет. Они к девяти приедут.

Сергей улыбнулся краем рта и ничего не сказал. Васильевич опёрся свободной рукой о стол, наклонился к нему ближе и доверительно, по-приятельски проронил:

– К тому же там рабочий день до 17-30, а тебе смена в зачёт пойдёт, как тут, до 19-00. Соглашайся, а?

Сергей как будто даже разомлел, ничего не ответил.

– Ты чего, расстроился? – Васильевич склонил голову и озабоченно посмотрел в лицо Сергея.

– Нет, мне это и без разницы. Я даже скорее и рад…

– А чего тогда какой-то квёлый, а? С девушкой что ли поругался?

Сергей неубедительно пожал плечами, не найдясь с ответом:

– Да как-то…

– Понимаю. Бабы с этим интернетом одурели сейчас ваще в край… – он оглянулся на Ирину, которая сделала вид, что ничего не слышала. Васильевич сконфуженно развёл руками. – Да дочка начиталась всякой ереси и все мозги вынесла со своим «равноправием». Её послушать, так равноправие – это и равенство, и идентичность, и тождественность. А я ей говорю, что всё это разные вещи, как ПДД. Мол, смотри, «КАМАЗ» и «Бентли». По одним дорогам ездят, одним правилам подчиняются, в одной пробке стоят – обоим нельзя на «красный» и больше 90 по трассе гнать, но это не значит, что они равны, одинаковы и идентичны. Горючее разное, двигатели разные, налог на них разный, запчасти разные, сам смысл этих автомобилей в разном – они не для одного и того же созданы! Но при этом они равноправны. Ну, теоретически… А она мне истерики! И вообще убеждена, что ей, дурынде, все мужчины всё должны! – Васильевич покосился на безучастный Сергея и равнодушную Ирину. – Но это всё лирика. Согласен на стройку выйти, а? Очень меня выручишь, ей-богу.

– А это где вообще?

– Да тут недалеко совсем! Ну углу улиц Свободы и Ленина… Нет… Как её?

– Я понял! Новое здание, да?

– Да, там на первом этаже – в цокольной мансарде!

– Чего?

Васильевич пожевал губами, растеряно посмотрел по сторонам:

– Ну, с торца здания увидишь – дверь такая жёлтая. Вот её отпирай и жди работников. Они часов в девять приехать должны. Там, точно знаю, розетка есть, микроволновка… Не хуже, чем тут! Не пропадёшь!

Васильевич положил на стол перед Сергеем связку ключей и электрошокер.

– А он-то мне зачем?

– Да хрен его знает с кем придётся работать! Для солидности. К тому же фонарик у него очень хороший, – Васильевич полез в карман, долго там шарил и наконец достал жёлтую коробочку. – Во!

– Что это?

– Это картридж дистанционного электроразряда! Чтоб на расстоянии цели поражать!

– Он-то мне нафига?

– Так же без дела валяется потому что! Вон, смотри! – Васильевич взял жёлтую коробочку в руки и присоединил к концу электрошокера. Раздался щелчок. – На пять секунд загарпунил – на двадцать минут вырубил!

Сергей взял в руки дубинку, осторожно, двумя пальцами потрогал картридж. Как влитой.

– А его отсоединить-то теперь можно?

Васильевич будто не услышал вопроса. Его вдруг очень заинтересовало положение камеры видеонаблюдения в углу:

– Не знаешь, давно она туда смотрит?

– Сколько я тут работаю…

– Хм… Она в другую сторону смотреть должна! Ладно, давай – скоро уже строители приедут, а у них дверь закрыта.

Сергей уступил место Ирине, положил в карман ключи, подвесил к портупее «ZEUS-II» и вышел на улицу.

Идти с таким агрегатом на поясе было неловко. Не трудно, не неудобно, а неадекватно. Как на самосвале ехать через дорогу в ларёк за сигаретами. Как в смокинге в час пик в маршрутке или пить кофе «3 в 1» из хрустального бокала. Из пушки по воробьям палить. Отделочников стращать громокипящим батогом. Но вдруг Васильевич прав? Мало ли какой там контингент. Может, оно и приемлемо.

Прохожие не обращали на Сергея внимания.

На фоне серой стены массивные стальные сизые двери были едва заметны. Ночью пройдёшь мимо и подумаешь, что стена совершенно ровная.

– Скажи «друг» и войди… – Сергей повернул ключ, но дверь не подалась. Пришлось обеими руками дёрнуть за ручку. Видимо, деверь покрасили, не дали краске высохнуть, а тут же закрыли и она прилипла.

Сергей прошёл внутрь и осмотрелся. Просторное помещение совершенно без отделки – словно бетонная пещера. В окнах стеклопакеты, несколько офисных стульев, болтающаяся откуда-то с потолка тройная розетка удлинителя. В противоположном углу запертая фанерная дверь, о которой стоит рассказать Васильевичу – надо разобраться, куда она ведёт.

Сергей сел на стул, закинул ноги на подоконник, включил плеер, где женщина с сильным голосом и еле сдерживаемой яростью пела про Луну, детей богов, острые грани льда и свежую кровь на клыках; про вечную погоню и возвращение домой – на север!¹³¹

Сергей не услышал – почувствовал за спиной движение. Медленно повернул голову. В дверном проёме распахнутой фанерной двери стояла высокая девушка с длинными кудрявыми волосами, одетая в белый спортивный костюм. Обеими руками она сжимала у груди кожаную папку для документов с логотипом «Nvidia» – серебристо-белый глаз на зелёном фоне:

– Кто вы такой и что тут делаете!?

Сергей встал со стула, сделал шаг в сторону девушки. Та сжалась. Сергей примирительно поднял руки:

– Я охранник из «Атласа на окружности», жду строителей, которые ремонт тут делать будут.

– То есть как? – девушка в недоумении посмотрела на Сергея. – А мы думали, что это помещение тоже к нам относится… – девушка расстегнула «молнию» на папке, достала лист бумаги, внимательно всмотрелась. – А… Это у них, значит, так заштриховано… Надо будет девочкам сказать, а то мы планы на эту подсобку строили.

– «Подсобку»? – Сергей осмотрел помещение, которое было размером со спортзал в школе, где он учился. – А вы, сударыня, кто?

– Мы с подругами ателье открываем – вот, в соседнем помещении. Я пока за курьера – она с сожалением осмотрела просторы утраченной «подсобки». – Мы с Москвы приехали, там у нас производство было, но в столице слишком высокие дома, а из-за фонарей на бульварах звёзд не видно даже ночью… Меня Ганна зовут, – она протянула руку.

– А меня Сергей! – он бережно пожал её ладонь. – Пока что не бывал в столице, ничего сказать не могу.

– Вам там побывать определённо стоит. Бесценный жизненный опыт!

– Поверю на слово, – Сергей улыбнулся, но его немного покоробила покровительственная снисходительность от ровесницы. Но эффектной ровесницы, так что ладно.

Ганна достала из кармана телефон, набрала номер и через непродолжительное время положила трубку и щёлкнула языком:

– А вы до меня тут никого не видели? Просто Галя должна была прийти раньше, но её почему-то нет и телефон молчит…

– Я минут пятнадцать назад пришёл.

– Хм… – Ганна сморщила носик в задумчивости. – Сергей, вы тут будете до скольки?

– До половины шестого.

– Вы не могли бы передать вот этот файл Галине, если она придёт. Тут распечатки – фотографии прялок из магазина. Или я у вас его обратно заберу, когда часа в три приеду.

– Да, хорошо.

Девушка лучезарно улыбнулась и вышла.

В окно Сергей видел, как она садилась в жёлтый «Кобальт» и уезжала.

Сергей вошёл в открытую и незакрытую Ганной фанерную дверь, осмотрелся. Такие же бетонные стены с торчащими проводами. И такая же точно металлическая входная дверь, только с другой стороны, но с каким-то таким же замком… Сергей вставил в него ключ из своей связки – не подошёл. Только один дверной проём был завешен прозрачным плотным полиэтиленом, за которым угадывались размытые силуэты скудного офиса, но Сергей не стал без спроса входить.

Когда вернулся на свой оборудованный пост, то увидел в окне полицейского. Страж закона пристально смотрел на Сергея, потом поманил его к себе пальцем и нехорошо улыбнулся.

Сергей спокойно вышел к нему через дверь.

– Ты кто?

– Кто? Охранник я. Строителей жду.

– Какая организация?

– «Атлас»… – Сергей уже набирал номер Васильевича, – Руководитель мой. На, поговори.

Полицейский взял трубку:

– Алло? Это начальник охраны? Я сейчас звоню с номера вашего сотрудника…

– *** «*»? ******* ** ***? *** * – ********* * ********, * ** ***?

Выражение лица полицейского изменилось, он обиженно сжал губы:

– Участковый уполномоченный полиции, сержант…

– *******? ** *****, *******?

– Никак нет…

– *** * *** ** ***, ** *** *****!

– Так точно… – осунувшийся полицейский печально посмотрел на Сергея, который слышал весь разговор. – Удостоверение с собой?

– Да… – рука Сергея потянулась к карману, но сержант махнул рукой:

– Не надо… Всего доброго!

Сергей поднялся на крыльцо и сложил руки на груди.

Печальный полицейский перешёл дорогу и ушёл в одну сторону, а с другой стороны улицы подошла миловидная женщина в чёрном пальто, в чёрной шляпке-канотье. Руками в кружевных чёрных перчатках она сжимала зонтик:

– Извините, это я полицию вызвала. Думала, к нам воры забрались… Не разглядела вашей формы, а только увидела, как вы дверь выламываете.

– Я не вор, я – охранник… Да и чего там брать, когда голые стены?

– Вот и я подумала, что брать нечего, а двери выламывают… Но хорошо, что всё встало на свои места.

Сергей с сочувствием посмотрел в тут сторону, куда ушёл осунувшийся участковый, потом туда, куда уехала на «Кобальте» Ганна, затем открыл дверь и пропустил её вперёд. Они вошли внутрь:

– Вы – Галина?

Та встрепенулась, с испуганным подозрением посмотрела на Сергея:

– Да! А откуда вы знаете?

– Меня Ганна просила передать вам, – Сергей подошёл к своему наблюдательному пункту у окна и взял с подоконника папку с зелёным глазом. – Она хотела, чтоб вы фото прялок оценили.

– Да? Спасибо, я обязательно… А она здесь была?

– Да. Она звонила вам, не дозвонилась и уехала.

– Ах… – та достала из кармана телефон, изумилась тому, что увидала на экране – Наверное, по улице с милиционером когда шли… Ещё раз спасибо, извините за беспокойство. Приходите пить чай, когда будете свободны!

– Да, конечно… – в кармане Сергея зазвонил телефон: «Васильевич». Он извинительно пожал плечами и взял трубку:

– Серёжа, что там за инцидент с полицией?

– Да всё нормально, там неравнодушная гражданка меня приняла за грабителя…

– А… Ну, главное, что всё благополучно разрешилось. Мне только что из офиса звонили, сказали, что бригады сегодня не будет, а только привезут стройматериалы.

– А когда?

– Вот этого не знаю… Но ты уж их дождись.

– Ага, понял. А завтра-то мне сюда же выходить, на стройку?

– Да, выходи.

– А что мне делать после того, как сегодня стройматериалы привезут?

Но Васильевич уже повесил трубку.

Когда Сергей только начинал работать в охране, то удивлялся, каким заискивающим недотёпой Васильевич был перед своими подчинёнными и при этом – бессовестным жлобом с теми, кто не входил в сферу его интересов и влияния. Иногда он путал эти состояния. Сергей вспомнил полицейского и решил не перезванивать.

Сергей сел на стул у окна, снова закинул ноги на подоконник, открыл смартфон и начал читать. «Сезон гроз»: «История, – усмехнулся ведьмак, – это реляция, в основном лживая, о событиях, в целом несущественных, оставленная нам историками, в основном идиотами».

В два часа дня приехал небольшой фургон и молчаливые грузчики полчаса выгружали мешки с цементом, коробки с керамогранитом, тюки с минватой, связки кабель-каналов. В охраняемом Сергеем помещении стало меньше места, больше потенциального уюта и появился смысл его, собственно, охранять. Хотя никаких накладных, актов или чего-то в этом роде к стройматериалам не прилагалось. Но, может быть, молчаливые грузчики и были строителями, которые завтра приступят к работе?

В 15-30 Сергей услышал движение в коридоре – поднялся и вышел в фанерную дверь. Статная дама в чёрном пуховике с белым меховым воротником. Ласковым взглядом она посмотрела на Сергея:

– Это о вас мне девочки рассказывали, что теперь с нами по соседству строгая охрана, как Ладон у Геспирид?

– Ну, не совсем уж… По ночам я всё же сплю и, надеюсь, что никакой Геракл до вас не повадится.

Ласка в глазах дамы сменилась уважительным удивлением:

– Вот оно как… Приятно, очень приятно… И неожиданно такую эрудицию встретить у … – она оборвалась на полуслове. – В какой организации вы работаете?

– В «Атласе на окружности»…

– Пойдёмте чай пить, а то я намытарилась сегодня в администрации нашей… Оно, может быть, не морок, а так – морошка, но очень это всё утомительно. Ах, да я не представилась – меня Георгина зовут.

Сергей ожидал, что она прибавит к имени отчество.

– Нет, просто Георгина.

– А меня зовут Сергей.

– Очень рада знакомству.

Кабинет оказался небольшим и лапидарным. Накрытый скатертью большой стол, на столе электрический чайник, вазочка с печеньем, несколько канцелярских папок. Чуть в стороне стояла икона с Богородицей, младенцем Иисусом и Николаем Чудотворцем¹³², который как будто случайно притулился в углу, в нижнем краем иконы развевалось полотно, как блурб на обложке бестселлера: «Прозрение очес». Видимо, пока не обустроились, икона стояла, как фото в рамке на рабочем столе.

Чайник вскипел, Георгина усадила Сергея на стул, налила ему в чашку переливающийся рубиновым и агатовым оттенками напиток.

Вошли Галина и Ганна – одна приветливо кивнула Сергею, а другая улыбнулась. На столе появилась коробочка конфет «Птичье молоко» и похожая на торт пахлава. У Сергея в рюкзаке лежал «Сникерс» и он уже почти собрался идти за ним, но передумал – ножа, чтоб порезать шоколадный батончик на всех, с собой не было.

Когда все сели, Георгина всплеснула руками:

– У меня просто… Не знаю, как сказать! Голова кругом идёт от того, как у нас поддерживают бизнес и частную инициативу! – она ударила ребром ладони по столу. – Все этажи администрации обошла, все пороги обстучала, но так и не дозналась, что с договором на вывоз мусора делать. Мне говорят, что он необходим для любого юрлица. Но у нас, говорю, ателье! Почти отходов нету – за полгода полкило обрезков ниток и ломаных иголок едва ли наберётся! Мне в ответ, что без разницы – психологи и репетиторы тоже платят. Вы же, говорит, будете чеки выбивать? Ну и всё! Но в другой кабинет отправляют, где мне разъясняют, что можно не платить, если мусор хранится на вашей же территории, однако это место нужно согласовать по инстанциям, а каким – об этом в следующем кабинете мне рассказывали. А если эти круги ада на ровном месте не пройдёшь, то прилетит внушительный штраф и на три месяца закрыть могут. Из-за липовой бумажки! Вот на совершенно пустом месте всю голову сломаешь! Спохватилась, что сегодня праздник иконы «Всех скорбящих Радость», и молитву ей прочитала. Жаль, не сразу вспомнила:

«Подай нам слезы покаяния для очищения наших грехов, чтобы прекратился гнев Божий на нас. Чтобы мы могли с чистым сердцем и совестью и не сомневаясь надеяться на Тебя…» – Георгина посмотрела на присмиревших подруг. – Ну, что? Выбрали себе свою прялку?

– Ну, нам обеим больше всего один вариант понравился, но вдруг ты возражать станешь…

– Да мне ваши прялки… Мне лучше плуг!

Сергей пил чай, молчал, слушал, глядя то на одну, то на другую, а то и на третью. Он упустил начало разговора, поэтому не понимал, о чём идёт речь.

– … да, та моя подруга – педагог по призванию, инспектор по делам несовершеннолетних поневоле. Она сейчас в Кирове, вахтёршей служит в сельхозакадемии и уже десять лет пытается свою квартиру в Вуктыле продать. Никому там жилплощадь не нужна, вымирает посёлок! Она уже думает просто в пользу государства отказаться, чтобы хоть налоги не платить.

– Так ей не стоило разных агитаторов слушать.

– А кто мог тогда знать?

– Согласна… Вот и вышло, что шила – не мерила, а сшила – не поверила. То, что было по зубам Макаренко и Корчаку, оказалось не по силам искренним, но прихотливым девицам. Им бы раньше понять, что они за птицы, но не для этого, видать, они в зеркало смотрелись.

– Подожди ты, отвлекаешь с подругой своей. Давай по порядку. Про чекиста в тот раз не договорили. Я думаю, что главное – человек-то он хороший! Гордыню унял, не озлобился, а смиренно и бестрепетно нёс свою ношу. Поэтому после того, как его мир рухнул, он не наложил на себя руки, не спился, не ожесточился, а взял себя в руки и сумел построить нормальную семейную жизнь. Разве что мимо дома людоедки он больше не мог ходить – всегда стороной обходил. Но случилось это только тогда, когда он из НКВД ушёл. Заштопал прореху!

– А у фельдшера из вытрезвителя? Ну, который с фантастикой? Вот правду говорят, что где порют, так там и шьют! Когда дочка тогда как раз ногу сломала и не поехала на соревнования по художественной гимнастике – так её спортивная карьера и закончилась. Помыкалась, челночницей стала, зато потом смотри, как взлетела! А весь абсурдный ужас бытия оправдывает эстетикой и своими духами с мандариновой корицей. Настасья Филипповна двадцать первого века.

– Знаешь, мне думалось, что если Атилла – Бич Божий, а она выходит шалыга мундирная…

– Сына её только жаль – плохо, когда нитка на нитку налетает – слабая всегда о сильную рвётся…

Сергей перестал слушать, не понимая разговора. Он смотрел, как на улице падают хлопья снега, и, не долетая до земли, тают…

Через сорок минут чай был выпит, сласти съедены, разговоры договорены и швеи стали собираться домой. Сергей вернулся на свой пост. К нему подошла неожиданно робеющая Георгина:

– Извините, а вам такую обувь на работе выдают?

– Нет, это мои личные сапоги.

– Они у вас такие… Достоверные.

Не найдясь с ответом, Сергей буркнул:

– Мне они тоже нравятся…

Галина скосила глаза:

– Мы с подругами уходим, так и вы бы уж шли – чего просто так сидеть?

Сергей в первое мгновение с подозрением подумал, что это может быть провокацией. Но зачем им может быть нужно его отсутствие тут? Чтоб вынести тюки с минватой и рулоны пароизоляции? Которые никто не принимал и за которые никто не расписывался. И зачем его выпроваживать, когда он всё равно уйдёт, но получасом позже? Он представил себе, как Георгина с Галиной, озираясь по сторонам, тащат мешок с цементом и улыбнулся. Или нужно не его отсутствие тут, а его присутствие где-то ещё? Господи, вздор-то какой.

– Так нехорошо будет, если я к начальнику на полчаса раньше приду электрошокер сдавать …

– А зачем? Ведь завтра у нас тут вы же будете?

– Ну, да…

– Значит, вы сам себе начальник в данном вопросе. Вы апостола Павла вспомните: «ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое».

– Опять, если повезёт, то в полупустом автобусе поеду!

– Ну, вот и славно! – Георгина, плохо скрывая удовольствие, улыбаясь, ушла.

Сергей тоже собрался, надёжно припёр фанерную дверь стулом, запер металлическую сизую и покинул свой пост.

И сделал это отнюдь не напрасно – с комфортом занял одно из многих свободных мест в автобусе «ПАЗ» по пятьдесят первому маршруту. И Сергей без стеснения за своё положение ехал до конечной, даже в пробке на перекрёстке Производственной и Щорса почти не постояли. Удивительно.

Сергей вышел на пустой конечной остановке. Пустой от того, что первая заводская смена уже уехала, а вторая уже приехала.

Обычно Сергей обходил завод справа – ведущую к садоводству дорогу заасфальтировали и можно было не бояться промочить ноги. Слева, через гаражи, пролесок и железную дорогу, было ближе. Зато там тропинки, канавы, лужи, грязь… Но сегодня Сергей в сапогах, а не кроссовках. Значит, дома можно оказаться раньше и быстрее. Поэтому, чего зря время терять? Было прохладно, Сергей надел тонкие шерстяные чёрные перчатки.

В плеере бодрые немцы запели на английском:

«Shall we dare the dragon

Merciless he's poisoning our hearts

Our hearts

How shall we leave the lost road

Time's getting short so follow me

A leader's task so clearly

To find a path out of the dark

Mirror Mirror on the wall

True hope lies beyond the coast

You're a damned kind can't you see

That the winds will change?»¹³³

Сергей дошёл до полузаброшенного гаражного кооператива и хотел через пролесок свернуть, чтобы выйти на железную дорогу. Но в одном из гаражей моргал свет. В том самом гараже, где Сергея в прошлом веке угостили персиками – с тех пор гараж стоял запертым. По крайней мере, Серёжа никогда не видел, чтобы там кто-то бывал. А теперь вот целая дискотека. Он выключил плеер, снял наушники и неторопливо пошёл мимо гаражных ворот. Остановился у чуть приоткрытой двери и встал поодаль от дверного проёма…

Два крепких мужика средних лет сцепились и беспощадно гасили друг друга. Один боролся молча, а другой постоянно что-то говорил, но разобрать слова со стороны было совершенно невозможно – то шёпот, то визг, то рёв. В свете моргающей люминесцентной лампы было не разобрать деталей – то один другого беспощадно душит, то другой первого кулаками калечит. Может, это клип снимают, кино? Круглый лаковый столик полетел к чертям, в бетонную стену.

Мерцание лампы прекратилось и темнота оглушительно ударила по глазам. Раздался вопль, перешедший в хрип. Потом лампа в гараже вспыхнула и так и не выключилась. Сергей увидел, как один мужчина бросил на пол окровавленное горлышко разбитой бутылки. Второй стоял на коленях и из его горла пульсируя лилась кровь – густо, буднично и банально. Так селяне режут свиней и овец. Сергей похолодел и как будто не сам сделал шаг к гаражу, заглянул – нету ни штатива, ни оператора, а есть только бормочущий что-то себе под нос окровавленный мужик, склонившийся со шваброй над зарезанным им только что телом…

Электрошок сработал штатно. Сначала Сергей навёл красную точку лазерным целеуказателем, а потом острые металлические гарпуны впились в кожу между лопаток. «Раз, два, три, четыре, пять, шесть…» – Сергей отпустил гашетку электрошокера. Этого должно было быть достаточно, чтобы отправить в нокаут любого громилу. Сергей нашёл в углу провод, связал руки лежащему за спиной. Огляделся по сторонам. Увидел валяющийся на краю смотровой ямы смартфон. Вслед за ним увидел безжизненное тело Миши на дне ямы.

– Ох, курва…

В углу упала на бок большая спортивная сумка. Сергей отсоединил картридж, бросил его на пол, включил фонарь. Никого. Но сумка шевелилась, будто там внутри кто-то ворочался с боку на бок. Сергей расстегнул «молнию» и увидел сладко посапывающую в позе эмбриона худенькую златокудрую девочку с бантиками в косичках. Сергей вздохнул, застегнул «молнию» обратно и минуту постоял в задумчивости. Другую постоял. Третью. Четвёртую… А потом поднял использованный дистанционный картридж, вынул гарпуны из спины мужика. Сергея не смутила его застывшая поза, но застывшее выражение лица… Нету пульса, а зрачок не реагирует на свет фонарика. Может, оно и к лучшему.

Тела обоих мужчин Сергей столкнул в подпол и не сразу, но быстро нашёл, куда надо наступить, чтоб люк закрылся.

«Скрытый монтаж… Действительно, удобно».

Потом он взял сумку в руки и вышел из гаража. Посторонний едва ли что-то заподозрил. А если бы кто и увидел, так подумал, что это из овощной ямы кто-то спешит с запасом провианта на месяц. А что по темноте, так после работы. Бывает.

На остановке Сергей осторожно достал девочку из сумки и положил на скамейку. Потом отошёл метров на пятьдесят, свернул за угол бетонного забора, достал из кармана смартфон, найденный на полу в гараже, включил его. На рабочем столе появилась заставка – пронзительно-синее глубокое небо и ярко-жёлтые нездешние звёзды. Так, как тут, значит… «112»

– Здравствуйте! Тут на конечной остановке у завода цепей школьница на скамейке лежит без сознания. Может, ушиблась, может, обморок или ещё чего… Приезжайте!

Сергей повесил трубку, протёр телефон о рукав и выбросил за забор. Подождал восемь минут, пока к остановке не подъехала карета «скорой помощи». Через две минуты свет фар скрылся и Сергей пошёл обратно. Поднялся ветер, небо прояснилось, как будто кто-то спрял пряжу из облаков. Над лесом, прямо над злосчастным гаражом, сиял Пояс Ориона.

«Скандинавы его Прялкой Фригг называли…»

Сергей вернулся в гараж. Он искал канистру с бензином, баллон с газом или что-то в этом роде. Ничего похожего. Зато увидел тянущуюся тонкой паутинкой трещину. Трещина шла от едва заметной двери в стене. Сергей взял кувалду, вышел из гаража, огляделся по сторонам и грохнул по трещине раз, грохнул другой, грохнул третий… Трещинка из паутинки разрослась бессмысленной мозаикой. Сергей толкнул кладку плечом и стена уехала внутрь гаража, а через мгновение пополам сложилась крыша.

Сергей кашлянул от поднявшейся пыли, шмыгнул носом и полной грудью вдохнул томный, насыщенный запахом палых листьев и мокрой хвои воздух осенней ночи. Он почувствовал себя большим, настоящим и правильным. Безусловной частью вселенной, но не яркой кометой, одиноко летящей по глубинам бескрайнего космоса, а безызъятным элементом того, что было в самом начале, а теперь находилось в центре. Героем своего времени. Сыном своей матери. Струной, находящейся в резонансе с всепобеждающей гармонией. Суровой прочной нитью бытия.

Сергей спустился на железную дорогу и пошёл домой. Вслед за ним пошёл снег. Огромные снежинки падали с неба, но уже не таяли, как днём, а покрывали всё вокруг нежным и добрым одеялом. Сергей шёл по белой дороге по тёмному тоннелю из угрюмых елей в зияющую чёрную пустоту. Туда, к дому, за поворот.

Он обернулся на остовы гаражного кооператива: на не оправдавшие гордых надежд брошенные руины, на забытые развалины высоких сооружений, на скалящиеся беззубыми прорехами обломки оставленных конструкций, на рухнувшие и провалившиеся в глубокие подвалы лишенные смысла структуры и построения. Камень за камнем, шпалу за шпалой, кирпич за кирпичом – всё засыпало пушистым, равномерным и прискорбным снегом.

Сергей достал из кармана телефон и включил музыку:

«Растворились в тишине прощальные слова

Утих ночной костер, не стало волшебства

И в тишине ночной средь тлеющих огней

Ты словно зверь лесной, не знающий людей

Растаял след и путь остыл

Тот путь, которым уходил

Разбив надежды в серебро

Забыв о всем, что суждено

Уйду вечернею порой

В полночный час, ночной герой

Уйду, оставив позади

Свою любовь, свои мечты»¹³⁴

Сергей заглянул в соцсеть.

Она прочитала его сообщение. Она набирала ответ.