Читать книгу: «Особая примета»

Name: Особая примета
Author: Евгений Сухов
ISBN: 978-5-04-231933-4

Шрифт:

* * *

Глава 1. Когда плачет ребенок – это всегда плохо

Конец ноября больше напоминал настоящую зиму, нежели позднюю осень. В самом городе снега намело целые сугробы; на широких тротуарах были проложены узкие тропинки, а водителям автомобилей приходилось проявлять недюжинное мастерство, чтобы разъехаться со встречным транспортом: загодя прижиматься вплотную к бордюрам, порой останавливаться и пропускать встречные машины. Так было в городе. А в городском поселке Караваево, несмотря на то что в нем расположены два крупнейших завода Казани – авиационный и моторостроительный, – после обильного снегопада какое-то время вообще было ни пройти, ни проехать. Снегоуборочная техника не справлялась с бедствием – сумела расчистить лишь узкие полоски на федеральных трассах, необходимые для жизнеобеспечения города и для полноценного функционирования военных предприятий.

Снежная история повторялась едва ли не каждый год, к катаклизмам жители давно привыкли, сумели даже приноровиться, а потому особенно на них не сетовали.

Степан Григорьевич Милютин, человек возраста уже пенсионного, но все еще крепкий, возвращался из гостей, будучи в крепком подпитии. Нагрянула тьма, зародив свет и звуки: где-то у частных строений вспыхнуло пламя свечи, раздался женский смех. Дорога, которую он в обычные дни проходил безо всяких трудностей, на этот раз показалась ему полосой с препятствиями: без конца поскальзывался и падал, его то и дело сносило с узкой тропы куда-то вбок, а тут еще и ухабы! Проваливаясь в снег едва ли не по колено, Милютин, зачерпывая снег в ботинки (чего он, собственно, совсем не замечал), чертыхался, потом брал себя в руки, выбирался на тропу и продолжал нелегкий путь, стараясь держаться при этом как можно ровнее. Проходя мимо одноэтажного здания продуктового склада отдела рабочего снабжения, обслуживающего две столовые моторостроительного «Завода № 16», овощную лавку, два ларька и один продуктовый магазин, Степан Григорьевич услышал вдалеке детский горький плач, неприятно резанувший его слух. Милютин удивленно огляделся – поблизости нигде жилых домов не наблюдалось, и вообще местность во всякое время года оставалась малолюдной – и решил, что ему просто померещилось: мало ли что может почудиться спьяну.

Невесело хмыкнув, Степан Григорьевич поплелся дальше, но плач неожиданно повторился. Теперь ребенок рыдал безостановочно, буквально захлебываясь слезами, – вряд ли этот плач был вызван винными парами, кружившими голову мужчины. Похоже, что где-то на территории склада действительно находился плачущий ребенок. Прислушавшись, Милютин понял, что плач доносился откуда-то из-за высокой желтой стены здания продовольственного склада ОРСа. Вот только невозможно было определить, откуда именно он раздавался: со двора или все-таки откуда-то из помещения. Он повертел головой. В осеннем небе вдруг затлели звезды, они то вдруг неожиданно вспыхивали, а то вновь, заслоненные перистыми облаками, начинали гаснуть. Покрытое темными пятнами, на запад уходило красноликое солнце.

Если ребенок находился на улице, то не было никакого шанса, что его голос услышит сторож. Обратная сторона стены оставалась глухой, окна в ней отсутствовали, складская дверь наверняка была закрыта на крепкий запор ввиду вечернего расписания. А сам охранник, скорее всего, пребывал где-то в глубине помещений, а возможно, расположившись в тепле и не ведая о происходящей трагедии, попивал за столом чай с пряниками.

Но как в таком случае ребенок оказался один на улице? Загадка…

Что делать в этой ситуации, Степан Григорьевич совершенно не знал. Он даже приостановился, стараясь обдумать ситуацию и отыскать наиболее правильное решение. Однако голова работала прескверно: мысли путались, обрывались, не желали складываться в единую картину (надо бы, конечно, прекращать с этими вечерними посиделками, да и здоровье уже не такое, как в молодости)…

Ситуация могла выглядеть и по-другому: возможно, что ребенка забыли в помещении склада и он остался один-одинешенек? А что, если сторож склада, взявший с собой ребенка на дежурство, вдруг в одночасье помер и дите осталось внутри рядом с трупом? Тут и взрослый бы запаниковал, а что в таком случае говорить о малыше. И вообще: когда дети плачут – это всегда скверно. Значит, происходит (или произошло) нечто весьма ужасное. Надлежало что-то предпринять. Но вот что?

Идти разыскивать ребенка во дворе? Но где его в темноте отыщешь? Тут сам можешь потеряться! А потом что делать с дитем, если все-таки его найдешь? Ну, предположим, нашел, укутал беднягу, а дальше как поступить?

Если стучать в двери склада, так могут и не открыть. У них свое расписание. Еще и подстрелить могут откуда-нибудь из-за угла. Нынешнее время, оно такое… И будут правы!

Какое-то время Степан Григорьевич еще думал, как поступить. Затем развернулся и потопал к отделению милиции, благо что находилось оно недалеко. Прошагав сотню метров, подумал о том, что сейчас его почему-то вбок не заносило. Очевидно, решение добровольно посетить отделение милиции мобилизовало его силы…

Когда Милютин открыл дверь отделения, то едва не столкнулся с сержантом милиции, пыхнув на него стойким водочным духом. Тот невольно остановился, преграждая дорогу Милютину, спросил:

– А вы, гражданин, по какой такой надобности к нам явились? Да еще так крепко выпивши? Сдаваться, что ли, пришли? Если так, тогда милости просим! У нас как раз час назад обезьянник освободился.

– Там ребенок… – выпалил Степан Григорьевич, указывая рукой в сторону улицы.

– Там тоже ребенок, – указал сержант в противоположную сторону. – И что с того? Сам видел, в «царь горы» играют! Детей там много. Идите отсюда, гражданин. Иначе щас заберем вас, и будете у нас до утра куковать, покуда не протрезвеете.

– Да там дите ревет, надрывается, мочи нет это слышать. Я оттуда только что вернулся, не мог дальше идти. Может статься, что над ним измывается кто-то нехороший. А может, потерялся малыш. Уж больно горько плачет, вы бы выяснили, товарищ милиционер, – добавил Степан Григорьевич, изо всех сил стараясь казаться трезвым.

Ситуация и в самом деле складывалась не лучшим образом для Степана Григорьевича: вломился в отделение милиции, пребывая в крепком подпитии, и что-то там стал требовать. Это равносильно тому, как если бы разбить стеклянную витрину в дорогом магазине и стоять рядышком, покуривая, дожидаясь, когда тебя заберет наряд милиции. И то и другое несусветная глупость!

Сержант во все глаза смотрел на Милютина, готовый схватить его за шиворот, вывести из отделения и сильным пинком спровадить в заснеженную даль. И тут Степан Григорьевич услышал из комнатки за деревянным барьером звонкий голос с начальническими нотками:

– Где это, гражданин?

– Около склада ОРСа.

– Ладно, Паша. Сходи с ним. Глянь, что там за ребенок плачет. Если наврал чего – тащи его обратно. Оформим за хулиганку… Уроком на будущее ему будет.

Сержант недобро глянул (наверняка на вечер у него были другие планы) на нежданного вечернего гостя, с каждым выдохом источающего тяжелое амбре, и произнес:

– Пошли. Но коли наврал что – смотри… Тебя предупредили! И без тебя сейчас проблем выше крыше!

Оба пошли по направлению к складу ОРСа, над трубой которого висела полоска черного дыма.

Под ногами мужчин хрустел свежевыпавший снежок. Милютин, пряча лицо от порывов студеного ветра, шел торопливо, немного впереди, словно куда-то опаздывал. Позади, мысленно его проклиная на все лады, шел сержант милиции Паша – газетку в дежурке было читать куда приятнее, нежели брести куда-то в поздний вечер. Если бы не хруст снега, было бы абсолютно тихо. Как бывает в самом начале зимы, когда воздух становится сырым и тяжелым.

Когда подошли к складу, услышали детский плач.

– Ну, а я что говорил? – победно глянул на сержанта Милютин. Он чувствовал себя если не героем, то уж точно человеком, выполнившим сложное и ответственное задание.

Сержант Паша молча посмотрел на выпившего мужчину, хотел, верно, что-то ответить, но сдержался.

Подошли поближе. Пытаясь понять, откуда именно доносятся рыдания.

– Похоже, что внутри складского помещения плачет, – предположил сержант.

Они обошли одноэтажное складское строение и подошли к входным дверям. Одна створка дверей была приоткрыта. Паша, нахмурив брови, глянул на оробевшего Милютина, отстранил его рукой вбок и, достав из кобуры пистолет, бочком протиснулся в дверной проем, хотя можно было попросту открыть дверь пошире.

Коридор, начинающийся от самых дверей, был пуст. Плач ребенка доносился откуда-то из самого конца коридора. Когда сержант осторожно прошел до конца коридора и заглянул в открытую дверь, откуда и доносился плач, то увидел белокурую женщину лет тридцати, одетую в синий служебный халат, лежащую на топчане. Ее остекленевшие глаза смотрели куда-то вбок и вверх. Рядом с ней, у ее изголовья, стояла девочка лет шести, одетая в серое демисезонное пальтишко, на голове вязаная синяя шапочка, и горько рыдала. Кажется, она осознавала произошедшую трагедию, но принять случившееся не могла.

Сержант милиции неодобрительно покачал головой, явно сочувствуя ребенку, а потом подошел к топчану и посмотрел на тело женщины. На тонкой посиневшей шее виднелись явные следы удушения. Ни изнасилования, ни избиения, похоже, не было. Нагоняя жути, где-то совсем рядом завибрировала проснувшаяся в тепле муха.

Присев на корточки, Павел приобнял девочку за худенькие плечики и ласково произнес:

– Я дядя милиционер… Пойдем со мной, малышка.

Выражение его лица было уже иным, нежели когда он только ступил в коридор. По его лицу было заметно, что, несмотря на свои молодые годы, он успел многое повидать, однако сопереживать чужому горю не разучился.

– А мама? – доверчиво посмотрела на него девочка.

– Мама сильно заболела, – не нашелся более ничего сказать сержант милиции. – Мы вызовем для нее врачей, и они отвезут ее в больницу.

– Зачем? – спросила девочка и всхлипнула. – Вы меня обманываете… Они же не смогут ее вылечить. Я уже не маленькая и знаю, что мамы больше нет. Она ведь умерла, верно? – снова посмотрела на милиционера девочка.

Сержант промолчал. Он не представлял, что следует отвечать в подобных случаях и надо ли говорить вообще. Он просто взял девочку за руку и вывел из каморки с топчаном и неподвижно лежащей на нем белокурой женщиной. В коридоре их поджидал Степан Григорьевич.

– Ну что там? – тревожно поинтересовался он.

– Ничего, – ответил сержант Паша, не посчитав нужным докладывать нетрезвому гражданину о трупе, и в свою очередь поинтересовался: – Как вас зовут?

– Милютин Степан Григорьевич, – последовал ответ.

– Вы можете постоять у входа на склад, пока я не вернусь со своими товарищами? – попросил сержант уже с нотками уважения. – Если кто-то объявится, никого не пускать!

– Конечно, – ответил уже начавший потихоньку трезветь Степан Григорьевич. – А на вас я могу сослаться? Ну, ежели кто-нибудь все же захочет пройти на склад?

– Можете, – утвердительно произнес милиционер. – Так и говорите: сержант Павел Удмуртов из тридцать пятого отделения милиции не велел никого пускать. Да я недолго…

Где-то далеко, через дорогу, танцевали всполохи огня. В действительности это был не костер, а догорали остатки дня.

Глава 2. Не нужно лохматить бабушку!

Отделы рабочего снабжения появились в городе вследствие выхода в свет Постановления Центрального комитета ВКП (б) и Совета Народных Комиссаров СССР, принятого официально 4 декабря 1932 года. Теперь права у заводских управлений в деле снабжения рабочих питанием, продуктами, одеждой, предметами первой необходимости значительно расширились. Заводоуправления многих крупных и средних промышленных предприятий, в том числе и «Завод № 16», выпускающий двигатели для самолетов, организовали такие отделы снабжения, первым и главным делом которых было обеспечение рабочих и служащих предприятия горячим питанием, рабочей одеждой, мылом, спичками и прочим товаром, без чего было трудно обойтись. А то и вовсе невозможно!

В годы войны именно ОРСы обеспечивали бесперебойное питание рабочих в дневные и ночные смены. Помимо обеспечения отделов рабочего снабжения из государственных фондов продукты питания поступали также из подсобных хозяйств, умножившихся в годы войны многократно. Это были свинофермы, птичники, рыбные хозяйства, сады и огороды. После войны в условиях карточной системы ОРСы оставались главным подспорьем для рабочих и служащих тяжелой и машиностроительной отраслей и рабочих строительной отрасли. Именно отделы рабочего снабжения во многом помогали выживать огромным массам населения страны и большей части жителей Казани. Шутка ли: на базаре или рынке стоимость буханки хлеба практически равнялась или была чуть меньше месячной зарплаты рабочего машиностроительного предприятия. А на то, что можно было отоварить (естественно, за деньги) по карточкам, прокормить семью с несколькими детьми было очень проблематично…

После отмены карточной системы на продукты питания и промышленные товары и по завершении проведения денежной реформы в конце 1947 года базарные цены на продукты питания и прочие товары народного потребления были более или менее приведены в соответствие с ценами государственными, хотя несколько и превышали их. Проблема продуктового дефицита и недоедания населения уже в сорок восьмом году практически сошла на нет. Однако рабочие заводов и фабрик все еще нуждались в горячем питании. Без него отрабатывать многочасовую смену было тяжко. И те, кто работал на предприятиях в ночь, тоже не прочь были подкрепиться в обеденный перерыв наваристым супчиком да горячим пюре или макаронами с котлетой.

Так что ОРСы хоть и выполнили свою основную задачу в годы войны и во времена карточной системы, по-прежнему были городу и государству необходимы. Это только кажется, что наступили другие времена. В действительности для человека мало что поменялось. Во все времена людям хотелось есть и пить. Только накормленному рабочему и думается хорошо, и работается с настроением.

Отделы рабочего снабжения как во время войны, так и после имели коллективы преимущественно женские (оно и понятно, всех мужиков повыбило, только калеки и остались). ОРС «Завода № 16» возглавляла также женщина – Зинаида Ивановна Коротченкова. И если склад ОРСа во время войны охраняло подразделение НКВД республики, то после войны до отмены карточек, то есть до сорок седьмого года, на складе дежурил сменяющийся милицейский пост. А когда отменили карточную систему, необходимость специальной охраны склада как-то отпала сама собой. И с середины весны сорок восьмого года склад сторожила женщина по имени Глафира Петровна Хлопченко. Именно так звали молодую белокурую женщину, что недвижимо лежала теперь на топчане в складской каморке, уставившись невидящим взором куда-то вбок и вверх.

* * *

Вернулся сержант милиции Павел Удмуртов и правда скоро – стрелки часов показывали всего четверть десятого вечера. С ним прибыли еще трое. Верно, тоже из милиции. Один стал осматривать труп, другой что-то записывать. Третий, что пришел вместе с сержантом Павлом Удмуртовым, стал расспрашивать Степана Григорьевича, как он услышал плач за стеной склада, в какое время, не видел ли он кого поблизости и что он, Степан Григорьевич, предпринял, определив, что на продуктовом складе ОРСа «Завода № 16» плачет ребенок.

Степан Милютин, почти протрезвевший, отвечал односложно. Теперь его мучила сухость в горле, но где здесь можно выпить хотя бы стакан воды, он не знал. Обстоятельно, стараясь не пропустить даже мельчайших подробностей, принялся рассказывать обстоятельства случившегося. Плач ребенка он услышал, когда, возвращаясь из гостей, проходил мимо склада ОРСа моторостроительного завода. Поблизости склада никого из прохожих не видел; никто не попадался ему навстречу, и никого он не обгонял. А когда он услышал плач ребенка и определил, откуда он доносится, решил немедленно направиться в ближайшее отделение милиции, чтобы сообщить о детском плаче.

Когда Милютин рассказал о произошедшем, его отпустили, предварительно записав адрес его проживания и предупредив, что если он вдруг понадобится, то его вызовут. Домой Степан Григорьевич вернулся уже около полуночи и совершенно трезвый, что несказанно удивило его супругу Клавдию Васильевну.

– Ты где был? Скажи правду! – начала она допытываться у мужа, едва переступившего порог. У нее имелись серьезные основания полагать, что у супруга появилась молодая зазноба, и она задалась целью выяснить, кто это такая. – Опять где-то шлялся!

Взгляд у супруги пытливый, ястребиный, от такого не увернешься.

– Да у Станкевичей я был, – искренне возмутился Степан Григорьевич.

– А что тогда трезвый? – прозвучал резонный вопрос жены, насквозь сверлящей его взглядом. Ведь от Станкевичей Милютин возвращался практически всегда на рогах.

– Протрезвел, пока шел, – честно ответил Степан Григорьевич.

Говорить про плач ребенка на складе ОРСа моторостроительного завода, добровольный визит в отделение милиции, про задушенную женщину, допрос и прочие перипетии, случившиеся с ним в этот злополучный вечер, Милютин не желал, да и резону особого не было, поскольку супружница ему все равно бы не поверила.

– Ага, рассказывай. Небось у Томки своей опять был, – прошипела с большой язвой в голосе Клавдия Васильевна.

– Какой еще Томки? – округлил глаза Степан Григорьевич, не сразу поняв, о ком идет речь.

– Какой, какой… – скривившись, передразнила мужа Клавдия Васильевна. – А той самой! Зиганшиной, вот какой!

– Не был я ни у какой Томки! – устало продолжал настаивать на своем Степан Григорьевич. Сейчас ему хотелось только покоя. Возмущение было где-то праведным, потому что у Тамары Георгиевны Зиганшиной он не был уже месяцев восемь…

– Ты где-нибудь в другом месте будешь сказки свои рассказывать, – начала помалу отходить Клавдия Васильевна, убедившись, что муж вряд ли врет. За время их долгой совместной жизни она научилась различать, когда Милютин говорит правду, а когда откровенно лжет. Однако сдаваться сразу она не собиралась и добавила, как бы махнув рукой на ситуацию: – Скоро песок уже начнет сыпаться – а все туда же. Правду люди говорят: горбатого только могила исправит…

Тем временем в помещении продовольственного склада вовсю проводились следственно-оперативные мероприятия. Судмедэксперт, мужчина лет сорока пяти, раскрыв саквояж с инструментами в кармашках, вытащил из него анатомический пинцет, измерительную линейку, увеличительную лупу с ручкой, фонарь с подзарядным устройством и предметное плоское стекло с полосой для записи, принялся брать образцы тканей убитой женщины для проведения врачебной экспертизы. Эксперт-криминалист, сухощавый, с пронзительным взглядом, еще совсем молодой человек, склонный к глубокому анализу, старался отыскать хоть какие-нибудь улики – отпечатки пальцев, следы, волоски, которые помогли бы следствию изобличить преступника. Сфотографировав убитую Хлопченко несколько раз – в том числе крупным планом шею со следами удушения, – он что-то принялся писать карандашом на листке бумаги, подложив под него попавшуюся под руку фанерку.

Было принято решение, несмотря на наступившую ночь, обойти близлежащие дома – сплошь частнособственнические, поскольку, став частью города, поселок Караваево не перестал быть поселением, пусть и городским.

Двум милиционерам – оперативнику Храмову и участковому – двери домов, да еще в столь позднее время, открывали неохотно (поселок Караваево входил в число неблагополучных районов города, и многие жильцы имели печальный опыт общения с сотрудниками милиции), а на заданные вопросы отвечали односложно: «нет», «никого не видели», «по ночам сидим дома и по улицам не шастаем». Только одна из опрашиваемых, женщина лет сорока с хвостиком, ответила утвердительно.

– Видела, – посмотрела она уверенно на Храмова, определив, что в тандеме милиционеров он старший. – Соседского парня Сашку Богомольцева.

– Та-ак, – протянул Храмов. – И когда именно видели, можете сказать?

– На часы я не смотрела… Где-то с полчаса назад. Я в это время кошку домой впустила, в дверь она царапалась.

– Ничего в нем подозрительного не заметили? – пытливо всмотрелся Храмов в женщину.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, может быть, он в руках что-нибудь нес? Как-то странно вел себя?

– Заметила, – энергично подтвердила женщина. – Он домой шел с полупустым мешком за плечами, мимо моего дома проходил. И как-то воровато озирался.

– А с полупустым мешком, – раздумчиво протянул оперуполномоченный, – это значит – наполовину полным? Я правильно вас понимаю?

– Именно так, – снова утвердительно ответила женщина.

– Где, вы говорите, он живет-то? – поинтересовался оперуполномоченный таким тоном, как будто женщина уже отвечала на этот вопрос и он просто запамятовал.

– Так вон там, – махнула рукой в сторону улицы женщина. – Второй дом от меня напротив…

– Это тот, что на противоположной стороне улицы за синим покосившимся забором? – уточнил опер.

– Он самый.

– А еще кто там проживает?

– Старая бабка и внук с внучкой. Если будете с бабкой разговаривать, Изольдой Семеновной ее зовут, то говорите погромче, глуховатая она.

– Учтем. – Поблагодарив, милиционеры направились к указанному дому.

Ночь задалась. Небо было темное, ни единой звездочки, как оно и бывает поздней осенью: хоть снег уже давненько выпал и уже не тает, а все покуда не зима. И если бы не этот снег, слегка подсвечивающий пространство, то тьма стояла бы настолько густой, что на расстоянии вытянутой руки уже ничего не было бы видно.

Дверь оперуполномоченному Храмову и участковому отворила бабка.

– Здравствуйте, Изольда Семеновна, ваш внук дома? – громко спросил оперуполномоченный.

– Ась? – приложила старуха ладонь к уху.

– Я говорю, дома ли ваш внук? – едва ли не прокричал оперативник, удивляясь тому, как эта старая глухая старуха сумела услышать стук в дверь.

– Дыкть это, топим помаленьку. А как не топить, – развела руками старушка, – чать, зима на дворе.

Сказав это, Изольда Семеновна вопросительно уставилась на нежданных гостей.

– Это хорошо, что топите, – едва не заорал в ответ оперуполномоченный Храмов. – А внук Саша – он где?

– Тама, – указала вглубь дома бабка.

– Мы пройдем, – произнес опер без всякого намека на вопрос и прошел в дом.

Милиционеры зашли в залу – большую комнату со столом посередине и двумя кроватями: одна с правой стороны от входа, на которой лежала девушка, другая, расправленная, – у противоположной стены. Застеснявшись, девушка натянула одеяло до подбородка.

– Изольда Семеновна, а где внук-то? – снова заорал оперуполномоченный, оглядев комнату.

– Да там он, – указала бабка на помещение за занавеской.

Откуда-то резко потянуло сквозняком. Храмов быстро все понял – опер он был опытный, – кинулся за занавеску и увидел настежь раскрытое окно, за которым мелькала удаляющаяся спина парня, бежавшего через огород по направлению к соседскому двору. Оперуполномоченный тоже выскочил в окно и кинулся было за ним следом, да куда там! Догнать парня, для которого поселок был родным, знавшего здесь все переходы и проходные дворы – в отличие от оперативника, бывшего в поселке всего-то второй раз в жизни, – догнать было невозможно. Скоро Храмов, в перепачканной одежде и весьма недовольный собственной нерасторопностью, вернулся в дом. Ни к кому не обращаясь, хмуро сообщил:

– Ушел, гад!

Допрос престарелой бабки ничего не прояснил. Изольда Семеновна была сильно глухая, и оставалось только удивляться, как ей удается общаться с внешним миром. Девушка, внучка бабки, укрывшись до подбородка одеялом, боязливо зыркала на нежданных гостей и не была расположена к общению: она или замалчивала вопрос, или отвечала односложно.

А вот осмотр дома был более успешен. В комнате внука под его кроватью был найден мешок из дерюги. Скорее всего, тот самый, что опрашиваемая оперуполномоченным Храмовым соседка видела вечером за спиной Сашки Богомольцева. Мешок и правда выглядел полупустым. В нем лежали полуведерный куль с картошкой, две здоровенные репы, испачканные в земле, и две жестяные банки сгущенного молока. Обнаруженные припасы вполне могли быть вынесены из продовольственного склада отдела рабочего снабжения моторостроительного завода…

Когда участковый и оперуполномоченный с мешком Сашки Богомольцева вернулись в каморку на складе ОРСа, там находились уже другие лица. Это были начальник местного отделения милиции капитан Мансуров, заместитель директора моторостроительного завода по рабочему снабжению, а также начальник ОРСа завода Зинаида Ивановна Коротченкова и начальник склада Степан Романович Гайдуков – крупный полноватый мужчина с орденскими планками на стареньком, поношенном, коричневого цвета пиджаке. Он и удостоверил пропажу.

– Я тут посмотрел по карточкам складского учета, что пропало… Выходит, что полпуда сахара, с полкило изюма и десять жестяных банок сгущенного молока. – Посмотрев на капитана Мансурова, хмуро выслушавшего его заявления о пропаже, добавил: – Это то, что на первый взгляд мы имеем… Но, конечно же, нужно еще уточнить.

– Все это вам нужно будет записать и предоставить нам в отделение милиции на мое имя, – подчеркнул Мансуров.

– Сделаем все как нужно, в лучшем виде… Аккуратно все это напишу и уже заверенное моей подписью предоставлю органам, – твердо пообещал Степан Романович.

– А банки сгущенного молока, они вот такие были? – вытащил из мешка жестяную банку со сгущенкой Храмов.

– Ага, точно такие, – подтвердил начальник склада Гайдуков. – А откуда они у вас? Они под строгим контролем.

Храмов не счел нужным вдаваться в подробности, коротко ответил:

– Проверяем, – и положил жестяную банку обратно в мешок.

– Так что, из-за этого, выходит, Глафиру Хлопченко убили? – с ноткой недоумения в голосе произнесла Зинаида Коротченкова, стараясь не смотреть на труп женщины, уже прикрытый.

– Знаю случаи, когда и за меньшее убивали, – буркнул в ответ Храмов. – Так что мотив убийства вполне ясен…

– Ну, так это, наверное, в войну было и когда продуктовые карточки в обиходе были. А теперь-то какой смысл убивать? – продолжала недоумевать заместитель директора моторостроительного завода по рабочему снабжению Коротченкова, очевидно, никогда в своей жизни не голодавшая и не знавшая, что в городе во время войны были десятки убитых, которых лишили жизни за пачку сливочного масла, буханку хлеба, ту же самую сгущенку или килограмм кускового сахара…

– Вы думаете, что, если карточки отменили, так и люди как-то поменялись? – посмотрел на женщину оперуполномоченный Храмов. – Не дожидаясь ответа, добавил: – Уверяю вас, гражданочка, что нет. Должно пройти немало времени, чтобы люди хоть как-то позабыли войну, холод и голод… Иначе не бывает.

Приехала труповозка – грузовой автомобиль ЗИС-5 с крытым кузовом, окрашенный в черный цвет и с грязными пятнами по всей поверхности – и остановилась у дверей склада. Из кузова на истоптанную раскисшую землю выпрыгнули двое крепких мужиков в несвежих халатах поверх телогреек. Один из них, длинноногий и длиннорукий, поинтересовался у милиционера, стоявшего снаружи:

– Где тут пострадавший?

– Это женщина. Проходите внутрь, она там лежит.

Второй – плечистый, малость сутулый – шаркнул носилками по металлическому днищу кузова и вытащил их наружу.

Приехавшие хмуро поздоровались с людьми, стоявшими у трупа, и остановились в сторонке.

– Можете забирать, – распорядился капитан Мансуров.

Длиннорукий кивнул и сказал напарнику:

– Под плечи ее возьми, так удобнее.

Убитую женщину погрузили на носилки и вынесли из каморки. Машина завелась, выхлопная труба брызнула снопом огня и тронулась, тарахтя. Следом разошлись и покинули продовольственный склад ОРСа и все остальные, приехавшие на расследование убийства. Остались лишь заместитель директора Зинаида Коротченкова и начальник склада Степан Гайдуков, которым надлежало закрыть склад, убедившись перед этим, не пропало ли еще чего из продуктов. За судмедэкспертом и криминалистом, закончившим наконец писать протокол, вышли из складской каморки опер Храмов и начальник отделения милиции капитан Мансуров.

– Ну, что думаешь обо всем этом? – закурив папиросу и сделав глубокую затяжку, спросил начальник городского отделения милиции.

Вокруг стояла потрепанная мгла, через которую пробивались просветы нарождающегося дня.

– А что тут думать, – промолвил Храмов. – Склад подломил уже известный нам Сашка Богомольцев, житель поселка Караваево. Задержать которого не удалось, поскольку он успел скрыться и тем самым подтвердил свою причастность к убийству сторожихи и ограблению продовольственного склада. Работал он, скорее всего, не один, а с дружками. Такими же сопляками, как и он сам. Потому-то и взяли они по преимуществу сладкие продукты… И в этом вот мешке, – он указал на мешок, что нес на плече, – была его доля.

День начинался хмуро: под ногами сочно чавкала мокрая земля, а в предрассветном тумане дремали деревья с широкими кронами.

– Но там из сладкого только две банки сгущенки. А где в таком случае изюм, где сахар? – покосился на своего опера капитан Мансуров.

– Изюм и сахар подельники разобрали, – безапелляционно заявил Храмов, уверенный в своей правоте. – Товар-то ходовой! А Богомольцев взамен сладостей картошечкой разжился и репой. Чтоб было чем кормить бабку и сестру.

– Возможно, – соглашаясь, кивнул Мансуров и добавил: – Ладно. Работай.

Храмов кивнул. Что дальше делать – было предельно ясно. Подозреваемый в деле грабежа на складе ОРСа и убийства сторожа отыскался. Оставалось только через информаторов и доверенных лиц – а их у Храмова в поселке Караваево было немало – узнать, где в настоящее время скрывается подозреваемый Богомольцев, и в кратчайшие сроки его задержать. Недолго еще гулять на свободе соколику – максимум сутки!

Глава 3. Ну что, попался?

Как Богомольцевы сумели выжить в суровые военные зимы на иждивенческие карточки с нормой четыреста граммов хлеба на человека, ведомо только одному Богу. Летом тоже не разживешься: небольшой огород с истомленной суглинистой землей, что был за домом, почти ничего не родил. Разве что скудную зелень: петрушку, укропчик, хиленький лучок, – с помощью которой можно избежать цинги. Да и кому на этом огороде копать, сажать, полоть? В сорок первом, когда началась война, Изольде Семеновне стукнуло семьдесят пять годков (здоровьице уже не ахти какое), а внуки учились в младших классах: Сашке исполнилось десять лет, а его сестренке Иришке и того меньше – девять.

Во времена казачьего царя Емельки Пугачева, промышлявшего со своей шайкой неподалеку от этих мест, поселка Караваева еще не существовало, имелся лишь починок в два или три двора без названия. Так сказывают местные старожилы. Перед Первой мировой войной поселок Караваево насчитывал уже без малого двести восемьдесят дворов и население около двух тысяч человек. Ныне поселок Караваево – весьма внушительный: четыреста с лишком дворов, восемь протяженных улиц с десятком переулков и тупиков и населением более двух с половиной тысяч человек – совсем не шутка! На сегодняшний день поселок Караваево будет побольше некоторых бывших уездных городов вроде Арска или Ядрина. А еще имеется в поселке православный каменный храм во имя Смоленской иконы Божией Матери, переделанный ныне в столовую, и несколько мелких озер, одно из которых – под названием Ремиха, пользовавшееся дурной славой среди местного населения. Жители поселка предпочитают обходить его стороной: сказывают, в озере на самом дне, в затопленном доме, сидит злая горбатая старуха и тех, кто проходит мимо озера или задумает искупаться, хватает за ноги и тащит к себе на дно. Кто-то верил старинным преданиям, а кто-то откровенно над ними посмеивался, но, однако, каждый год находили в озере с недоброй славой утопленников, что косвенно подтверждало легенду о горбатой старухе.

А вот город Казань – это уже четыреста двадцать тысяч жителей. Поди отыщи шустрого злоумышленника семнадцати годов, который совсем не желает, чтобы его сыскали. Однако оперуполномоченный старший лейтенант Илья Владимирович Храмов все-таки его нашел. Там же, в Караваеве. А куда еще парню податься, если в городе он вроде приезжего – некуда ему податься! – и свой лишь в Караваеве. В поселке его каждая собака знает, и он ведает про всех и обо всем. А взяли Богомольцева у одного из его школьных друзей – Кольки Козицкого, также рано лишившегося родителей и проживавшего с сестрой и бабкой в переулке Тупиковом, имевшем всего-то шесть домов, по три избы на каждую сторону.

Наводку на Козицкого оперу Храмову дал его информатор Ваня Воскобойников. Встретившись с ним в Лядском саду под раскидистым кленом, не тратя времени на вступительные слова, оперуполномоченный поинтересовался:

– Ты такого Александра Богомольцева знаешь?

– Еще бы не знать. Одноклассник мой бывший!

– Мы сейчас его разыскиваем. У кого он может спрятаться?

В глазах Воскобойникова сверкнул какой-то недобрый огонек.

– Есть только один человек, который Сашку Богомольцева надолго может приютить, – промолвил Воскобойников и заговорщицки посмотрел на оперативника. – Это дружок его лучший – Колька Козицкий.

– С кем он живет?

– С бабкой и сестрой. Родителей у него, как и у Сашки, нет. В школе они дружили, сейчас тоже дружат.

– Проследи за домом этого Кольки. Тебе проще, ты местный… Если он действительно там, то дашь нам знать.

– Сделаю, – охотно согласился Воскобойников.

О своих бывших одноклассниках Ваня поведал не без злорадства, рассчитывая, что у обоих парней вскоре начнутся большие неприятности. Основания их недолюбливать у него имелись. Не однажды бывал ими бит и очень часто за дело (не следует «стучать» директору школы на своих одноклассников).

Отблагодарив Воскобойникова половиной пачки папирос, Храмов заторопился в отдел. Желание наказать парней за синяки и не единожды разбитый нос у Воскобойникова, конечно же, присутствовало, чего старший лейтенант не мог не почувствовать. Но он очень надеялся, что за стеной неприязни Воскобойникова к своим одноклассникам скрывается достоверная информация, которая даст возможность взять Александра Богомольцева, что называется, тепленьким.

На следующий день Воскобойников через участкового оперуполномоченного дал знать Храмову, что Богомольцев действительно затаился у Козицких. «Собственными глазами его видел», – высказался он содержательно. Ближе к вечеру капитан Мансуров с двумя операми и нарядом милиции обложили дом Козицких со всех сторон и приступили к задержанию подозреваемого Богомольцева.

Бабка у Коли Козицкого глухотой не страдала. И, когда забрехали соседские собаки, насторожилась. Выглянув в окно, заприметила во дворе тени, промелькнувшие по мерзлой земле, о чем тотчас сообщила внуку и его гостю:

– Кажись, милиционеры во дворе. Уходить вам надо, пока чего лихого не стряслось.

Но сообщение запоздало. От сильного удара навесной крючок вырвало вместе с гвоздями, входная дверь широко и с хлопком распахнулась. Громко, стуча каблуками сапог, в избу вломились милиционеры. Наставили на Богомольцева и Козицкого пистолеты, а капитан Мансуров строго предупредил:

– Даже не рыпайтесь. Не то сейчас время, чтобы цацкаться! Обоим шкуру продырявим!

– Чего вы вломились-то? – вышла из глубины комнаты старуха. – В чем же ребятишки виноваты! Сироты они – что этот, что тот! Их бы пожалеть надо, а вы на них пистолеты наставляете!

– Отойди, мать, – произнес капитан Мансуров, – не до тебя сейчас. Эти твои невинные в убийстве молодой женщины подозреваются! Маленькую девочку сиротой оставили… Теперь несмышленое дитя в детдом придется отдавать, вот кого пожалеть надо!

– Господь с вами! – беспомощно взмахнула руками женщина. – Быть того не может! Не могли они сделать такого! Я их с малолетства знаю.

– Разберемся, мать!

– Ну что, попался? – не без ехидного удовольствия заглянул в глаза Сашке Богомольцеву Храмов. – А ну, руки за голову. Живо, я сказал!..

* * *

Богомольцева и Козицкого препроводили в милицейское отделение и поместили в камеру предварительного заключения. Там с ними начал работать следователь-орденоносец Мирза Худайкулов из следственной группы. Был он человеком опытным, начинал службу еще в тридцатых годах в органах НКВД, и допрашиваемые у него обычно после нескольких допросов во всем чистосердечно сознавались. Лишь однажды случилась осечка.

Произошло это в самом начале службы ровно десять лет назад. Тогда в преступлениях против порядка управления, подрывающих основы хозяйственной мощи государства, и сознательном вредительстве обвинялся бывший нэпман Иосиф Барковский, мужчина тридцати восьми лет. Коммерсант, тщедушный на вид, оказался упертым – никак не желал давать признательные показания! В ходе предварительного следствия Худайкулов собрал толстую папку материалов, подтверждающих предъявленные подследственному обвинения. Документы содержали показания самого Барковского, а также данные, полученные во время допросов, его многочисленные заявления. Однако разоружаться бывший нэпман не желал, чем значительно тормозил следствие. Поначалу Мирза Худайкулов лишь запугивал его, лишал сна, устраивал многочасовые допросы, воздействовал психологически и морально, а когда стало ясно, что используемые меры не эффективны, решил в качестве исключения применить к нему методы физического воздействия. После четырех дней избиения Барковский неожиданно скончался – не выдержало сердце, – так и не сознавшись в преступлениях, которые ему вменялись.

Но там под следствием находился мужчина под сорок лет, имевший свои убеждения, с крепким внутренним стержнем, с устойчивыми взглядами, полностью сформировавшийся, за плечами у которого имелся немалый жизненный опыт, со своими принципами. А тут всего-то неоперившиеся пацаны – казалось бы, надави на них чуток, и они во всем признаются. Но все вышло куда сложнее, чем представлялось поначалу, – пацаны оказались невероятно упертые. И не желали признавать очевидного.

Мирза Худайкулов в очередной раз вызвал к себе на допрос Александра Богомольцева. Некоторое время он просто сверлил его взглядом, ожидая, что подследственный наконец занервничает, начнет елозить, но парень оказался с крепкими нервами – сидел неподвижно и терпеливо дожидался вопроса.

– Значит, ты ни в чем не виноват?

– Ни в чем.

– А полмешка продуктов тогда откуда взялись? – допытывался следователь, щуря глаза. И зрачки его при этом становились меньше острия иголки.

– Так на рынке за работу дали, – отвечал следаку Александр Богомольцев. – Я десять дней продукты грузить и разгружать помогал. Можете проверить.

– Ага. Рассказывай…

Ни Богомольцев, ни Козицкий про ограбление склада отдела рабочего снабжения моторостроительного завода и убийство женщины-сторожа ничего якобы не знали. Их слова звучали весьма искренне, чего никак не хотел замечать следователь Мирза Худайкулов. Он решил, что подследственные попросту загодя сговорились между собой и хорошо выучили свои роли – кому и что следует отвечать на задаваемые вопросы. Он заставлял их стоять столбом на одной ноге в течение суток, приседать до тысячи раз с толстой книгой на вытянутых руках, подсылал к ним в камеру опытную агентуру, которая должна была уговорить их сознаться в ограблении на складе, а также в убийстве женщины. Однако все было тщетно! Парни сдаваться не желали.

Терпение у Худайкулова окончательно лопнуло, когда Козицкий во время допроса сообщил, что будет жаловаться в прокуратуру на действия следователя, и тогда он решил применить к парням методы физического воздействия. Не касаясь лица и рук, так, чтобы не видно было нанесенных побоев и у подследственных имелась возможность написать признательные показания, он принялся их избивать.

Бить Мирза Фахрутдинович умел почти профессионально, считая методы физического воздействия составной частью своей работы. Ну это как заполнять протокол допроса – вещь нужная и даже обязательная, без которой и допрос не допрос. Для этого случая в левом ящике стола у него лежали старые потертые кожаные перчатки, повидавшие на своем веку немало всякого. В мелких трещинках, образовавшихся на старой коже, невидимых глазу, они сохраняли микрочастицы крови националиста Амира Мирсаева; обличенного в связи с врагами народа писателя Амирджана Нигматуллина; и, наконец, председателя горисполкома Василия Павлова, за изобличение которого следователь Мирза Худайкулов был награжден орденом Красной Звезды.

Главным среди двоих парней, по мнению Мирзы Фахрутдиновича, являлся Александр Богомольцев. Его видели с мешком за плечами, в котором лежали продукты, сразу после ограбления склада и убийства женщины-сторожа. А еще Богомольцев сбежал, когда группа захвата хотела его задержать для следственных действий, что напрямую подтверждало его вину. Скрывался он от правосудия у своего школьного друга Козицкого, который дал приют своему товарищу. Не исключено, что Козицкий являлся его сообщником, именно с ним он совершил ограбление склада и убил женщину. Даже если это не так, Козицкий все равно является соучастником преступления. А двое – это уже банда! И доказать участие Богомольцева и Козицкого в ограблении продуктового склада ОРСа моторостроительного завода и убийстве охранницы склада – первейшая задача следствия. За раскрытие столь непростого дела он, вероятно, получил бы очередное звание. А то засиделся он что-то в капитанах…

Когда Николай Козицкий, отказавшись оговаривать себя и давать показания на Богомольцева, от удара в плечо свалился со стула на пол, Худайкулов стал пинать его, стараясь попасть по груди и животу. После шести или семи ударов Козицкий потерял сознание и перестал закрываться руками и поджимать ноги к животу. Когда он наконец пришел в себя, конвойные его увели, а вернее, уволокли в камеру.

Пролежав несколько минут на полу камеры, Николай, чувствуя острую боль при малейшем движении, сел на шконку, а затем оперся спиной о шершавую холодную стену.

– Как ты? – сочувственно спросил один из сокамерников, пятидесятилетний Иван Петрович, еще каких-то полгода назад преподававший студентам теорию чисел.

– Кажется, следак сломал мне пару ребер. Очень трудно дышать, – сообщил Козицкий.

– А следак кто у тебя?

– Худайкулов.

Иван Петрович сочувственно покачал головой:

– Тот еще зверь… И за что же они тебя?

– Ни за что, – отвечал негромко Николай, стараясь дышать неглубоко.

Каждый вздох причинял острую боль. В какой-то момент Козицкому захотелось закашлять. С ужасом подумал, что с ним может произойти, если начнется приступ кашля, нестерпимая боль просто разорвет ему легкие! Уже не в силах сдержаться, Николай закашлял. Боль пронзила все тело, а потом он потерял сознание.

– Парень, ты чего? – пытался растормошить его Иван Петрович. – Поднимайся давай. Не лежи! – Тело Николая безвольно колыхалось из стороны в сторону. – Врача! Позовите врача!!! – застучал сокамерник кулаками в дверь, глухо сотрясавшуюся под ударами. – Человеку плохо!

В коридоре раздался грубый окрик:

– Ты у меня сейчас поорешь! Быстро тебя успокою!

– Человек умирает. Взгляните!

Приоткрылся дверной глазок. Некоторое время надзиратель созерцал неподвижно лежащего на нарах Николая, а потом сказал:

– Позову сейчас. Больше не колоти в дверь.

Пролежав несколько минут, Николай негромко застонал, а потом приоткрыл глаза и прошелестел губами:

– Что со мной было?

– Уф! Живой, – вздохнул Иван Петрович. – Я думал, что ты уже богу душу отдал. Ты закашлялся сначала, а потом свалился.

– Это от боли.

Тяжелая дверь громыхнула, и в камеру в сопровождении крупного надзирателя вошел врач с саквояжем в руке.

– Где тут умирающий? – недовольно произнес он. – Никого не вижу. Все живы-здоровы.

– Парень без сознания лежал, – сказал Иван Петрович. – Плохо ему было.

– Что болит?

– Грудь, – негромко выдохнул Николай.

Приблизившись к шконке, лекарь стал пальпировать грудную клетку Николая. Любое прикосновение отдавалось сильной болью в груди. Требовались большие усилия, чтобы не застонать.

– Так, все ясно. Сломано два ребра. Ничего страшного… Упали, молодой человек?

– Упал.

– Что же вы такой неловкий? Нужно беречь себя. Это в молодости кажется, что здоровью не будет конца, а вот с возрастом начинаешь понимать, что это далеко не так… Напишу, таким образом… «Падение с высоты собственного роста». Не возражаете?

– Нет.

– В качестве лечения пропишу вам покой, и чтобы не особенно напрягались. А то знаю я вас, молодежь! Всё норовите какие-то подвиги совершать! А оно потом вон как оборачивается.

– Его бы в больничку, доктор, – подсказал Иван Петрович. – Там он хоть как-то отлежится, полегче будет.

– А это вам не пансионат и не санаторий, чтобы было легче, – нахмурился лепила. – Это тюрьма! Легкой жизни вам здесь никто не обещал. Да-с… Больнички ему не будет, но попрошу, чтобы выделили отдельную камеру. Есть еще какие-то жалобы? Могу предложить лист бумаги с карандашом.

– Не нужно. Жалоб тоже не имеется, – отвечал Николай.

В этот же день Николая Козицкого перевели в одиночную камеру, а вскоре к нему заглянул следователь Худайкулов.

– Значит, жаловаться не пожелал? – скривил он губы. – Только это тебе вряд ли поможет… Впрочем, есть один хороший выход. – Открыв папку, с которой следователь вошел в камеру, он вытащил из нее несколько отпечатанных листов бумаги и предложил: – Будет не так скверно, если ты подпишешь эти бумаги. Тебе даже думать не нужно, здесь все за тебя написано. Надеюсь, что ты уже все понял и будешь благоразумен.

– Я все понял и подписывать не стану.

Следователь неодобрительно покачал головой:

– Упрямый ты, однако. До большой беды доведет тебя твое упрямство. Ну ладно, я тебе больше не советчик, только потом пеняй сам на себя.

* * *

Николай Козицкий оказался сильнее, чем это показалось поначалу. Следовало заняться Богомольцевым. Из следственного изолятора ему сообщили, что парень как-то сник. Ушел в себя. Не желает ни с кем общаться. Оказавшись в неволе, Богомольцев испытывал серьезную психологическую ломку, следовало воспользоваться его нестабильным состоянием. Если надавить на него покрепче, может, что-то и получится…

И капитан Худайкулов взялся за него всерьез.

После третьего жесткого допроса Александр все-таки сознался. Вытирая с разбитой губы кровь, Богомольцев под диктовку следователя Худайкулова написал, что это он проник на территорию продовольственного склада: обманом принудил женщину-сторожа открыть складскую дверь, после чего убил ее и набрал полмешка продуктов, что попали ему под руку.

Прочитав написанное, Худайкулов с довольным видом кивнул, отложил признание в сторону и потребовал:

– А теперь напиши и на своего дружка Николая Козицкого, как вы с ним склад грабили, как бедную женщину убивали… Понимаю, момент неприятный, ты уже многое забыл из того, что произошло. Ну так я тебе напомню.

Александр, уже сломленный, не в силах что-либо возразить, написал под диктовку следователя, что гражданин Николай Козицкий ждал его на улице и должен был подать ему сигнал опасности, если бы вдруг к складу стал кто-нибудь приближаться. Его лжесвидетельство тем самым сделало несговорчивого парня пособником в убийстве и ограблении. Показания Козицкого теперь для обвинения в соучастии стали ненужными. Довольный своей работой, по его мнению исключительно хорошо проведенной, Мирза Фахрутдинович начал готовить документы для передачи дела в суд. Раскрытие убийства и ограбления в несколько дней – это не шутка! Вне всякого сомнения, столь выдающийся результат – его личная значительная заслуга.

Оставалось только предполагать, по какой шкале поощрений оценит столь значимый результат работы вышестоящее начальство.

Глава 4. Новое дело майора Щелкунова

О том, что брата обвиняют в убийстве, Ирина узнала от своей бабки. Как это ни странно, но пересуды по поводу ареста Сашки старая и почти напрочь глухая старуха услышала-таки от поселковых баб и намотала информацию на ус. Едва ли не в буквальном смысле этого слова: уже пару лет, как у нее стали произрастать на сморщенной губе усы. Редкие, белесые и жесткие, как еловая хвоя. Собственно, о том, что Сашку Богомольцева арестовали за убийство охранницы продуктового склада, знал уже весь городской поселок (скверные слухи имеют свойство распространяться стремительно), и бабы судачили об этом едва ли не на каждом углу. Событие все-таки неординарное и требует живейшего обсуждения.

Бывает, конечно, что забирают в каталажку, но случаи всегда рядовые: голову кому-то проломят в драке; иной раз на базаре карманника задержат; домушника отыщут, ограбившего квартиру. Да мало ли из-за чего можно в тюрьму загреметь! Но вот убийство… Такое происходило крайне редко! Последний раз случилось три года назад, когда фронтовик, вернувшийся с войны, застал жену с другим. Не мешкая порешил обоих! Потом, уже обливаясь горючими слезами, достал водку из сидора, которую хотел выпить с женой, и, глядя на трупы, вылакал ее прямо из горлышка. Затем пустую бутылку поставил под стол и принялся спокойно дожидаться милиции.

Когда Ирина отправилась на базар за молоком, то на нее косились, провожали долгими неодобрительными взглядами, но причин столь разительно изменившегося к себе отношения соседей и хороших знакомых она не понимала. О происходящем хотелось поговорить с бабкой, но она отлучилась по каким-то своим неспешным старческим делам, обещала скоро прийти, но почему-то задерживалась.

И вот когда Изольда Семеновна наконец вернулась, то едва ли не с порога огорошила внучку ужасной новостью:

– А наш Сашка-то убивец, оказывается!

– Как убийца?! – ахнула ошеломленная Ирина.

– Женщину, что склад сторожила, насмерть придушил. У нее дочка махонькая осталась. Куды теперь она? Как у этого злодея рука-то поднялась? А ведь посодют Сашку-то, – тоном сведущего в подобных делах знатока изрекла бабка, – и правильно сделают!

– Бабуля, да ты что, Сашу, что ли, нашего не знаешь? – с укоризной посмотрела на Изольду Семеновну Ириша. – Кого он мог убить? Муху разве. Или комара. Ты панику-то раньше времени не нагнетай.

– У нас за просто так не сажают, – сказала в ответ старуха.

– Так его еще и не посадили. Суда-то не было. – Ирина смотрела на бабку строго и осуждающе.

– Так посодют еще, – заявила бабка, и в ее голосе не было и намека на сомнение. – Ежели попал туда, так уже и не выйдет.

– А ты не каркай…

Старуха пожала плечами, шамкнула что-то невразумительное в сердцах и прошаркала на кухню. Кашку есть. Потому как кроме кашки и хлебного мякиша голыми деснами не очень-то и пожуешь. А Ирина села у окна и стала соображать, что предпринять дальше, а потом вдруг собралась и, не сказав бабке, куда направляется, выскочила за дверь. Отсутствовала долго, половину рабочего дня. Пришла задумчивая, но вроде как не расстроенная, а скорее напротив. Хотя особого веселья в ее глазах не наблюдалось.

* * *

После разговора с бабкой и недолгих раздумий у окна Иришка отправилась в местное отделение милиции. Когда пришла, дежурный никак не хотел ее пускать. Встав у нее на пути, отвечал:

– Следователя, что вел дело гражданина Богомольцева, в отделении нет.

– Тогда я к начальнику.

– А начальник занят.

– Тогда заместителя какого-нибудь давайте, – твердо сказала дежурному Иришка. Настроена она была по-боевому, сдаваться не собиралась. Не зря же в школе была комсоргом.

– Ну что ты какая приставучая… Нет никого, на выезде все, – получила она от дежурного ответ, который ее, конечно, не устроил.

– Ну, тогда я сяду сейчас вот здесь, – указала она на лавку, отполированную штанами бесконечного количества посетителей милицейского отделения, – и никуда не уйду, пока ваш начальник ко мне не выйдет.

– Не уйдешь, тогда я тебя выведу отсюда! – насупив брови, грозно произнес дежурный в надежде, что юная гражданка все-таки испугается и покинет отделение. Однако надежды его не оправдались: посетительница и не думала тушеваться. Напротив, лицо ее приобрело возмущенный и даже негодующий вид, по которому было видно, что девушка готова отстаивать свои права бескомпромиссно.

– Ну давай, выведи! – с вызовом проговорила Ирина, поднимаясь со скамьи, готовая к сопротивлению. – Это что же получается, – обратилась она к выглянувшему из кабинета на шум какому-то сотруднику в форме старшего лейтенанта милиции. – Я, комсомолка, пришла искать правду в народную милицию, которая обязана защищать права всех трудящихся, а мне говорят: иди отсюда! Нам до тебя нет никакого дела! Похоже, что в местном отделении правда никого не интересует! Вот я бы хотела у вас спросить: разве возможно построить коммунизм при таком подходе к своему делу?

– Да как ты… – начал было дежурный, и правда решивший выдворять из отделения скандальную гражданку, и тут открылась еще одна кабинетная дверь, и в коридор вышел начальник отделения капитан Мансуров.

– Что тут такое происходит? – подошел он к дежурному.

– Да вот гражданочка буянит, – указал на Ирину воинственно настроенный дежурный.

– Я не просто гражданочка, а комсорг класса! И ничего я не буяню, – парировала слова дежурного девушка. – Я пришла с главным вашим поговорить насчет моего брата. Его арестовали и обвиняют в убийстве. А он никого не убивал…

– Это вы о ком? – спросил капитан Мансуров.

– Об Александре Богомольцеве, – с надеждой сказала Ирина, обернувшись к капитану милиции. – Его в убийстве женщины обвиняют, которая продуктовый склад охраняла. И в краже продуктов из этого склада. А Саша никого не убивал. И ничего не крал. Не такой он человек… Он на базаре грузчиком подрабатывает. И продукты красть ему незачем. А потом, он в жизни чужого никогда не брал!

Начальник районного отделения милиции окинул Иришку взглядом и изрек:

– Комсомолка, значит?

– Да.

– Пропусти ее.

Ирина Богомольцева прошла через вертушку, и шедший впереди нее Мансуров раскрыл перед ней двери своего кабинета, приглашая войти. Появление сестры обвиняемого, вина которого была доказана его признательными показаниями, было для начальника отделения милиции совсем некстати. Дело Богомольцева он считал раскрытым, и возвращаться к нему абсолютно не хотелось. Оставалось как-то грамотно поговорить с девушкой.

– Как вас зовут? – спросил Мансуров, когда она села на предложенный стул.

– Ирина.

– Понимаете, в чем дело, Ирина. Сотрудники отделения лишь собирают материалы на совершенное преступление, а решение выносит суд.

– И когда состоится суд?

– В ближайшие дни. По нашему мнению, дело уже решенное. Ваш брат сам признался и в ограблении, и в убийстве бедной женщины…

– Быть такого не может! – ахнула девушка. – Саша не мог совершить такого.

– Бывает, что мы плохо знаем даже своих близких. Признания Александра Богомольцева зафиксированы на бумаге, под ними стоит его подпись. А это уже очень серьезно.

– Ну а если брат не виноват? – Как показалось капитану Мансурову, девушка потеряла свой пыл, выслушав объяснения начальника городского отделения милиции.

– Тогда суд его отпустит, – примирительно произнес начальник отделения и добродушно улыбнулся. Посчитав, что девушка смирилась и больше жаловаться никуда не станет, неожиданно спросил: – Может, к нам в милицию пойдешь? Нам такие принципиальные девушки нужны.

– Я подумаю.

Поднявшись, Ирина попрощалась и скорым шагом вышла из кабинета.

После разговора с капитаном Мансуровым она прекрасно осознавала, что никакой помощи в местном отделении милиции она не получит, что дело ее брата никто пересматривать не станет. Для всех оно уже решенное. В районной и городской прокуратуре тоже вряд ли ей помогут. Если уж где-то и искать справедливости, так только в республиканской прокуратуре, к мнению которой прислушиваются все.

В республиканской прокуратуре Ирина Богомольцева попала на прием к заместителю прокурора республики по надзору за силовыми ведомствами товарищу Абелю Ароновичу Виркину. Человеку въедливому, дотошному и педантичному, каковые качества при его должности являлись крайне положительными, если не сказать что необходимыми. Абель Аронович внимательно выслушал Ирину, что-то записал в блокноте, задал несколько вопросов и пообещал разобраться.

– А что мне-то делать? – спросила его девушка.

– А вы ждите. Вы сделали все, что могли. На днях вас вызовут, – пообещал зампрокурора.

– Это точно? – переспросила Ирина.

– Точно, – улыбнулся уголками губ Абель Аронович и кивнул: ступайте, мол, и ни о чем не беспокойтесь. Разберемся…

Когда посетительница ушла, заместитель прокурора республики по надзору за силовыми ведомствами поднял трубку телефона и набрал номер. На том конце провода ответили:

– Начальник городского управления милиции полковник Птицын. Слушаю вас…

– У меня к вам вот какое дело, товарищ полковник, – произнес в трубку заместитель прокурора республики. – Только что от меня вышла молодая комсомолка по фамилии Богомольцева…

Разговор был недолгим. Абель Аронович произнес еще несколько фраз и в заключение сказал:

– Мы обязаны прислушиваться к просьбам всех наших граждан. И обязанность прокуратуры, равно как и органов милиции, всё проверять и перепроверять. Не так ли?

– Так точно, сделаем все от нас зависящее, – ответили на том конце провода. На чем разговор и был закончен.

* * *

– Вызывали, товарищ подполковник? – спросил вошедший в кабинет начальник отдела по борьбе с бандитизмом майор Щелкунов.

Начальник уголовного розыска города подполковник Фризин посмотрел на вошедшего майора и произнес:

– Присаживайся. – А когда тот сел напротив, поинтересовался: – Виталий Викторович, у тебя как с делом парикмахера? Никаких вопросов не осталось?

– Дело завершено. Передано в суд. Сказали, что он состоится на следующей неделе.

– Это хорошо, – с некоторым облегчением промолвил Абрам Борисович. – Надлежит тебе, майор, дело одно проверить. Распоряжение сегодня от полковника Птицына получил. А тот – от прокуратуры. Республиканской, – поднял вверх указательный палец подполковник Фризин и снова пытливо посмотрел на Щелкунова.

– Ну так пусть прокуратура и разбирается, – вполне резонно заметил Виталий Викторович. – Это их прямая обязанность. У них что там, следаков, что ли, нет?

– Следаков-то хватает. С розыскниками у них бедновато, – ответил начальник угро города и нахмурил брови: – Только вот с каких это пор подчиненный приказы своего непосредственного начальника под сомнение ставит? – остро глянул на друга подполковник Фризин. Было непонятно, что последняя фраза была сказана в шутку. А если все-таки всерьез? – Короче… Это дело Александра Богомольцева, убившего где-то с неделю назад женщину-сторожа продуктового склада в городском поселке Караваево и похитившего полмешка продуктов, – продолжил остро смотреть на майора Щелкунова Абрам Борисович. – Во всяком случае, так утверждают в районном отделении, где это дело раскрутили. Если обнаружится, что дело в полном порядке и с доказательствами на этого Богомольцева все без нареканий, просто даешь отмашку районным, и пусть передают дело в суд. А вот если местные напортачили чего, факты за уши притянули и добровольное признание написано Богомольцевым под давлением и физическим насилием, тогда, – тут подполковник Фризин сделал многозначительную паузу, – берешь это дело себе. И доводишь до ума, как ты это умеешь. То есть находишь настоящего убийцу, проводишь оперативно-розыскные и следственные мероприятия и все остальное. Да что, – заключил начальник городского угро и глянул в глаза Виталия Викторовича, – мне тебя учить, что ли? Тебе это не впервой!

– Разрешите приступить к исполнению? – спросил Щелкунов.

– Выполняй, – хмыкнул Абрам Борисович.

Глава 5. А убивал ли Сашка Богомольцев?

Конечно, надлежало сначала поговорить с заявительницей. То есть с сестрой обвиняемого Ириной Богомольцевой. Можно было бы вызвать ее по повестке в отдел, но в этом случае свидетельница, оказавшись в стенах милиции, будет зажатой. Откровенного разговора, на который рассчитывал Виталий Щелкунов, может не получиться.

Именно поэтому Виталий Викторович счел более правильным решением прийти на дом к допрашиваемой, так сказать, на ее территорию, чтобы в наиболее благоприятной для нее обстановке задать ей несколько вопросов. Еще совсем нелишним будет присмотреться к условиям жизни обвиняемого в убийстве женщины Богомольцева Александра. Каждая из этих вещей в отдельности – мелочи. Но их совокупность нередко имеет решающее значение.

Дверь майору Щелкунову открыла Ирина. Из-за спины выглянула бабка. Увидев незнакомого мужчину, старушка пожевала беззубым ртом и громко спросила, обращаясь к внучке:

– Это кто?

– Меня зовут Виталий Викторович Щелкунов. Майор милиции городского управления МВД. Вот мои документы, – раскрыл он перед Ириной удостоверение. – Мне поручено разобраться с вашим заявлением. Это ведь вы Ирина Богомольцева?

– Я, – последовал ответ.

– Кто это? – снова громко спросила бабка, поглядывая то на внучку, то на незваного гостя.

– Это ко мне, бабуль. Из милиции…

Бабка снова пожевала губами и ушла неслышно, словно тень. И больше Виталий Викторович ее не видел.

– Где бы мы могли с вами поговорить? – вопросительно посмотрел на Ирину майор Щелкунов.

– Пойдемте в мою комнату, – предложила Ирина и провела в небольшую комнатку, метров девяти, где, однако, имелось все необходимое: кровать с тумбочкой, платяной шкафчик, небольшой письменный стол со стулом и пара вышитых ковриков на стенах.

– Вы ходили в прокуратуру, написали заявление с просьбой разобраться в деле вашего брата, – после ряда формальных вопросов начал допрос майор Щелкунов. – У вас что, имелись основания не доверять проведенному расследованию? Или имеются какие-нибудь доказательства того, что ваш брат не совершал убийства и ограбления?

– Мой брат не убийца и не вор, – твердо сказала девушка, глядя в глаза майору. – Я его знаю лучше, чем кто-либо. Продукты, что были в его мешке, ему дали за работу на рынке. Он там разнорабочим подрабатывает. И тем более он не мог убить ту женщину…

– Так обычно все родственники и говорят, – с небольшой долей иронии заметил Виталий Викторович. – Вы даже не представляете, как они рьяно защищают самых отъявленных негодяев.

– Может быть, – сдержанно ответила на реплику майора Богомольцева. – Но это не наш случай… Вас ведь назначили разобраться в этом деле, так? – снова посмотрела прямо в глаза майору Щелкунову Ирина. И добавила тоном, каким начальство обычно разговаривает с провинившимися подчиненными: – Вот и разбирайтесь.

* * *

В отделении милиции городского поселка Караваево все лица, с которыми хотел бы переговорить майор Щелкунов, были на месте. Начальник отделения капитан Мансуров встретил Виталия Викторовича с некоторым удивлением и даже едва сдерживаемым раздражением.

– А что не так с этим делом-то? – хмуро посмотрел он на майора Щелкунова, выслушав причину его визита. – Доказательства вины Богомольцева в убийстве женщины собраны, они неоспоримы. Деваться обвиняемому было некуда, он во всем признался, чем облегчил собственную совесть и свою дальнейшую участь… Ага, понимаю, это сестрица убийцы что-то вам наплела, а вы и повелись на это? Она ведь и ко мне приходила. Я попытался ей все разъяснить, но девушка она упрямая, все одно твердила: «Саша не виноват! Саша не виноват». Теперь вот к вам обратилась.

Это «повелись» очень не понравилось майору Щелкунову. Разговаривать с пренебрежением к себе Виталий Викторович никому не позволял. Даже старшему по должности и званию. Получать выговоры, ругаться, раздражаться – это пожалуйста, ибо все это рабочие моменты, но опять-таки в разумных пределах. Без разговоров на повышенных тонах, случается, никак не обойтись. Но небрежное и неуважительное к себе отношение напрочь исключалось… Майор Щелкунов посмотрел сквозь начальника отделения – у Виталия Викторовича иногда получался подобный взгляд – и спокойно ответил:

– А теперь послушайте меня… Сестрица, как вы изволили выразиться, а зовут ее Ирина Богомольцева, написала заявление в республиканскую прокуратуру, – интонацией подчеркнул важность сказанного майор. – Так что будем разбираться…

– Ну, разбирайтесь… – нарочито равнодушно произнес начальник городского отделения милиции. – Я полагаю, вам нужно само дело. – Он притворно вздохнул. – Так оно, очевидно, уже в суде.

– А кто вел дело? – поинтересовался Щелкунов.

– Наш следователь капитан Худайкулов, – последовал ответ.

– Можно его пригласить?

– Если он на месте. – Подняв телефонную трубку, капитан Мансуров набрал три цифры и произнес: – Ага, ты у себя… Зайди ко мне.

Из одного конца коридора до другого идти не более тридцати секунд. Именно через такое время в дверь для приличия стукнули, и в кабинет начальника отделения милиции уверенно вошел человек лет под сорок, с редкой сединой в черных вьющихся волосах. Он кивнул Виталию Викторовичу и уставился на капитана Мансурова:

– Чего звал?

– Ты дело Богомольцева передал в суд? – спросил капитан Мансуров (в голосе прозвучала едва скрываемая надежда, что это так).

– Нет. Сегодня собирался, – ответил Мирза Фахрутдинович. – Вот прямо сейчас и пойду.

– Отставить… Дело это у нас забирают, – не пытаясь даже скрыть своего огорчения, буркнул начальник отделения милиции. – Вот, будь добр, передай его товарищу майору из управления, – кивнул он в сторону Виталия Викторовича.

– А что не так? – удивленно поднял брови Худайкулов. – Обвиняемый во всем признался.

– Все так, – раздраженно ответил капитан Мансуров. – Просто принеси и отдай. Под расписку, как положено.

– Хорошо, – пожал плечами следователь и вышел. Вернулся он с папочкой, отнюдь не пухлой, и протянул ее майору Щелкунову:

– Вот.

Виталий Викторович взял ее, поставил подпись на бумаге, что протянул ему Худайкулов, и посмотрел на начальника отделения.

– Вам повезло, – констатировал случившийся факт капитан Мансуров. – Полчаса-час, и дело было бы уже в суде…

– Мне часто везет, – слегка улыбнулся майор Щелкунов, которому вдруг захотелось пощекотать нервы капитана. – А вам?

Вопрос остался без ответа.

– Еще что-то? – неприязненно глянул на майора из городского управления МВД начальник отделения милиции.

– Да, – ответил Виталий Викторович. – Еще я хотел бы переговорить с опером, что выезжал на место преступления.

– Хорошо, пойдемте…

Они вышли из кабинета начальника отделения и вошли в дверь, что была по соседству.

– Илья, это к тебе, – обратился капитан Мансуров к светловолосому, скуластому мужчине лет тридцати. – А я, с вашего позволения, пойду, – повернулся он к майору Щелкунову. – Дела, знаете ли.

Когда за начальником отделения закрылась дверь, Виталий Викторович представился:

– Майор Щелкунов, начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления МВД.

– Оперуполномоченный старший лейтенант Храмов Илья Владимирович, – в свою очередь представился опер и пожал протянутую руку. – Что, дело у нас забираете? – кивнул он на папку в руках майора Щелкунова.

– Да, – кивнул Виталий Викторович.

– Там вроде всё в порядке, – заметил Храмов.

– Ну, коли все благополучно, так и беспокоиться не о чем, – констатировал майор Щелкунов и добавил: – У меня к вам будет несколько вопросов. Вы не возражаете?

– А с чего это я должен возражать? – удивился оперативник. – Слушаю вас, товарищ майор.

– Вы ведь один из первых прибыли на место преступления? – задал вопрос майор Щелкунов.

– Да, так получилось, – последовал сдержанный ответ.

– Опишите, что вы увидели, как только вошли в каморку сторожа? – задал следующий вопрос Виталий Викторович.

– Ну, вошел… Увидел труп молодой женщины со следами удушения. Она лежала на топчане, а около нее стояла дочка и ревела.

– Женщина… Она была изнасилована? – был вынужден задать и этот вопрос майор Щелкунов.

– Нет, – последовал ответ оперуполномоченного Храмова.

– Какие-нибудь следы насилия имелись на теле? Царапины, скажем… Может, синяки или ушибы?

– Насколько я знаю – нет. Во всяком случае, ничего такого я не заметил, хотя осмотрел тщательно.

– А свидетели имелись? Вы их опрашивали? – продолжал сыпать вопросами Виталий Викторович.

– Бог с вами, какие свидетели? – укоризненно посмотрел на майора опер. – Вечер же был, темно… Да и погода стояла хреновая. Жилые дома от продуктового склада, где был обнаружен труп убитой женщины, не ближе чем в полуквартале находятся. Конечно, никто из жильцов ничего не видел и не слышал. Всех старались опросить… Только одна женщина сказала, что видела соседского парня по имени Александр Богомольцев с мешком за плечами. Домой, мол, он шел. И видела она его аккурат перед тем, как мы на место происшествия приехали. То есть по прошествии совсем малого времени после убийства. Я поинтересовался, где проживает этот парень. Женщина сказала где. Ну, мы с участковым и пошли по этому адресу. Ведь парень вполне мог убить ее, набрать продуктов на скорую руку и уйти до нашего приезда… – Храмов замолчал, очевидно, что-то припоминая, затем продолжил: – Парень этот, Александр Богомольцев, проживал с младшей сестрой и старой бабкой. Когда мы вошли в дом и стали разговаривать с той бабкой, глухой тетерей, он сбежал через окно и ушел огородами. Я побежал было за ним, да не смог догнать. Местность-то он лучше меня знает… Допрос бабки ничего не дал. Она не слышит ни черта. Внучка спать уже легла было, тоже ничего путного не сказала, смотрела на нас эдаким волчонком. А вот осмотр дома был более или менее успешным: мы нашли тот самый мешок, что нес за плечами Богомольцев, когда его видела соседка. Там было с полведра картошки, две большие репы и две банки сгущенного молока. Все это могло быть украдено на продовольственном складе, где произошло убийство.

– Что-то я не совсем понял… Могло или было украдено? – задал уточняющий вопрос Виталий Викторович. На что старший лейтенант Храмов ответил не сразу, а немного подумав:

– Могло. По крайней мере, сгущенка была точь-в-точь такая же, как на складе.

– А со склада еще что-нибудь пропало? – спросил майор Щелкунов.

– Да, – ответил опер. – Было похищено полпуда сахара, полкило изюма и десять жестяных банок сгущенного молока.

– Но в мешке Богомольцева, насколько мне известно, не было ни сахара, ни изюма, – заметил Виталий Викторович.

– Не было, – согласился Храмов. – Но, возможно, сахар, изюм и остальные банки сгущенного молока взял подельник Богомольцева Николай Козицкий, его дружок.

– А у Богомольцева был подельник?

– Был.

– Он тоже арестован? – пытливо посмотрел на оперуполномоченного майор Щелкунов.

– Конечно.

– Обыск у него производился? – задал новый вопрос Виталий Викторович.

– Обижаете, товарищ майор. – Старший лейтенант Храмов чуть улыбнулся, давая понять, что пошутил. – Конечно же производился.

– Ну и что, нашли у него сахар, изюм, сгущенку? – быстро глянул на оперуполномоченного Виталий Викторович.

– Нет, не нашли, – ответил старший лейтенант несколько глуше обычного.

– И что вы думаете по этому поводу? – не отставал от старшего лейтенанта майор Щелкунов.

– Не знаю… Может, уже продал, – неуверенно произнес Храмов. – В душу же ему не заглянешь.

– При задержании кто-либо из них оказывал сопротивление? – поинтересовался майор, сменив тему и сделав для себя вывод, что никаких улик в доме Козицких выявлено не было.

– Нет, – ответил Храмов.

– И оба сразу признались в ограблении и убийстве? – искоса глянул на оперуполномоченного Виталий Викторович.

– Нет, не сразу. И не оба…

– И кто сознался? – переложил папку с делом из одной руки в другую Щелкунов.

– Богомольцев, – последовал ответ.

– А этот, как его…

– Козицкий? – подсказал майору Храмов.

– Да, он.

– Упертый малый. Следователь с ним и так и эдак, а тот ни в какую…

– А эдак – это как? – искоса глянул на собеседника Щелкунов.

– А то вы не знаете, – посмотрел как на молодого и несмышленого опер.

– И что? – поинтересовался майор.