Читать книгу: «Савонарола»

Памяти моего любимого деда,

Василия Васильевича Старшова (Ванцинова),

мастера кисти и слова

Серия «Жизнь замечательных людей»

Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким\

Выпуск 2298

© Старшов Е. В., 2026

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2026

Предисловие

Один из римских пап прежних времен сказал, что, когда умрет и удостоится лицезреть Всесвятого, после этого он первым делом спросит, кем же на самом деле был Савонарола – святым или еретиком.

Вопрос этот мучил многих современников неистового монаха, долгое время – людей более позднего времени, и не будет преувеличения сказать, что он актуален и сейчас. Косвенное, но весомое свидетельство – регулярные инициативы «снизу» прославить Савонаролу в лике святых, и не менее регулярные отказы руководства католической Церкви сделать это. Значит, по-прежнему часть общества (назовем ее условно либерально-клерикальной) верит в то, что великий борец за очищение скверн Церкви достоин быть святым за свои идеи, деяния и страдания, в то время как другая, консервативно-клерикальная часть, в чьем распоряжении находится окончательное решение этого вопроса, так не считает. Церковь весьма неохотно признает свои ошибки, несмотря на определенный либерализм пап последнего времени – Иоанна Павла II и недавно почившего Франциска I, и радикально решила этот вопрос только в отношении несчастной Жанны д'Арк, ставшей католической святой-мученицей, несмотря на то что активную роль в процессе ее сожжения сыграли собраться Савонаролы по монашескому ордену – доминиканцы. «Дела» же Яна Гуса, Иеронима Пражского, Савонаролы, Кампанеллы и иных представителей Церкви, ратовавших за ее очищение и в большинстве случаев казненных ею за это¹, и – отметим особо – бывших при этом ее верными чадами и выдающимися богословами, вряд ли в обозримом будущем будут доведены до подобного конца. Ныне Церковь не считает дурным тоном журить саму себя за прошлые перегибы – папский и кардинальский разврат и стяжательство, Крестовые походы, еврейские погромы, «охоту на ведьм», слишком строгие преследования инакомыслящих или обличителей, за излишне усердное сотрудничество со светскими властями и партиями (от обслуживания интересов разных королей и императоров до фашистов), – но не более того. Через некоторое время можно будет даже признать определенную правоту мучеников – как случилось с Савонаролой уже в середине XVI века или с Кампанеллой в XIX–XX веках. Как завораживающе самокритично говорил пастор в замечательном фильме «Тот самый Мюнхгаузен»: «Мы были искренни в своих заблуждениях!» Вот и все, вполне достаточно… И поскольку, исходя из другого знаменитого принципа, что никто в этом мире не совершенен, всегда найдется, в чем уличить этих мучеников за идеи, святых из них так и не «сделают» и тем самым избавят хитон Церкви от излишне ярких кроваво-красных пятен… Впрочем, так ли уж важна эта формальная канонизация? Запытанным и сожженным от нее ведь легче не станет, да и почета, уважения и любви со стороны тех, кто и без того их почитает, уважает и любит, тоже не прибавит. Поэтому довольно об этом.

Замечательно, что Савонаролу нельзя вместить в какие-то узкие рамки или словно бы растянуть на пыточном ложе между двумя понятиями – «еретик» и «святой». Он гораздо многогранней и интересней. Он отнюдь не серый нетерпимый религиозный фанатик. Он в полном смысле – человек эпохи Возрождения. В том-то и заключается его сугубая трагедия, что, может, он сам пытался вытравить его из себя. Стоит лишь немного заняться его биографией, как всплывают факты, мало подходящие к его облику погромщика и врага всего прекрасного, «яко прелести диавольской». Он – из довольно знаменитого и славного рода, получил прекрасное светское образование, писал стихи; анализ его сочинений покажет, что он не только с легкостью оперировал наследием античных философов, но и творил в общем русле своих старших современников – флорентийских гуманистов XV века, в то же время диалектически критикуя и тех и других… Религиозный реформатор, которого задним числом пытаются зачислить в свои ряды последователи Лютера и Кальвина, именуя его «прореформатором»…² Его статуя помещена у основания памятника Лютеру в Вормсе, и действительно, в части их воззрений, особенно критики, у них довольно много общего. Но так ли на самом деле? Очищая нравы Церкви, Савонарола не посягал на ее вероучение, таким образом, говорить о нем именно как о религиозном реформаторе – просто нельзя…³ А вот о его социальных реформах почему-то обычно забывают, хотя они весьма интересны и значительно облегчили положение флорентийской бедноты: это замена поземельного налога подоходным, кассирование долгов несостоятельных заемщиков, изгнание ростовщиков и учреждение ссудного банка. Во всем этом мы видим реальную попытку основать если и не царствие Божие на земле, то хотя бы некое приближение к нему. И так, из теории и практики, перед нашим взором возникает уникальное детище Савонаролы – единственное в истории теократическое государство (Θεός по-гречески – Бог, соответственно, θεοκρατία – власть Бога), когда дожем (или королем) Флоренции провозглашается сам Господь Иисус Христос, в силу своей невидимости осуществляющий власть посредством городского совета. Заострим внимание: никогда в истории подобного рода попытка осуществлена не была. Нечто похожее было какое-то время в истории иудеев, но это смотря насколько доверять писаниям Ветхого Завета, составленным и отредактированным, как известно, жрецами; кроме того, помимо религиозной власти первосвященника, у древних иудеев была и светская власть – вначале в лице избираемых судей (речь не о деятелях правосудия, это своего рода прореспубликанское правление римских консулов или карфагенских суффетов), а затем – царей (кстати, по большей части порицаемых тем же Писанием, что неудивительно, учитывая его клерикальное происхождение). К этому мы позже еще вернемся. Точно так же, с натяжкой, можно говорить о теократии египетских, вавилонских и прочих жрецов: они могли влиять на фараонов и царей, нередко становившихся послушными игрушками в их руках, но все равно, даже само наличие этого светского правителя не позволяло говорить о «власти Бога» в чистом виде (хотя он и сам мог быть провозглашен богом, но это тоже не теократия, а лесть чистой воды, и все это прекрасно понимали⁴). А вот провозгласить конкретно власть Бога над государством (в нашем случае – Флорентийской республикой) и осуществлять ее в меру сил и способностей – такого, повторим, в истории никогда не бывало. Чем Савонарола и уникален, но и не только этим. Талант пророка «глаголом жечь сердца людей», учитывая современное состояние общества и его институтов, еще может сослужить нам бесценную службу, если мы захотим прислушаться и понять, поскольку, к сожалению, все то мерзкое, с чем боролся флорентийский аббат, во многом живо и даже процветает до сих пор.

Помимо интереса и злободневности, автора подвигло к написанию биографии неистового проповедника и обличителя то обстоятельство, что еще ни один отечественный исследователь ее не создал, и вообще положение нашего «савонароловедения» довольно печально. Реально мы имеем некоторые труды самого Савонаролы, переведенные в последние годы. В первую очередь это касается прекрасного цикла из 23 проповедей на книгу пророка Аггея (перевод А. В. Топоровой), вышедшего в 2014 году, к сожалению прискорбно малым тиражом, в серии «Литературные памятники». Опубликованы так называемые «Молитвы из темницы» (перевод В. Гайдука), также есть небольшие трактаты «Об управлении Флорецией» (перевод У. С. Рахновской) и «Об искусстве хорошо умирать» в переводе архимандрита Амвросия (Погодина). Пара писем и фрагменты проповедей Савонаролы в переводе Д. И. Бережкова помещены в приложении к русскому изданию работы Паскуале Виллари «Джироламо Савонарола и его время» (1913). Все это лишь малая часть сохранившегося наследия Савонаролы. При этом работа с трудами Виллари, к которому фактически восходят все прочие последующие труды, и Ченти (о них – ниже) показала, что оба автора достаточно вольно обращаются с проповедями Савонаролы, сокращая его текст или давая собственный пересказ как цитату. К сожалению, это надо учитывать.

Говоря о биографиях фра Джироламо, опубликованных у нас, мы также имеем весьма немногое, и по большей части переводное, исключение – две довольно небольшие дореволюционные работы А. К. Шеллера-Михайлова (причем можно говорить даже об одной работе, так как первая почти дословно вплетена во вторую), также «восходящие» к Виллари. Добротнейший труд этого итальянского исследователя (впервые вышел в середине XIX века), ставший основой для многих биографических исследований, в частности в Великобритании и США, был переведен у нас еще в 1913 году. Считается – отчасти справедливо – несколько устарелым и однобоким, однако ничего лучшего пока не издано. К сожалению, многочисленные подлинные документы, приложенные автором к итальянскому изданию, были в русском переводе опущены (их заменили парой писем и фрагментами проповедей, о чем уже упоминалось ранее). Несмотря на то что в постсоветское время этот труд неоднократно переиздавался, это серьезнейшее упущение так и не было исправлено. К сожалению, бόльшая часть англоязычных изданий пошла по тому же пути, и лишь в лондонском издании 1863 года перевода Леонарда Хорнера была представлена часть этих уникальных документов, включая послания Савонаролы, бреве папы Александра VI, текст приговора и т. п., благодаря чему и появилась возможность представить их теперь читателю в нашем переводе. Более того, некоторые документы Хорнер добавил из других изданий.

Вышедшая в 1982 году работа немецкого историка Хорста Херманна «Савонарола. Еретик из Сан-Марко», к сожалению, представляет собой сочинение довольно невысокого уровня, единственная ценность которого – постоянные параллели с историей немецкой Реформации. Во-первых, мы не «слышим» никаких подлинных мыслей самого Савонаролы, автор буквально игнорирует писания своего героя, но вместо этого погружается в умильное самолюбование. То есть если кто-то надеется увидеть в ней четкое изложение социальных или богословских позиций Савонаролы, то будет горько разочарован. Изложение начинается с конца, перескакивает с одного на другое и т. п. Рассуждать о мыслителе, практически не используя текста его трудов, по крайней мере странно. Наконец, о многих фактах жизни неистового монаха читатель узнает только из приложенной «Хронологии». Один раз немецкий автор именует свою работу «эссе», и только в этом смысле тогда ее и возможно рассматривать – без каких-либо ожиданий. Редактор работы, видный исследователь науки и философии итальянского Возрождения А. Х. Горфункель, недаром писал в предисловии: «Феномен Савонаролы, принадлежащий к числу наиболее интересных и сложных явлений в истории итальянского Возрождения, еще ждет глубокого исследования. Хотелось бы надеяться, что появление в русском переводе популярного жизнеописания Савонаролы Хорста Херманна послужит толчком к более основательной разработке этой проблемы в советской исторической литературе». К сожалению, известные процессы, уничтожившие СССР, сделали благое пожелание редактора невозможным. В 1998 году в издательстве францисканцев появилась небольшая биография Савонаролы пера католического священника Тито Санте Ченти – не совсем уж плохая, но с соответствующим клерикальным оттенком и под конец начавшая изобиловать грубыми фактологическими ошибками; но, опять же, это переводной труд.

Характерной чертой нашей работы является то, что мы постарались дать как можно больше слова самому Савонароле. У кого-то пространные и частые цитаты вызовут недовольство (всем ведь не угодишь) и обвинения автора в лени, но это не так. Просто, знакомясь с трудами о Савонароле, ясно осознаешь: каждый автор словно рисует портрет, и в итоге Савонарола у каждого свой. Виллари густыми, сочными мазками нарисовал монументального борца за свободу – вполне в духе того эпохального времени объединения Италии, в которое жил и творил данный автор. Отец Тито Ченти нарисовал совершенно иконный лик, плоский и обескровленный. Херманн – какую-то абстракцию в стиле кубизма. Потому и важно «разговорить» самого нашего героя, а на основании его речей и писем каждый читатель уж нарисует себе «своего» Савонаролу. По крайней мере, мы на это надеемся, хотя и сознаем, что наследие феррарца настолько обширно, что при отборе цитат все равно действует авторский субъективизм. Ничего не поделаешь. Ведь у автора перед мысленным взором тоже живет «свой» фра Джироламо…

Итак, дерзая на создание первой в России обстоятельной биографии Джироламо Савонаролы, отметим, что при ее написании автор опирался на большое количество материалов, переведенных им с английского языка и доселе практически неизвестных русскоязычному читателю. Это не только документы из упомянутого ранее лондонского издания (1863) работы П. Виллари, но также собрание «Духовных и аскетических писем»⁵ (издано Б. Рэндолфом), фрагменты трактата «Триумф Креста» (считается главным произведением Савонаролы, однако на русский язык доныне не переведен) и другое. Неплохой «урожай» цитат и сведений был собран из винтажных англо-американских биографий Савонаролы, хотя творчество самих англо-американских исследователей по качеству весьма разнородно и без Виллари невозможно (в чем все более или менее сознаются), – от капитального труда Г. Лукаса (с роскошным справочным аппаратом и бесценной массой протоколов допросов Савонаролы, переведенных нами и, таким образом, впервые ставших доступными русскоязычным читателям) и добротных работ У. Кларка и Э. Уоррен до откровенной халтуры Э. Адамс, спутавшей отца Савонаролы с дедом. Особо следует подчеркнуть важность исследования писем Савонаролы при составлении его исторического портрета. Именно в частных письмах, адресованных самому разному кругу лиц, начиная от родных и собратьев-монахов до французского короля Карла VIII, огнем и мечом прошедшего по Италии, личность и характер Савонаролы предстают во всем своем многообразии. Даже в отношении какого-либо отдельного лица он одновременно и вежлив – и резок (письма к французскому королю), трепетен – и откровенно груб, если его объяснениям не внемлют и не понимают его высоких стремлений (письма родным); порой действительно фанатично желая загнать легкомысленно-блудливое флорентийское стадо в ограду Божию, он не колеблясь готов принести себя в жертву ради этих самых людей, спасения их душ и утешения в скорбях (краткие, но красноречивые письма брату из охваченного чумой города, который он отказался покинуть); письменная дуэль с коварным римским папой Александром Борджиа делает честь обоим противникам как достойным современникам Макиавелли. Во многих посланиях нам, людям ХХ, а тем более XXI века, видится словно бы некое прикрытие Савонаролой своих взглядов и речей именем и властью Бога – но еще большой вопрос, было ли это сознательным макиавеллистическим ходом хладнокровного расчетливого властолюбца или же упрямо-наивной верой средневекового человека в то, что Бог действительно говорит с ним и он передает Его волю. Фанатизм мученика, с которым прожил свою жизнь и тем более принял свою страшную смерть неистовый монах, свидетельствует, пожалуй, о втором. И если исследовать его эпистолярное наследие с этой точки зрения, будет очевидно одно: за некоторыми негативными чертами характера Савонаролы, явно проглядывающими в его письмах – определенной нетерпимостью, догматизмом, резкостью, авторитаризмом и т. п., мы никогда не увидим главного порока основной массы духовенства и беспринципных политиканов – лжи. Ибо сказано в Писании: «Ваш отец – диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он – лжец и отец лжи» (Ин. 8:44). Так что если Савонарола в чем-то и заблуждался сам, то делал это искренне, и ошибки свои и заблуждения искупил вполне, убитый теми, кто не желал слушать его спасительные слова и следовать им.

А считать его святым или не считать… Ему от этого не будет легче, и излишней правоты и убедительности его словам и деяниям не добавит. Каждый сам для себя должен решить этот вопрос, если чувствует в этом необходимость. Некоторые католики уже не первый век довольствуются несколько наивным, но логическим рассуждением: «Если Екатерина Сиенская, признанная святой, молилась Савонароле как святому, значит, он тоже святой». Гораздо шире на вопрос взглянули индусы, которые в чем-то наивнее, в чем-то мудрее нас. Читатель может и не поверить, но тем не менее: невзирая на европейское происхождение и христианскую религию Савонаролы, они провозгласили его Махатмой. И это правильно, при чем тут цвет кожи и вера, если добродетель духа универсальна (да и это не препятствие: автор лично видел в архиепископском дворце Старого Гоа статую святой Жанны д'Арк с чертами лица индийской национальной героини Лакшми Баи). «Махатма» в переводе с индийского означает «Великая душа». И Махатмой были не только всем известный Ганди, эпические мудрецы-риши и Кришна в «Бхагавадгите», но и Ленин был провозглашен индусами Махатмой, и, если не ошибаемся, Рерихи. Подтверждением служит изданная в Дели в 1933 году работа Бенимадхава Агравала «Итали Ка Шахид (Махатма Савонарола)». Весьма интересно было бы изучить и изложить индийский взгляд на предмет, но хинди автор, к сожалению, еще не выучил, и перспективы этого деяния более чем туманны, ибо, как заметил еще великий и премудрый Гиппократ: «Жизнь коротка, наука длинна». И если пока их обеих хватило на создание предлагаемой благосклонному вниманию читателей биографии великого итальянца, то и это весьма неплохо.

Глава 1
Начало пути. Обращение

Размышляя о жизненном пути Савонаролы, не единожды задумываешься о схожести его с апостолом Павлом. Да и внешне – случайно или нет – они были довольно похожи. Апокрифические «Деяния Павла и Феклы», созданные примерно в II веке н. э. в Малой Азии, рисуют нам человека, далекого от античных идеалов красоты – низкорослого, кривоногого, с большим длинным носом и лысиной, а на основании собственных слов апостола о жале сатаны в его плоти (см. 2 Кор. 12:7–9) делается заключение, что он был серьезно болен. В эпоху Ренессанса, возродившего эти самые идеалы красоты древних, Савонарола выглядел столь же карикатурно. Мал ростом, а единственный его достоверный портрет кисти фра Бартоломео, созданный около 1498 года, являет нам строго в профиль лицо решительное – и некрасивое. С длинным горбатым носом, выпяченной полной нижней губой… Но не тот ли Павел сказал, что сила Божия в немощи (а точнее – через его, человеческую немощь) свершается (там же, 12:9)? Апостольскими трудами Павла был просвещен новой верой тогдашний языческий мир. Так же и Савонарола, вступив в доминиканский орден братьев-проповедников, проповедовал слово Божие забывшим о нем горожанам Болоньи, Феррары, Фьезоле, Брешии, Сан-Джиминьяно, Флоренции… Апостол подробно перечисляет выпавшие на его долю во время проповеди несчастья: избиения, кораблекрушения, насилия от разбойников, язычников и единоплеменников, голод, жажду, наготу (см. там же, 11:23–27)… Савонароле тоже было ненамного легче от того, что он жил и проповедовал среди христиан; может, от этого было даже еще горше. Оба закончили свой путь мученически, что стало блестящим завершением их миссии и вполне закономерным финалом. Огонь, жегший их изнутри, будь его природа божественной или фанатической, кому как угодно, не давал им молчать и, фигурально выражаясь, сжег их самих. Обоих вела по жизни горячая убежденность в том, что через них, как немощный и недостойный сосуд, вещает сам Бог. Поэтому неудивительно, что они обретали – в Боге ли или в собственной вере в свою богоизбранность – силы и энергию поистине сверхчеловеческие. Это убеждение подстегивалось реальным опытом обращения, который был у обоих. То, как Павел из гонителя христиан стал главным «апостолом язычников», описывает святой Лука (Деян. 9:3–18), да и сам Павел неоднократно вспоминал об этом. Павел, пережив при этом потерю зрения, сотворив плод покаяния и получив исцеление, считал, что его призвал к благовестническим трудам сам Господь Иисус Христос. Возможно, обращение Савонаролы было не столь трагическим, но, по крайней мере, оно оказалось не менее действенным: блестяще образованный человек (как, впрочем, и Павел. См. там же, 22:3), имеющий перспективу на карьеру придворного врача, пишущий стихи, – внезапно бежит из родного города и поступает в монастырь. Можно объяснить это, как делают некоторые исследователи, несчастной любовью (подробнее об том позже), и недооценивать этот фактор нельзя (в последнее время, к примеру, именно «благодаря» ей мир получил не аргентинца итальянского происхождения Хорхе Марио Бергольо, а замечательного папу римского Франциска I). Но нам, людям эпохи циничной и бездуховной, никогда не понять и, главное, не прочувствовать той глубины и мощи духовного потрясения, что обратило Джироламо, отвратило от мира и дало столь мощный импульс, что его хватило на много лет его творческой, пророческой, политической, литературной деятельности, обессмертившей его в итоге, так что воистину он, «смертию смерть поправ», остался для людей всех грядущих веков назидательным и удивительным примером стойкости духа, самоотверженности служения и твердости убеждений, за которые он взошел на эшафот. А предвещало ли что-нибудь столь блестящее и трагическое будущее младенцу, увидевшему свет 21 сентября 1452 года в Ферраре, на севере Италии?..

Феррара в то время стремилась к своему расцвету. Еще с XIII века ею владели синьоры из рода д'Эсте. Очередной представитель их рода по имени Борсо в год рождения Савонаролы получил от поддерживаемого им императора Священной Римской империи Фридриха III Модену и Реджо, а вместе с ними и титул герцога этих владений. Для Борсо это было весьма важно, учитывая незаконность его происхождения, но тщеславию, как и алчности, нет предела, особенно если за твоей спиной громче или тише, но все равно постоянно слышалось слово «ублюдок» (именно в своем первоначальном значении: «незаконнорожденный ребенок»). Соответственно, и свое родное маркграфство Феррарское Борсо решил возвеличить до степени герцогства. В итоге официально это ему практически удалось в 1471 году милостью папы: он получил личный титул герцога Феррары, однако долго им не наслаждался, поскольку в том же году умер. Надо отдать ему должное: он отлично понимал, что сила, мощь и слава герцогства зависят вовсе не от одного только названия. Не будем углубляться в исследование его политических дарований, а ведь одно то, что он умудрялся получать милости от обеих противоборствующих сторон – императора и папы – уже свидетельствует о многом⁶, а еще к этому прибавим ловкое лавирование между Венецией, Флоренцией и герцогством Миланским, которое Борсо вообще планировал захватить. Он немножко строил и оказывал покровительство художникам и музыкантам, хотя в целом был изрядно скуп. Последнее объяснялось, конечно, ранним периодом жизни, благоразумный незаконнорожденный прекрасно понимал, что, по старой поговорке, «каждый сам себе лучший слуга», и на вершине власти не мог отвыкнуть от экономии. Теми же сложными обстоятельствами объяснялось то, что Борсо не знал латыни. Зачем она бастарду? Кто ж знал, что он выйдет в герцоги?.. Скорее всего, Борсо относился к ученым с некоторым подозрением, по крайней мере, не финансировал их так же щедро, как художников, скульпторов, литераторов и музыкантов, однако покровительствовал кормившимся при его дворе филологам и средства на нужды местного университета, основанного в 1391 году, выделял исправно (после Савонаролы его прославили такие выпускники, как Парацельс и Коперник). В целом феррарский двор, даже с поправкой на скупость Борсо, славился своим великолепием и празднествами. Архитектурной гордостью города являлись гигантский собор Святого Георгия, герцогский дворец, ряд дворцов местных нобилей и мощнейшие городские укрепления с тремя воротами. Феррарский замок одним из самых первых в Италии ощетинился множеством пушек. Простое население города униженно именовало себя «собаками его светлости», а феррарские палачи печально славились своим умением по всей Италии… и весьма ценились. Интересен местный закон, нарочно принятый для того, чтобы богачи своим показным благосостоянием не раздражали простой народ. А взрывной нрав феррарцев был широко известен: по тогдашней пословице, ни один из них не избежал хотя бы одного удара ножом. Носить жемчужные украшения могли только незамужние девушки в возрасте от шести до пятнадцати лет.

Придворным медиком, занимавшимся также преподаванием в феррарской медицинской школе, был маститый ученый и практик Микеле Савонарола (ок. 1385 – ок. 1468); многие его труды были изданы, преимущественно в Венеции, сохранились и неизданные, в том числе философские. В своем труде «О режиме для беременных» он предписывал пациенткам избегать жареной рыбы и холодной воды и питаться хлебом с отрубями, фруктами и красным вином, а в моральных трактатах много рассуждал о покаянии. Известно, что бедных больных врач Микеле лечил безвозмездно, имел папскую награду. Семейство Савонарола было не феррарского, а падуанского происхождения. Одни из ворот Падуи, правда отстроенные в нынешней форме гораздо позднее, в 1530 году, доныне известны как «ворота Савонаролы». Но не нашего героя, а одного из его предков по имени Антонио, отличившегося в 1256 году при их защите от нападения некоего тирана Эззелина. Веком позже после этих событий жил второй Антонио, который был прадедом Микеле. Последний прибыл в Феррару с пятью из восьми своих детей (три замужние дочери остались в Падуе) еще по приглашению отца Борсо, маркиза Никколо III, в 1440 году (согласно П. Виллари, Г. Лукасу, У. Олифанту, Э. Уоррен и Э. Хорсбургу) или в 1444 году (согласно Т. Ченти). Никколо (законность его рождения тоже была признана не сразу) был одним из типичных государей эпохи Возрождения. Кондотьер, то есть предводитель наемнической армии, меценат и гуманист. Вошел в историю довольно скандальным образом, казнив своего незаконного сына Уго за прелюбодеяние с его второй женой Парисиной Малатеста, также казненной⁷ – а всего у него было порядка 27 детей, законных и незаконных, причем все они воспитывались при герцогском дворе, хотя, возможно, Никколо имел бы более почетный шанс остаться в этой самой истории как светский государь, под покровительством которого начались заседания известного Ферраро-Флорентийского собора 1438–1445 годов, на котором умиравшая Византия, надеясь получить помощь от Запада, вошла в бесполезную, как оказалось, унию с Римской Католической Церковью. Официально заседания были перенесены в 1439 году из Феррары во Флоренцию из-за вспышки чумы, и если в датировке прибытия Микеле Савонаролы в Феррару прав Виллари, а не Ченти, то этот его приезд вполне можно увязать с тревогой герцога о здоровье своем и своей семьи (большинство авторов придерживаются даты Виллари, хотя сложно сказать, из-за ее истинности или же, как обычно, из преклонения перед его поистине догматическим авторитетом в области «савонароловедения», не заботясь о перепроверке).

Так или иначе, переезд Микеле и его семейства привел к тому, что наш герой появился на свет в Ферраре, о чем его отец Никколо позже составил памятную записку (переслана 1 ноября 1604 года Марко Савонаролой из Феррары флорентийцу Гонди): «Я помню, как 21 сентября 1452 г. моя Лена⁸ подарила мне мальчика в 23 с половиной часа; был четверг, праздник Апостола и Евангелиста Святого Матфея. Он был крещен и воспринят от купели синьором Франческо Либанори, секретарем нашего светлейшего Высочества, и получил имена Джироламо, Мария, Франческо и Маттео…⁹ Он вступил [в орден] братьев-доминиканцев в Болонье 23 апреля 1475 г. и облачился в их платье»¹⁰. Крещение было совершено в церкви Санта-Мария-дель-Вайо. Фамилия матери в разных источниках пишется по-разному – Буонаккорси, Бонакосси, Бонакольси. Происхождением своим она превосходила супруга, являясь отпрыском рода, владевшего Мантуей до 1328 года (его правление было свергнуто в ходе восстания). Герб Бонакольси состоял из чередовавшихся горизонтальных широких желтых и узких красных полос. У. Кроуфорд пишет: «Подобно Августину, Григорию и Константину, Савонарола имел мать, бывшую женщиной сильного ума и благородного характера… Общепринято считать, что обычно у великих людей – замечательные матери. Савонарола не был исключением. Его мать была женщиной высокого интеллекта, редкой культуры и почти мужской силы характера. Ее выдающийся сын всегда относился к ней с нежнейшей привязанностью»¹¹. Джироламо был третьим из семи детей, которых Лена подарила своему супругу. То были: Оньибене, Бартоломео, наш герой Джироламо, Марк (Джироламо звал его Маврелио и впоследствии собственноручно постриг в монахи), Альберто, Беатриче и Клара. Впоследствии Джироламо часто упоминал их в своих письмах и сам переписывался с ними; как свидетельствуют данные о вышеприведенной памятной записке, родственники Савонаролы жили в Ферраре еще в начале XVII века.

Интересно, что по сравнению с Микеле его младший сын Никколо предстает перед нами личностью довольно бледной. Известно, что он занимался наукой и, подобно отцу, был медиком (хотя Т. Ченти указывает, что нотариусом, Х. Херманн и А. Топорова – что купцом, увлекавшимся медициной и схоластикой и «благодаря» авантюрному складу характера ни в одной отрасли успеха не добившимся; шотландец Мак-Харди и американец У. Кларк вообще воздерживаются от суждения, заявив, что профессия Никколо осталась неизвестной, разве что, по утверждению первого, его ценили в литературном высшем свете; У. Олифант зовет его просто и четко – «лодырь») – однако ни одного печатного труда не оставил и, согласно П. Виллари, вел веселую жизнь при герцогском дворе, проматывая то, что зарабатывал Микеле. Отсюда становится понятным, почему изначально образованием маленького Джироламо занимался дед, а не легкомысленный отец. Считается, что именно старый Микеле вдохнул во внука столь характерное отвращение к миру и его прелестям, которое позже и привело нашего героя в монастырь (трое дядей Джироламо, сыновей Микеле, также пошли по духовной линии), хотя семья рассчитывала в будущем сделать из него медика, согласно фамильной традиции. Видимо, Джироламо, хотя и был уже третьим ребенком, подавал в этом отношении больше надежд, нежели старшие братья (Оньибене впоследствии предпочел карьеру военного, Бартоломео вел жизнь помещика на землях, пожалованных герцогом Микеле; врачебную династию с честью продолжил Альберто).

Поскольку первым учителем Джироламо стал именно его дед, необходимо рассмотреть ту самую философско-идеологическую закваску, которую Микеле Савонарола вынес из стен родного падуанского университета.

Как всюду и везде в Европе, в те времена истинным властителем философствующих умов не первый век являлся Аристотель. Причем в такой форме, что сам прославленный Стагирит вряд ли бы узнал себя, свои истинные воззрения и определенную часть творений. Во-первых, еще греко-римский писатель Страбон (ок. 63 до н. э. – ок. 23 н. э.) указывал в своей фундаментальной «Географии»: «Из Скепсиса произошли философы-сократики Эраст и Кориск и сын Кориска Нелей; последний был не только слушателем Аристотеля и Феофраста, но и получил в наследство библиотеку Феофраста, которая включала и собрание книг Аристотеля. Во всяком случае, Аристотель передал свою библиотеку Феофрасту, которому оставил и свою школу. Насколько мне известно, Аристотель первый стал собирать книги и научил египетских царей составлять библиотеку. Феофраст же передал Нелею свою библиотеку. Последний перевез ее в Скепсис и оставил своим наследникам, людям заурядным, которые держали книги под замком и даже небрежно хранили их. Когда же они услышали о том, с каким рвением атталийские цари, под властью которых тогда находился город, разыскивали книги для устройства библиотеки в Пергаме, они спрятали книги под землей в какой-то яме. Позднее их потомки продали наконец испорченные сыростью и червями книги Аристотеля и Феофраста Апелликонту из Теоса за большую сумму. Апелликонт же был скорее любителем книг, чем любителем науки. Поэтому, стараясь восстановить изъеденные червями места, он сличил рукопись с новыми копиями текста, неправильно дополняя их, и выпустил в свет книги, полные ошибок. Оказалось, что древние перипатетики после Феофраста вовсе не имели книг, за исключением только небольшого числа преимущественно эксотерических сочинений, поэтому они не имели возможности основательно заниматься философией, а только риторически напыщенно излагали общие места. Позднейшие представители перипатетиков, напротив, со времени появления в свет этих книг могли лучше тех заниматься философией и излагать Аристотеля, но были вынуждены из-за множества ошибок в тексте Аристотеля часто называть свои выводы только вероятными. Много содействовал такому положению и Рим. Тотчас после смерти Апелликонта Сулла, который захватил Афины, вывез библиотеку Апелликонта в Рим. Когда библиотеку привезли туда, то она попала в руки грамматика Тиранниона, почитателя Аристотеля, благодаря его заискиваниям перед библиотекарем, что делали и некоторые книготорговцы; они пользовались плохими переписчиками и не сличали списков, что случалось и с другими книгами, которые переписывались для продажи как здесь (в Риме. – Е. С.), так и в Александрии» (XIII, 1, 54)¹².

Обратим внимание, сколь прискорбно обстоял этот вопрос уже в цветущей Античности, а что говорить о том времени, когда и Рим, и римский Карфаген стали добычей варваров-германцев, средоточие учености – Александрия погибла со всеми своими книжными богатствами под ударом мусульман, как и византийский Карфаген, и города Малой Азии, взятые турками?.. Все это отнюдь не способствовало сохранению сочинений Аристотеля, хотя именно арабы сделали все же многое, чтобы их сохранить и перевести, только в дремучей Европе, погрузившейся в темные века варварства, об этом пока не ведали. Потом схоластика вернула его европейскому миру, но в каком виде! Его считающиеся фундаментальными работы («Метафизика», «Физика», «Политика», «Аналитики») до середины XII века вообще не были известны по первоисточникам, а лишь по трактовке таких видных неоплатоников периода конца Античности и начала Средневековья, как язычник Порфирий Газский, Боэций, Давид Анахт. Но что может менее сочетаться с ледяным классификаторским умом Аристотеля, чем мистический неоплатонизм, взращенный на учении учителя Аристотеля, Платона, о котором Стагирит известнейшим образом высказался, что Платон ему друг, но истина – друг еще больший… То немногое, что находилось в обращении еще со времен Страбона, как мы это отметили, было испорчено многочисленными утратами и ошибками; было и немало подложного откровенного бреда.

Появившиеся в Европе в эпоху Крестовых походов истинные сочинения Аристотеля – трофеи с мусульманского Востока и взятого в 1204 году Константинополя – поначалу привели церковно-научную общественность в замешательство, так что даже попали под запрет Парижского собора 1209 года, против «Физики» Аристотеля была направлена булла папы Григория IХ 1231 года, а против «Метафизики» – указ кардинала-легата Симона 1265 года. Однако через несколько десятилетий после Парижского собора труды Аристотеля все же были признаны Церковью и надлежащим образом введены в употребление. Объявленный «христианином до Христа» и даже записанный в богословы, Аристотель был приспособлен к решению довольно узких религиозных задач, в первую очередь – Альбертом Великим и Фомой Аквинским, к которому мы еще вернемся. Это был апогей идолопоклонства перед Стагиритом, сравнить которое можно было лишь с подобным поклонением Гомеру в Античности. Клавдий Элиан написал в своих «Пестрых рассказах», намекая, что Гомером буквально живет и «кормится» научная и литературная общественность: «Живописец… Галатон изобразил, как Гомер извергает пищу, а остальные поэты стараются это подобрать» («Пестрые рассказы». XIII, 22). Примерно так было и с Аристотелем в Средневековье. К исходу этой эпохи Стагирит уже мертвил истинную науку, не давая ей развиваться¹³, но ясно это стало не сразу. Конец XVI – начало XVII века – время блестящей критики схоластического Аристотеля Кампанеллой, Бэконом, Мильтоном и другими философами. Как уничтожающе писал Бэкон: «Аристотель… своей диалектикой испортил естественную философию, так как построил мир из категорий» («Новый Органон». Гл. 63). «Философия Аристотеля уничтожила полемическими опровержениями остальные философии, наподобие того как поступают оттоманские султаны со своими братьями, и обо всем вынесла решение» (там же. Гл. 67). «Схоласты… добились того, что строптивая и колючая философия Аристотеля смешалась более, чем следовало, с религией» (там же. Гл. 89)¹⁴. Кампанелла именовал Аристотеля не иначе как тиран, и во множестве своих произведений, как научных, так и стихотворных, от души громил его, призывая обратиться к опыту и извлекать данные из «книги природы».

Савонарола же во второй половине XV века застал лишь самое начало того процесса, который позже выльется в свержение Аристотеля с пьедестала, – расцвет гуманизма при дворе Медичи, создание Платоновской Академии Марсилио Фичино, и т. п. (как писал Эрмолао Барбаро, цитируя некую «падуанскую обезьяну», своему другу Пико делла Мирандола, бывшему, в свою очередь, другом Савонаролы: «Говорит Аристотель эти странности или нет, нас мало заботит, так как ведь почти все книги этого философа из-за их чрезмерной темноты мы забросили, а противники, как они хвастают, в них погружены. Поэтому мы, едоки говядины и свинины, легко позволяем этим избалованным бездельникам похищать у нас изысканные яства, избегая столкновения с Аристотелем, как с подводной скалой, а в остальном будучи упорными и неустрашимыми… Таков уж наш обычай в споре: всегда хранить твердость, не показывать спины, не сдаваться, всегда иметь какое-нибудь убежище или тайник, из которых сам Аристотель, воскресни он, не смог бы нас вытащить, хотя они и за это поносят нас, называя это мужицким бесстыдством»). Застал – но не поддержал, не примкнул, оставаясь в целом под сенью зловещих совиных крыл схоластического Стагирита. Хотя и Платона он уважал и цитировал. Но после этого необходимого экскурса нам следует вернуться в Падуанский университет, чтобы установить воззрения деда, воспитавшего такого внука.

Учитывая довольно почтенный возраст, в котором Микеле Савонарола с семьей переселился в Феррару, вполне можно допустить, что философию ему преподавал знаменитый Гаспарино Барцицца из Бергамо, апостолический (то есть папский) секретарь, трудившийся в Падуанском университете с 1407 по 1421 год (с перерывами). По речи, с которой он с упоением выступал по случаю присвоения ему очередного ученого звания и перед началом своего курса лекций «свободных искусств» (то есть семи тогдашних университетских наук, о чем позже), можно видеть, как он любил и почитал философию, науку и, конечно же, Аристотеля (интересно, что он был связан с Гварино да Верона, основавшим в Ферраре свою школу): «В самом деле, кто из вас не понимает, что “все искусства, способствующие развитию духовности, связаны между собою, – как говорит Цицерон, – некими общими узами и обнимаются известным сродством”. Кто не признает, что без этих искусств жизнь человеческая не только пуста и плачевна, но гораздо ниже и хуже, чем у многих животных? И когда я обратился душой к упомянутой мною философии, как часто слышал я от вас, что ей одной присуще столько достоинств, сколько ни одному из тех искусств, которые следует считать божественными и достойными всякого восхищения! Не раз мне приходилось слышать от людей ученейших и выдающихся, многих из которых я вижу в этом высоком собрании, что вообще нет такого благородного искусства, для которого не было бы достоинством и славой считать философию своей созидательницей и как бы прародительницей и которое могло бы полагать, что оно способно стяжать высшие почести и славу иначе, нежели признав себя порожденным философией и ею одной воспитанным и взращенным. Поэтому я заключил, что вы с полным правом можете считать своими известные слова Цицерона: занятия [философией] направляют молодость, услаждают старость, счастье украшают, в несчастье даруют прибежище и утешение. Они дают нам наслаждение дома, не мешают и в дороге, не покидают нас даже ночью, с нами переселяются и едут в деревню… И хотя многое в философии ясно и тонко разъяснено Аристотелем, не знаю, есть ли в ней часть более важная для нашего познания, чем та, в которой этот наиученейший из всех муж основательно и пространно изложил учение о душе. Итак, вот о чем я намерен говорить»¹⁵.

Но не все было так однозначно. На закате Средневековья в Падуанском университете существовали два философских течения, враждовавшие друг с другом, и это притом, что оба они возводили себя к Аристотелю. Это аверроисты и александристы, то есть последователи людей, вообще-то к христианству никак не относившихся, равно как и Аристотель, – мусульманина XII века Аверроэса, автора «Великого комментария», и язычника III века Александра Афродисийского. То есть падуанские студенты и преподаватели размежевывались сообразно тому, какое Аристотелево толкование, Александра или Аверроэса, они поддерживали. Разница, на самом деле, была существенной, и отстаивание своей истины порой приводило даже к летальному исходу. Основатель Платоновской (а потому, естественно, носившей антиаристотелевский характер) Академии Марсилио Фичино с неодобрением писал: «Почти вся вселенная, занятая перипатетиками (то есть учениками Аристотеля. – Е. С.), разделена на две партии – алексадристскую и аверроистскую… Те и другие в корне уничтожают веру… (и) отрицают промысел божий в людях»¹⁶. Согласимся, что во времена костров инквизиции и охоты на ведьм – весьма серьезное обвинение, это самое неверие в существование души. Заслуженно ли оно, или же это просто полемическое «вражеское» преувеличение?

Заслуженно. Ибо александристы отрицали бессмертие любого вида душ, полагая, что все это «придумано законодателями, чтобы держать в узде народ». Сигер Брабантский (XIII век) утверждал, что душа – это форма и гибнет вместе с телом-материей, и даже всемогущий Бог не может сделать тленное и смертное нетленным и бессмертным. Враги философа поторопились сделать так, чтобы Сигер побыстрее проверил свои тезисы на практике, устранив его физически. Аверроисты занимали более умеренную позицию, отрицая индивидуальное бессмертие душ, но веря в некий единый безличный общечеловеческий дух-интеллект (монопсихизм), отрицали всеведение Бога, Провидение, проповедовали вечность этого мира¹⁷. Ко всему этому мы еще вернемся впоследствии, анализируя трактат Джироламо Савонаролы «Триумф Креста», пока же хватит и этого. Кроме того, судя по посланию Пико делла Мирандола «О Сущем и Едином к Анджело Полициано», падуанские аверроисты, у которых этот самый Пико учился и которых называл бестолковыми, учили, что Бог есть форма, душа неба или мира, выдавая это за мнение Аристотеля.

Но Падуанский университет, ставший гнездом ересей, сам же «выродил» и противоядие к ним: именно его выпускник, Альберт Великий, станет наставником и учителем несравненного Фомы Аквинского, ставшего настоящим молотом аверроистов¹⁸. Именно эту линию мог передать (а многие исследователи так считают наверняка) нашему герою дед Микеле (вполне можно допустить, что он покинул университет из-за процветших там ересей), хотя не исключено более позднее воздействие доминиканцев Альберта и Фомы, так как именно в доминиканский орден, где те почитались непререкаемейшими авторитетами, Джироламо и вступил. Так или иначе, он навсегда останется верен аристотелизму в той его форме, в которой его отлил великий Аквинат.

Также исследователи отмечают в сочинениях Савонаролы влияние оригинального религиозного мыслителя из Калабрии, блаженного Иоахима Флорского (XII век), буквально балансировавшего на грани ереси, но в итоге все же признанного Блаженным. Он занимался согласованием Ветхого и Нового Заветов и апокалиптикой, приведшей его к созданию своеобразной философии истории, которую он разделял на три периода: Отца – Ветхий Завет, Сына – Новый Завет и Святого Духа – в 1260 году, когда состоится «страшный суд над выродившейся Церковью и развращенным миром» и наступит пакибытие («Согласование Ветхого и Нового Заветов». Кн. 4. Ч. 1. Гл. 45)¹⁹.

Познакомил ли внука с апокалиптическими трудами Блаженного Иоахима суровый дед Микеле, или же Джироламо сам добрался до них своим пытливым умом, однако идея «очищения Церкви», за которую он фактически положил жизнь, была не чужда ему еще в ранние годы, до монашеского пострига, что будет видно из его самого раннего стихотворения, носящего к тому же самый что ни на есть апокалиптический характер, – «На погибель мира». Также Микеле наставлял внука в Священном Писании, разумеется, не только для спасения души, но и с прицелом на получение университетского образования. Не будем забывать, что в те времена все европейские университеты фактически находились в руках и под контролем Церкви, что, как уже знает читатель, не препятствовало произрастанию в них ересей, а также других протестных движений, ну а развеселая, и посему отнюдь не христианская жизнь средневековых студентов широко известна всем. Что до медицины, то теоретическую часть Микеле преподавал внуку по Гиппократу, Галену и Авиценне, но куда более ценны были его практические наблюдения и советы, которыми он делился с внуком. Впрочем, как человек эпохи Возрождения, младой Савонарола обучался не только философии, медицине и иным серьезным наукам, но и живописи, музыке, стихосложению и т. п.

Деда Савонаролы не стало между 1466 и 1468 годами, и заботу о дальнейшем образовании Джироламо взял на себя отец, Никколо, продолжив в философии линию Микеле, ориентировавшегося, как мы указали выше, на великого Фому Аквинского. Известно, что Джироламо проходил обучение у грамматика Джованни Баттисты Гуэрино, обучался в школе литературы и философии. Методы обучения там были, конечно, самыми что ни на есть средневековыми, как вспоминал сам обучавшийся: «Мы познакомились с поэтическими школами и блуждали в бесплодной пустыне виршей, за что нас били по рукам линейкой»²⁰. Итогом обучения в Феррарском университете стало присуждение Джироламо звания «магистр искусств», то есть подразумевалось, что молодой человек успешно завершил изучение всех положенных еще древними «семи свободных искусств» (тривиума – грамматики, диалектики (логики), риторики, и квадривиума – арифметики, геометрии, музыки и астрономии). Впереди ждала медицинская школа.

Отметим сразу: стихи Савонаролы сохранились. Часть их печаталась еще при его жизни, прочие разысканы учеными в древних манускриптах. Обзор флорентийского издания 1847 года являет нам набор стихов духовного и обличительного характера: канцоны на погибель мира и Церкви, на счастье Флоренции, на утешение Распятием, Екатерине Болонской, лауды на смерть папы Сикста, Распятию, воспламеняющей сердце божественной любви, Иисусу, Марии Магдалине, Богоматери. Как видим, никакой светской (подчеркнем это) лирики или эротики (хотя все это, даже против желания пишущего, все равно вольно или невольно сублимируется в том, что он пишет; неоднократное обращение к образу прекрасной грешницы из Магдалы далеко не случайно: «Все сердце ее горит, и она не может владеть собой в любви к Богу»²¹), равно как и «пустословия басен языческих». Что ж, вполне естественно для верующего монаха, аскета, проповедника… Тем паче что впоследствии Савонарола с гневом обрушился на подобного рода пиитов: «Христианину запрещено читать вымыслы поэтов, ибо те соблазнительными рассказами возбуждают похотливые умы. В действительности же они кадят ладаном перед языческими богами, не только почитая этим бесов, но и с удовольствием внимая их речам… Что делают наши правители? Почему притворяются, что не видят этого зла? Почему не принимают законов, которые не только изгнали бы подобных виршеплетов из города, но и предали бы огню и испепелили как их измышления, так и фолианты языческих авторов, пускающихся в размышления об искусстве любви, наложницах, идолах и грязном и нечестивом бесовском суеверии»²².

Но мы были бы глубоко не правы, если бы судили Савонаролу только по этому отрывку, видя в нем неистового серого погромщика. Вот его письмо другу Верино: «Я никогда не думал осуждать поэзию, как в этом многие обвиняли меня и устно, и письменно, а лишь злоупотребление ею, какое замечается у многих… Некоторые хотели бы ограничить поэзию лишь формой. Они жестоко ошибаются: сущность поэзии состоит в философии, в мысли, без которой не может быть и истинного поэта»²³. За то же – превалирование формы над внутренним, духовным содержанием Савонарола критиковал и современную ему живопись, даже религиозную: «А молодые люди говорят потом знакомым дамам: вот Магдалина, вот святой Иоанн, вот святая Дева. Это потому, что вы пишете их портреты в церквах, к великой профанации святыни. Вы, живописцы, поступаете нехорошо. Если бы вы знали, как я, о соблазне, который происходит от этого, вы, конечно, так не поступали бы. Вы привносите в церковь всякую суету. Вы думаете, что Дева Мария была разукрашена так, как вы ее изображаете? А я вам говорю, что она одевалась, как самая бедная женщина»²⁴.

Но вернемся к юности Джироламо и его стихам. Смог ли он избежать воздействия того фактора, что называется «искушение творчеством»? Этот термин толкуют многогранно, но мы принимаем его как уклонение талантливого человека в сотворение порнографии и прочей «бесовщины», пустоты. Писал ли молодой человек любовные стихи? Вполне возможно, считаем мы, ибо любовь не была чужда нашему герою, более того – именно она, отвергнутая и оплеванная, и привела его к воротам монастыря. Как ни банальной кажется эта версия, именно так оно и было, как свидетельствует брат Савонаролы, Марк (Маурелио). Тито Ченти излагает его следующим образом, хотя и отказывает ему в достоверности (что вполне объяснимо, коли католический священник создает настоящую икону Савонаролы): «Как рассказывает родной брат Савонаролы, Маурелио, однажды Джироламо попросил руки своей соседки, флорентийской девушки, незаконной дочери Роберто Строцци. Девушка будто бы гордо ответила: “Неужели ты вообразил, что благородный род Строцци пожелает породниться с каким-то Савонаролой?” Возмущенный Джироламо якобы ответил: “Думаешь, семья Савонаролы готова унизиться до того, чтобы женить своего законного сына на чьей-то внебрачной дочери?”».

При этом праведный гнев Джироламо мог еще более подстегнуть тот факт, что Строцци были изгнанниками из Флоренции. Историю эту записал фра Бенедетто, ученик Савонаролы, оставивший много уникальных и достоверных записей о своем великом учителе. Читтаделла, биограф Савонаролы, прибавил, что дома Строцци и Савонаролы стояли довольно близко друг от друга, а Герарди сообщил, что имя гордой и глупой девицы было Лаодомия (Лаодамия), совсем не соответствующее ее мифологическому оригиналу²⁵. Некоторые исследователи видят намек именно на эту причину удаления Савонаролы от мира в письме отцу, посланном после вступления в обитель: «Но я, как и ты, сотворен из плоти и крови, и чувства столь противятся разуму, что я испытал жестокую брань, чтоб не дать диаволу воссесть на мои плечи»²⁶. Мы так не считаем, так как фраза выдернута из контекста.

Итак, если и предположить, что в юности Савонарола писал какую-то лирику, то сам же ее и уничтожил. Наше предположение тем более вероятно, что Савонарола позднее сам признался в подобном действе, свойственном многим гениальным натурам: «Тогда я и сам заблуждался и усердно изучал диалоги Платона, но когда Бог даровал мне свет, я уничтожил все, что написал по этому предмету. Что стоит Платон, когда бедная женщина, наставленная в вере, знает больше об истинной мудрости, нежели он?»²⁷ До нас, однако, дошло одно стихотворение, написанное им еще в мирской жизни, в 1472 году, знаменитое ядовитой инвективой на папу Сикста IV. Вот фрагменты его прозаического перевода: «Не осталось никого, нельзя найти ни одного человека, который любил бы добро: нам нужно учиться у детей и у простых женщин, ибо только у них осталась хоть тень невинности. Добрые угнетены, и народ итальянский похож на египтян, державших в порабощении народ Божий. Но уже голод, наводнения, болезни и множество других симптомов являются вестниками грядущих бед, предвещают гнев Господень. Раздели, о Господи, снова раздели воды Чермного (Красного по церковнославянски. – Е. С.) моря и потопи нечестивых в волнах Твоего гнева!»; «Я замечаю, что в мире все идет навыворот, что всякая добродетель и всякие добрые обычаи вконец погибают; я не вижу истинного света, не нахожу никого, кто стыдился бы своих пороков… Счастлив тот, кто живет хищничеством, кто тучнеет, упиваясь кровью других, кто грабит вдов и их малых ребят, кто ускоряет разорение бедных. Тот человек благороден и изящен, который обманом и насилием собирает богатства, который презирает небо со Христом, который только и думает, как бы погубить ближнего: такими людьми гордится мир»; «Легко было совсем прийти в отчаяние, если бы, несмотря ни на что, у меня не оставалось надежды: я верю, что в загробной жизни души благородные, те, которых полет был особенно возвышен, узнают друг друга»²⁸.

А вот выпад против папы: «Ne le man di pirata è gionto il scetro» – «В руке пирата скипетр [отныне]». Избранный годом ранее, папа печально прославился «непотизмом», то есть проведением в кардиналы своих племянников с намерением сделать их главами государств, «выкроенных» им в Италии. Не забывал он при этом и других родственников, устраивая им выгодные браки (на них же уходили деньги, которые папа собирал якобы для борьбы с турками и организации против них Крестового похода, так что в народе говорили: «Реальными турками являются в настоящее время папские племянники»). Несомненно его участие в знаменитом «заговоре Пацци» в 1478 году, жертвой которого чуть не стал Лоренцо Медичи Великолепный, потерявший при этом брата Джулиано, а также хотел вооруженным путем отобрать Феррару у герцога д'Эсте для своего очередного племянника… Однако будем справедливы: в 1472 году, когда Савонарола назвал его пиратом, он еще не успел «развернуться», разве что уже было ясно, чего ждать от его понтификата… Но кому? Безвестному юнцу из далекой от Рима и тем более от папского двора Феррары? Поэтому будем помнить о нем как о создателе знаменитой капеллы, которую позже украсит великий Микеланджело Буонаротти и без которой давно уже немыслимы папские выборы.

А отзвуки неразделенной любви, вполне по Платону, перешли от Афродиты Земной к Афродите Небесной, ведущей посредством эроса к слиянию с Божеством. Как писал Савонарола в своих стихах:

 
Мое Большое Утешенье,
Великая Любовь!
Ты сжалился над бедной жизнью,
Где я страдал тоской.
И каждый день, я сердцем знаю,
Среди огромных волн
Ведешь меня Ты в свою гавань,
Где я найду покой!²⁹
 

Что же до ухода в монастырь, то сам Савонарола в 1496 году рассказывал о нем следующим образом в своей проповеди на пророка Иезекииля: будучи летом 1474 года в Фаэнце, в храме святого Августина он услышал слова проповеди: «Выйди из земли твоей и из родства твоего и из дома отца твоего и пойди в землю, которую покажу тебе» (Деян. 7:3) – и отнес их к себе³⁰. «Так услышал я слово, которое и по сей день храню в своем сердце. Не прошло и года, как я пошел в указанную мне землю и стал монахом»³¹. За этот год он, видимо, приглядел себе нужную обитель; отринув мысль постричься в Ферраре, где ему могли бы докучать родные и знакомые, он в итоге остановил свой выбор на доминиканском монастыре Болоньи. Т. Ченти отмечает, что «сама простота и скорость, с какой он был принят в монастырь, заставляют предполагать, что брат Иероним заранее позаботился о своем вступлении на это поприще, по крайней мере окольными путями установив отношения с кем-либо из наиболее вдиятельных священников этого монастыря. От феррарских доминиканцев в Болонье могли быть получены только блестящие отзывы». Не последнюю роль в выборе Савонаролы сыграло то, что болонский монастырь Святого Доминика обладал прекрасной библиотекой, славными традициями учености и преподавания. И потом: разве боготворимый Савонаролой Фома Аквинский не был доминиканцем?

Вместе с тем в Савонароле продолжают крепнуть апокалиптические и антипапские настроения, свидетельством чему – видимо, второе по хронологии из его сохранившихся стихотворений, «О разрушении Церкви», датируемое примерно (так и отмечено в издании 1847 года) 1475 годом. В изложении П. Виллари оно выглядит следующим образом:

«Он (Савонарола. – Е. С.) обращается к церкви, которая представлена у него в образе чистой Девы, с вопросом: “Где древние твои учителя, где древние святые? Где чистое учение, милосердие, первоначальная чистота?” В ответ, взяв его за руку, Дева ведет его в пещеру и говорит ему: “Когда я увидала, что гордость и властолюбие проникли в Рим и все там осквернили, я ушла и заключилась в этом месте, где и провожу жизнь в плаче”. Она показывает ему глубокие язвы, покрывающие ее прекраснейшее тело. В порыве жалости Савонарола обращается к святым на небесах и приглашает их оплакать такое бедствие: “Упало, низвержено чистейшее здание, храм Божий!” Но кто довел дело до такого состояния? – вновь спрашивает Савонарола. И церковь, намекая на Рим, отвечает: “Лживая и гордая блудница”. Тогда молодой и благоговейно настроенный новиций, отшельник и смиренный монах³², произносит одну из тех фраз, которые сразу разоблачают перед нами всю его душу: “Скажи мне, ради Бога, Дева: разве нельзя сокрушить эти огромные крылья?” На что церковь как бы укоризненно отвечает ему: “А ты плачь и молчи: мне кажется, это будет всего лучше”»³³.

Итак, молодой магистр искусств, сведущий в Писании, должен был продолжить дело отца и деда (а то и более древних пращуров) и поступить в медицинскую школу. Мы имеем неоспоримое свидетельство, что он в нее поступил и начал обучение. Вот строки его отца: «Помню, как 24 апреля, в день св. Георгия, 1475 года, мой сын, Иероним, студент медицины, ушел из дома, направился в Болонью, стал жить с монахами-доминиканцами, чтобы и самому потом сделаться монахом, и как он оставил мне, Николаю Савонароле, своему отцу, нижеследующие строки, чтобы утешить меня»³⁴ (речь идет о рукописи «О презрении к миру»). Да, 24 апреля 1475 года Савонарола бежал из родного дома в сопровождении некоего молодого монаха-доминиканца Лодовико, улучив прекрасный момент, когда Феррара, как было ей свойственно, с шиком и раздольем отмечала очередной праздник – День святого Георгия, весьма почитаемого в католическом мире, кроме того, это был престольный праздник феррарского собора. Надо полагать, родители были приглашены на празднество, возможно даже в герцогский дворец. Впрочем, материнское сердце не обманешь (ранее было отмечено, что с матерью у Савонаролы были прекрасные отношения, она была его близким другом, как явствует из их переписки, возможно даже – единственным)³⁵. За день до побега Джироламо музицировал, исполняя на лютне какую-то меланхолическую мелодию, и Лена спросила его: «Это песнь прощания?»

Да, так оно и случилось. У юноши не хватило духу уйти открыто, признаем это. Впрочем, он все прекрасно объяснил в письме отцу, написанном сразу по прибытии в болонский монастырь святого Доминика, основателя ордена (там он покоится доныне, а его роскошную гробницу украшают, среди прочих, три скульптуры работы юного Микеланджело), 25 апреля. Вот оно (по манускрипту флорентийской семьи Гонди, получено 1 ноября 1604 года от Марко Савонаролы из Феррары):

«Иисусе Христе.

Мой достопочтенный отец – я не сомневаюсь, что ты скорбишь оттого, что я покинул тебя; и еще более – оттого, что я сделал это без предварительного уведомления. С волнением [полагаю], что этим письмом смогу показать тебе состояние моего разума, и желаю, чтоб ты утешился моим объяснением и уверился в том, что я не действовал, [исходя] из какого-то мальчишеского желания, как, похоже, думают некоторые. Первым делом прошу тебя как человека, известного мне твердостью рассудка, чтоб на тебя не оказывали влияния влекущие к погибели вещи этого мира, и [чтобы тебя] вела истина, а не страсти, которыми [ведомы] женщины; чтобы ты рассудил единым рассудком [насчет того], правильно ли я поступил, бежав от мира и пойдя путем, который избрал.

Мотивы, приведшие меня к монашеской жизни, следующие: великая тайна мира; порочность людей; насилие, прелюбодейство, грабеж; их (людей. – Е. С.) гордость, идолопоклонство и ужасные богохульства; так сложилось, что ни о ком нельзя сказать, что он поступает праведно. Много раз на дню я в слезах повторял стих: “Увы! Беги от этой жестокой земли, беги от этого алчного берега”.

Я не мог более выносить величайшую порочность ослепленного народа Италии, и тем больше, что я кругом видел добродетель – презираемой, а порок – превозносимым. Большей печали не было для меня в этом мире, и тогда я поспешно взмолился Иисусу Христу, чтоб Он извлек меня из этой трясины позора. Вот какая краткая молитва постоянно была на моих устах, преданно умолявшая Бога: “Укажи мне, [Господи], путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою”³⁶. И поскольку Богу, по Его бесконечной милости, было угодно указать мне путь, я был бы недостоин столь великой меры благодати, если бы не стал на него. Скажи же мне, разве это не великая добродетель, если человек избегает мерзости и нечестия этого гнусного мира, чтобы жить, как мыслящее существо, а не как зверь среди боровов? Разве также не будет ли это свидетельством великой неблагодарности с моей стороны – молить Бога указать мне правый путь, которым мне следует идти, и когда Он соблаговолил направить меня на него, отказаться идти им? О Иисус, Спаситель мой! Да претерплю я лучше тысячу смертей, нежели быть виновным в такой неблагодарности по отношению к Тебе. Воистину, мой дражайший отец, у тебя есть повод воздать хвалу Иисусу за то, что Он даровал тебе такого сына, что Он так хранил его до достижения 22-летнего возраста, и не только за это, но и за то, что предназначил его быть воином Своим. Разве ты не думаешь, что это весьма высокий знак благоволения [Божия] – иметь своего сына солдатом воинства Иисуса Христа?

Но, говоря короче, истинно и то, что ты любишь меня, и то, что я знаю, что ты не скажешь мне, что не любишь меня. Если, таким образом, ты любишь меня, видя, что я состою из двух частей – души и тела, – скажи: какую из них ты любишь более, душу или тело. Ты не можешь сказать – “тело”, ибо это и будет доказательством того, что ты не любишь меня. Если же ты более всего любишь душу мою, почему не взыскуешь для этой души блага? Несомненно, тебе следует возрадоваться и быть безмерно счастливым, [узнав] о таком триумфе. Я знаю, однако, что плоти трудно не испытывать боли, но ее должен усмирить разум, особенно такой мудрый и возвышенный, как, я знаю, твой. Не думай, что мне не было страшной болью отлучить себя от тебя. Поверь мне, что с самого моего рождения не испытывал я более сильного душевного страдания, когда почувствовал, что готов оставить мою собственную плоть и кровь и отправляюсь к людям, чужим мне, принося таким образом тело мое в жертву Иисусу Христу, предавая его в руки людей, не знавших меня. Но затем, осознав, что меня призывает Бог, что Он не презрел содеять меня, бедного червя, одним из Своих служителей, я не мог поступить иначе, нежели подчиниться столь сладкому и святому голосу, который сказал мне: “Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя”…³⁷

Знаю, что горе твое еще более усилено моим тайным отъездом; казалось, что я бегу от тебя; но будь уверен, что столь велики были мои боль и несчастье от разлуки с тобой, что если бы я раскрыл тебе свои [прощальные] объятия, то верю несомненно, что сама мысль о том, что я покидаю тебя, разорвала бы мне сердце и что я отказался бы от своего намерения. Так что не изумляйся, что я не открылся тебе. Правда, я оставил тебе записку на книгах на окне, в которой написал о своих намерениях. И посему умоляю тебя, отец, умерить свое горе (чтобы не увеличивать печаль и боль, которые я сейчас испытываю) по поводу того, что я сделал, ибо твердо решил, что мне нет пути назад, даже если бы знал наверняка, что, поступив так, стал бы более велик, нежели Цезарь. Но я, как и ты, сотворен из плоти и крови, и чувства столь противятся разуму, что я испытал жестокую брань, чтобы не дать диаволу воссесть на мои плечи, особенно когда я думаю о тебе. Дни, когда раны еще свежи, скоро минут, и тогда, я надеюсь, оба мы, ты и я, будем более утешены в этом мире благодатью Божией, а в будущем [мире] – [Его] славой. Ничего более не остается мне сказать, кроме как умолять тебя, как человека крепкого разума, утешить мою мать, и я молу тебя и ее дать мне ваше благословение. Всегда буду пламенно молиться о благе для ваших душ.

Из Болоньи, 25 апреля 1475 г.

Оставляю твоим заботам всех моих братьев и сестер, но особенно Альберто, чтобы ты следил за его обучением; ибо будет серьезной ошибкой, и даже грехом, если ты позволишь ему терять время попусту.

Джироламо Савонарола, твой сын»³⁸.

Уже на следующий день настоятель монастыря Джорджо да Верчелли посвятил Савонаролу в послушники. В порыве новообращенного он просил, чтобы его, как монаха-конвертита, поставили на самые грязные работы, однако после соответствующего экзамена, не заставившего себя ждать, его облекли в духовный сан и выбрили ему тонзуру. Следующий год он должен был получать духовное образование, однако его знания были уже достаточно обширны для того, чтобы начальство тогда же поручило ему обучать новициев, то есть новичков, фундаментальное же обучение должно было начаться только по миновании годового искуса.

Неизвестно, какова была реакция родных на поступок Джироламо, но можно сделать определенные догадки, основываясь на том жестком письме, которое Джироламо послал домой, видимо вскоре после первого (библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«Почему вы плачете, почему льете столько слез, незрячие? Почему столь много ропщете, о люди, лишенные света? Если б наш земной властитель попросил бы меня препоясаться мечом среди прочих его людей, сделал бы меня одним из своих достойных рыцарей, велика была бы ваша радость, какой пир вы бы закатили! А если б я отказался от этого предложения, разве вы не ославили б меня глупцом? О глупые, о слепые люди, без единого луча веры. Владыка владык, Тот, Кто в Своей безграничной власти призывает меня громким гласом, или же скорее просит меня (О, величие Его любви!) с обильными слезами, препоясаться мечом из чистейшего злата, украшенным драгоценными камнями, и стать в ряды Его воинствующих рыцарей; и ныне, оттого, что я не отверг эту великую честь, которой я недостоин (а кто вообще мог бы отвергнуть ее?), но принял ее с благодарностью Всемогущему Господу, ибо такова Его воля, вы [считаете, что] я обидел вас, и не выказываете радости, не отмечаете это пиром, но озлоблены против меня. Что я могу о вас сказать, когда вы являете себя опечаленными по этому случаю, словно вы мои величайшие враги, а точнее – враги добродетели. Коль скоро так обстоят дела, могу только сказать вам: “Удалитесь от меня все, делающие беззаконие, ибо услышал Господь голос плача моего, услышал Господь моление мое; Господь примет молитву мою. Да будут постыжены и жестоко поражены все враги мои; да возвратятся и постыдятся мгновенно”³⁹. Слава Отцу, и т. д., Который обращает грешников, и содеял их ратниками своего воинства. Аминь. Более того, так как душа более драгоценна, нежели тело, возвеселитесь и будьте несказанно счастливы, что славный Господь содеял меня врачом душ, в то время как я думал стать врачом телес»⁴⁰.

Действительно так. Однако «медицинское прошлое» нашего героя время от времени все равно давало о себе знать, будь то во время чумы во Флоренции, или при написании трактата «Об искусстве умирать», которое Джироламо подает со словами «Послушай, какие я дам тебе медицинские указания…», или же при сочинении стихотворения, в котором с долей иронии назначает духовное лечение так, словно выписывает рецепт:

 
По крайней мере, возьмите три надежды,
Две веры и множество любви,
Два плача, все в растворе страха,
И три часа варите на печи.
В конце добавьте слезы покаяния
И горе сразу выйдет изнутри.
Я так устал от вашего безумия,
Душа болит от попранной любви⁴¹.
 

Глава 2
Проповедниками не рождаются, или Флорентийский провал

Так Джироламо Савонарола вступил в доминиканский орден. Скажем несколько слов об этой церковной организации. Орден был основан в начале XIII века для борьбы с еретиками испанским монахом-августинцем Домиником де Гусманом Гарсесом на общей волне недовольства финансово-земельной «сытостью» и ленивой духовной «теплохладностью» старых орденов и католической Церкви в целом. Этой же причиной было обусловлено появление францисканцев и многочисленных еретических объединений, официальными орденами не ставших (грань между папским признанием и отлучением была, на самом деле, весьма скользкой, так, нищенствующие францисканцы чуть было не были объявлены еретиками). Орден доминиканцев также был известен как орден братьев-проповедников, что довольно четко определяло одну из граней его деятельности, точнее даже – первоначальную. Как и францисканцы – их постоянные конкуренты, – последователи святого Доминика были нищенствующими, но при этом придавали огромную важность интеллекту и знанию (что и привлекло Савонаролу именно к ним) – при их помощи было можно и нужно бороться со лжеучениями. Неслучайно, что довольно быстро после основания своего ордена доминиканцы с папского соизволения фактически подчинили себе французские и итальянские университеты. Босоногие монахи бродили по Европе со связками книг, готовые вовлечь любых еретиков в богословский спор и посрамить их, и довольно скоро их деятельность вышла далеко за европейские пределы. Накануне монголо-татарского завоевания их можно было встретить на Руси (в 1237 году они основали свой монастырь под Киевом), в середине XIII века они проникли к татарам (1247), персам (1249), а позже – к китайцам и японцам (1279). К середине XIV века деятельность доминиканцев на Восток была несколько свернута (Магдебургский капитул ордена даже ликвидировал должность генерального викария на Востоке), поскольку доминиканские прелаты европейских провинций уже просто опасались массового оттока молодых монахов на Восток, где те активно занялись делами, проповеднической деятельности довольно чуждыми, а именно – торговлей и коммерцией. Потом «восточное направление» оживилось вновь, поскольку делом доминиканцев на Востоке (включая даже столь отдаленные китайские пределы) стал поиск союзников для отпора туркам – вспомним, какое это было время: в 1453 году пал Константинополь, в 1461-м – Трапезундская империя, султан захватил греческие острова, принадлежавшие венецианцам, и не скрывал своих аппетитов в отношении Италии, заявляя, что будет пасти своего коня в Ватикане. Европа весьма рассчитывала на монголо-татар, бывших тогда язычниками и громивших мусульман, а также на некое полумифическое восточное царство христианского пресвитера Иоанна. Белые рясы доминиканских проповедников видели уже и в Африке, а с открытием Колумбом Нового Света они массово ринулись и туда.

Впрочем, в Европе проповеднический дух у пригретых папским престолом доминиканцев улетучился довольно быстро, так же как и у францисканцев. Папа перепрофилировал босоногих интеллектуалов на борьбу с еретиками и инакомыслящими, передав в их ведение из рук не всегда лояльных понтифику епископов страшное дело инквизиции (1233). Доминиканцы были достаточно умны, чтобы согласиться, ведь в противном случае все эти тиски, щипцы и костры могли быть уготованы и им самим… Они тут же назвали себя «Псами Господними», рассекая надвое свое наименование – «Domini Canes». Их символом стала собака с факелом в пасти, чьей задачей было разыскать и истребить ересь. Отныне воздействие на ересь и еретиков предполагалось не только идейное, но и физическое. Святой Фома Аквинский четко писал: «Извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивых монетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси».

Успех деятельности ордена заключался не только и не столько в папском покровительстве, но и в железной дисциплине пуще армейской, основанной на одном из трех древних монашеских обетов – послушании. Не то что процитировать – перечислить невозможно всех, восхвалявших эту добродетель (взять хоть византийских отцов, авву Дорофея, Феодора Студита… «Послушания наши не тяжелы, но чрез отречение от своей воли заслуживают венцы мученические… Воля наша есть медная стена между человеком и Богом… Исполняя послушания, должны мы так действовать, как бы прямо от Самого Бога получили на то повеление»). Два других обета – целомудрие и бедность. И если эти соблюдались постольку поскольку (алчный и похотливый монах – одна из центральных фигур устной и письменной литературы итальянского Средневековья⁴²), послушание обычно было незыблемо, а для вкоренения смирения существовало множество способов морального и особенно физического воздействия. Позднее, 14 августа 1497 года, Савонарола так напишет о нем в послании конгрегации святого Марка: «Что же касается воли, вы знаете, насколько Богу угодно послушание, как неприятно непослушание, особенно в нашем случае, коль скоро мы дали обет послушания даже до смерти; никакой иной обет мы не в состоянии исполнить кроме как через послушание, и к послушанию мы возводим все вещи. И многие не получают утешения и мира от Святого Духа только потому, что они не готовы и не просты в послушании, и потому во всех отношениях, всегда и везде и при всех условиях не подчиняются так, как им должно. Ибо не хотят уподобляться ослу, который позволяет ездить на себе любому, получает пинки, терпит плохое отношение и битье без всякого ропота»⁴³.

Хорошо ли быть таким ослом? Важным аспектом являются личность и воля – нередко злая! – ословладельца. Нередки были случаи, когда почтенные отцы подавали властителям яд с причастием (итальянский доминиканец, например, так отравил врага отечества, императора Генриха VII в 1313 году)⁴⁴, а то и брались за ножи – и не только по пьяной ссоре, а и по высшему приказу: так, в 1589 году монах-доминиканец Жак Клеман заколол французского короля Генриха III, проявившего, с точки зрения ордена, недостаточно ретивости в деле истребления гугенотов. Так что послушание нижестоящих – великая и полезная вещь для высокопоставленных негодяев в рясах, выдающих свою злую волю за повеление, как было указано выше, и волю самого Бога. Ведь писал же Фома Аквинский: «Кажется, что насилие может быть применено к воле. Ведь нечто может быть принуждено чем-то более могущественным. Но существует нечто более могущественное, чем человеческая воля, то есть Бог. Следовательно, она может быть принуждена, по крайней мере, Им» («Сумма теологии», части 1–2, статья 4 – «Может ли насилие быть применено к воле?», 1)⁴⁵. Но довольно об этом.

К этим обетам присоединялось безмолвие, для которого уделялось особое время. Савонарола писал братии конгрегации святого Марка 14 августа 1497 года: «И в особенности мне кажется, что пренебрегают правилом безмолвия, которое совершенно не извинительно нарушается всеми в любом месте и в любое время. Ибо действительно, когда дается сигнал к безмолвию, братья не прекращают свои бессодержательные разговоры, напротив, предпочитают продолжать говорить о делах маловажных, а то и просто о ерунде. Обязанностью же достойного монаха является строго памятовать о том, чтобы никогда не разговаривать в местах и во времена запрещенные, разве что кроме крайней необходимости или от великого сострадания. И случись такая необходимость, говорить ему следует со скорбным выражением и столь немногими словами, сколь возможно. Также начальствующие должны, хотя [поневоле] и встречаются частые нарушения режима тишины, откладывать их во время безмолвия или, если это невозможно, покончить с делами так быстро и оперативно, как возможно. Нижестоящие не должны в такое время и в таких местах обращаться к вышестоящим, разве что кроме случаев крайней необходимости и с наивозможнейшими краткостью и старанием. Безмолвие следует соблюдать по отношению к тому, с кем запрещено говорить; молодым непозволительно говорить в присутствии старших, пока их не пригласят [к разговору] или не позволят этого, но [следует лишь] стоять и слушать. И было бы гораздо лучше, если бы святые отцы повелели, чтобы не было [частных] разговоров меж двумя или тремя братьями, но лишь с должного позволения в присутствии всего братства или вышестоящих»⁴⁶. Интересно, что изобретательные монахи прекрасно обходили этот запрет, тем более что при идеальном соблюдении безмолвия многое насущное переставало быть возможным, к примеру, приготовление пищи. Сохранился уникальный своего рода словарь, содержащий 118 жестов, которые следовало знать монахам, и их толкование. Вот фрагмент: «Чтобы обозначить блюдо из овощей, проведи одним пальцем над другим, как если кто режет овощи, которые собирается готовить. Чтобы обозначить кальмара, растопырь пальцы и затем соедини их, потому что кальмар состоит из многих частей. Чтобы обозначить иглу, ударь кулаком о кулак, ибо это знак металла, а после изобрази, что у тебя нитка в одной руке и игла в другой и что ты хочешь продеть нить в игольное ушко. Чтобы обозначить Пресвятую Богородицу, проведи пальцем по лбу от брови к брови, ибо это означает женщину. Чтобы обозначить нечто хорошее, все равно что, приложи большой палец к одной стороне челюсти, а прочие пальцы к другой, а затем мягко проведи ими вниз, к концу подбородка. Чтобы обозначить нечто дурное, приложи растопыренные пальцы к лицу, изображая, что это когти птицы, хватающие и дергающие что-то»⁴⁷. Но мы отвлеклись.

Итак, наш герой в Болонье – городе таинственном и, благодаря студентам его старейшего в Европе университета, беспокойном и развеселом. И святым – в Средние века Болонья была одним из величайших святых мест Европы, поскольку местное аббатство святого Стефана являлось своеобразной копией Иерусалима с его святынями – храмом Гроба Господня в форме ротонды с кувуклией, двором и чашей Пилата, и т. п., и являлась европейским центром паломничества наряду с Римом и Сантьяго-де-Компостелла в Испании. Над городом доныне высятся два средневековых «небоскреба» – стоящие рядом башни Гаризенда и Азинелли, обе XII века, первая высотой 48 метров (она не сохранила первоначальную высоту), зато вторая – 97,2 метра. Трудно представить, что в Средние века, при Савонароле, таких башен в городе было порядка сотни (в каждой жила та или иная феодальная семья с челядью, порой находилось и какое-нибудь кустарное производство). С религиозной точки зрения в Болонье сходились интересы обоих главных нищенствующих орденов – город был тесно связан со святым Франциском Ассизским и его учениками (см., например, рассказы из знаменитых «Цветочков Франциска Ассизского»), а захоронение святого Доминика являлось мощнейшим духовным центром его последователей. Но, несмотря на это, не все было гладко с духовностью в развеселой университетской Болонье, полной разного рода эротических эксцессов. Созданный в 1261 году в Болонье орден «рыцарей Девы Марии», члены которого должны были примирять враждующих и помогать обездоленным, вместо чего настолько заботились о своих собственных удовольствиях, что стали известны как «веселящиеся братья» – «fraters gaudentes». Известен случай, когда три болонские монахини, повздорив на театрализованном религиозном представлении из-за ролей, передрались и использовали кинжалы из театрального реквизита. Прекрасно помнили в городе и папу начала XV века Иоанна XXIII – бывшего пирата и насильника Бальтазара Коссу, сначала как студента теологического факультета, штурмом взявшего местную тюрьму, чтобы вызволить любовницу, а уже потом как архидиакона и кардинала, которому, по свидетельству его секретаря и биографа Дитриха фон Нима, «удалось совратить более 200 женщин. Он поехал туда (в Болонью. – Е. С.) по поручению папы для разрешения различных вопросов, касающихся церкви и политики, но не забыл при этом и своих любовных дел. Любовницами его были замужние женщины, вдовы, девушки и монахини, жившие в монастырях. Некоторые из них любили его и добровольно становились его любовницами, но некоторые были грубо изнасилованы прямо в монастырях»⁴⁸. В общем, веселый город, который не устрашит даже нарисованный почти во всю стену в базилике святого Петрония синий кудлатый сатана, поедающий грешников двумя ртами (второй располагается на месте гениталий), и терзающие грешников разнообразнейшие бесы кисти Джованни из Модены.

В болонском монастыре Савонарола пробыл семь лет. Это были годы серьезной учебы и подготовки к проповеднической деятельности, заповеданной еще святым апостолом Павлом: «Как веровать в того, о ком не слышали? Как слышать без проповедающего? И как проповедовать, если не будут посланы?» (Рим. 10:14–15). Одним из учителей Джироламо в то время был знаменитый Пьетро да Бергамо, создатель «Золотой скрижали» – энциклопедического исследования жизни и трудов святого Фомы Аквинского. Успехи Савонаролы в учении и монашестве были отмечены его повышением в духовной иерархии: в 1476 году его посвящают в младшие диаконы, годом позже – в диаконы, еще несколько позже – в пресвитеры (священники). При этом помимо обучения новициев ему разрешили проповедовать. Эти проповеди не сохранились, единственное, что мы имеем, это негативный отзыв болонского профессора Джованни Гарцони, что, мол, Савонарола нарушает правила риторики и очень уж увлекается Библией.

Зато до нас дошло стихотворение Савонаролы, посвященное феррарско-болонской святой Екатерине Вегри (Вигри, 1413–1463). Она была родом из Болоньи, в девять лет переехала с семьей в Феррару, и вся ее последующая жизнь проходит в этих двух городах попеременно. Приняв монашеский постриг, впоследствии она основала в этих городах монастыри и была известна разного рода божественными видениями и откровениями, что сближало ее с Джироламо, также впоследствии ссылавшимся на свои сверхъестественные откровения. Во время жизни Савонаролы она еще не была канонизирована, однако, как правило, почитание многих святых начинается задолго до официального признания. И вот Савонарола пишет:

 
Твоя душа, сияя красотою,
Покинув Землю, взлетела к небесам,
Чтоб все, обремененные тоскою,
С великой верой устремили взор туда.
И ты увидела, что есть другая жизнь,
Заслуженная долгою борьбой,
И с удивлением, кротостью великой
Ты обрела в ней радость и покой.
Ты возрастила плод духовной жизни,
В безмолвии стоишь пред Женихом,
И с добрым сердцем, чистым и смиренным,
Ты празднуешь победу над врагом.
Теперь живешь ты в славе бесконечной,
Где нет жестокости, суровой слепоты.
В любви Христа ты пребываешь вечно,
На Землю смотришь с Горней высоты.
Твоя душа прекрасна, как и тело!
В ней отпечаток неземной Любви.
И добродетели твои известны миру,
И дух твой полон Божьей красоты!
Ты вся сгорала в пламени небесном,
Молитвенно взывая ко Христу,
И Бог хранил избранную невесту,
Прохладой душу ограждал твою.
Блаженная и кроткая девица!
Приходим со слезами мы к тебе,
Прося о помощи, молитве и защите
Среди печали, горя и скорбей.
О чистая, прекрасная невеста!
Перед Христом душою предстоя,
Молись за нас, подавленных грехами.
Слова твои да примут Небеса!
Тебя бесчисленные толпы прославляют,
И, пусть душа взлетела к небесам,
Нам кажется: ты все еще живая,
Тебя мы не забудем никогда!
Мы все с любовью помним тебя нежно,
И знаем чистоту твоей души.
Пусть сердце наше дико, небезгрешно,
Но ты его молитвой исцели.
Оно окостенело и засохло,
И слезы не коснулись наших глаз,
Когда ты со смирением и заботой
Исполнила Божественный приказ.
Мы всё привыкли видеть материально,
Великому не знаем мы цены,
И нет в душе великого начала,
Не видим мы и райской красоты.
Лишь счастлив тот, кто не был в рабстве мира,
Прямыми сделались его пути.
Достигнет он Божественного пира,
И причастится райской красоты!⁴⁹
 

Завершив свое богословское образование в 1479 году, Савонарола теоретически был готов к принятию ученой степени профессора, став начальником богословского курса. Для получения профессорского звания надо было получить степени бакалавра и доктора, и его с группой подведомственных ему студентов направили в родную Феррару. Однако выяснилось, что местная кафедра, на которой он трудился, ученых степеней не присуждает, – для этого надо было вернуться в Болонью. Не совсем понятно, для чего все это было сделано, впечатление такое, что кто-то «наверху» решил воспрепятствовать продвижению Джироламо, наверняка за его пламенные устремления, намерения, слова – кто знает (по крайней мере, попав вскорости во Флоренцию, он тут же представит настоятелю монастыря Сан-Марко план – перекроить устав в части владения имуществом). Преподавание и проповедничество в Ферраре длились порядка одного года или двух лет (консенсуса здесь нет, по Херманну – вообще выходит три года), на которые выпала агрессия папы Сикста против Феррары – мы уже упоминали о том, что он хотел захватить герцогство для своего племянника и потому активно побуждал соседнюю Венецию напасть на Феррару. Жители герцогства пребывали в тревоге, обуреваемые мрачными предчувствиями и готовясь к войне, в которую вскоре были вовлечены многие итальянские государства. Лена часто навещала своего сына, их свидания проходили в приемной местного доминиканского приората Санта-Мария-дельи-Анджели. Феррарские проповеди фра Джироламо этого периода не сохранились, но, исходя из позднейшего его провала во Флоренции, исследователи считают, что в родном городе он также пока не мог блеснуть этим искусством, ибо еще не овладел им, одного желания и знаний явно не хватало, нужны были мастерство и опыт, приходящие только с годами, да и то далеко не ко всем. Документальное свидетельство этого порой видят в письме Савонаролы своей матери из Павии 25 января 1491 года⁵⁰, где сказано: «Если бы я постоянно пребывал в Ферраре, будь уверена, что не смог бы сделать столь много доброго, сколько делаю, будучи вдали от нее, ибо никто из монахов, или же лишь весьма немногие, пожинают плод святой жизни в своей собственной стране, и святое Писание призывает нас покинуть наши дома; ибо никто не обретает столько доверия в своей собственной стране, как чужестранец, в проповедях или же в советах своих. Наш Спаситель сказал нам, что нет пророка в своем отечестве, и даже Его Самого не приняли в Его родной земле⁵¹»⁵². Остался в истории полуанекдотический случай: Джироламо плыл на лодке с восемнадцатью солдатами, предававшимися игре и сквернословию, не стесняясь монаха, и он, не выдержав, разразился проповедью с обличениями, итогом которой стало то, что соплаватели (то ли все, то ли одиннадцать из них) в слезах стали каяться в своих прегрешениях (впрочем, есть мнение, что этот случай имел место позже, во время следующего посещения Савонаролой родных мест).

Дела в Ферраре обстояли все хуже. Был закрыт университет, а студенты распущены. Вследствие предпринятых врагами мер начался голод. Савонарола покинул Феррару. Как и когда – есть две версии. Либо в 1481-м, либо в 1482 году. Либо по распоряжению генерала ордена большая часть монахов была просто выселена из города, чтобы сократить количество едоков на случай осады. Либо все решил орденский капитул, собранный в апреле 1482 года в Реджо-Эмилии, на который, уже как видный ученый, был приглашен и наш герой. Во время заседаний шли научные диспуты, Савонарола отличился в них, и настоятель флорентийского монастыря Сан-Марко Винченцо Банделли, любитель диспутов и впоследствии генерал ордена, что называется, положил на него глаз и взял с собой, исхлопотав соответствующее предписание. (П. Виллари, упоминая об этом капитуле, напротив, связывает с ним уже прибытие туда Савонаролы из Флоренции как депутата от Сан-Марко. Повторим: хронология этого периода жизни нашего героя совершенно не ясна, и принятие одной точки зрения неминуемо рушит все построения, основанные на другой. Как кажется, Виллари здесь не совсем прав. Дело в том, что на капитуле присутствовал знаменитый гуманист граф Пико делла Мирандола. Очарованный красноречием и эрудицией Джироламо, он настойчиво просит Лоренцо Медичи официально пригласить его во Флоренцию, что тот и делает. Спрашивается: нужно ли было это все, если Савонарола уже жил и отметился во Флоренции, как выходит по Виллари? Вряд ли). Так или иначе, Джироламо попадает во Флоренцию, будучи определен в упомянутый монастырь Сан-Марко на привычные ему должности обучения новициев (для которых он сочиняет наставления по логике, этике, философии и т. д.) и проповедника. Один из его тогдашних учеников, по свидетельству П. Чиноцци, вспоминал: «Согласно тому, что сообщил мне один из иноков, человек, разумеется, богобоязненный и его ученик, о. Иероним в силу своего учения и своего примера был всеми весьма почитаем, и он настойчиво призывал всех изучать Писание. Этот же инок сказал мне, что чаще всего, когда о. Иероним приходил читать лекцию, глаза его, как заметил этот инок, были орошены слезами, так как, надо думать, перед лекцией он скорее всего молился, а не затверживал лекционный материал. Однако, поскольку он превосходно владел им, лекции он читал наилучшим образом»⁵³.

Следует отметить, что в распоряжении Савонаролы была лучшая библиотека своего времени, она же – первая публичная. В свое время ее за 700 флоринов выкупил Козимо Старший Медичи как выморочное наследство известного библиофила Никколо Никколи и, отобрав для себя лучшие манускрипты и книги, передал все остальное опекаемому им монастырю. Монахи долго радели о подарке, незамедлительно восполняя копиями поврежденные безответственными читателями книги, чем занималась ежегодно собираемая особая комиссия (в этом отношении куда более благоразумно поступали в иных библиотеках, например Малатестиане в Чезене, приковывая книги цепями к столам).

Примерно в то же время Савонарола в записной книжке, обнаруженной лишь в 1970-х годах, так обрисовал задачи проповедника: «Проповедник должен быть наполнен Богом, то есть преисполнен Духа Святого, любви и Божественной Премудрости. Он должен поставить себя вне своего “я”, иными словами, он должен взять из себя все, что ему надлежит выразить, и целиком отстраниться от самого себя. Кроме того, он обязан пребывать вне своего “я”, чтобы не следовать в своих словах и в своем учении обыденному языку, то есть ему надлежит избегать приемов ораторского искусства и внешней философии, ибо изо всех сил он должен стремиться соответствовать образу Священного Писания. Всемогущий Боже, Ты знаешь, что надобно для труда моего, и ведомы Тебе все помыслы мои. Не прошу у Тебя власти и сокровищ, подобно жадному слепцу, не нужны мне города или замки. Одного прошу, милостивый Боже, пронзи сердце мое любовью Твоей⁵⁴»⁵⁵.

Но если с преподаванием у Савонаролы все обстояло хорошо, то этого же нельзя было утверждать о его проповеднической деятельности. Флорентийцы были в этом отношении куда более крепким орешком, чем феррарские солдаты. Теперь нам, ввиду того что бόльшая часть последующей жизни и, главное, смерть Савонаролы связаны именно с Флоренцией, следует сделать отступление, чтобы познакомить читателя с этим городом и его обитателями.

Отсчитывая свое существование еще с древнеримских времен, к закату Средневековья Флоренция превратилась в город купцов и торгашей, где всюду царил золотой флорин, обслуживаемый деятелями искусства. Что можно сказать о психологии людей, заключавших контракты, начиная их фразой «Во имя Бога и прибыли»? Весьма красноречив в этом отношении сонет неизвестного автора XII века:

 
Деньги делают солидным
И для некоторых видным,
Деньги умным назначают.
Деньги грешников прощают.
Деньги тратить можно, скрыть,
Женщину на них купить.
Деньги делают блаженных,
Из ничтожных – совершенных.
Деньги вредных убирают.
Люди же без них страдают.
Создают они Фортуну, мир и рай…
Три раза сплюну…
Тот умен, кто накопил,
Чтобы весел вечно был!⁵⁶
 

Обман был возведен чуть ли не в добродетель, по крайней мере, удачным жульничеством можно было и похвастать, коль скоро оно оказалось именно удачным. Так поступило, к примеру, семейство Бартолини-Салимбени. Накануне важных торгов по английской то ли шерсти, то ли сукну оно устроило знатный пир, пригласив всех конкурентов, накормило досыта и попотчевало вином, смешанным с маковым молочком. Разумеется, утром на торги никто не явился, и все скупили Бартолини-Салимбени по минимальной цене. Так вот, в знак этой победы уже намного позже, в XVI веке, строя свое палаццо, хитрое семейство украсило фриз над окнами узором из трех маковых коробочек. Но с годами всех превзошли, конечно, Медичи, занимавшиеся финансовыми аферами еще с XIV века. Их финансовая империя охватывала всю Европу, и уже после гибели Савонаролы две женщины из их рода станут королевами Франции! Явно Медичи были неофициальными правителями Флорентийской республики, но к ним мы вернемся позже, пока же продолжим изучать новую аудиторию Савонаролы.

Крепко ее припечатал папа Пий II: «Флоренция – город торгашей, да что я несу, город шлюх» – и был, несомненно, прав, судя по стихотворению гуманиста Антонио Беккаделли:

 
Если ты слов отца даже не хочешь послушать, то, дорогой, поди прочь,
Но хотя бы загляни во Флоренцию. Там есть чудное место,
В которое ты должен попасть, следуя моим советам.
Первым делом найди большую церковь Святой Репараты
Или же прекрасного «Сан Джованни».
Оттуда поворачивай направо и иди прямо.
Ты, наверное, уже и подустал, остановись и спроси,
Где находится Старая площадь,
Тебе нужно именно туда,
Там находится гениальный бордель;
Ты не ошибешься, ты почувствуешь его аромат.
Заходи и передавай от меня привет всем путанам и мамке,
Они тебя тут же обнимут.
Увидишь белобрысую Елену и сладкую Матильду,
Обе отличные для виляния,
И еще Джанетта со своей собачкой,
Которая обожает свою хозяйку, как хозяйка обожает клиентов.
Далее придет Клодия, с голыми грудями,
Она знаменита своими ласками,
И Галла, которая виртуозно массажирует и то, и то,
И Анна, что поет немецкие песни, от нее несет всегда вином,
И Орса, слава и гордость борделя.
Не забудь Таиде, с переулка Маттатойо, она тебе кивнет.
В общем, увидишь цветник из лучших шлюх Флоренции,
Радостных видеть тебя в гостях;
Можешь материться и заниматься любовью,
Тебе здесь не за что краснеть.
Пока у тебя есть силы,
Пока у тебя есть желание,
Ты будешь иметь, и
Тебя будут иметь⁵⁷.
 

От последней строчки плавно переходим к тому, что было известно под названием «флорентийский грешок». Особо смаковать эту тему не будем, равно как и то, кто из Медичи и их окружения мог быть в нем повинен, просто есть такая неумолимая вещь, как статистика. Приведенная Жаком Россио, она свидетельствует: в период между 1478-м и 1502 годами, то есть почти как раз во времена Савонаролы, были опрошены 400 мальчиков, из которых 83 процента признались, что имели связь с мужчинами, общее число которых составило 2366 человек. Ну и как водится, везде и всюду, особенно в больших городах, полный набор преступлений и грехов: убийства, воровство, подлоги, зависть, гордыня, алчность, клевета… Что было отменно поставлено – разноуровневое образование, «поднявшееся» во Флоренции благодаря бежавшим из Византии интеллектуалам, причем в том числе еще до падения Константинополя. Чудным плодом этого византийского семени стала местная Платоновская Академия. Основание этому кружку интеллектуалов положил Козимо Медичи (с подачи великого византийского философа Георгия Гемиста Плифона, участвовавшего в знаменитом ферраро-флорентийском соборе), поручив талантливому сыну своего домашнего врача Марсилию Фичино перевести всего Платона. Открытый фактически заново, Платон очаровал флорентийскую мыслящую элиту, и так сложилась и окрепла Академия, о которой мечтал Козимо. Не в последнюю очередь это явилось осознанной оппозицией схоластико-церковному аристотелизму; теперь вместо Стагирита «отцом» и «князем» философов именовался его извечный оппонент. Низшие городские слои тоже вели довольно насыщенную интеллектуальную жизнь.

И хотя во времена Савонаролы знать и богачи заметно усилили свои позиции и влияние в городской жизни, флорентийцам, как богатым, так и бедным, было памятно восстание «чомпи» – чесальщиков шерсти в 1378 году, поэтому «жирные» – так именовали своих врагов «чомпи» – уделили народу некоторую кроху власти.

Небезынтересно, а для дальнейшего изложения, пожалуй, и важно, привести описание флорентийской государственной системы первой половины XV века, сделанное человеком, прекрасно знавшим ее, как говорится, изнутри, – Леонардо Бруни Аретино, который в 1427–1444 годах был бессменным канцлером Флорентийской республики:

«Так как ты⁵⁸ желаешь знать государственное устройство нашей республики, какое оно есть и каким образом организовано, то я попытаюсь описать его тебе как можно точнее.

Флорентийское государство не является до конца ни аристократическим, ни демократическим, но соединением того и другого. Это совершенно очевидно, поскольку, с одной стороны, некоторые знаменитые и могущественные семьи не имеют возможности ни силой, ни деньгами захватить власть в указанном городе, и это противостоит аристократическому правлению. С другой стороны, город не допускает к управлению государством ремесленников и выходцев из простого народа, и это, как мне представляется, находится в противоречии с демократическим устройством. Таким образом, город избегает крайностей и склоняется к средним слоям, но в большей степени к знатным и богатым, хотя и не чрезмерно могущественным.

Народное собрание в данном государстве собирается чрезвычайно редко, потому что все заранее определено и вожди и их совет обладают такими полномочиями, что, как правило, никогда не возникает необходимости собирать народное собрание, за исключением таких случаев, когда неожиданное большое событие потрясает всех в государстве. Только тогда собирается весь народ, и в этом случае высшая власть принадлежит этому собранию, однако, как уже было отмечено, происходит это крайне редко.

Верховная власть в государстве принадлежит девяти вождям, которые называются приорами. Только двое из них являются людьми простого звания, из ремесленников. Все же остальные происходят из знати и богачей. Среди них главенствует знаменосец справедливости (то есть гонфалоньер юстиции, глава правительства, переизбираемый каждые два месяца. – Е. С.)⁵⁹. Указанную должность имеет право занимать исключительно человек, выделяющийся не только своими личными достоинствами, но и знатностью. Этим девяти при управлении помогают двадцать восемь советников, которые не обязаны находиться постоянно в здании Синьории. Их призывают туда каждый раз, когда происходит что-нибудь, имеющее отношение к государственным делам. Их называют коллегами, то есть именно советниками.

Эти девять вождей вместе со своими советниками могут решать многие вопросы, и главное заключается в том, что ни одно дело не может обсуждаться большими советами до тех пор, пока оно не будет рассмотрено девятью вождями и их советниками.

В нашем государстве также существуют два больших совета. Один из них состоит из трехсот человек из народа, во втором представлены двести выходцев из знати. Дела же, из-за которых заседает совет, первоначально досконально обсуждаются девятью вождями и советниками. Затем обсужденные ими дела выносятся на рассмотрение Совета народа, и если решение получает одобрение, то эти дела, в свою очередь, переносятся на обсуждение Совета из знати (Совет коммуны. – Прим. перев.). Если здесь решение указанных дел снова одобряется, то они решены окончательно, и мы считаем, что постановленное указанным образом обладает всей силой закона. Подобным образом решаются вопросы о войне, о заключении и расторжении союзов, о налогообложении свободных и направленности общественных работ, словом, о всех делах города.

Однако в том случае, если Совету народа обсужденное и постановленное девятью вождями и советниками не представляется правильным, то это постановление лишается силы и не может быть передано на рассмотрение другого совета.

В случае же, если оно кажется Совету народа правильным, но второй совет его не утверждает, то такое решение также оказывается недействительным. Таким образом, каждое дело должно решаться три раза: во-первых, девятью вождями и их советниками, во-вторых, Советом народа и, в-третьих, Советом коммуны.

Ты уже можешь разобраться, как я полагаю, каким образом организовано устройство этого государства: большие советы являются представителями народа, то есть народного собрания; девять вождей и двадцать восемь советников – как бы правительство, поэтому им предоставляется возможность объявлять в своих решениях: было постановлено Советом и флорентийским народом – и так мы обычно и поступаем. Вожди, стало быть, исполняют все установленным образом. Следовательно, нам остается выяснить, каким же образом и кем они избираются.

По истечении каждых пяти лет всегда происходят выборы должностных лиц. Девять вождей и их советники, а также некоторые другие лица, собирающиеся в здании управления, опрашивают пришедших граждан.

Решают относительно каждого в отдельности: тот, кто получил две трети голосов, избирается, но тем не менее он никогда не приступает к исполнению своих обязанностей до тех пор, пока не выясняется, что он достоин получить должность в случае, если ему выпал жребий. Если указанным способом проголосовали за всех, и все были признаны достойными, то их имена (каждого в отдельности) записываются и хранятся в специальных сумках по кварталам города. Поскольку сам город разделен на четыре части, которые мы называем кварталами, то столько же существует и сумок, в которых хранятся имена достойных избрания; и всякий раз, когда наступает время определять на государственные должности новых людей, имена вытягиваются из сумки по жребию, по два от каждого квартала города. Для имен знаменосцев (гонфалоньеров «компаний». – Е. С.) существует особая сумка в каждом квартале, поскольку эта должность выше, чем остальные, так как знаменосцы обладают высшей властью и на эту должность избирают всем городом.

Избрание советников происходит таким же образом, как и девяти вождей. Существует две разновидности этих советников. Одни советники стоят во главе компаний (fulai) и избираются в них. В городе имеется шестнадцать компаний, и каждая из них имеет своего предводителя. Остальные же советники – это двенадцать мужей, которые называются добрыми и избираются не по компаниям, а по районам города, а именно по три от каждого квартала.

Подобным образом избираются двадцать восемь советников, как и девять вождей. Уже было сказано, что в городе существует два больших совета: один – из народа, другой – из знати, и в эти советы избираются по жребию. Однако считается необходимым, чтобы каждый прежде был проверен и признан достойным. Их имена находятся в сумках по цехам, но выборы в эти советы происходят не один раз в пять лет, а так часто, как это нужно.

Коммуна полагает, что всех перечисленных должностных лиц следует избирать по жребию, если за них уже голосовали раньше и признали достойными. Однако недостаточно оказаться избранным по жребию в том случае, если возникают препятствия. Препятствий же существует много: 1) возраст; 2) родство; 3) срок; 4) освобождение от общественных повинностей. Возраст является препятствием для молодых людей, поскольку среди девяти вождей и советников не могут быть лица моложе тридцати лет; знаменосцем не может быть человек, который не достиг сорока пяти лет, а членом большого совета не может являться тот, кому еще не исполнилось двадцати пяти лет.

Родственные связи также оказываются часто препятствием для избрания на должность. Если брат, или отец, или родственник занимают должность, то я уже не имею возможности ее получить: двоим из одного рода закон запрещает находиться у власти одновременно. Правило о сроке препятствует избранию на должность тех граждан, которые уже избирались раньше: им не дозволяется снова занимать должность до истечения трех лет. А также и его родственник не может претендовать на должность до тех пор, пока не пройдут шесть месяцев. Следующее ограничение заключается в том, что человек не может занимать должность, если он не заплатил установленный налог или каким-то другим образом оказывается должником общества. Все государственные дела ведутся вождями и советниками, избранными вышеизложенным способом.

Для решения частных дел существуют суд и закон, и имеются судьи, которые, однако, являются не гражданами, но чужеземцами. Для этого выбираются знатные и знаменитые люди из некоторых городов, и они получают плату от коммуны за то, чтобы, приехав, вершили бы справедливость и творили правосудие в нашем государстве. Они судят и карают виновных и дурных людей по законам. Их всегда двое: один из этих судей занимается осуществлением правосудия в денежных, торговых и остальных делах, подобных этим. Второй же судья больше отвечает за наказания и карает за бесчинства. Время их пребывания у власти ограничено шестью месяцами. Когда же наступает конец этого срока, то прежде, чем они удалятся, судей опрашивают, и они дают отчет о том, что они сделали, находясь у власти. Чужеземцев же приглашают для того, чтобы предупредить возникновение в городе вражды между гражданами, так как осужденный, как правило, ненавидит судью и жалуется на него (вне зависимости от того, справедливо или несправедливо он был осужден). Кроме того, иноземец, пожалуй, правильнее определяет наказание для граждан и справедливее, чем согражданин. К тому же смерть и кровь осужденного как бы пятнают судью, и невыносимо, когда в свободном и равноправном государстве гражданин предает гражданина смерти. Далее, чужеземец больше опасается отчета, чем гражданин, в том случае, если действует против закона. В результате всех этих соображений и считается, что правосудие лучше осуществляется посторонними.

Теперь мне следует рассказать о законах этого государства, однако этот раздел требует большего внимания. В данных условиях я только отмечу, что государство использует законы римлян, колонией которых оно являлось. Эту колонию основал и учредил, а также заселил знатными римлянами диктатор Сулла, и поэтому в ней существовали те же законы, что и в метрополии; а если что-нибудь и изменялось в законах, то в результате того, что времена изменялись.

Так как устройство данного государства, как уже отмечалось выше, является смешанным, то совершенно обоснованно можно утверждать, что в управлении что-то имеет больше отношения к аристократии, а что-то – к демократии. Благу народа способствует то, что лица, находящиеся на государственных должностях, пребывают у власти короткое время.

Например, продолжительность нахождения у власти девяти приоров не превышает двух месяцев, а их советников – трех или четырех месяцев. Итак, то обстоятельство, что срок пребывания у власти устанавливается непродолжительным, является демократическим и обращает государство к равенству. Точно таким же образом является демократическим и то, что мы восхваляем свободу и охраняем словом и делом ее как главную цель бытия государства. Еще более демократично то, что вожди избираются по жребию, а не по какому бы то ни было имущественному цензу. Вместе с тем многие учреждения напоминают аристократическое управление: то, что обо всех вопросах предварительно рассуждают должностные лица и до сведения народа не доводится ничего, что не было бы ими обсуждено раньше; то обстоятельство, что народ не имеет права изменить что-нибудь в решении, но должен либо полностью принять его, либо категорически отвергнуть, также, как мне представляется, является аристократическим.

Мне кажется, что наше государство, как и остальные, претерпевало изменения в результате того, что оно склонялось в большей степени то к множеству народа, то к знати. В прежние времена, когда народ поднимался на борьбу, и сам вел войны, и покорял почти все соседние города, тогда сила государства заключалась главным образом во множестве народа. Вследствие этого народ возвысился до такой степени, что оказался в состоянии изгнать из государства почти всех представителей знати.

Однако по прошествии времени военные действия начали вести при помощи чужеземных наемников, и тогда стало казаться, что могущество государства зависит уже не от народа, но от знатных и богатых, поскольку они платили коммуне большие деньги и проявляли гораздо большую заинтересованность в том, чтобы участвовать в советах, нежели в битвах. Таким образом, постепенно в результате того, что народ начал слабеть, государство утвердилось в той именно форме, в какой оно существует в настоящее время»⁶⁰.

Но канцлер писал о том, что было уже в его время сугубо теоретическим явлением, а при Савонароле – тем более; он словно в упор не видел самодержавия Медичи… но, может быть, именно на такое осознанное «невидение» и был рассчитан их трюк с неприятием каких бы то ни было титулов – типа они такие же граждане-горожане, как и все, подзаконные… Скорее всего, хотя кого этим можно было обмануть?..

Когда наш герой прибыл во Флоренцию, ею правил, будем называть вещи своими именами, Лоренцо Медичи Великолепный. Несмотря на прозвище, тот ореол, что ему составляли окружающие его в разные годы деятели искусств (в первую очередь Леонардо да Винчи, Микеланджело и Боттичелли) и видимость праздного бесконечного благополучия, дела финансовой империи Медичи находились при нем в гораздо худшем состоянии, нежели при его великом деде Козимо (получив от отца 180 тысяч флоринов в 1429 году, Козимо к 1440 году обладал уже 235 тысячами, а к началу 1460-х имел уже 400 тысяч флоринов, что не мешало флорентийскому нобилитету отзываться о нем и его брате Лоренцо как о «рабской скотине, рожденной, выросшей, воспитанной в столь страшном мраке, что они вообще боятся всякого света»⁶¹). Мировой кризис, непотизм внутри семьи сродни папскому, когда обогащались отдельные Медичи, а не клан вместе с банком, присвоение денег, предназначенных для бедных девиц, что толкнуло многих из них на путь разврата, махинации с государственным долгом Флоренции… Все это приведет к тому, что после смерти Лоренцо благополучие Медичи рухнет словно карточный домик, так что изысканная лесть многоликого Фичино (вполне в эстетике Возрождения) стоила, на самом деле, немногого:

«Марсилио Фичино приветствует великодушного Лоренцо Медичи. Никто, обладая здравым рассудком, не усомнится в том, что существует три образа жизни – созерцательная, активная и заполненная наслаждениями. Поэтому люди для достижения счастья избирают три пути, т. е. мудрость, силу и наслаждение. Под именем мудрости мы разумеем изучение свободных искусств и проведение досуга в благочестивых размышлениях. Под названием силы, полагаем мы, понимается власть в гражданском и военном управлении, а также изобилие богатств, сияние славы и деятельная добродетель. И наконец, мы не сомневаемся, что в понятие «наслаждение» входят удовольствия пяти чувств, а также пренебрежение к трудам и заботам. Итак, первое поэты обозначали Минервой, второе – Юноной, третье – Венерой. Эти три богини оспаривали у Париса золотое яблоко, то есть пальму первенства. Парис же, обдумав про себя, какая из трех жизней вернее всего ведет к счастью, остановился, наконец, на наслаждении и презрел мудрость и силу. Неблагоразумно надеясь на счастье, он по заслугам попал в бедственное положение. Говорят, что две из них явились Гераклу – Венера и Юнона. Геракл же, презрев Венеру, последовал за мужественной добродетелью Юноны. Поэтому он не был счастлив среди смертных, будучи постоянно терзаем тяжелыми битвами. Но, наконец, за победы он был удостоен неба, и после того, как стал победителем на земле, ему были дарованы звезды. Равным образом и Фебу явились две из них – наслаждение и мудрость, которые друг у друга оспаривали победу. Известно, что он решил Венеру предпочесть Палладе. Сократ же, лучше обдумав это, отдал победу Минерве; однако отвергнувший Венеру и Юнону Сократ был осужден на основе ложных обвинений и погублен. А вот наш Лоренцо, наученный оракулом Аполлона, ни одну из этих трех богинь не отвергнул. Ведь он всем трем уделяет внимание и почитает по их достоинствам. По этой причине Паллада наделила его мудростью, Юнона – силой, Венера – привлекательностью, поэзией и музыкой. 15 февраля 1490 г.»⁶².

Поговорим немного о городе как той сцене, на которой предстояло сыграть свой трагический спектакль жизни Савонароле. Как всякий уважающий себя средневековый итальянский город, Флоренция была переполнена великолепными храмами. Многие из них стоят до сих пор, хотя узнать их непросто: строили тогда неспешно, да и мода брала свое, бόльшая часть фасадов – гораздо более позднего происхождения. Однако и здесь прежде всего во главе угла стояла не истинная религиозность, а, говоря вульгарно, элементарное желание «выпендриться». У этой гильдии храм есть, а у этой – нет! Или он скромнее. Непорядок. В храмовой капелле, где погребаются члены такого-то рода, – фрески такого-то художника, а другой род приглашает еще более известного мастера. А уж если строить главный собор, Санта-Мария-дель-Фьоре – Святая Мария с цветком (лилии), или, проще, Дуомо, что и означает «собор», так такой громадный, что при тогдашних технологиях его нельзя было перекрыть никаким куполом, и несколько десятилетий огромное здание длиной почти в 150 метров оставалось посмешищем в глазах соседей-флорентийцев и немым укором им самим, пока наконец гений Брунеллески не решил эту задачу, увенчав долгострой огромным куполом, возвышающимся над Флоренцией и доныне. Собор станет основным местом проповедей Савонаролы во время его второго пришествия во Флоренцию, благо мог вместить 30 тысяч человек. Кстати, именно в нем во время заговора Пацци был ранен Лоренцо Великолепный и убит его брат Джулиано, и это лишний раз доказывает, что у многих флорентийцев не было ничего святого. И в этом мы уверимся еще больше, когда узнаем, что организовал заговор папа римский Сикст, воплощали его на месте кардинал Рафаэль Риарио делла Ровере (внучатый племянник Сикста) и архиепископ Пизы Франческо Сальвиати, сигналом к нападению стало вознесение на литургии священником святых даров, а напали на Великолепного два священника – Стефано да Баньоне и апостолический секретарь Антонио Меффей да Вольтерра. Такие вот пресвятые отцы…

Второй по рангу являлась трехнефная романская базилика Святого Лаврентия – Сан-Лоренцо, расположенная неподалеку от Дуомо. Тогда при ней еще не было знаменитой библиотеки Лауренцианы и Новой ризницы, всемирно известной надгробиями Медичи работы Микеланджело с аллегорическими скульптурами Дня, Ночи, Утра и Вечера.

Были еще трехнефная базилика Святой Мины; церковь Святого Креста у реки Арно, которая была знаменита проводившимися на ее площади матчами по флорентийскому футболу, больше напоминавшему современное регби; храм Санта-Мария-Новелла, фасад которого отделали незадолго до прибытия Савонаролы (спустя полтора столетия после его смерти на площади перед этим храмом будут проходить состязания колесниц). Странная цеховая церковь Орнамикеле (недалеко от знаковых гражданских построек – Старой Синьории (грубо говоря, горсовета) и Барджелло – резиденции Народного капитана, нередко служившей тюрьмой) была перестроена из бывшего хлебного амбара. В Заречье стояли храмы Санта-Мария-дель-Кармине, Святого Фредиано и Санто-Спирито, то есть Святого Духа. Есть и храм Санта-Тринита – Святой Троицы. Из монастырей кроме Сан-Марко (недалеко от него – храм Сантиссима Аннунциата) можно отметить бенедиктинское аббатство Бадия (именно его монах примет последнюю исповедь Савонаролы). Гражданскую архитектуру в первую очередь представляют дворцы знатных родов – Медичи, Пацци, Строцци, Даванцати, Ручеллаи, Корсини. Ну и как можно представить себе город без стен, башен и укрепленных ворот (вся эта крепостная красота утрачена за единичными исключениями)… А вот знаменитый Понте-Веккьо, Старый мост, уцелел, хотя и сильно видоизменился со времен Савонаролы, и доныне перекрывает реку Арно, 23 мая 1498 года принявшую в свои воды останки трех монахов…

Итак, опыт проповедничества во Флоренции закончился для нашего героя эмоциональным крахом, о чем остались прямые свидетельства. В частности, П. Чиноцци вспоминает о его второй сессии великопостных проповедей в церкви Сан-Лоренцо 1484 года (первая была годом ранее в церкви деле-Мурате): «Ввиду Великого поста он был избран проповедовать в Сан-Лоренцо. Однако, не порадовав почти никого ни внешним видом своим, ни ораторскими приемами (помнится, к концу Великого поста в церкви оставалось менее 25 прихожан, если, конечно, считать вместе мужчин, женщин и детей), он, видя это, принял решение навсегда оставить проповедническую деятельность и вместо этого сосредоточиться на преподавании. После чего он отправился в Ломбардию»⁶³. Вот еще оценка современника: «В первые свои годы не обладал ни голосом, ни жестом, ни приемами проповедника»⁶⁴.

Впрочем, есть мнение, что церковники ценили тогдашние проповеди Савонаролы за ученость и эрудицию. Если это так, становится понятна главная ошибка молодого проповедника – он не знал своей аудитории. Среднему флорентийцу, «жирному» купчику или псевдоэстету, тонкости экзегетики (толкования) были ни к чему. Стиль проповедей Джироламо казался прихожанам неэлегантным, феррарский диалект звучал варварски, вместо цитат из Библии им нужны были перлы античных классиков… В общем, перед Савонаролой встала большая проблема: чтобы быть понятым, нужно приспособиться под ожидания флорентийцев. Но не означает ли это выхолостить саму суть своих проповедей, опуститься до пустословного уровня «модного» проповедника, не брезгующего и пошутить фривольно (как лелеемый Медичи и превозносимый народом августинец Мариано да Дженнаццано из Санто-Спирито, а также иные «Златоусты местного разлива», как Роберто да Лечче и другие…⁶⁵)? Зачем тогда все это? Нужно было искать выход, работать над собой, тренироваться – так, чтобы и быть понятым, и суть донести. Добавила Савонароле переживаний и смерть папы. Правда, она положила конец войне, и наш герой мог быть спокоен за родной город и семью, но Церковь, судя по всему, заботила его куда больше. Он писал в стихах по поводу смерти Сикста: «Посмотри с жалостью, в каком тяжелом положении обретается твоя невеста, и сколько – о ужас! – ожидается еще крови меж нас, если твой благой промысл, услаждающийся дарованием прощения, не возвратит ей того мира, в каком она была во время своей бедности!»⁶⁶ Предчувствия его не обманули, новый папа, Иннокентий VIII, заставил пожалеть о Сиксте, после смерти которого народ исписал весь Рим лозунгами типа «Радуйся, Нерон, даже тебя в порочности превзошел Сикст»; «Смерть! Как признателен тебе Рим, хотя ты слишком поздно пришла!». Новый понтифик любил вино и женщин, продолжил политику непотизма и, будучи развратен, заслужил у итальянцев прозвище «истинного папы Рима», так как усердно заселял его своими отпрысками (гуманист Марулло в своей эпиграмме приписал ему 16 отпрысков). Доктор Шафф метко заметил, что папы Ренессанса были больше наследниками Микен, нежели святого Петра, а один из современников из Сиены едко заметил: «Мой бог, если бы все дети, рожденные за год, вступали в мир в отцовской одежде, они все бы оказались священниками и кардиналами».

Очевиднейшим образом, опасаясь очередного провала, следующие два великопостных сезона, 1485 и 1486 годов, Савонарола проводит в городке Сан-Джиминьяно близ Сиены (это недалеко от Флоренции), пребывая в монастыре Святого Георгия (Сан-Джорджо). Совершенствуя там мастерство, он вместе с тем размышляет о судьбе Церкви, итогом чего стало его соображение (если угодно – откровение), что по семи причинам Церковь ждет скорая кара. Вполне можно предположить определенное психическое расстройство – именно в пост 1485 года Савонарола получает известие о смерти отца⁶⁷. Как правило, когда горе постигает интеллектуала, он с головой уходит в умственный труд, следствием чего бывают не только плоды его размышлений, но и расстроенная психика. Впрочем, это только наше предположение, но в разного рода божественные откровения мы не верим, ибо за 47 лет жизни таковых еще ни разу не сподобились.

Мысли Савонаролы отлились в лапидарную форму: Церковь будет наказана, этим обновлена, и случится это скоро. Именно эта формула задала тон его дальнейшим проповедям – апокалиптике. Позднее он так и сформулирует: «Я приступил к изложению Апокалипсиса для народа в нашем монастыре св. Марка 1 августа, в воскресный день. Проповедуя в течение всего года во Флоренции, я неизменно предлагал своим слушателям три темы: во-первых, в нынешние времена Церковь должна обновиться; во-вторых, прежде чем произойдет это обновление, бич Божий покарает всю Италию; в-третьих, вышесказанное произойдет в скором времени. Эти три вывода я всегда старался доказывать обоснованными доводами и образами из Священного Писания, а также другими подобиями, иначе говоря, притчами, подкрепленными примерами сегодняшней жизни Церкви»⁶⁸.

Но это – позже, а пока судьба предоставила ему еще шанс отточить свое мастерство. Около 1487 года конгрегация ордена, заседавшая в Болонье, постановила назначить Савонаролу преподавателем богословского факультета. Большая честь и ответственность, однако не эта стезя манила Джироламо. Год спустя он перебирается в феррарский монастырь, откуда совершает свои миссионерские путешествия. Мы застаем его в Мантуе, Брешии, Модене, Пьяченце, Генуе, Павии… Именно из последней он пишет матери обстоятельное письмо, содержащее много интересной информации и проясняющее некоторые моменты, в частности почему он покинул родной город:

«Иисус Мария.

Достопочтенная мать, мир Христов да пребудет с тобой. Знаю, что ты, должно быть, в удивлении, что я столь много дней не писал тебе; но это не от того, что я не думал о тебе, но по причине нужды в посланнике, ибо я не смог никого встретить, кто в это время отправился бы из Брешии в Феррару, за исключением одного из наших людей, прибывших сюда после Рождества, однако я был настолько занят им (церковным праздником. – Е. С.), что совершенно позабыл написать, о чем весьма сожалел. С того времени фра Джакомо из Падуи – тот, который был приором [доминиканского] монастыря Ангелов (в Ферраре, ныне не существует. – Е. С.), до того как получил подобную должность [здесь], посетил меня и сказал, насколько ты расстроена насчет того, что я не пишу; я сказал ему, что не мог найти посланника, поскольку это место в стороне от прямой дороги между Брешией и Феррарой, и я не мог найти того, кому мог бы довериться. Он сказал мне, что когда я попаду в Павию по пути в Геную, то смогу найти посланника в любой день, посему я и должен написать. Получив распоряжение отправиться в Геную, чтобы проповедовать там на протяжении Великого поста, и прибыв в Павию, я теперь пишу, как и намеревался, чтобы уверить тебя, что я в добром здравии, собран умом и крепок телом, хотя и утомлен путешествием; но мне предстоит еще долгий путь до Генуи. Не знаю, что поведать тебе, кроме того, разве, что, насколько могу припомнить, я не получал от тебя писем с того времени, как в последний раз видел тебя, и не слышал ничего о том, что с тобой происходит, пока мне этого не поведал вышеупомянутый фра Джакомо.

Я живо могу себе представить то огромное горе, в котором ты пребываешь, и, насколько мне позволяет моя хрупкая воля, постоянно молю за тебя Бога. Не знаю, что еще могу сделать; если бы каким еще путем мог бы помочь тебе, то сделал бы это; но я добровольно сделал себя рабом ради любви Иисуса, Который из любви ко мне Сам стал человеком и избрал участь раба, чтобы освободить меня. Так что я везде и повсюду ищу славу свободы сынов Божиих, и делаю все от меня зависящее, чтобы служить Ему, и не избегаю никакой работы – не ради каких-либо земных или плотских выгод, но из любви к Нему тружусь я в винограднике Его в различных городах, и не ради спасения моей души, но для [спасения] душ других [людей]. Если буду вести себя иначе – трепещу Его осуждения; Он вручил мне талант, и я обязан использовать его так, чтобы в высшей степени угодить Ему. Поэтому оставь недовольство, дражайшая мать моя, если я ухожу далеко от тебя, если странствую, проповедуя, по разным городам, ибо делаю это для спасения многих душ, проповедуя, ободряя, исповедуя, читая и советуя. Не ради чего иного я хожу от места к месту, ибо послан начальствующими моими выполнять эту работу. Тебе, таким образом, следует утешиться, что Бог удостоил избрать одного из твоих отпрысков для столь возвышенного дела.

Если бы я постоянно пребывал в Ферраре, будь уверена, что не смог бы сделать столь много доброго, сколько делаю, будучи вдали от нее, ибо никто из монахов, или же лишь весьма немногие, пожинают плод святой жизни в своей собственной стране⁶⁹, и святое Писание призывает нас покинуть наши дома; ибо никто не обретает столько доверия в своей собственной стране, как чужестранец, в проповедях или же в советах своих. Наш Спаситель сказал нам, что нет пророка в своем отечестве, и даже Его Самого не приняли в Его родной земле⁷⁰. И если угодно было Богу, невзирая на мои грехи, избрать меня к столь высокому делу, я не могу достичь меры своей благодарности; будь же довольна, что я тружусь в винограднике Христовом, вдали от моей страны, где я на обильном опыте нахожу, что творю благо своей душе, равно как и [душам] прочих, несравненно более, чем я мог бы делать это в Ферраре. Если бы я остался здесь и попытался сделать то, что в иных городах, знаю, что про меня сказали бы то же, что говорили о Христе его соотечественники, когда Он проповедовал им: “Разве этот человек не плотник, и сын плотника, и сын Марии?” – и они не слушали Его. То же произошло бы и со мной: “Разве это не тот Джироламо, человек, виновный в таких-то и таких-то грехах, подобный одному из нас? Мы хорошо знаем, кто это”. И не обратили бы ни малейшего внимания на мои слова. Много раз мне говорили в Ферраре те, что видели меня ходящим по городам и исполняющим послушание, что нашим монахам весьма нужны помощники, также говорили: “Если они будут использовать для своего столь важного служения тебя, столь низкого, значит, им точно очень нужны помощники”. А вне моей страны таких вещей никто обо мне не говорил, напротив, когда я собирался уходить из какого-либо города, скорбно причитали и мужчины наравне с женщинами, и они высоко ценили то, что я говорил им. Я пишу это не ради человеческой хвалы, ибо не нахожу в хвале удовольствия, но единственно чтобы показать тебе, в чем причина того, что я покинул страну, и чтобы ты знала, что я сделал это добровольно, убежденный в том, что делаю угодное Богу и благотворное для собственной души, равно [как и для душ] близких. Это ценнее для меня всех сокровищ мира, являющихся прахом по сравнению с тем, что я возвещаю.

Так что, моя достопочтеннейшая мать, не скорби обо мне, ибо чем более я делаю угодное Богу, тем действеннее будут мои молитвы за тебя. Не думай из-за своего горя, что о тебе забыл Бог, но более думай о том, что ты забыла Его, а не Он тебя; посредством бедствий ты обратишься к Нему, возможно, именно этими средствами Он спасет тебя и всех твоих, моими молитвами – ибо в них я не прошу Его даровать тебе мирские блага, но Его благодать, и чтобы Он ввел тебя в жизнь вечную таким путем, каким Ему будет наиболее угодно.

Хотел написать тебе [лишь] несколько строк, но моя любовь просто заставила мое перо бежать [по бумаге], так что я раскрыл перед тобою намного больше из [глубин] моего сердца, чем намеревался. Знай же, наконец, что сердце мое более, чем когда-либо, алчет посвятит душу и тело и все знание, которое мне даровал Бог, любви Божией и спасению моих близких; и поскольку я не могу совершить это в моей стране, я сделаю это повсюду. Молю тебя поэтому не чинить препятствий на моем пути, пребывая [вместо этого] в уверенности, что если я чем-либо смогу помочь тебе, я это сделаю; если потребуется, преодолею трудности и прибуду в Феррару, но если в этом нет [настоятельной] необходимости, я сочту великим грехом оставить ради мелочного дела работу, которую мне поручил Бог. Позволь посоветовать тебе перенести все с терпением и утешить моих сестер, которым следует знать, что Бог сделал для них больше, нежели они думают, и что если бы Он обошелся с ними иначе, предоставив мирские блага, почести и мужей, они впали бы во многие и серьезные грехи, в которых они пока неповинны, и были бы более привязаны к вещам мира сего, чем теперь. Желал бы, чтоб у них открылись глаза, дабы узреть благодать, которую Бог даровал им и которой они посвятили бы себя всеми сердцами своими, ибо Он никогда не забывает тех, кто возложил на Него свое упование. Также укрепи братьев моих и всю семью, чтобы они вели добродетельную жизнь.

Сегодня, как только отобедаю, продолжу свой путь в Геную. Моли Бога, чтобы Он довел меня туда в безопасности и сподобил меня принести сторичный плод среди тамошних людей. Напомни обо мне моему дяде, тетке и двоюродным братьям и сестрам. Да пребудет с тобой благодать Божия и убережет тебя от любого вреда, ради любви нашего Господа Иисуса Христа. Аминь.

Написано в Павии, в спешке, в день Обращения св. апостола Павла, 1490 г.⁷¹

Твой сын – фра Джироламо Савонарола»⁷².

В Брешии он впервые попробовал запугать аудиторию апокалиптическими картинами; об этом, может, мало кто вспомнил бы, если бы взявшие в 1512 году город французы не учинили там страшную резню, фактически предсказанную Савонаролой. П. Виллари так излагает эту проповедь, относя ее, однако, к 1486 году (так же поступают А. Шеллер-Михайлов, У. Кларк, У. Кроуфорд и Э. Хорсбург, вероятнее всего опираясь на Виллари):

«Он всех осуждал за грехи, обличал всю Италию и грозил страшным гневом Божиим. Он описал фигуры 24 старцев и представил, как один из них, поднявшись со своего места⁷³, возвестил будущие наказания жителям Брешии. Город попадет под власть яростных врагов, на улицах прольются реки крови, жены будут отняты у мужей, девицы изнасилованы, дети будут избиваемы на глазах матерей. Все исполнится ужаса, огня, крови. Поэтому он всех увещевал покаяться, ибо Господь смилостивится над добрыми. Таинственная фигура старца произвела сильное впечатление на народ. Казалось, будто голос Савонаролы и в самом деле гремит из другого миpa. Угрозы его навели на всех трепет. И когда в 1512 году город подвергли страшному разорению солдаты Гастона де Фуа, причем, говорят, погибло до 6000 человек, жители Брешии вспомнили тогда таинственного старца Апокалипсиса и феррарского проповедника»⁷⁴.

Итак, метод был найден – устрашение; сработает ли он на флорентийских бонвиванах так же, как на северо-итальянских провинциалах? Савонарола сам признался в его употреблении по новом прибытии во Флоренцию: «Мне помнится, что вслед за первой великопостной проповедью 1490 года во Флоренции в церкви Санта-Репарата (та же Санта-Мария-дель-Фьоре. – Е. С.) в следующий воскресный день я должен был выступить со второй проповедью, которую уже обдумал и хотел посвятить той же теме, что и первую. Однако я решил не выступать с нею, да и вообще не проповедовать больше на подобные темы. Да будет мне свидетелем Бог, но в течение всего субботнего дня и в ночь на воскресенье я до самого утра не сомкнул глаз. Оказалось, что я все равно не в силах был подыскать никакой другой темы, настолько все мои помыслы были поглощены предыдущей, а прочие темы просто не шли на ум, кроме той, которую я уже обдумал. Утром, испытывая немалое изнеможение после бессонной ночи, я вдруг услышал: “«Глупец, неужели не видишь, что воля Божья состоит именно в том, чтобы ты проповедовал так, как всегда?” Итак, в то утро я произнес устрашающую проповедь»⁷⁵.

Итак, отточив свой ум и свою речь, Савонарола был готов вновь вступить в борьбу за души флорентийцев. И судьба дала ему такой шанс: капитул 1490 года, проведенный в Комо, постановил: фра Джироламо отправиться во Флоренцию, в монастырь Сан-Марко. Не последнюю роль в этом решении сыграл бывший настоятель Сан-Марко Винченцо Банделли, понимавший, сколь драгоценен будет такой ум для обители и всего города. Вроде бы о том же хлопотали Лоренцо и Пико; Великолепный был не прочь иметь такого незаурядного человека в качестве своего духовного отца… Не думали, в общем, что, по выражению одной византийской хроники, они впускают к себе льва, который их всех пожрет. Но только ли стрелы угроз и обличений были в его колчане? Нет, конечно, ибо Бог есть любовь. Савонарола любил свою паству, даже карая ее. Для христиан этот принцип несколько более понятен, ибо в Откровении Бог говорит: «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю» (Апк. 3:19). Так и хирург (если он хороший) – исцеляет через боль. Вот стихотворение нашего героя 1494 года, в котором он обращается к флорентийцам отнюдь не как неистовый и грозный пророк, но как любящий собрат:

 
Да воцарится в нашем сердце
Великий Бог Господь!
И пусть очистит каждый волю,
Чтоб мы Христовою любовью
Взошли на верный путь.
Пусть все земное станет пылью,
Небесное – судьбой.
Мы отдадим бриллианты бедным
И обретем богатство Неба
Великой добротой.
Прошу вас, дети-флорентийцы,
Придите ко Христу!
К Нему с любовью припадите,
Прощенья за грехи просите,
И милости Его!
И Бог простит вас, мои дети,
По милости своей.
Он в сердце вашем Рай устроит,
Все ненавистное прогонит
Под знаменем любви.
Тогда же радость неземная
Коснется ваших душ,
И вы забудете обиду,
И сердце устремится к миру,
И светлым станет ум.
О нас возрадуется нежно
Великий Царь Господь.
Он в небе чистом пребывает,
И в сердце нашем почивает,
Указывая путь!⁷⁶
 

Глава 3
Возвращение во Флоренцию

Свою деятельность во Флоренции Савонарола начал с преподавания новициям все тех же предметов, что и ранее, – логики и философии. Сохранились многочисленные небольшие трактаты, предназначенные для их обучения, в которых Савонарола усердно пытается соединить элементы учений Платона и Аристотеля с чеканным богословием Фомы. Каких-то особых впечатляющих результатов он в этом не добился (хотя вопрос, возможно ли вообще удачно соединить, как говорится, ужа с ежом, открыт до сих пор). По некоторым фрагментам, в которых излагаются педагогические принципы фра Джироламо, мы можем оценить его как преподавателя, и притом замечательного: «Чтобы идти к неизвестному, нужно начинать с вещей известных, потому что только этим путем удается легко отыскать истинное. Ощущения для нас более близки и понятны. Они собираются нашей памятью, перерабатываются умом, делающим из множества отдельных фактов один общий вывод. Это и есть опыт. Но ум не останавливается на этом, а идет далее и, соединяя вместе многие опыты, достигает всеобщих истин. Истинная мудрость направляется, следовательно, к первым началам, к первым причинам: она умозрительна, свободна, верховна. Итак, всякое наше познание начинается с ощущения. Поэтому в философии та часть ее, которая занимается миром чувственных вещей, должна предшествовать той части, которая имеет предметом своим мир, недоступный чувствам»; «Ощущения собираются в форме представления в нашем воображении: здесь ими овладевает рассудок и с присущей ему способностью перерабатывает их в акты мышления»⁷⁷.

Интересным в педагогическо-образовательном отношении является следующий документ, к сожалению недатированный:

«Послание достопочтенного отца, брата Джироламо Савонаролы из Феррары, из ордена братьев-проповедников, к неким монашествующим сестрам святой Лены во Флоренции третьего ордена св. Доминика и иным, касательно разумного и духовного чтения.

Брат Джироламо из Феррары, недостойный служитель Иисуса Христа, сестрам третьего ордена св. Доминика, обычно именуемого [орденом] святой Лены, которые проживают в монастыре св. Винцента во Флоренции, и всем прочим сестрам и посвященным людям, жаждущим от него посланий с увещеваниями – благодать, мир и радость во Святом Духе. Дорогие возлюбленные во Христе Иисусе, ваш отец-духовник поведал мне о желании вашем услышать мои слова увещания или, по крайней мере, получить эти слова в письменном виде. Я ответил ему, что не могу в настоящее время исполнить первую просьбу, что же до второй, это вовсе не казалось мне необходимым. Однако, поскольку он настаивал на последнем, чтобы я хотя бы частично удовлетворил ваше желание, я отложу все прочие мои занятия и напишу кое-что, согласное с желаниями других, которые высказали подобного же рода просьбу. Вы должны знать, что святое Евангелие, содержащее полное [руководство] к совершенствованию в духовной жизни, не было написано на каменных таблицах⁷⁸ или подобного рода материале, не на пергамене или бумаге, но на сердцах человеческих, перстом и мощью Святого Духа⁷⁹, который нашел сердца апостолов свободными от всех грехов и земных привязанностей; более того, посредством их служения он был написан и на сердцах прочих верующих, которые были обращены ими к вере. Посему апостол Павел говорит коринфянам: “Вы показываете собою, что вы – письмо Христово, через служение наше написанное не чернилами, но Духом Бога живого, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца”⁸⁰, то есть мягко, нежно, впечатляюще. Соответственно, апостолы и другие святые являлись книгами Христа, написанными перстом Святого Духа. Но поскольку наш Спаситель знал, что из-за действия греха [Святой] Дух будет изгнан из сердец людей и что вместо этого туда проникнет нечистота мира, то для того, чтобы учение апостолов, начертанное на их сердцах, никогда не исчезло, но распространилось среди всех, живущих далеко, и сохранилось для тех, кто придет позже, пребывая не поврежденным от злых людей, Его волей стало то, чтобы Евангелие было изложено письменно.

И хотя в Священном Писании можно найти все, касающееся усовершенствования духовной жизни, тем не менее позже Бог ниспослал святых учителей⁸¹, которые изъяснили его смысл и разыскали его спрятанные сокровища, так чтобы и неученые могли извлечь из него пользу.

Однако в нынешнее время христиане увлеклись изучением язычества, многие, именующие себя учеными, обманывают простаков и неучей особой формой тщетного и пустого учения, пренебрегая истиной доброй христианской жизни; соответственно, для борьбы с этим заблуждением не только я, но и многие преданные люди, как церковники, так и миряне, обнародовали доступные трактаты для неученых людей касательно доброго христианского жития, основанного на Священном Писании, учении святой Церкви и святых учителей.

Итак, написав последовательно “Касательно простоты христианской жизни”, “Касательно милосердия”, “Касательно смирения”, “Верующим людям касательно 10 заповедей и правил совершенствования” и много иных работ, относящихся к совершенствованию духовной жизни, мне не кажется необходимым, но скорее излишним писать прочие увещевания языком народным, видя, что все вышеупомянутое уже напечатано и обнародовано, и украшать достаточное руководство всем, кто хочет жить праведно. Однако могут возникнуть некие иные конкретные нужды, такие как распространение нового заблуждения, или возникновение споров и раздора, или что подобное, по каковой причине я буду обязан писать что-то, отвечающее требованиям времени и случившегося; но вновь писать те же самые вещи – и утомительно, и не полезно.

Писать – одно дело, проповедовать – другое. Ибо слово проповеди не доверяется бумаге, и большая часть слушающих имеют либо короткую память, либо воспринимают небрежно, и поэтому проповеднику приходится часто повторять одно и то же до самого конца, так чтобы забывшие – вспомнили, те, кто по той или иной причине отсутствовали, – получили бы наставление, а теплохладные⁸² возгорелись бы ревностью. Живой голос захватывает слушателя, даже когда человек говорит о вещах хорошо известных и часто повторяемых; вещь услышанная – во многом отличается от прочитанной. Более того, услышанное отличается по манере от той же самой вещи, но услышанной в манере иной.

Вы, которые просите, чтобы я написал вам новые увещевания, коль скоро не имеете в них особенной нужды, остерегитесь, чтобы не пополнить число тех, которые постоянно читают, ничему при этом не учась, и оттого творят меньше добрых дел. Без пользы читает он о святых вещах, которые не очищают его сердце так, чтобы Святой Дух мог бы писать на нем изнутри то, что он (человек. – Е. С.) читает внешне, ибо человек делает лишь те дела, которые написаны на его сердце. Соответственно, надо, чтобы тот, кто алчет плода духовного чтения и ищет истинный смысл Святого Писания, прежде всего прочего тщательно очистил бы свое сердце не только от смертных грехов, но также от всех привязанностей себялюбия, и чтобы он не просто читал до конца то, чему способен научить, но также и то, что может его самого привлечь к добродетельной жизни. И каждый раз, предаваясь чтению, вначале должен вознести моление Богу, чтобы, когда он будет читать, Он (Бог. – Е. С.) открыл бы ему путь истины; и читать он должен умом внимательным, не торопясь, но уделяя должное внимание предложениям и запоминая их. Более того, он всегда должен уделять внимание своей совести, словно женщина, украшающаяся перед зеркалом не для того, чтобы видеть в нем отражение окружающих ее вещей, но свое собственное лицо и голову, пока не приведет все в порядок. Так и душа должна обратиться к чтению Священного Писания, чтобы узреть лик совести и голову разума, и там, словно в зеркале, рассмотреть, нет ли какого безобразия или позорного пятна, и если таковое найдется, исправить и предстать прекрасной перед взором Вечного Супруга. И после того как человек почитал, а после чтения хорошо исследовал себя, тогда он вновь должен предаться молитве и просить Господа простить его недостатки и даровать ему благодать использовать во благо то, что он узнал посредством чтения, так чтобыы он мог сослужить полезную службу и себе, и своим ближним.

И тот, кто подобным образом изучает и читает, не нуждается в большом количестве книг, чтобы до конца наставить самого себя. Я говорю о самонаставлении, поскольку доктора и все, предназначенные к обучению других, имеют обязанность, после того как они сами наставили себя в духовной жизни, читать множество других книг для того, чтобы защитить истину от врагов ее и быть способными более ясно и эффективно наставлять своих сотоварищей.

Но в настоящее время мы говорим о таком чтении, которое предпринимает человек, чтобы выстроить, увеличить и утвердить духовную жизнь в самом себе, и я заявляю вам, что тот, кто читает одну страницу указанным способом, получает больше пользы, нежели тот, кто прочитывает Писание целиком без чувства и молитвы.

Воистину, св. Антонию было больше пользы услышать, как прочли те несколько слов нашего Спасителя, обращенные к молодому человеку: “Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною”⁸³, нежели оказалось полезным для многих богословов прочитать и обдумать все богословие. Таким же образом св. Франциск более радовался, когда услышал, как читали отрывок Евангелия, в котором наш Спаситель сказал ученикам: “Не берите с собою… ни двух одежд, ни обуви, ни посоха”⁸⁴, нежели тот, кто без толку прочел и изучил все книги в мире.

Нужно, чтобы вы со вниманием читали о божественных вещах, размышляли о них, чтобы от того, что вы прочли, был бы прок. Предупреждаю вас во имя любви Христовой, что ничто быстрее не погружает человека в состояние зла, нежели чтение и обращение с божественным без почтения и последующей долгой работы, как ясно показывает опыт. Таким образом, миряне и белое духовенство, которые день напролет имеют дело с вещами божественными, а живут безбожно, крайне развращены и неисправимы, ибо даже подобно тому, как живущий утонченно и нянчащий самого себя в роскоши, если заболевает, не находит способа восстановиться, так и тот, кто питается духовными деликатесами и засоряет себя разложением гордости и иных грехов душевных и телесных, не может поправиться посредством проповедей и увещаний, вот такая же у них устоявшаяся привычка читать и слушать и творить [при этом] злые дела. Они и слушать-то привыкли все на один манер, и эта привычка вошла в их натуру, которую они изменить не могут. Соответственно, дорогие возлюбленные, вы воистину должны быть настороже против этого порока, чтобы не стать теплохладными и жестокосердными; лучше читать мало и соблюдать то, о чем прочли, нежели читать много и не соблюдать прочитанного.

Мы читали о святом по имени Павел Препростый⁸⁵, когда он попросил некоего монаха научить его псалму; тот начал учить псалму: “Буду я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языком моим”⁸⁶. И когда святой узнал первый стих⁸⁷, он спросил о его значении, и монах ответил, что значение следующее: “Я объявил и принял решение, что буду наблюдать за своим поведением, чтобы не согрешить против Бога ничем из того, что скажу”. “Тогда, – сказал Павел Препростый, – мне не нужно изучать сейчас ничего более; сначала пойду и сделаю то, чему учит этот стих, и после этого вернусь изучить остальное”. Прошло несколько лет, и однажды тот же самый монах встретил святого и спросил, почему тот не вернулся изучить продолжение псалма. “Потому что, – ответил он, – я еще не добился того, чему учит первый стих”. Таким образом, очевидно, что тот, кто будет читать с толком, должен следить за тем, чтобы за его чтением шли добрые труды, или хотя бы чтобы он твердо решил, чтоб так было.

Соответственно, дорогие возлюбленные, видя, что у вас есть много книг на народном языке, вполне достаточных для спасения не только вас самих, но и всего мира, вам не следует без должной необходимости умножать [количество] своих книг письмами с увещеваниями, но читайте в указанной выше манере те, которые у вас есть, и этого будет вам достаточно. Поручаю вам, таким образом, читать их и делать добрые дела, особенно же жить друг с другом в любви и смирении, в непрестанной молитве и благочестивых упражнениях и постоянно молить Бога за нас и за дело Его, чтобы Он соблаговолил открыть людские сердца истине и Своей благодати, которая вечно да пребывает с вами и введет вас в царствие благословенных. Аминь»⁸⁸.

Лекции фра Джироламо проходили в знаменитом монастырском саду, изобилующем розами. Надо полагать, лекции были открытыми, поскольку, прослышав о возвращении фра Джироламо, некоторые заинтересовавшиеся флорентийцы посещали их, и таких становилось все больше и больше. Пользуясь этим, Савонарола начал потихоньку проповедовать на свою излюбленную тему, толкуя Апокалипсис и Первое послание святого апостола Иоанна, и, опробовав свои речи на посетителях розового сада и каким-то образом приготовившись формально (для такого дела наверняка требовалось не одно разрешение – своего начальства, соборного, городского…), 1 августа 1490 года он выступил с первой проповедью, и не где-нибудь, а в самом Дуомо⁸⁹, изложив, как было указано выше, три своих знаменитых тезиса о скорой каре и обновлении Церкви.

Квинтэссенцией мыслей и проповедей Савонаролы по последней теме является проповедь, произнесенная им в середине 1490-х годов, которую стоит привести здесь как образец, памятуя, конечно, о том, что некоторые упомянутые в ней реалии (например, французы, открытое признание Савонаролы насчет своих видений, апелляция к своим пророчествам и т. д.) были для начала 1490-х годов еще неактуальны:

«В нынешнее утро мы намерены повторить все то, что мы проповедовали и что говорили во Флоренции за последниe годы относительно обновления церкви, которое будет иметь место в близком будущем. Мы повторим это для того, чтобы тот, кто не слышал ранее, понял и уразумел, что обновление, несомненно, будет, и скоро. Кто слышал и вновь услышит, утвердился бы в этом. Кто не верил и не верит, поверил бы. Кто не хочет верить и остается упорен в своем неверии, тот был бы посрамлен доказательствами, какие мы приведем…

Но что же ты хочешь сказать этим, монах? Откуда ты знал о событиях, которые ты предсказал четыре года тому назад? – Нет надобности говорить об этом, ибо разум не способен постичь сего. Я открыл это одному или, самое большее, двум из своих ближайших друзей. Тебе же я могу сказать только: ты должен верить, что я не сумасшедший и действую не без оснований. Раньше и я смеялся над подобными вещами, но Господь попускал во мне это невериe, чтобы, когда и ты не будешь верить этому, я с состраданием отнесся к тебе. Но теперь ты уже должен непременно верить, ибо видишь, что бόльшая часть событий, которые я тебе предсказал и о которых проповедовал, до нынешнего дня оправдалась. Я говорю тебе, что и все прочее оправдается, что ни одна йота не останется неоправданной. Я в этом убежден более, чем в том, что ты существуешь, более, чем в том, что дважды два четыре, более, чем в том, что вот я трогаю это дерево кафедры, ибо этот свет более достоверен, чем чувство осязания. Но ты должен знать, что этот свет не делает меня праведным: Валаам пророчествовал и, однако, был грешником и дурным человеком, хотя и имел в себе этот свет. Но тебе, Флоренция, я говорю, что этот свет дан мне ради тебя, а не ради меня, ибо он не делает человека угодным Богу. Ты должна знать, что вот уже пятнадцать, а может быть, и двадцать лет, как я вижу все это, но говорить о том я стал лишь лет десять тому назад. Кое-что мною было сказано в Брешии, когда я там проповедовал. Потом Господь попустил мое переселение во Флоренцию, центр Италии, чтобы все это было возвещено чрез тебя и всем прочим городам Италии. Ты, Флоренция, слышала своими ушами не меня, но самого Господа, остальная же Италия слышала все это только по рассказам других. Поэтому у тебя нет никакого оправдания, если ты не обратишься. Поверь мне, Флоренция, что не я, а сам Господь говорит все это. В этом ты можешь удостовериться, наблюдая, какая масса людей, шедших по дурному пути, ныне обратилась к покаянию. Поверь, что такого результата не мог бы достичь простой монашек, если бы сам Бог не действовал чрез него. Поэтому, Флоренция, верь и обратись к Господу, не думай, что наказание уже прошло мимо тебя, ибо я вижу меч, вновь возвращающийся на тебя. Камень, по своей природе, падает и не сознает этого. Ласточка делает себе гнездо из земли и не знает – почему: она делает это по прирожденному инстинкту, но не сознает причины, почему делается именно так. Человек же руководится свободным самоопределением. По аналогии с этим были такие люди, которые в простоте своей предрекли многие со6ытия, но не знали причины их. Но были другие, которые предсказали будущее уже не в простоте своей, а знали причину и смысл его. Ты сама уж рассуди, каким из этих способов можно предсказывать будущее, а я тебе предсказал его: вся Италия, Рим, все будет перевернуто вверх дном, а потом церковь будет обновлена. Но ты не веришь! И, однако, ты должна была бы этому верить, ибо тебе сказал это скорее сам Бог, нежели я.

Теперь обратимся к тем соображениям, которые я привожу тебе вот уже несколько лет и которые доказывают и подтверждают необходимость обновления церкви. Некоторые из этих соображений только вероятны, и против них можно спорить; другие из них настолько доказательны, что спорить против них нельзя, ибо они основаны на Священном Писании. Те, что я сейчас приведу, все доказательны, как основанные на Священном Писании.

Во-первых, осквернение прелатов. Когда голова здорова, ты говоришь, что все тело здорово. Когда голова плоха, горе всему телу! Поэтому, когда Бог попускает, чтобы правящая глава заражена была гордостью, сластолюбием и другими пороками, верь, что наказание Господне близко… Когда ты видишь, что Бог попускает, чтобы начальники церковные были преисполнены скверны и симонии⁹⁰, знай, что наказание народа близко. Я не утверждаю, что эти пороки уже есть у нынешних глав, но говорю: когда увидишь.

Во-вторых, изъятие из миpa добрых и праведных. Всякий раз, когда Бог убирает святых и добрых, говори, что наказание близко. Посмотри, много ли теперь есть людей, которых можно назвать добрыми и праведными! Поэтому и говори, что наказание близко, что гнев Господень и меч его уже приближаются.

В-третьих, гонение справедливых. Когда ты видишь, что какой-нибудь правитель или глава государства не хочет иметь около себя добрых и справедливых, но изгоняет их, не желая, чтобы те говорили ему правду, говори, что наказание Господне близко.

В-четвертых, желание праведных. Когда ты видишь, что все благочестивые люди желают и призывают наказание, верь, что оно скоро придет. Посмотри теперь, не кажется ли тебе, что все призывают наказание? И верь мне, Флоренция, что наказание твое уже наступило бы, если бы не молитвы и не моления добрых. Поверь мне, что ты не была бы теперь цветущим садом⁹¹.

В-пятых, упорство грешников. Когда грешники упорствуют, не желают обратиться к Богу, не чтут и не ценят тех, кто призывает их к доброй жизни, но всегда идут от дурного к худшему, настойчиво держатся своих пороков, говори, что Господь прогневан. Поэтому, Флоренция, ожидай возмездия, ибо сколько времени тебе твердят, чтобы ты обратилась, а ты все остаешься упорной. И тебе, Рим, тоже все это говорилось, но ты остаешься упорен и потому ожидай гнева Господня.

В-шестых, приумножение грехов. За гордость Давида послана была моровая язва. Посмотри, не полон ли Рим гордости, сластолюбия, жадности и симонии! Посмотри, не увеличивается ли в нем непрестанно количество дурных людей! Поэтому говори, что наказание близко, что близится и обновление церкви.

В-седьмых, изъятие главнейшего, то есть милосердия и веры. В церкви первых веков все жили, творя дела милосердия и веры. Посмотри, много ли таковых в мире теперь? Ты же, Флоренция, только упорствуешь в гордости, всякий только и думает, чем бы погордиться. Поверь, что у тебя нет другого средства, как только покаяние, ибо наказание Господне уже близко.

В-восьмых, отрицание необходимости верить в то, во что нужно верить. Посмотри, не кажется ли тебе, что теперь уже никто не верит, и не говорит ли всякий: что будет потом?

В-девятых, прекращение богослужения. Поди посмотри на то, что делается в храмах Божиих, стоят ли там с должным благоговением: так и кажется, что теперь уже нет более истинного богослужения! Ты скажешь: о да, ведь монахов и прелатов теперь столько, сколько их никогда не бывало! Если бы их было поменьше! О клирик, клирик, из-за тебя воздвиглась вся эта буря, ты причина всего этого зла! Теперь всякому кажется, что счастлив тот дом, где есть священник. А я тебе говорю, что придет время, когда скажут: счастлив тот дом, где нет бритых клириков!

В-десятых, всеобщее убеждение. Посмотри: всякий, кажется, предсказывает и ожидает наказаний и бед. Всякий, кажется, сознает справедливость того, что наказание за такое нечестие должно постигнут нас. Аббат Джиоваккино⁹² и многие другие предсказывают, что наказание будет иметь место в наше время.

Вот те основания, по которым я предрекал тебе обновление церкви. Теперь образно скажем о том же.

Был царь, который имел единственного сына. Он нашел бедную женщину, в рубище и грязи. Тронутый состраданием, царь ввел ее в свой дом, сделал ее своей законной женой и имел от нее двух дочерей, которых и дал в жены своему единородному сыну. Эта царская жена по истечении некоторого времени стала влюбляться и делать дурное со своими гражданами и прислужниками. Узнав об этом, царь выгнал ее вон, опять вверг ее в ту же бедность и грязь, в каких она была раньше. После этого одна из ее дочерей начала грешить так же, как и мать, и даже хуже. Царь, рассердившись, прогнал ее прочь от себя и от своего сына и распорядился, чтобы ей не давали даже хлеба. Другая дочь, не наученная ни грехом, ни наказанием матери и сестры, начала грешить и делать гораздо хуже, чем те. Скажи мне: чего заслуживает эта последняя? Конечно, гораздо большего наказания, чем мать ее и сестра.

А вот объяснение этой притчи.

Царь – это Бог, который взял Себе в супруги бедную женщину, то есть еврейскую синагогу, сделал ее Своею церковью. Она согрешила. Ты знаешь, что Бог отверг ее от Себя и возвратил в ту же грязь, в какой она была ранее, то есть вверг ее в рабство, бедствия и слепоту. Две дочери ее, данные в супруги Господу и Его Единородному Сыну, распятому Иисусу Христу, суть церкви восточная греческая и римская, в которой мы воинствуем. Греческая церковь заблудилась в своих ересях, и Господь отверг ее и от Себя, и от Своего Единородного Сына Иисуса Христа и приказал не давать ей хлеба, то есть чтобы не было в ней проповедников, не было в ней никого, кто доставлял бы ей пищу для души, пищу духовную, кто просвещал бы ее. Другая церковь есть римская, преисполненная симонии и мерзостей, согрешившая больше, чем первая и вторая. Чего она, по твоему мнению, заслуживает? Разве тебе не кажется, что Бог и ее хочет наказать? Несомненно, ты это думаешь, полагая притом, что Он накажет ее гораздо строже, чем ее мать и сестру, ибо те совершенно справедливо стали бы жаловаться Богу и говорить: “Если мы согрешили, ты заставил нас понести наказание; почему же ты не наказываешь другую церковь, которая согрешила более нас?” Итак, будь уверен (в начале проповеди идет обращение Савонаролы к Флоренции, но здесь и далее он, вероятно, обращается уже к некоему «среднему флорентийцу»; можно предположить, что фрагменты проповеди не очень удачно соединены издателем, но править цитату мы не решаемся. Далее – в проповедническом экстазе или по вине составителя – Савонарола вновь попеременно обращается то к Флоренции, то к «среднему флорентийцу», зачастую с упреками, и более мы это не оговариваем. – Е. С.), что церковь будет обновлена, и скоро.

После этой притчи скажем об обновлении церкви, насколько мы это предвидели и предрекли на основании наших познаний. Чтобы лучше понять это, знай, что познания бывают двух родов: первое – когда мы через какой-нибудь внешний признак познаем то, что теснейшим образом означает этот признак; второе познание – через воображение.

Относительно первого: когда умер папа Иннокентий, случилось событие, которое заставило тебя посмеяться над моим предсказанием, что церковь будет обновлена; ты подумал тогда, на основании этого признака, что я впал в глубокую ошибку и что не может случиться того, что я предсказал. А я, на основании того же внешнего признака, предвидел, что обновление церкви во всяком случае будет, и основывался именно на том, что, по твоему мнению, свидетельствует против меня.

Относительно второго, то есть воображаемого: я видел черный крест, воздвигшийся над Вавилоном – Римом, на каковом кресте было написано: “Гнев Господень”. Дождем падали мечи, ножи, копья и другое оружие, шел град, летели камни с бурей и молнией, удивительными и страшными. Стояли тьма и мрак. Затем увидел я другой крест, золотой, от неба достигавший даже до земли над Иepycaлимом. На нем было написано: “Милосердие Божие”. На небе было ясно, светло, чисто. На основании этого видения я говорю тебе, что церковь Божия должна обновиться, и обновиться скоро, ибо Господь разгневан. Затем неверные обратятся, и это будет скоро.

Другое видение: я видел меч, который был над Италией и сотрясался. И видел я ангелов, приходивших с красным крестом и со множеством белых одежд в одной руке; в другой – у них были чаши, до краев наполненные хорошим сладким вином. На дне же их был осадок, горький, как желчь. Ангелы давали целовать крест каждому и предлагали белые одежды⁹³. Некоторые принимали эти одежды. Были такие, которые желали их. Другие же не только сами отказывались, но и других убеждали не брать их. После этого ангелы предлагали каждому пить из чаши, и те, что охотно приняли одежды, пили с наслаждением сладкое вино, бывшее сверху. Другим же они предлагали горький осадок, но те не желали пить его и отворачивались. И вот я видел, как сотрясавшийся над Италией меч обратился острым концом книзу и со страшной бурей, неся с собой мучения, упал и стал разить. Те, которые приняли белые одежды, мало испытали этих мучений и пили сладкое вино. Другие же насильно пили горький осадок и просили дать им белую одежду. Но им отказали в этом, говоря, что теперь не время для этого.

Объясню тебе это видение. Сотрясавшийся меч (я хочу сказать это тебе, Флоренция), это меч короля Франции, который ныне видит вся Италия. Ангелы с красными крестами, белыми одеждами и чашами – это проповедники, возвещающие тебе это наказание. Они дают тебе целовать красный крест, то есть страсти мученичества при перенесении бедствий, с какими произойдет обновление церкви. Одежда означает очищение совести и исцеление ее от всяких пороков. Белизна ее означает чистоту. Чаша, до краев наполненная хорошим вином, означает страдание, которое должно быть испито каждым человеком. Но те, что приняли белую одежду и очистили свою совесть, будут пить сладкое вино, то есть мало претерпят от мучения, знаменуемого сладким вином в чаше. Они будут наказаны первыми, но наказание для них будет сладко, потому что они перенесут его охотно, терпеливо, а если и умрут, то пойдут в жизнь вечную. Другиe против воли будут пить горчайший осадок, каков он и есть на самом деле. Этот меч еще не направлен острием книзу, хотя и виден уже всей Италии, ибо Господь ожидает еще от вас покаяния. Обратись же, Флоренция, ибо нет другого средства, кроме покаяния. Наденьте белую одежду, пока еще есть время, не откладывайте этого, ибо потом уже поздно будет приносить и раскаяние.

Теперь скажем об этом обновлении с точки зрения разума двояким образом. Сперва я говорил об этом буквальными словами, а затем словами небуквальными. Знай, что буквальные, сказанные тебе слова, не взяты мною из Священного Писания, не заимствованы откуда-нибудь, не плод фантазии, не услышаны от кого-либо из людей, но – от Самого Бога. Еще яснее я не могу выразить этого. Внимай мне, Флоренция, Господь говорит тебе следующее: “Радуйтеся и веселитеся, праведнии, но уготовляйте души ваши во искушение, чтение, размышление и молитву – и избавимся от второй смерти. А вы, рабы, пребывающие в сквернах, еще оскверняйтесь, пусть чрево ваше наполняется горечью, мускулы ваши пусть расслабнут от роскоши, руки ваши пусть осквернятся кровью убогих, ибо это участь ваша, судьба ваша. Но знайте, что плоть ваша и души ваши в Моих руках, и в скором времени тела ваши подвергнутся мучениям, а души ваши Я предам огню вечному”. Другие буквальные слова суть: услышьте все, живущие на земле, так говорит Господь: “Я, Господь, говорю в ревности святой Моей. Вот придут дни, и извлеку меч Мой на вас. Обратитесь же ко Мне прежде, чем исполнится гнев Мой: когда пpиидут тесноты, взыщете мира – и не будет”.

Что касается небуквальных слов, то припомни, как я говорил тебе три года тому назад, что найдет ветер, наподобие того, как было при Илии, и он сотрясет горы. Этот ветер уже налетел: то был слух, распространившийся по Италии год тому назад о короле Франции. Этот слух как ветер прошел всюду, поколебал горы, то есть правителей Италии, и весь этот год держал их в сомнении: верить или не верить тому, что король этот должен прийти? И вот он пришел! Ты говорил: он не придет, у него нет лошадей, теперь зима. А я смеялся над тобой, ибо знал, как это должно было произойти. И вот он пришел! Бог сделал из зимы лето, как я еще тогда говорил!

Припомни, как я говорил тебе еще, что сам Бог пойдет на ту сторону гор, возьмет его [коня] под уздцы и поведет его оттуда, вопреки ожиданиям, вопреки мнению всех. И вот он пришел!

Припомни, как я говорил, что ни к чему не послужат тебе твердые крепости и высокие стены. Видишь, оправдалось ли все это! Скажи мне, Флоренция, где башни, где укрепления, которые тебе помогли?

Припомни, как я говорил, что нисколько тебе не помогут ни мудрость твоя, ни благоразумие твое и что ты все будешь понимать не так, как следует, а наоборот, что ты не будешь знать, ни что делать, ни что предпринять, точно пьяный и потерявший рассудок человек. А вот теперь это случилось, все это оправдалось. Ты никогда не хотела мне верить и теперь еще не веришь! Тебе я говорю, упорной: ты не поверишь и прочему, ибо Господь не хочет оказать тебе такой милости, чтобы ты поверила, твое упорство не заслуживает этого.

Припомни проповедь мою, сказанную года три или четыре назад: я говорил тогда, и столько было у меня духу, с такой горячностью, с такой силой, что ты боялся, как бы не разорвалась грудь моя. Ты не знал, сын мой, почему нельзя было поступать иначе.

Припомни Лазарево воскресенье три года тому назад, когда еще молния ударила в купол, как я тебе говорил в то утро, что этой ночью я совершенно не мог заснуть и что я хотел тогда взять евангельское чтение о Лазаре предметом для проповеди, но что мне никак не удавалось приспособить его для этого в своем воображении. Ты знаешь, что в тот именно день вырвались у меня слова: “Ессе gladius Domini super terram cito et velociter” (“Вот меч Господень [обращается] на землю, быстро и проворно”⁹⁴). Тогда я возвестил тебе и сказал, что гнев Господень пробудился и что меч Его уже уготован. Я это вновь тебе повторяю, Флоренция. Должна бы ты этому поверить.

Припомни еще, что вот уже три года, как я начал читать Книгу Бытия. Я не знал тогда для чего, но я стремился возобновить в памяти давно прошедшие события. Когда мы достигли потопа, никак нельзя было двинуться дальше: так много было материала. Потом мне пришлось уйти на проповедь вне Флоренции. В прошлом Великом посту я начал с того места, где, остановив потоп, я стал строить ковчег. Я думал снабдить его всем сразу, но у меня было столько материалa, что я не мог покончить с ним в этот Великий пост. Теперь я вновь взялся за его постройку. Но раньше, чем мне представился случай закончить ее, я должен был ради тебя пойти в Пизу к королю Франции: потребовалось еще две проповеди, чтобы закончить постройку ковчега и запереть его. Вспомни, что раньше, чем он был окончен, наступил потоп и вся Италия была перевернута вверх дном этими французами. Я хочу внушить тебе: то было делом и таинством божественным, а не приготовлено или устроено мною. И ты, Флоренция, должна была бы верить, а не упорствовать в своем неверии.

Припомни еще, как я тебе говорил раньше, что я был отцом по отношению к тебе, а Бог – матерью, ибо я порицал тебя жестоко и строго, громко кричал на тебя, чтобы ты исправилась, как это делает отец, с любовью порицающий сына, и что я хотел быть тогда твоей матерью, а чтобы Бог был твоим отцом. Как мать, когда видит сына своего согрешающим, грозит ему, кричит и говорит, что она пожалуется отцу, когда тот придет, и попросит его наказать, а потом, когда отец приходит, не жалуется на него, а говорит: если ты опять впадешь в тот же грех, я скажу отцу, чтобы он наказал тебя; так и я, хоть и укоряю вас теперь, но делаю не с такой силой и жестокостью, как раньше, ибо вижу, что пришел отец, то есть Бог, чтобы наказать вас. И вот я говорю вам и прошу потихоньку: дети мои, покайтесь!

Припомни еще, Флоренция, как я говорил тебе, что я дал тебе яблоко, подобно тому, как это делает мать, когда дает яблоко своему расплакавшемуся сыну, желая успокоить его. Когда же тот продолжает плакать и не успокаивается, тогда она отнимает у него это яблоко и отдает его другому сыну. Так я скажу и тебе, Флоренция: Бог дал тебе яблоко, то есть избрал тебя. Если ты не захочешь покаяться и обратиться к Богу, Он отнимет у тебя яблоко и отдаст другим: это так же верно, как то, что я здесь. Итак, Флоренция, исполни четыре указания, какие я тебе дал, и я тебе обещаю, что ты будешь богата, как никогда, будешь славна, как никогда, будешь могущественна, как никогда. Но теперь никто не верит, что ангелы входят в общение с людьми и говорят с ними, что Бог обращает Свое слово к кому-либо из них. А я тебе говорю, что сходство есть причина дружбы. Поэтому чем более мы уподобляемся Богу и ангелам в вере и любви, тем более мы становимся друзьями Бога и Его ангелов. И они говорят и входят с нами в общение. Я этим вовсе не утверждаю, как и никогда не утверждал, что Бог говорил со мною. Я не говорю тебе ни да ни нет. Ты так далека от веры, что не поймешь. Ты скорее поверила бы, что какой-нибудь злой дух говорит с людьми и предсказывает будущее. Ты бесчувственна и не веришь. Скажи мне, веришь ли ты, что Христос воплотился от Девы Марии и что Он был распят? А ведь всему этому гораздо труднее верить, чем только что сказанному. Поэтому ты должна была бы верить более легкому, то есть что Христос говорит с людьми.

Итак, если ты христианин, ты должен верить, что церковь будет обновлена. Пророк Даниил говорит, что должен прийти антихрист и что он будет преследовать христиан там, в Иерусалиме: следовательно, нужно, чтобы там были христиане, а для этого, в свою очередь, требуется, чтобы те, которые живут там, крестились и сделались христианами. Но чтобы это имело место, необходимо, чтобы были люди не такие, как теперь. Поэтому, церковь должна быть обновлена, чтобы появились люди, которые пошли бы туда для обращения неверных в христианство. Поди прочитай, что говорят учители церкви относительно того места из Евангелия от Матфея, где говорится: “И будет проповедано сиe Евангелие царствия по всей вселенной, и тогда пpиидет кончина”. Ты должна была бы верить мне, Флоренция, ибо из того, что я сказал, ты не видела еще ни йоты не исполнившейся и в будущем тоже не увидишь этого. Я за несколько лет предсказал смерть Лоренцо Медичи, смерть папы Иннокентия; предсказал и перемену правления, имевшую место здесь; предсказал, что в тот самый день, когда король Франции будет в Пизе, здесь будет обновление государственного устройства. Я не говорил всего этого публично, но говорил некоторым из тех, кто присутствует ныне здесь на этой проповеди, и тому имею свидетелей во Флоренции.

Я сознаю, что в это утро я безумен, что все “сиe в неразумении глаголю”. Но ты должна знать, что этот свет не делает меня праведным; если же я сам буду смирен и милосерд, то буду и праведным. Этот свет дан не ради меня, не за мои заслуги, но ради тебя, Флоренция, дан он. В это утро я сказал тебе все это открыто. Меня Бог вдохновил сказать тебе это для того, чтобы ты знала и не имела извинения потом, когда придет наказание, чтобы ты не могла говорить: я этого не знала. Еще яснее сказать не могу. Сознаю, что в это утро меня будут считать сумасшедшим, ибо многие пришли сюда, чтобы следить за мною. Если ты скажешь, что я безумен, я стерплю. Так я говорил потому, что Бог желает, чтобы я так говорил.

С тех пор как я начал излагать тебе Апокалипсис, мы встречали много противодействий: часть их знаешь ты сама, часть – Бог, часть – ангелы. Нужно бороться против безразличных в вере, против двойственной мудрости, то есть против мудрости Ветхого и Нового Заветов⁹⁵, против двойственного знания, против философии и Священного Писания⁹⁶, против двойственного лукавства, то есть против зла, какое делают теперь безразличные в вере, и против тех, кто знает, что они делают зло, и все же желают делать его. Так не было во времена Христовы, потому что тогда был только один Ветхий Завет, и если люди заблуждались, то думали, что они делают хорошо. И вот я говорю тебе: если бы теперь Христос явился вторично, Он был бы распят опять.

Я говорю, что почти еще ничего не открыл тебе, ибо утверждаю, что если бы я открыл все, меня не было бы в живых и чрез шесть дней. Верь мне, что я уже много раз подвергался опасности быть убитым.

Я тебе открыл: “Gladius Domini cito et velociter super terram”⁹⁷. Верь мне, что меч Господень придет, и скоро. И не насмехайся над этим “скоро”, не говори, что оно похоже на “скоро” Апокалипсиса, которое не наступает вот уже сотни лет. Верь мне, что это случится скоро. Если ты будешь верить, это тебе нисколько не повредит, а наоборот, послужит на пользу, потому что заставит покаяться и обратит на пути Господни. Если же ты не будешь верить, то это повредит тебе и пользы не принесет. Итак, верь, ибо время близко; точно указать его нельзя, ибо Господь того не хочет: это для того, чтобы избранные Его постоянно пребывали в страхе, вере, милосердии и любви Божией. Вот почему и я не указал тебе точного времени, чтобы ты постоянно каялся и постоянно стремился быть угодным Богу. Если бы, например, я сказал людям: бедствия наступят через десять лет, тогда всякий стал бы говорить: я могу еще помедлить некоторое время с покаянием. Это было бы чем-тo вроде разрешения продолжать делать дурное, а это неудобно. Поэтому Бог и не хочет, чтобы указывалось точно определенное время. Но я говорю тебе, что ныне действительно настало время покаяния. Не глумитесь же над этим “скоро”, которое я вам возвещаю! Если вы не исполните того, что я вам сказал, горе тебе, Флоренция, горе народу, горе великому, горе малому!

Наконец, в заключение я говорю, что я был безумен в это утро. Ты нам скажешь; я знал ранее, чем пришел сюда, что услышу это от тебя. Такова уж воля Божия, и, однако, я говорю тебе, и ты запомни мое последнее слово: Господь приготовил великий ужин для всей Италии, но все кушанья горьки; до сих пор Он дал только один салат из горького латука. Внимай же мне хорошенько, Флоренция: и все остальные кушанья будут поданы, и все они горьки, и будет их много, ибо ужин будет большой. В заключение говорю, и запомни это, что Италия именно теперь находится в начале своих бедствий.

О Италия! О правители Италии! О прелаты церковные! Гнев Господень над вами, и нет для вас другого исхода, кроме обращения ко Господу…

О Италия! О Флоренция! За грехи ваши наступают для вас бедствия. О знатные, о могущественные, о простой народ! Рука Господня на вас, и не может противустоять мудрости ни сила, ни бегство.

Я не останусь один, ибо ты не знаешь, как тут все устроено!

О правители Италии! Бегите земли северной; покайтесь, пока меч еще не извлечен из ножен, пока он еще не обагрен кровью! Бегите Рима! О Флоренция! Бегите Флоренции, то есть очиститесь от греха чрез покаяние, избегайте злых!

Заключение таково: я тебе сказал все это, приведя доказательства божественные и человеческие, умеряя скромностью язык мой. Я тебя просил: приказывать не могу, ибо я не господин тебе, а отец. Действуй же ты сама, Флоренция. Со своей стороны, я молюсь, чтобы тебя просветил Господь, Коего слава и власть в бесконечные веки веков. Аминь»⁹⁸.

Итак, какие интересные выводы мы можем сделать из данного опуса? Что фра Джироламо встал на несколько скользких дорожек сразу, причем осознанно. Во-первых, флорентийцам вряд ли понравилось такого рода словесное бичевание – и многим оно действительно не понравилось. Читатель, верно, отметил смелые выпады автора против светской власти (сиречь правления Медичи, к тому времени только что изгнанных французами), а также Рима. И если первое ему тогда ничем не грозило (но могло грозить ранее), противоборство со вторым приведет его на эшафот. Причин сгореть в огне было, впрочем, гораздо больше: за одни видения и передачу гласа Божия тогда вполне можно было поплатиться жизнью, причем на основании суровой заповеди Ветхого Завета: «Но пророка, который дерзнет говорить Моим именем то, чего Я не повелел ему говорить, и который будет говорить именем богов иных, такого пророка предайте смерти» (Втор. 18:20).

Итак, подведем некоторые итоги того, чем ознаменовалось это прибытие Савонаролы во Флоренцию. После первых же его проповедей (основными местами которых были Дуомо, Сан-Лоренцо и Сан-Марко, а также светская Синьория) флорентийское общество резко раскололось на две партии – приверженцев и противников монаха-обличителя. Первые получили от своих оппонентов прозвище «Плаксы» (видимо, за оплакивание своих грехов), вторые – «Гуляки» («Компаньяччи»). Простой народ не могли не привлечь правдивые описания его состояния, данные Савонаролой в 1491 году: «А бедные, между тем, отягчены податями, и когда они приходят, чтобы заплатить невыносимо обременительные для них суммы денег, богатые кричат им: отдайте нам и остальное. Есть такие, которые, зарабатывая 50, платят налогов 100. Богатые же платят мало, ибо налоги распределяются произвольно. Когда вдовы плачут, им говорят: убирайтесь вон. Когда бедные жалуются, им говорят: платите и платите»⁹⁹.

Он клеймит ростовщичество – фактически ополчаясь на основу флорентийского бытия, на город бесчестных пауков-банкиров: «Благодаря своей жадности, не живете счастливо ни вы, ни дети ваши. Вы изыскали множество искуснейших способов к добыванию денег, множество операций, которые вы называете законными, но которые на самом деле абсолютно бесчестны. Вы внесли развращение в администрацию и магистраты… Никто не может уверить вас, что грешно заниматься ростовщичеством или неправильным разменом денег, – вы защищаете это на погибель душ своих… Нет ни в ком стыда давать деньги под большие проценты, – напротив, делающий иначе считается глупцом»¹⁰⁰. Чуть позднее в серии проповедей на тему псалма «Коль благ», Савонарола даст едкую характеристику богачам и их прихлебателям: «Эти дурные правители посланы в наказание за грехи их подданных. Поистине, они уловляют души ко греху: их дворцы и придворные штаты являются убежищами всех животных и чудовищ земных, то есть притоном злодеев и мошенников. Последние сбегаются туда, потому что там находят себе средство и поощрение к удовлетворению всех необузданных своих желаний, всех злых своих страстей. Там имеют пребывание дурные советники, которые, чтобы высасывать последнюю кровь из народа, изыскивают все новые налоги и новые подати. Есть там философы и поэты-льстецы, которые с помощью всевозможных выдумок и басен стараются вывести роды этих злых правителей от богов, но, что всего хуже, там есть и монахи, которые поступают таким же образом. Это, 6paтиe, Вавилон, город глупцов и нечестивцев, город, который Господь хочет разрушить»¹⁰¹.

Интересен анализ, проведенный Л. Брагиной по поводу отношения флорентийских гуманистов к Савонароле, его идеям и деятельности. Картина получилась интересная и несколько неожиданная, поскольку вообще-то принято писать о враждебном отношении кружка Медичи (за исключением восторженного Пико) к Савонароле. Итак, враждебную позицию занимал Фичино, хотя первоначально относился к нашему герою заинтересованно (это вообще был тот еще «флюгер»; читатель помнит, какую лесть он расточал Лоренцо? А присутствовать при его кончине отказался, сославшись на болезнь, но на самом деле напуганный деятельностью Савонаролы и решивший отмежеваться от Медичи). Равнодушен был Алламано Ринуччини (подмечено, что идея Савонаролы вернуть государственный строй Флоренции к его демократическо-пополанским корням была выдвинута Ринуччини лет на десять раньше). Прямые дружеские контакты поддерживали с фра Джироламо Пико делла Мирандола и Анджело Полициано. Задуманные и проводимые Савонаролой реформы поддерживали Джованни Нези (он восторженно называл фра Джироламо «феррарским Сократом»), Джироламо Бенивьени (поэт, с которым Джироламо писал совместные лауды), Нальдо Нальди, Уголино Верино. Исследовательница объясняет этот парадокс тем, что гуманистов объединяло с монахом не столько мировоззрение (тут они вряд ли бы сошлись), сколько именно решение вопросов социального, то есть общественного, характера. Кроме того, во флорентийских гуманистах того времени не стоит видеть поздних вольтерьянцев и вольнодумцев, многие из них были членами религиозных братств, нередко – лицами духовного звания, так что этот фактор опять же скорее объединял их с Савонаролой, нежели разделял.

6 апреля 1491 года, на четвертый день Пасхи, на проповеди в Синьории Савонарола смело обрушился на тирана¹⁰², не называя, правда, при этом его имени, но все поняли, что речь идет о Лоренцо Великолепном (есть вероятность, что он лично присутствовал на этом выступлении неистового монаха, – тем смелее был поступок фра Джироламо). Явившаяся к монаху вскоре после этого инцидента депутация из пяти отцов города настоятельно советовала ему быть более сдержанным и осмотрительным в своих проповедях, грозя в противном случае изгнанием. Резкий ответ монаха с обвинениями в адрес Лоренцо угадать несложно. Да, Лоренцо Великолепный просчитался, надеясь иметь в Джироламо модного, но «карманного» проповедника. Лоренцо олицетворял для Савонаролы все то, что было для него мерзко и неприемлемо: гордыню, похоть, властолюбие. Сейчас мало кто помнит, затуманив память великолепной сказкой о великом гуманисте и меценате, что крови на своем веку Лоренцо пролил немало (можно вспомнить разорение Вольтерры из-за залежей квасцов, которые Лоренцо хотел прибрать к рукам, и казнь сорока ее видных граждан, репрессии после заговора Пацци и многое другое), в свое время существовал даже список его жертв. Так разве могло быть между ними что-то общее? Лоренцо был настойчив, часто являлся в монастырь, но Савонарола, которому докладывали о его приходе, не выходил к нему. Известна история со своеобразной попыткой подкупа. Люди Лоренцо бросили в монастырский ящик для милостыни золотые монеты, но Савонарола, бывший, видимо, к тому времени уже настоятелем Сан-Марко (избран братией в июле 1491 года), отделил нечестивые золотые от мелочи верующих и распорядился передать их приходу святого Мартина на нужды прокаженных нищих. Стало известно, что Савонарола сравнил себя со сторожевым псом, которого грабители не могут заставить замолчать, кинув кость как подачку. Мы уже упоминали о красноречивом проповеднике-августинце Дженаццано – Медичи устроил им с Савонаролой «дуэль словесную», и если августинец был откровенно груб и пошл, то Джироламо в ответном слове, сказанном через неделю, напротив, был сдержан и дипломатичен, отведя пункт за пунктом все обвинения оппонента, – и выиграл. В общем, если у Лоренцо и созрела потом мысль, что назойливого монаха следовало бы устранить физически, тот был уже настолько популярен в народе, что сделать это было уже не так-то просто. Впрочем, в приведенной выше проповеди наш герой упоминал о нескольких попытках покушений. Чьих рук они были – история умалчивает…

Также начало 1490-х годов ознаменовано для Савонаролы изданием многих его трактатов, небольших по объему (15–30 страниц), но небезынтересных, посвященных смирению, молитве, любви к Иисусу, вдовьей жизни и т. д. Интересна мысль, заключенная в трактате о молитве, о «Боге в себе», ныне яростно критикуемая церковными мшелоимцами, не постигающими ее глубочайшего духовного смысла: «Тот, кто молится, должен говорить к Богу, как если бы Он присутствовал тут, потому что Господь везде, повсюду, в каждом человеке, особенно же в душе справедливого. Поэтому не нужно искать Его на небе, или на земле, или где-нибудь в другом месте. Нужно искать его в собственном сердце, нужно поступать как пророк, который говорит: услышу, что скажет Господь во мне»¹⁰³.

Это прекрасно соответствует следующим стихам нашего героя:

 
Я искал Тебя повсюду,
Но не находил.
И спросил однажды землю:
«Ты ли бог един?»
А земля мне отвечала:
«Нет, не я твой Бог».
И спросил тогда я воздух:
«Может, ты мой бог?»
Воздух тихо мне ответил:
«Нет, и я не Бог.
Подними свой взор повыше
К небу, милый друг».
Спрашивал я солнце, небо,
Звезды и луну,
Но они мне возражали,
говоря одно:
«Тот, кто создал нас из пыли,
Мертвенных пустот,
Тот и есть Прекрасный,
Нежный и Великий Бог!
Он живет в раю далеком,
И в душе твоей,
Ты искал Его повсюду —
Он был у дверей».
Я склонился на колени:
«Милосердный мой!
Я искал Тебя так долго,
Ты же был со мной!»
В этот миг спросил я строго
У своих очей:
«Где же вы видали Бога
На земле моей?»
И ответили мне очи:
«Что ты говоришь?
Мы с рождения умели
Лишь цвета учить».
«Значит, вы скажите, уши,
В этот дивный час,
Где же слышали вы Бога,
Его чистый глас?»
«Никогда мы не слыхали
Бога на земле,
Мы лишь звуки различали,
Покорясь судьбе».
И тогда умом я понял истину одну:
Ты в душе лишь обитаешь,
Даришь доброту.
Милосердием покрыта
С детства жизнь моя,
Никогда Ты не оставишь
Любящих Тебя!¹⁰⁴
 

В том же трактате – выпад против церковной обрядности и бессчетного попугайского твержения молитв: «Отсюда видно, как жестоко ошибаются те, которые предписывают определенное количество молитв. Господь не хочет множества слов, а теплоты духа… Здесь нам будут возражать защитники обрядов и внешнего культа церкви. Таковым мы ответим словами Спасителя самаритянке: “Поверь мне, что наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу… Но настает время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине” (Ин. IV, 21. 23. – Примеч. переводчика). Это значит, что Господь желает внутреннего служения, без множества церемоний: так и было на самом деле в первоначальной церкви, когда не было нужды в органах и пении, чтобы возвысить дух верующего к Богу. Лишь когда оскудела ревность, начали вводиться обряды для уврачевания душ. Теперь же христиане дошли до положения больного, который потерял свои естественные силы, а лекарства уже не имеют на него действия. Всякая ревность, всякое внутреннее служение Богу иссякли, обряды же растут в числе, но не достигают своей цели. Поэтому мы пришли возвестить миpy, что внешний культ назначается для пробуждения внутреннего, что обряды суть лишь средства к возбужденно духа»¹⁰⁵.

А вот пастырское послание того времени:

«Братии монастыря св. Марка во Флоренции (написано в Болонье, где Савонарола проповедовал в Великий пост 1492 года), касательно хорошего образа жизни и следования Богу.

Брат Джироламо, милостью Бога слуга Иисуса Христа, своим возлюбленным юным сыновьям и своим братиям во Христе Иисусе, собранным во единодушии в монастыре Св. Марка во Флоренции: благодать Бога и мир Иисуса Христа да пребывает с вами, мои возлюбленные юные сыновья, от Бога-Отца и нашего Господа Иисуса Христа, Спасителя нашего, Которому я постоянно возношу благодарения за вас, ибо угодно Ему даровать вам единое сердце и единый разум во Христе Иисусе, и волю к скорому и преданному исполнению Его службы. День и ночь ходатайствую за вас и молюсь, чтобы Он свершил над вами ту добрую работу, которую начал, подтвердив ее дарованием всех добродетелей, чтобы вы были как горящий светильник и истинный свет Церкви Божией, и как столпы поддерживали бы Его храм, который, как вам приходится видеть, грозит сейчас обратиться в горькие руины.

Потому умоляю вас, возлюбленные, милостями нашего Господа Иисуса Христа, чтобы вы не были сломлены искушениями и допросами, которые вам угрожают, и чтобы вы были полностью готовы, храбры, должным образом наставлены и сильны, чтобы перенести еще большие тяготы, и чтобы, когда настанет час, вы бы смогли, как доблестные воины, подать пример и защитить каждый своего сотоварища. Соответственно, вы должны приуготовить себя вынести продолжительные внутренние искушения, и вы должны мужественно бороться, чтобы в итоге овладеть истинным спокойствием разума, который крепко укоренен в любви Христа и в постоянном упражнении добродетели. Ибо это тот самый непритворный мир разума, который “превосходит всякое разумение”¹⁰⁶ и достигается подобной духовной бранью и не является ни даром, ни собственностью [земного] мира; миром [этого] мира¹⁰⁷ наслаждаются многие ленивые, бесславные, не воинственные души, чья природа спит в лени, которые не воюют и, пока длится мир, воздерживаются от борьбы. Но тот мир, который приобретается трудом и духовной бранью, держится крепче и строже, так что его нельзя поколебать или побеспокоить тревогой войны, нет, он возникает из самих приступов невзгод, он тем самым укрепляется и обретает силу и утешение в своих собственных страданиях.