Читать книгу: «Тусклое мерцание золота»

ПРОЛОГ ИЛИ НАЧАЛО КОНЦА

День ли, ночь ли? Окон нет. Утренний холодок и тучный, удушающий запахами воздух. Но, проснулся – значит жив!

Борис встретил очередной свой день в жесткой, слегка пахнущей старостью, постели. Звали его когда-то Борисом Павловичем Сукреевым, тогда, до выхода на долгожданную пенсию. Сейчас он вяло перебирал череду последних событий и вязких снов: пенсию, когда выперли из «скоровской» общаги, скитания среди городских блохастых бомжей, в строительных теплушках, сбор окурков по обочинам дорог. Пара кусков серого хлеба в день и чашка крепкого чая, вместе с теплой одеждой – хорошо! Ежели выпадал измятый пакет растрескавшейся китайской лапши, да три целых сигареты – счастье! Пенсию обыкновенно пропивал с такими же оборванцами, с кем ночевал, за пару недель. Холод теплушек, случайных заброшенных домиков, странным образом стимулировали его иммунитет. Простуда не липла к нему. Заработками не брезговал никакими. Но как ни любил Боря выпить, никогда не прикладывался к неприконченным до донышка бутылкам спиртного, найденных в урнах и пожухлой траве, когда собирал стеклотару. И, не смотря на привычное равнодушие к окружающему, внутреннее чувство стыда превалировало над человеческим достоинством. Он выучился без стеснения просить подаяния на паперти белоснежных церквей и в иных присутственных местах, а стыд оставался…

Потом только Борис очутился в относительно благополучной компании вокзальных ночлежников…

Сны вязкие и липкие, с повторяющимися вспышками событий…

Под утро ему приснился школьный учитель русского языка и литературы, который с выражением рассказывал ему, Борису, о лексиконе пессимистов, о конечности всего сущего.

Есть часто употребляемое в русском разговорном языке слово, с недвусмысленным негативным обозначением конца, окончания какого-либо действа, явления, которое имеет, мягко говоря, черный цвет и емко выражает безысходное, без непременной надежды на лучшее, отношение к жизни у русского человека. Во всевозможных ее проявлениях! Его отношение к работе, учебе, теще, политике государств, чиновниках, врачах, учителях, очередной беременности жены, пище из магазинов, отечественным автомобилям и так далее, вплоть до неудачных стартов космических кораблей любой страны! Определяется все одним словом: конец! Ну, или с вариациями…

Конец – это судьба отдельно взятого человека и сообщества нас, в целом; как для избранных, судьба – это Солнце.

Конец – это выражение нашего отношения к окружающей действительности, происходящим в мире событиям.

Конец – это состояние обычного или необычного русского человека, с момента его внутриутробного развития до обращения в прах земной!

Неприятное слово!..

Борис окончательно очухался ото сна, и сразу почувствовал сухой жар центрального отопления со стороны лица, и некоторый холод, со спины.

Вытянулся во весь свой небольшой рост. Левая половина лица слегка подмерзла. В остальном – терпимо! С залежалой болью во всем теле, Борис повернулся на другой бок, спиной к отоплению, обозрев своих спящих ночлежников, собутыльников и собеседников. Что-то мешало в ногах. Лоскутное одеяло. Кто-то из сердобольных баб накрыл его, чуть тронутые артритом, ноги.

Борис еще раз потянулся и сел на своей деревянной кушетке.

Понудив прочитать про себя несколько фраз утренней молитвы, Борис вышел на середину квадратной комнаты, соседствующей с узлом центрального отопления большого жилого дома. Со всех сторон, у теплых бетонных стен, где сплелись трубы, приткнулись всевозможных конструкций лежанки – деревянные, металлические. На них, закутавшись в замусоленные одеяла, спали люди.

Посередине зала, у длинного стола, было прохладнее, чем у стен.

Он подошел к большому осколку зеркала, взглянул на несколько дней не бритую физиономию, длинные неубранные волосы. Потом достал из кармана старинные, серебряные часы-луковицу, и громко крикнул:

– Тунеядцы и алкоголики, подъем!

С одной стороны в него полетел зимний ботинок, с другой – раздались маты, кто-то продолжал тяжело и похмельно спать, и только справа от него хриплый, женский голос спросил:

– Что, уже час, дядя Боря?

– Нет, спи!

Борис полез в свою клетушку, занавешенную шерстяным одеялом, навсегда позаимствованным в вагоне поезда дальнего следования. Достал с примитивной фанерной полочки над кроватью многоразовый бритвенный станок, подумал, и положил его обратно. Щетина позволяла обождать. Потом отпер маленький, добротный деревянный сундучок, стоявший около стены. Там, в кармане джинсов, на самом дне, нащупал тощую пачку денег, сунул их в карман.

– Кто на работу?

В ответ – молчание. Дядя Боря достал из сундучка полупустой увесистый альбом для монет, сунул в карман своего пальто.

– А я пошел, – негромко сказал Борис.

– Дядя Боря! А ты меня с собой не возьмешь сегодня? – спросил тот же хриплый, но мягкий и высокий, очень своеобразный, женский голос.

– Нет! Сегодня не возьму! – ответил он. – Ты еще пьяна, со вчерашнего.

– Дядя Боря! Пока я умоюсь, я приду в себя!

– Нет, дорогая Вика, я сегодня буду работать один.

Борис подошел к громоздкому умывальнику, секунду поколебавшись, вымыл все-таки голову. Растерся, расчесался. В огромном старом и скрипящем шкафу подобрал одегу, висевшую среди прочих. Решил надеть зеленый вязаный свитер, видавший хорошие времена серый велюровый пиджак, замотал шею длинным голубым шарфом, с французским узлом, и увенчал свой уличный «прикид» длинным серым осенним пальто, приподняв чуть засаленный воротник. На ноги – старенькие коричневые полусапожки, куда заправил джинсы. Головной убор Боря не признавал в любую погоду: недостоин, ибо холоп все равно перед барином шапку – да оземь! Да на колени… А кругом – одни баре, с квартирами, машинами!.. Нет, не зависть кренила Бориса к земле, не зависть! Кому завидовать? Смешно завидовать тем, кого презираешь…

– Дядя Боря, а ты, правда, врачом всю жизнь работал? – туманным, сонным голосом, спрашивала Вика, пока он сушил волосы. – Вообще, в чем счастье, ты-то знаешь?

– Детка, Викуля! – разглядывая себя в разбитое зеркало, отвечал Борис. – Счастье – твой дом, твои дети от любимого мужа, и сад, посаженный тобой, вокруг твоего дома… Впрочем, все это – тавтология, причем утопическая… Я ушел!

– Тавтология, тавтология, – забываясь в похмельном сне, несколько раз сладко, как пережевывая горький, но такой вкусный, шоколад, повторила Виктория.

Борис вышел из бункера теплоцентрали через противно скрипящую металлическую дверь, и попал в длинный узкий коридор, выводящий из цокольного этажа, по лестнице, на улицу.

«Надо бы смазать» – индифферентно подумал он.

Яркий свет дневного солнца заставил его на минуту прищурить глаза. Очки, с затемненными стеклами, он как-то забыл, памятуя о вчерашнем мрачном, ветреном и хмуром дне. Взглянул на часы: два, пополудни, и пошел в сторону районного Дворца культуры, где каждый день собирались к трем-четырем часам нумизматы и мелкие антиквары. По старой памяти, дядя Боря не брезговал своими знаниями в области нумизматики, и надувал неискушенных клиентов, читая короткие нотации по истинной ценности вложений в нумизматические коллекции и антиквариат.

Стояла ранняя весна. Выпендривающееся, после зимы, солнце днем уже прогревало ненадолго воздух, растаивало лед над мелкими лужицами и радовало орущих птиц, прилипших к голым деревьям.

Вчера, они с Викой, ходили просить милостыню к одному из крупнейших и престижных ресторанов города-миллионера, не забыв скромно одарить ни пышнозадого швейцара у парадного входа, ни сине-серых ППСников этого района. В небе хмурилось и низкие, темные, как осенью, тучи грозились каждую минуту спустить на людей потоки то ли дождя, то ли снега.

Вика артистично читала Ахматову, Борис – Пастернака, Есенина, Евтушенко. Палыч вступал в полемику с особо грамотными или особо пьяными посетителями, предлагал свои услуги Народного Целителя, не упоминая родной профессии, заработавшей ему средненькую пенсию за титанический, более чем тридцатилетний труд.

После «сеанса», как называл эти действа Борис, Вика, еще трезвая, ходила по кругу с соломенной шляпой, улыбаясь мило всем подающим, и делая книксен.

Заработали неплохо!

Но после – вышло трудно. Виктория промерзла и потащилась в бар. Сегодня она еще явно не протрезвела, да и среди нумизматов делать ей было нечего.

На остановке дядя Боря еще раз взглянул на часы, сел на холодную лавочку.

Через пять минут к дяде Боре подошел молодой человек.

Молодого человека звали Евгений. Он приходился дальним родственником Борису, работал врачом на «скорой», и снабжал дядю мелким антиквариатом, монетами и старыми, чаще поломанными, часами. Еще во времена их совместной работы на «скорой помощи», дядя Боря обучил молодого доктора, как ненавязчиво втираться в доверие к одиноким старикам и старушкам, и за бесценок, или за услугу обещания госпитализации, выманивать эти самые серебряные монеты, сломанные часы в серебряных корпусах и прочую памятную антикварную дребедень. Женя долго и усердно работал на дядю Борю, не забывал его и после дядиного выхода на пенсию. Из монет, конечно, попадалась всякая ерунда, но, порой, встречались настоящие дорогие находки. Вот и сегодня, Женя передал дяде горсть серебряных рублей ранней советской эпохи, среди которых цепкий взгляд дяди Бори разглядел рубль двадцать второго года, в отличном состоянии!

– Здесь двести пятьдесят два грамма, – сообщил Женя. – Итого, по договору, по десятке за грамм, две с половиной. Идет?

– Да не буду же я с тобой, милый, торговаться! – дядя Боря отсчитал родственнику две с половиной тысячи рублей. Только за «двадцать второй» он снимет тысяч пятнадцать, а то и более того! – Вот и славно! Всегда рад тебя видеть!

– Ну, пока, дядя Боря! – Женя спрятал деньги в карман, помахал рукой на прощание, и растворился, в спешащей куда-то, толпе.

Прибежали несвоевременные мысли в начинающую подмерзать седеющую голову. Борис невидяще глядел вперед, оставаясь на скамье. Очень сильно захватили яркие, тяжелые воспоминания дней ушедшей молодости, казавшиеся теперь самыми счастливыми… Он встряхнул головой.

Борис разглядел на ладони отмеченный рубль. Действительно, двадцать второй год, в чудесном состоянии! Остальные монеты оказались довольно «рядовыми», разной степени сохранности – четыре николаевских рублевика, тех же лет – полтинники, две штуки, и девять рублевых монет двадцать четвертого года.

«Неплохо, неплохо!» – подумал дядя Боря, поднялся с лавки, отряхнув попу, и пошел в сторону Дворца культуры. В туалете клуба засунул приобретение в карманный альбом для монет, и поднялся в холл второго этажа, где уже сидели за столами и бродили между столов около полусотни, пришибленных алчностью приобретений, нумизматов.

Почти всех Боря знал, так же хорошо завсегдатаи знали и его самого. Дядю Борю уважали как знатока, а корифеи – помнили его прошлое, стремительный рассвет и бесславный закат.

В клубе Борис пробыл не дольше пары часов, скинув за это время почти весь материал. Теперь в кармане его толстых зимних джинсов плотненько радовались девяносто две тысячи рубликов плюс шестнадцать тысяч из тощей пачки. Итого, сто восемь тысяч! Почти семь пенсий дяди Бори! Неделя складывалась удачно!

В их подвальной «коммуне», как называли ее обитатели, воровство пресекалось беспощадно еще с самого основания. Так что, когда после скитания в общежитии, а потом в съемной комнатушке, Борис появился в «коммуне», ему рекомендовали только не напиваться до бесчувствия за столом с деньгой в кармане. Во всех остальных случаях за опасность воровства никто не беспокоился, по молчаливому братско-сестринскому согласию. Собственно, денег тут обычно и не водилось. Но многие жильцы потихоньку обзавелись всякой электронной собственностью, в виде не самых дешевых телефонов, и даже стареньким компьютером, считавшимся общественным. В «коммуне» были два телевизора, побольше и поменьше, подключенные к домовой тарелке «коммуновским умельцем». Общей была и посуда, которую каждый должен был мыть за собой. Вот с зеркалом существовала непреодолимая проблема: раза три находили на свалках приличные зеркала, но они никак не желали приживаться в «коммуне», и вскоре разбивались!

Длинная темно-серая хрущевская пятиэтажка, где обитали «коммунары», доживала свой век недалеко от железнодорожного вокзала, окруженная старыми почерневшими тополями. Рядом раскинулся запущенный садик, с такими же огромными замшелыми тополями, сломанными скамейками и пропахшими мочой кустами. Летом запахи нечистот забивались ароматами черемухи. Официальные жильцы дома, в основном пенсионеры-железнодорожники, к насельникам «коммуны» относились равнодушно-пренебрежительно. Участковый заглядывал сюда крайне редко, считая, что дому достаточно покровительства транспортной полиции, которая, в свою очередь, полагала, что дому достаточно участкового. Существование «коммуны» упрощалось и тем, что каждый из шестнадцати ее жильцов имел свой ключ от помещения центрального отопления дома. По договоренности с местными сантехниками, которым ежемесячно отстегивали немного бабла.

В таких условиях Борис и прожил почти два полноценных года, приведенный в «коммуну» случайными собутыльниками, встреченными в парке культуры и отдыха – Аркадием, спившимся и потерявшимся в жизни настоящим ученым-астрономом, и Вячеславом, так же, за беспробудное пьянство выгнанным из дома, когда-то известным пианистом и дирижером. Втроем они и составляли интеллектуальный костяк бездомного сообщества, перевалившие пенсионный хребет. К их компании тяготели тридцатилетняя Вика, закончившая театральный институт, но не справившаяся с силой алкогольного беса, и бывший инженер, впоследствии известный в городе сорокапятилетний краснодеревщик Андрей, с судьбой, не сильно отличавшейся от судеб остальных обитателей. Три вокзальные проститутки, опрятные, не старые, раскованные, вообще не лишенные человеческого образа и некоторой привлекательности, ночевать появлялись редко, преимущественно отсыпаясь в своих постелях днем. Четверо тихих железнодорожных грузчиков-забулдыг, лет тридцати, к вечеру, как правило, постучав стаканами за столом, смотрели телевизор и засыпали. Лишь иногда, пошептавшись, куда-то уходили в фонарную ночь, а утром, усталые, опохмелившись, валились в койки. Два друга-весельчака, Колюня и Толик, ежеутренне уезжали на городскую свалку, где невиданным образом пригрели пахучее местечко. Порой, возвращались в «коммуну» на грузовике и привозили громоздкие предметы обстановки. Так что зал ночлежников был обставлен разномастной, но еще добротной мебелью. Три платяных шкафа, длинный, расцарапанный полированный стол, стулья и настоящее трюмо с узким зерцалом, к которому имели доступ только женщины, были расставлены в свободные от кроватей места… Оставшиеся двое плюгавых и самых обшарпанных мужичков собирали стеклотару в районе вокзала, почти ни с кем не общались, напивались регулярно и зверски, дурно пахли, но вели себя прилично. За время пребывания Бориса в «коммуне», попытались прижиться здесь три личности, скользкие и гадкие, даже по меркам славных бомжей, но были отринуты сложившимся обществом и грубо исторгнуты во вне мощным Толиком.

…Отец Глеб служил уже с десяток лет в провинциальном сибирском городе, районном центре. Богатый приход объединял несколько крупных деревень. Венчавшись еще в семинарии, они, с матушкой Анной, нарожали пятерых детей. Сейчас, сменив два прихода, они, кажется, осели навсегда, выучив детей, выдав замуж трех дочерей и женив двоих сыновей. Дети разъехались по всей стране, младшая дочь даже нашла пристанище с мужем в Северной Америке. Старший сын Глеба пошел по стопам отца, служил в столице, но семьей не обзавелся. Остальные детки подарили родителям пятерых внучат, которых постоянно, на лето, присылали к деду с бабушкой.

Отец Глеб выглядел крепким, подтянутым, красивым мужчиной, с очень чистым лицом, длинными светло-каштановыми волосами и такой же бородой. Ясные и добрые его глаза никогда не омрачались гневом, светились спокойствием и радостью. Батюшка был немногословен в быту, все произнесенные им слова несли такую смысловую нагрузку, что, казалось, убери из его речи хоть единое слово – смысл фразы будет невозможно уловить.

Матушка Анна была всего на четыре года младше отца Глеба, но выглядела лет на сорок пять, против своих шестидесяти, всегда улыбающаяся, легкая, подвижная. Годы выдавала седина, иногда выбивающаяся из-под элегантно повязанной косынки. Служила вместе с батюшкой, была регентом церковного хора, занималась с приходскими детишками в воскресной школе, работала в огороде, смотрела за птицей. Отец Глеб очень любил помогать ей по хозяйству.

Вся жизнь их, с матушкой Анной, протекала очень спокойно и благообразно.

Когда дети вылетели из отчего гнезда, отец Глеб с женой стали пытаться помочь Борису разобраться в запутавшейся жизни, звали к себе в гости, звали насовсем, благо, врачу работа найдется всегда и везде. Даже когда стали приходить письма от брата, что «адресат выбыл», Глеб и Анна не оставляли попыток отыскать пропащую, родную близнячью душу. Нашли его в родном городе, Глеб вызнал телефон брата, несколько раз беседовал с ним, но Борис наотрез отказывался ехать к ним, мягко или шутливо ссылаясь на текущие амурные дела. Судьбу Бориса со старшим братом не обсуждали, взгляд у них был диаметрально противоположным. Глеб близнеца жалел, старший – осуждал.

– Что, матушка, с Борисом делать будем? – каждый раз, за вечерней трапезой, спрашивал Глеб. Если фраза эта не была произнесена им, то же самое говорила Анна.

– Пока только молиться, там видно будет, Господь управит! – непременно отвечали они, всегда – одинаковыми словами.

Диалог этот стал как бы обязательным между ними, напоминая обоим, что брат отца Глеба не забыт и дорог их сердцам.

– Поеду к нему, после Вознесения, надо на месте разбираться, – решил батюшка Глеб.

– Езжай, хватит уже мучиться! – согласилась матушка за очередной вечерней трапезой.

– Налей, Аннушка, коньячку, будь добра! – попросил Глеб. – И себе.

– Нет, Глебушка, я вина выпью.

Душам их становилось легче…

После сборища нумизматов Борис зашел в кафешку напротив клуба, выпил сто пятьдесят водки, закусив горячим сэндвичем. Теперь надо было обдумать перспективное вложение не совсем честно заработанных средств. От Евгения скорых поступлений материала ждать не приходилось, среди нумизматов никто ничего стоящего не предлагал. Оставалось надеяться на счастливый случай, либо ехать в глубинку. Собственно говоря, Борис занимался этой мелкой спекуляцией от случая к случаю, но теперь, имея в кармане солидную сумму, можно было подумать о более регулярном занятии знакомым и родным бизнесом.

Борис вышел на улицу. Уже стемнело, похолодало. От дневного приступа весны не осталось и следа. Ярко горели фонари, сновали толпы народа. Борис закурил и отправился в «коммуну».

В зале, за одним концом стола, сидели Толик с Коляном, как всегда смеялись чему-то, и ужинали отварной картошкой с краковской колбасой. Перед ними стояла большая бутыль водки, на треть опорожненная. Стаканов было три. На другом конце сидели Вячеслав и Аркадий, но бутылка их была поменьше, а закусь состояла из банки тушенки и половинки черного хлеба. Интеллигенция о чем-то тихо спорила.

– Привет, коммунары! – Борис снял пальто и подошел к столу.

– Салют, дядя Боря! – Толик поднял стакан. – Я вот говорю Коляну: хорошую добычу, б…, надо обмывать хорошими напитками и доброй закусью!

– Servus, amicus! – негромко сказал Аркадий. Слава молча кивнул.

– Присаживайсь к нам, дядя Боря! – пригласил Колян. – Вона и стаканюга ждет!

Из своего угла вышла Вика, совсем не шатаясь, со свежим алкогольным блеском в своих зеленых глазах.

– Господа, так это мой бокал, не так ли? – хрипловатым голоском и обиженно сказала она.

– Ты, б…, свое выпила, – Толик наполнил стакан наполовину. – Дядя Боря, давай! Гля, мы сегодня две мобилы нарыли, одну уже задвинули! Гля, какой красавец!

– Ребята, не будем ссориться, я сейчас еще сбегаю! – заныла Вика. – На свои…

– Ладно, садись, я нонче добрый, б…! Только стакан тащи! – Толик снова взял бутыль.

Борис мыл руки и думал, что надо было тоже чего-нибудь с собой прихватить, с удачной сделки. Ничего, сейчас Вику отправим, она надежна, да и опохмелилась уже.

Борис присел рядом с Коляном, напротив Толика и Вики. Аркаша и Слава продолжали свой тихий спор.

Телефон Samsung действительно завораживал строгой лаконичностью линий, в стальной оправе, с огромным экраном, слегка вмятый сбоку.

– Работает? – спросил Борис, повертев телефон в руках.

– А то? Проверили уж! – Колян придвинул стакан дяде Боре. – Ну, давай, за удачу!

– За нее, суку! – возгласил Толик.

Выпили. Закусили колбасой. Вика, жуя колбаску, открыла крышку телефона.

– Ты че, б…, там лазишь? – прикрикнул Толик.

– А тут еще флэшка стоит. Ваша? – спросила девушка.

Толик отобрал у нее телефон, взглянул.

– Не, не наша, – отдал аппарат снова Вике. – Закрой!.. Да глянь, может, че там веселенькое… Разберешься, б…?

– Обижаешь, Толик! Сейчас, погляжу.

Вика включила телефон, поколдовала прикосновениями к сенсору. На экране появилась видеокартинка: панорама большого красивого холла, как из кинофильма про жизнь состоятельных людей, потом камера проследовала к выходу, выскользнула в сад, с дорогой, ведущей к узорчатым кованым воротам. Вокруг – зелень, высокие деревья. Справа от ворот мелькнул высокий молодой и крепкий мужчина, который провел левой рукой по бритой голове. Тут картинка сбилась, перемешав быстро голубое небо, зеленую ровную травку, светло-розовый фасад двухэтажного загородного дома с колоннами у входа, ступеньки, снова траву. Следующий эпизод видеозаписи начался с вида, по-видимому, с переднего сидения пассажира легкового автомобиля. Машина выехала в уже открытые ворота, повернула направо, и быстро двинулась по хорошей грунтовой дороге. Справа мелькали за оградами большие и маленькие особняки. Когда камера возвращалась к дороге, слева вырастали темно-зеленые сосенки, за которыми простирался сочный луг.

– Что это за х. ня? – удивленно спросил Толик. – Мотай дальше!

Вика ускорила запись. Замелькали виды поездки автомобиля по какому-то шоссе, запыленные дорожные знаки, затем – снова грунтовка, петляющая по густому уже, смешанному лесу. Дальше – быстро промелькнули пышные кусты, деревья, будто некто бежал по лесу, полянка, круговая панорама, толстое высокое дерево. Запись закончилась.

– Непонятно!

– Хрень какая-то! – согласился Колян. – Глянь, че там еще есть?

– Все, пусто, ничего вообще нет на флэшке, кроме этого! – девушка еще проверила память самого телефона. – Пусто!

– Ладно, давай сюда! – Толик забрал телефон и положил его рядом с собой.

– Ну, что, коммунары? – спросил Боря. – Раз сегодня такая удача, продолжим? Мне тоже нынче пофартило, с меня причитается!

– А че? Валяй! – Колян глянул на Толика. – Завтра можно и выходной устроить, бабла надолго хватит, еще этот завтра скинем!

– Х… с ним! Гуляем! – Толик закурил, откинувшись на спинку стула.

– Вика, сбегаешь в магазин? Ты самая молодая! – предложил Борис.

– И красивая, б…! – тупо заржал Толик.

– Дядя Боря! – надулась девушка. – Что он все время меня унижает?

– Дорогая Викуля! Анатолию вряд ли знакомо это понятие, – улыбаясь дружелюбно Толику, произнес Борис. – Может, ты ему нравишься? И это знак особого расположения!

– Точно, б…! Нравишься ты мне, правильная девка! – опять заржал Толик. Смех его трудно назвать иначе – пронзительный, громкий и беззлобный. – Давай, вали за бухлом!

Вика поднялась, по-детски показала парню язык, и пошла одеваться.

Появились грузчики, поздоровались со всеми и принялись готовить ужин.

В небольшом помещении, примыкавшем к залу, обозначавшем в «коммуне» кухню, стояли шкаф с посудой, стол для готовки и четырехконфорочная электрическая плита, на которой иногда приготовлялась домашняя пища. Чаще всего «коммунары» не баловали себя горячей закусью, да и питались обычно только вечером. Электрочайником, который стоял тут же, на еще одном маленьком столике, в основном пользовались относительно малопьющие субъекты ночлежки – Борис и три проститутки. Утром, иногда заваривала себе зеленый чай бывшая актриса, когда в ней просыпалась творческая натура, и водились деньги. По счастливому стечению обстоятельств, последняя неделя оказалась достаточно удачной практически для всех обитателей ночлежки. Андрей, в мастерской станционных сооружений, получил халтурку по столярной специальности, Вячеслава взяли в похоронный оркестр на одно из кладбищ, с испытательным сроком, Аркадию фартило на ниве интеллектуального попрошайничества, стеклотарщики стахановски повысили урожайность в связи с тем, что на их территории поставили продуктовый ларек с завозом бутылочного пива. Заработки грузчиков, свалочников – Толика с Коляном, и проституток всегда были относительно стабильны.

Вика собралась к походу. Борис выдал ей деньги.

– Возьмешь литр водки, килограмм вареной колбасы, без жира…

– Докторской? – перебила девушка.

– Ее, родимую! Серый хлеб, сливочного масла, – Борис поднял глаза к потолку. – Возьми еще полторашку крепкой «Охоты», большую пачку чипсов… Братва, может, мяса?

– Брось, дядя Боря! Провозимся с мясом, б…!

– Ладно, в другой раз! Тогда сыра еще возьми, Викуля, российского, полкило.

– Недурно ты заработал, видать! – Колян уважительно посмотрел на Бориса.

– Фарт, Колюня!..

В дверях появился Андрей, расстегивая на ходу куртку.

– Привет! – он подошел к столу. – Ого! Что празднуем?

Он достал из полиэтиленового пакета литровую пластиковую бутыль «три семерки», плавленый сыр, хлеб.

– Присоединяюсь?

– А то? Конечно! – добродушно пригласил Толик. – Вот картофана маловато осталось!

Борис почесал затылок.

– Андрюша, сильно устал?

– Нормально, а что?

– Сходи с Викулей до магазина, тяжело нести ей будет. Мы тут решили банкет продолжить до полного удовлетворения наших потребностей, да завтречка похмелиться достойно! – Борис взял со стола телефон и показал Андрею. – Смотри, какая прелесть! Толик с Колюней надыбали. Да и я неплохо на монетах заработал!

– Хорошо, конечно схожу, дядя Боря. А то мой вклад скромен, – Андрей, посмотрев телефон, вернул его на стол.

– Тогда возьмите еще отварной картошки да малосольных огурчиков немного. А пива тогда бери три, Викуля! Есть, кому тащить!

Борис вытащил из кармана еще тысячу и отдал девушке.

– Сдачу – на сигареты! Себе возьми что хочешь, пачку, на остальные – красного «бонда».

– Во, гуляем! – Толик хлопнул в ладоши. – Давненько так не куролесили! Дядя Боря, б…, молодчага!

Он принялся разливать водку по стаканам. Аркадий и Вячеслав прислушивались к беседе по соседству, прекратив дискуссию. Борис заметил смену акцентов за столом.

– Давайте, молодежь, вперед, в магазин! – и обратился к интеллектуалам. – Что, симпозиум завершен? Двигайтесь к нам, мы с ребятами угощаем!

Аркадий передвинул свой стул, захватив почти допитую бутылку водки и стакан. Слава пошел к своей койке, достал еще одну банку тушенки и только тогда присел к компании.

Толик отнял остатки водки у Аркадия, и вылил все в его стакан. Вячеславу было наполнено из бутылки свалочников. Вика с Андреем уже ушли.

– Ну, за удачу! – Борис поднял стакан. Все чокнулись, выпили, зажевали богатой закуской. – Чего там спорили, интеллектуалы-моралисты?

– Так, решали проблему толерантности в обществе, – потупив голову, произнес тихо Аркаша.

– Че это за х…? – удивленно спросил Толик.

– Милый Толик, этот заморский термин обозначает, по-русски, терпимость кого-либо к кому-либо, – мягко начал Борис. – Вот придут к вам на свалку, например, таджики, и попросят: дайте, братья, и нам участок, тоже хотим порыться в говне…

– Эт хто мне брат? Таджик, что ли? – возмутился Толик. – Да пошел он на х…!

– Вот это и называется – отсутствие толерантности! Дремучий ты, Толик!.. Только везучий!

– А мне до п…, эта терпимость! Живу среди русских, в России, по-русски говорю! А эти наехали везде, со своими порядками, языка ни х… не знают, а я их терпеть должен? – Толик завелся. – Да еще на работу нанимаются за копейки, наши места отнимают!

– Но это же не цивилизованно, Анатолий! – возмутился Аркадий. Он был уже пьяненький. – Мы все – люди!

– Да я е… вашу цивилизацию! Чо французы получили, понапускав арабов да негров к себе? А? Х… всякая и творится у них!.. Бунтуют там, постреливают французов-то. Не-а! Не хочу я вашей толярантности!.. И таджика на свое место не пущу, да еще п… навешаю!..

– Толерантности, Толик! – поправил Борис. – Ну, да я тоже с тобой соглашусь. Если уж цивилизованные европейцы с толерантностью справиться не могут, куда уж нам!

– Вот я и говорю Аркадию, – резюмировал Вячеслав. – Это американцам просто было с терпимостью – своих же, афроамериканцев, признать – и все в ажуре! А тут арабы, таджики, вьетнамцы, негры, туркмены… Все со своей культурой… Вот поглядим еще на этот европейский союз, когда к ним половина Африки, да Ближний Восток набегут, от своих насаждаемых «демократий»! Жопа им будет, со своей терпимостью!.. Великий Европейский халифат!..

– Чего мальчики разорались? – послышался высокий женский голосок. – Уважьте труд ночных бабочек!

– Ирка, тут речь о политике, а ты свои интересы мелкособственнические преследуешь? – пьяненький Колян поднялся со стула, выглядывая, как проститутка встает с постели.

Ирка, среди троих «бабочек», была самая привлекательная. Красивые черты овального лица, вьющиеся, почти черные, волосы, стройная, длинноногая… Попав в «коммуну» впервые, Колян попытался подкатить к ней, но получил спокойный, но стальной отпор:

– Мальчик, я здесь живу. А работаю в другом доме, квартирка там есть. На вокзале. Бабки в зубы – и там меня снимай, обслужу, как положено. Если понравишься.

– Так я ж по любви, может, – слюнявил Колян.

– А по любви, так ты, сперва, с цветами да шампанским ко мне походи, да в кино своди пару раз! Глядишь, там и за ручку подержимся!

После той сценки к проституткам никто не приставал с предложениями определенного характера.

Девочки поднимались на работу. Умывались, садились к трюмо краситься, на гуляющих ночлежников не обращая никакого внимания. Только после возвращения Андрея и Вики, и приглашения пропустить стопочку от дяди Бори, они подсели к столу, ровно на пятнадцать минут.

– Удачи, девочки! – напутствовал Вячеслав, когда «бабочки», выпив по стопке, отправились на свою древнюю, трудную и вредную работу.

Грузчики сидели в дальнем конце стола, пили свое, своим закусывали, болтали о своем. Стеклотарщики явились уже «готовые» и завалились спать, только скинув свои куртки и ароматные башмаки.

Вскоре за столом остались дядя Боря, Вика, Андрей, Колян и Славик. Толик спал, бросив свою буйную голову на сильнее руки. Грузчики вымыли за собой посуду и расселись перед телевизором. В зале табачный дым стоял как завеса боевого отравляющего вещества над окопами противника. Было тепло, спокойно и сухо, холодок подтянется утром. Время приближало «коммунаров» к одиннадцати вечера.

– Дядя Боря, а что самое главное для женщины? – спрашивала Вика, уже не в первый раз, и Борис реагировал на вопрос только тем, что каждый раз гладил девушку по пьяной голове.

– Виктория! – пытался вставить свое мнение Вячеслав, если быть точным, то Владимирович, хотя большинством обитателей он именовался просто Славиком, несмотря на постпенсионный возраст. – Виктория, как это ни прискорбно, главное предназначение женщины – быть матерью!

– А что тут прискорбного? – недоуменно спросил Андрей, взяв в руки валявшийся на столе Samsung.

– А ты рожал? – с вызовом прошипел Славик.

Андрей с еще более глубоким недоумением поднял глаза на собеседника.

– Это же больно! – выпучив глаза, проникновенно прошептал Славик.

Андрей потерял интерес к невольному собеседнику и включил видео на телефоне. Между остальными собутыльниками трепались брошенные в никуда фразы. Грузчики разбрелись по койкам, слегка похрапывали стеклотарщики.

– Стоп! Дядя Боря! – вдруг сказал Андрей. Он остановил просмотр, отмотал видео назад. – А я узнал этот холл! Смотри, вот эти стулья, и столик – я делал! Точно! Вот для этого холла!

Боря слегка заинтересовался. Может, только из уважения к спившемуся инженеру и краснодеревщику.

– Покажи!

– Вот, эти самые! Моя работа! А откуда это видео?

– На микрокарте телефона была запись, ну, который ребята на свалке нашли! – придвинулась к мужчинам Вика. – А что там ты увидел?

– Мебель, из красного дерева, что я делал одному начальнику! Прикольно! – Андрей стал просматривать фильм дальше. – Вот, точно, его сад, ворота! О-о-о! Кирилл, охранник, у ворот! Ха! Вот это прикол!

С большим интересом Андрей продолжал просмотр. Борис, Колян, Виктория и Славик потеряли к нему интерес.

– А дальше фигня какая-то! Дорогу снимают, тракт Московский… Что за хрень?

– Вот и мы ничего не поняли! – ответил Борис. – Но мы пропускали много, поверхностно проглядели.

Андрей смотрел все подряд.

– Во, по лесу кто-то идет, кусты, поляна, дерево здоровое… Все! – он удивленно начал смотреть видео сначала. – Ничего не понимаю! Вроде не виды природы, красивые…

– Брось, давай еще замахнем, да покурим на улице, а? – Колян разлил водку по стаканам. – Нравиться зырить на свою мебель, так забери флэшку эту, а то мы завтра с Толиком скинем мобилу.

– Андрюша, – попросил Борис. – Действительно, забери карту, завтра похмелимся и на свежую голову просмотрим!.. А кому ты делал стулья-то эти?

– Первому заму губернатора, Иванникову, ну, того, что посадили, помнишь?

– Так это было-то года три назад, я еще работал, – заинтересовался Борис.

– Ну да! Я делал ему мебель как раз за полгода, как его взяли! – Андрей задумчиво почесал грудь, и потянулся за стаканом. – По делу тому, о взятке, вроде семь лет ему дали.

– Нет, господа, я точно знаю, он успел застрелиться! – сказала с пьяной уверенностью Вика. – У меня тогда приятель был, в правительстве области работал, он и рассказывал. До суда и не дошло. Ему грозило до семи лет, а он покончил с собой. Иванников под домашним арестом был, потому и прозевали его.

– Интересно! – протянул Борис. – Забирай флэшку, завтра подумаем!

– А что думать, дядя Боря? – спросила Вика.

– Мне всегда интересно думать, когда что-нибудь непонятно, детка! А все непонятное почти всегда приводит к очень интересным результатам. Так что – думать и анализировать!

ГЛАВА ПРОМЕЖУТОЧНАЯ, БИОГРАФИЧЕСКАЯ, КОТОРУЮ МОЖНО НЕ ЧИТАТЬ, НО БЕЗ КОТОРОЙ КОЕ-ЧТО МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ НЕПОНЯТНЫМ

…Жили-были мальчики…

По записям в книге Актов гражданского состояния, день рождения наших героев-близнецов значится под датой: первое июня тысяча девятьсот пятьдесят второго года, впрочем, ни самих героев события, ни родительницы их, ни отца и супруга, в этот день не было даже на территории нескончаемых размеров СССР.

Отец их служил в то время в одной из оккупированных союзниками европейских республик, в должности помощника военного коменданта. Мать с малышами вполне комфортно пребывали в частном родильном доме, потом – в служебном особняке, в этой стране, уже успевшей несколько растолстеть, даже в зоне дворца Эпштайн.

Ни мать, ни сыновья ничем не были обременены. Величание «фрау» домработницами произносилось с безукоризненной улыбкой, мама могла на несколько часов оставить оберегаемых карапузов в сверкающей чистотой комнате, и съездить с мужем в знаменитую Венскую Оперу. Первые слова мальчики вдруг стали произносить по-немецки, с австро-баварским диалектом.

Так вот, в силу невозможности и нежелания отправлять супругу в штаб Гвардейской танковой дивизии, дислоцирующийся в середине огромной страны, отец новорожденных раздумывал не долго. Вскоре на родину ушла короткая депеша о рождении, якобы, в небольшом уральском городке, такого-то июня, такого-то года, таких-то сыновей замполита, одной из танковых частей. В городе том, за свои шестьдесят три года, мальчики так и не побывали, и ностальгия их нисколько не мучила. Хотя, тяга уехать к берегам грязного Дуная, всегда вызывала у Бориса диабетическую потливость, и ладошки сжимались непроизвольно «дай-дай». Глеб о своих мыслях молчал.

Эх, наследие прошлого! Мука, на всю оставшуюся жизнь!

Но вот, Победители выполнили договор Потсдамского дележа, и небольшая страна ушла самоопределяться в стан капиталистический! Ушли и советские войска, вслед за мальчиками!

Конец безоблачному счастью в истории Бориса! Конец мечтам несостоявшимся, если и были мечты у трехлетнего белобрысого мальчугана!

Можно подобрать и другое слово, и еще десятки слов со значением «конца». Но, без матов!

В словаре одного из исследователей американской нецензурщины, содержится пятнадцать тысяч фривольных слов и выражений, в том числе и этому международному эпитету. Борис поставил бы ему огромный бронзовый постамент, в виде мускулистой задницы, работы гигантофила Зураба, на Красной площади, прям напротив мавзолея и мумии, обитающей в нем. Тогда даже труды Раскина и Ричарда Стивенса, при всей своей пошлой несдержанности и уйме фантазии, обрели бы чудесное воплощение! Оказывается, делали бы вывод туристы, абсолютный «конец» живет здесь! Рядом с мумией.

Это было бы справедливо, раз миллионы людей европеоидной расы не хотят предать прах усопшего Земле-матушке. И крайне несправедливо, с точки зрения вообще, нашего богатого и могучего Государства!

Как-то Борис поделился об этом с братом. Глеб промолчал… …В «хрущевскую оттепель», отец попал под увольнение, но вновь получил хорошие должности: начальника снабжения окружного универмага, плюс заместителя начальника снабжения одного из «почтовых ящиков», богато гнездившихся на Урале. Жили они безбедно, получили трехкомнатную квартиру; мальчики же получали «на книги» от папы десять-пятнадцать рублей в неделю. В зависимости от успеваемости. И ведь, действительно, тратили деньги на книги! Читали много! Мать, имея юридическое образование, нигде не работала. Денег вполне хватало.

Старший брат, Георгий, опередил мальчиков в появлении на свет на семь лет, родившись в сорок пятом, в тот самый день, когда над Хиросимой раскрыл свой огромный парашют американский «Малыш», отправленный погрузить в вечность десятки тысяч японцев, рукой Пола Тиббетса. И, возможно, тогда, единственный русский, оказавшийся свидетелем катастрофы, перед тем, как превратиться в негатив на стене дома, тихо прошептал, сакральное: п…ц!.. В трудовой книжке старшего брата одна запись: институт ядерной физики. Дата рождения, символически, напророчила его стать «советским ядерщиком», одним из первых «молодых», дослужившийся до орденов, огромной сталинской квартиры и даже госпремии, из рук «светлейшего и тишайшего», новоиспеченного «Императора с социалистическим лицом». Но это было уже после!

При царе Борисе «ядерщики» стали «выездными» и бросились покорять Европу и Америку своими, ранее запрещенными к публикации, лекциями, в надежде отхватить Нобеля по любому курсу доллара! Все можно! Катался по заграницам с женой и старший брат мальчиков.

Светлейший и тишайший очень быстро стал кумиром ядерной научной молодежи (кому до пятидесяти), но снова запретил выезды за рубеж. Поднял зарплаты, узаконил привилегии, и эшелонами пригнал «сознательный персонал» со всей России. Снова заскрипели железнодорожные ворота с мальчиками-солдатиками, пропуская и выпуская составы с «изделиями». Недовольными остались жены сотрудников, старой гвардии, начинавших ядерную программу – тем, кому за шестьдесят пять. Теперь, сопровождать в командировку, например, в Виннипег, своего дорогого мужа, могла только жена с высшим техническим образованием, согласованная со списками ФСБ.

Начитались уже лекций по всему миру «выездные» во времена царя Бориса! А прорыв в науке и технике «вдруг» сделал Запад!

Соответствующие выводы руководством были сделаны!

Мальчики, в те времена, все это познавали из впервые открытой для секретарей комсомольских организаций, прогрессивной, мать твою, газеты «Аргументы и Факты», считающейся газетой райкомов и исполкомов, где стала работать мама после развода с отцом. Оттуда пошли первые неуклюжие Борисовы шутки о трех китайских танках и трех подводных лодках, вернувшихся на базы, после предупреждения о конной атаке Советской Армии… Где нынче тот патриархальный Китай!.. …В прыщавом семнадцатилетнем возрасте Боря бился головой об стену, крича, что непременно станет врачом. На что отец имел иное мнение: его военный друг, ныне – декан МГИМО, жаждал сосватать этакого провинциального красавчика за свою, средней привлекательности и с очень полными бедрами, дочь, с приданым в виде зачисления на факультет внешней торговли. Мальчик содрогался в истерике, не желая заниматься международной экономикой, тем более, что в математике был крайне не искушен. Зато химию знал хорошо! Шалил в школе, когда приволок из больницы небольшой серый баллончик с закисью азота, давая подышать «веселящего газа» всем желающим, устраивал безоболочечные бомбы, на потеху взрывал их дистанционно. Кому-то пришла в голову мысль ехать учиться в Ленинград. Глеб-то свое решение осуществил, поступив неожиданно в Духовную семинарию, к немалому удивлению родителей, а мама «пристроила» Борю на лечение в отделение пограничных состояний, в так называемые Агафуровские дачи. Чтоб дурные мысли из головы повылетали.

– Ничего, – приговаривала она, – Выйдешь с «белым билетом» и в армию не загремишь. Раз отца не послушал – терпи!

Мальчик поступил-таки в медицинский институт, с первого раза. Сбылась мечта придурка!

Как потом Боря об этом жалел!

Когда мальчик категорически отказался ехать поступать в МГИМО, отец не разговаривал с ним целый месяц, потом убыл в очередную командировку за черной икрой. Боря поступил в медицинский сам, без чьей-то помощи. Послал отцу телеграмму в Астрахань, из одного слова: студент. На что отец, смилостивившись, ответил: ну и молодец, сам добился, а сейчас сам добывай деньги к существованию. И отрезал доступ к ломтю помощи. Начал мальчик работать санитаром, на первом курсе. Потом медбратом, дальше – фельдшером на «скорой». Два года ходил в «диссидентах», по жалобе в деканат одной старухи, преподававшей «экономику социализма», такой же неряшливой и бессмысленной, как сам предмет. Реабилитировали Борю, закончил все-таки учебу.

Глеб, тем временем, после семинарии ушел служить в армию. С братом Борис общался нечасто.

Отношения с женщинами завязывались у Бориса постоянно, мальчик был красив и не глуп. Первая любовь закончилась, естественно, печально, вторая – тоже. Тогда мальчик придумал девиз:

 
Минувшего уже не возвратить!
Тепло любви уже не вдохновляет!
Мне проще позволять себя любить,
Чем чувствовать, что кто-то позволяет.
 

Его, с молодых лет, женщины влекли неудержимо! Многие его любили, и отдавались. А он печально любил тех, кто от него отвернулся или вообще не смотрел. Придурок!

Значительно позже, когда Боря с виду напоминал взрослого мужчину, только напоминал, он влюбился в женщину, моложе его на шестнадцать лет. Эта история была его самой огромной катастрофой в прошлой жизни! Это был, пожалуй, апофеоз его чувственности! Он постоянно дарил ей цветы, ни в чем не отказывал, одевал, делал дорогие подарки. Она занимала все его мысли, без нее он стал впадать в панику. Почти за четыре года, что они прожили вместе, сделал не меньше тысячи ее фотографий!.. Придурок, не правда ли?

Но и эта красотка его бросила, несмотря на то, что мужская активность мальчика была на высоте! Мальчик, хоть и стал взрослым, забыл свой старый принцип:

 
Минувшего уже не возвратить!
Тепло любви уже не вдохновляет!
Мне проще позволять себя любить,
Чем чувствовать, что кто-то позволяет.
 

Придурок… Боря почувствовал боль, опустошение и Великий Конец всему! Скрылся в родной город, оставив квартиру и имущество коварной супруге! Стал жить в общаге, дожидаясь пенсии, не имея душевных сил и желания ни встречаться с женщинами для создания семьи, ни задумываться о будущем. Борису Павловичу еще поступали недвусмысленные предложения от дам, даже не достигших пятидесятилетнего возраста, ведь выглядел внешне он отменно! Он сторонился всех, тогда и появилось чувство равнодушия к женщинам, через силу, конечно, с ночными «катастрофами» и внезапным «возжжением плоти». За три года до пенсии Борис попытался вернуть ту, которая единственно продолжала будоражить его сердце, понимая полную бессмысленность своих попыток, но ничего не допился. Besible! Напился, и на том, внешне, успокоился.

Самым безмятежным, вспоминал частенько Боря, он был в утробе матери! А также, лежа в погожий солнечный день, на чистой акварельно-зеленой травке, под плотными, белыми кружевными облаками, с оттопыривающими задние карманы джинсов, пачками стодолларовых купюр. Всяко бывало: и густо, и пусто. Плохо, когда пусто, жить не хотелось! Если бы не женщины и редкие посещения Храма, вполне мог бы считать себя на краю. Уже начал просматривать список мужских монастырей…

С Глебом он общаться совсем перестал, хотя брат писал ему регулярно. Писал, даже когда появились сотовые телефоны.

Крайне редко на связи объявлялся старший брат, у которого все-все было душераздирающе замечательно!

Но это было позже. Раньше: как ни пыталась мамочка «закосить» сынка от армии, он доучился, поработал на «скорой» и добровольно сдался в военкомат. Служил врачом в тихом гарнизоне на окраине Баку. Служба там была – одно удовольствие, в магазинах – изобилие! Вот когда мы стали понимать, где наши товары, наша, недопитая по талонам в городах, водка! Ошибка номер два: надо было оставаться служить в армии. Первая – не послушал отца.

На армейских харчах Борис стал прибавлять в весе.

Повсюду мальчика сопровождало верное невезение, накрывавшее всем своим нестерпимым бронзово-мускулистым весом его благородные начинания!

Это было в самом начале девяностых. После армии, совратили его друзья-товарищи вернуться к родным пенатам. Забросив медицину, он ушел в антиквариат и нумизматику. Начал строптивый бизнес с куцего прилавка, в магазине «1000 мелочей». Потом арендовал отдел в универмаге, нанял продавцов, и стал разъезжать по Европе, тайно и явно провозя раритеты в обе стороны как заправский контрабандист! В те времена запрещено было вывозить больше пятисот долларов, так мальчик свертывал купюры между стенкой подстаканника и стаканом, и заваривал крепчайший горячущий кофе, такой, что притронуться больно. Все обходилось. Позже, когда его дело разрослось до средней руки магазина, вышел на связь с монетным двором через Гену, земляка, что работал в правительстве царя Бориса, в общем, стал довольно крупным воротилой по части нумизматики. Тронули поначалу и бандиты. Но, в числе его клиентов, были и Полномочный представитель царя Бориса, и руководитель отдела ОБХСС, и вор в законе. Ему все сходило с рук!

Боря договорился с монетным двором, и те стали поставлять ему, в первую очередь, вновь выходящие памятные монеты. Затем он составил проект? с главным денежноизготовительным производством. Выпускали копии ранних советских бумажных денег, в идеальном состоянии, уже ставшие ныне раритетами.

Идеи свои и успехи развить и закрепить не успел, так как влез не в свое антиквариачье дело. Разорила его жадность! Они, одни из первых, пятеро легальных городских миллионеров, связались через земляка в Правительстве – опять же, того самого Гену, – купили несколько вагонов цветного металла и отправили в Прибалтику. Все, якобы, под гарантии Правительства. Медь пропала, пропали и его четверть миллиона баксов… Мошенники работали с размахом!..

Придурок! Крах всегда рядом! И о нем никогда нельзя забывать! Besible!

Все бросил, вернулся в медицину, уехал в глубинку. Кем только не работал: и врачом, и поваром в миллионерских ресторанах, и продавцом пирожков на набережной. Женился, почти подряд появились на свет три его отпрыска. Они с мальчиками, каждое воскресенье, ходили в Храм, работали, пели на клиросе.

Написал Глебу. Тот был очень рад, что брат, наконец, нашел Бога! Со старшим братиком близнец Боря как-то не общался, это делал за него Глеб.

У каждого врача есть свое кладбище. Было оно и у Бориса, хорошо помнит первую свою жертву. Виновен сам, до глупости! Вот когда надо было гнать его из врачей! А не за критику экономики социализма!

Что произошло – то произошло! Борис мужественно переносил свой besible, изредка впадая в пьянство.

А вот что он усвоил для себя, навсегда: врач – артист, и, заходя в палату к пациентам, должен безусловно оставлять все свои эмоции и переживания, и жить, как на сцене, играя роль Целителя. До кончиков волос, с честно выверенными интонациями, до дрожи в душе и голосе! И вызывать веру в себя у пациентов – зрителей, абсолютную!

Умничка! Притворство пригодилось в выживании…

Но мальчик так и остался мальчиком!.. Как ребенок, Боря вновь и вновь повторял свои ошибки, разводился, вновь женился, вновь разводился, потерял квартиру, и к пенсии оказался на дне социальной траншеи. Дети разъехались по городам и весям, Глебу он не писал, изредка – звонил, старшему – тоже.

Выйдя на пенсию, перестал звонить, кому бы то ни было.

Было Боре очень стыдно! Ехать жить к кому-то из детей или братьев он не хотел. Когда звонили дети, Боря отвечал, что все в полном порядке!

Глебу письма возвращались с пометкой: адресат выбыл…

ГЛЕБ И АННА

«Как же все правильно устроено в мире! Как мы счастливы, когда живем в мире с собой! Как мир с собой украшает наши отношения с окружающими! Когда нами правит любовь, тогда закон в сердцах наших – абсолютная справедливость!» Отец Глеб, в своей постели, отвернулся к окну, открыл глаза.

Стояла ночь. Светлые занавеси на окнах скрывали темноту ранней весны. В углу спальни, над иконостасом, теплилась лампада, озаряя умиротворяющим мягким светом лики Господа, Богородицы, Николая-чудотворца, других святых. Батюшка перевел взгляд на икону святых мучеников Бориса и Глеба.

«Что же это тогда происходит? Отчего Борис не желает возвращаться к обычной жизни? Ведь он нормальный человек, разумный, бывший врач! Бога ведает, в храм ходит, правила читает… Правда, с его слов. Но как я могу не верить брату своему? Зачем Господь не поможет ему? Нет, я не ропщу на Бога, я не могу разуметь замысел Его в отношении своего брата-близнеца! Что у Бориса на уме? Где он живет, чем занимается? Говорит, что не болеет, разве что артрит беспокоит иногда. Выпивает? Этим брат с юности грешил, но не запоями же!» Батюшка вновь лег на спину. Рядом тихонечко спала матушка Анна, его верный спутник по всей жизни.

«А как же у меня-то самого жизнь сложилась? Трудно ли? Легко? Да и трудности были, и печали. Но, в целом, счастливые дни заметно преобладали над скорбями, да, так Господь даровал мне. Заботы, конечно, ни на миг не отпускают, но Борис – действительно, скорбь моя постоянная! Точно, после Вознесения поеду к нему, найду, серьезно побеседую. А может, все хорошо у него? Нет, сердце подсказывает, что не так, не нужно самоуспокаиваться».

– Ты что не спишь? – вдруг тихонько спросила матушка.

– Ты спи, спи, все нормально! Просто, не спится, не устал, видимо, за день.

– Борис твои мысли тревожит? – догадалась Анна.

Отец Глеб вздохнул, не ответив.

– Все Господь управит! – тихо сказала матушка, повернувшись на правый бок, удобно подбив подушку под голову.

«Все Господь управит! Только ведь хочется, чтобы быстрее, чтобы получше, удобнее… Как так – удобнее? Что это ты, отец, надумываешь себе? Удобнее!.. Как управит так и надо, хоть удобно, хоть неудобно! Исход с земли не от удобства нашего в этом мире зависит, далеко не от удобства! Сам ведь знаешь, «царствие Божией силой нудится»… То есть, через трудности, через свои страсти и желания переступая. «Трудно богатому войти в Царствие Божие»… А Борис и небогат совсем, разве что – грехом. Так ли? Верно, так, раз ко мне ехать не желает. Дети его звонят, тоже тревожатся, сердцами, хотя говорят, что папа им утверждает, что все в порядке. Ох, так ли все?» Отец Глеб все же поднялся с постели и побрел в кухню.

– Ты куда, батюшка? – сразу проснулась Анна.

– Не спится, все равно! Попью чайку, с мятой.

– Не засиживайся, Глеб! Завтра дел много.

– Помню, дорогая, спи, не тревожься! Я недолго. Ангела хранителя!

– Храни тебя Господь, Глеб!

«Старший его сын, Сергий, зовет к себе. У отца Сергия свой приход в Подмосковье, благочинный уже. Жена Бориса там живет, у их сына, помогает во всем, на Бориса зла не держит, да они давно помирились! Не желает ехать! Средний, Евгений, зовет к себе. У этого – приход в Питере, квартира большая, матушка Ольга, добрейшей души человек! Не желает, опять же! Что за позиция? А младший сын, Николай, успешный бизнесмен, к себе в городскую квартиру или в загородный дом приглашает, живи – не хочу! Не едет, странный человек! Вроде мы с Борисом родные братья, близнецы однояйцевые, куда уж ближе! А вот – на тебе! До десятого класса нас вообще трудно было различить, а тогда, в десятом, влюбился он впервые. И сразу переменился, стал чрезвычайно активным, всегда и во всем впереди ему надо быть, чтоб обратить на себя внимание. Тогда и закурил, бедолага! Мне та девочка тоже очень нравилась, но отступил я, ради брата. Теперь-то понимаю хорошо, отчего Борис переменился, в лидеры захотелось, и та девочка послужила толчком к смене его внешнего поведения или даже – характера… Несчастная стала та для Бориса любовь!.. Мать писала мне в семинарию, как он переживал! Бедный, в храм перестал ходить, а всегда бегал, втайне. Это я не таился. Сколько за то перенес глупых нападок в школе! Слава Богу, на отце не отразилось! Да в те времена, с его связями, только политическая кампания какая могла его сковырнуть: на тот момент – директор окружного универмага, да снабженец множественных областных «почтовых ящиков»! Подчинение – непосредственно министерствам обороны, да среднего машиностроения!.. Да и старший наш брат, Георгий, перспективный ученый-ядерщик, у самого Сахарова, под крылом, как у Ангела…» Отец Глеб налил себе чай, с мятой, из термоса. Отпил глоток, устремив взгляд на кухонный иконостас, тоже, с лампадкой. Выключил ненужный свет. Захотелось непреодолимо затеплить свечи.

Он встал, добавил на стол большой подсвечник, запалил все семь свечей. В кухне стало ярко, тепло, таинственно.

Отец Глеб сидел за столом кухни, с чашкой чая в руке, отпивая из нее мелкими глотками.

Ему вспомнились два знакомых иеромонаха, тоже, братья-близнецы. На братском молебне, в монастыре, они стояли друг против друга, абсолютно идентичные! Глядя то на одного, то на другого, создавалось некое мистическое ощущение настоящей одинаковости и однородности человека, созданного по образу и подобию Божию. Будто воплотилась высшая Божия идея спасения праведников и грешников уже здесь, на земле, в тиши монастырского храма, где стоят два совершенно одинаковых человека, облаченных в монашеские одеяния, с очень светлыми, торжественными и счастливыми лицами!.. Может, и там, в неведомом, так и будет? Если Бог – это любовь, то и души наши, удостоившиеся Великого счастия сесть одесную Отца Небесного, любовью Божественной и собственной, обратятся чрезвычайно похожими друг на друга. Любовью похожими!..

Глеб допил чай, вымыл чашку. Задул свечи, и тихонько вернулся в свою постель.

«Решено! Еду к Борису!» С этим решением отец Глеб, наконец, погрузился в сон.

Нет ничего удивительного в том, жизнь братьев-близнецов так стремительно разбежалась в разные стороны. Отец Глеб не хотел, боялся признаться себе, что сам он вполне мог повлиять на Бориса, сместить его эпикурейские акценты быта в сторону хотя бы сдержанного социального поведения. Вся жизнь Глеба, с момента поступления в семинарию, сделалась для него некой самоцелью в постоянном совершенствовании, согласно всему учению Христа, служению Богу, посильной помощи страдающим. А в его служении иерея городского прихода встретились такие страсти и страдания людей, что в начале его пути, он не раз хватался руками за голову от мнимого бессилия, пытаясь не только Словом Божиим утешить паству, но и найти какие-то пути подхода к сердцу прихожанина или прихожанки, нестандартные, чтобы отвести от них окончательное падение, помешать бесам взять душу человеческую в греховный плен. Отец Глеб работал без выходных. Службы в храме совершались в субботний и воскресный дни, да по Великим и двунадесятым праздникам. Требы – по всему району, когда-то выезжал служить в сельские церквушки, где не было священников. Всегда, верным его спутником и помощником, была матушка Анна. Когда дети старшие подросли, тоже стали с отчаянной радостью помогать отцу. Матушка выучила дочек петь на клиросе, мальчики подсобляли алтарниками, служками. Все у отца Глеба складывалось уверенно и благопристойно! Были и трения с некоторыми лукавыми прихожанами, и жалобы в епархию, но батюшка уверенно отстаивал свои позиции, и митрополит оставался весьма доволен своим мягким в обращении со всеми, но принципиальным иереем. Однажды предложил отцу Глебу перебраться в епархию, но тот, не раздумывая, вежливо отказался, сославшись на ощущение себя на своем месте. Митрополит настаивать не стал: отец Глеб, действительно, был на своем месте!

За несколько лет храм во имя Святителя Николая, благочинным которого был назначен протоиерей Глеб, приобрел за несколько лет весьма благолепный вид, величественно возвышаясь золотыми куполами над городской округой. В начале этого века, батюшка нашел в глубокой провинции спившегося пономаря Георгия, вытащил его к себе, долго вразумлял и, наконец, над городом стали разноситься гармоничные и мелодичные, хватающие за душу, звуки Благовеста. Георгий жил в маленькой комнатке, при храме, редко выходил в город, много читал, а питался в трапезной, что расположилась на территории храма, с южной стороны. Там же столовался бессменный сторож Николай, он же – дворник, он же – садовник, он же – столяр и плотник. В помощники себе Николай Тимофеевич брать никого не хотел, отказывался от предложений помощи со стороны батюшки. Ну, да отец Глеб и не настаивал, наблюдая удовлетворительный порядок на всей обширной территории храма. Николаю помогал только Георгий. Еще постоянно жили при храме, в небольшом деревянном доме, примыкавшем к трапезной, и именовавшемся «гостиницей», две женщины, крепенькие сухопарые старушки – прачка и кухарка, в одном лице и дежурная по храму, исполняющая обязанности и свечницы, когда не приходила продавщица из церковной лавки. Не очень часто в гостиницу заезжали паломники, но, в основном, предназначалась гостиница для странников и гостей настоятеля.

В подчиненных настоятеля, протоиерея Глеба, состояли иерей Максим, улыбчивый, молодой и полный священник, живший в квартире, с женой-медсестрой и четырехлетним сыном, и дьякон Михаил, юморист и весельчак в быту, неузнаваемо преображающийся на службе, торжественный и лучезарный.

Иерейский дом, большой, древний, почерневший, с кружевами наличников, в два этажа! В окружении мощных, старых тополей, он стоял в стороне от южного придела храма, за гостиницей, одной стороной примыкая к высокой чугунной ограде, за которой простирался сосновый бор. Этот бор стал объектом набегов сначала детей батюшки, потом – его племянников, внуков. Втихушку. Официально все побеги отцом Глебом были запрещены. Но что поделать с детьми и подростками, основное, внешнее воспитание, получающие в советской школе! Изредка, их пронзительно, издалека, обзывали «поповичами». Издалека – потому как старших сыновей отца Глеба побаивались: Иван да Степа могли и морду набить, да за своих сестер нелицеприятно заступиться. Матушка Анна выросла несколько выше статного батюшки, и мальчики, по закону Менделя, пошли в нее. Драки были! Иван со Степаном выслушивали надуманные претензии, просили принести извинения, а после отказующего хохота со стороны обижающих, без слов, сокрушали челюсти своих оппозиционеров. Их стали уважать, и к их сестрам отношение изменилось. «Поповичи» стали если не центром, то ядром окружных подростков – точно!

Покончив со школой, разъехались старшие сыновья, за ними и дочери. Постепенно отец Глеб и матушка Анна остались вдвоем. Родители со сдержанным нетерпением ожидали периода летних каникул, когда дом вновь огласится шумом, гомоном! Тогда батюшке служилось радостно: дети с воодушевлением помогали на клиросе. Приезжали и дети Бориса – отец Сергий, отец Евгений, со своими, Николай приезжал частенько, но ненадолго, занятой человечище! Темы Бориса Павловича старались плотно не касаться, все-таки, вопрос больной! Не силой же его тащить к себе? Молодым священникам и их семействам абсолютно не были понятны мотивы родного брата Глеба, отца и дяди, продолжать жить непонятно где, непонятно на что. Смысл должен быть во всем, здравый смысл! Смысла же в поведении Бориса Павловича родственники-клирики не видели! Отец Глеб предполагал, что его брат, таким образом, умышленно истязает свою душу, свою плоть, но тут же отбрасывал этот довод, учитывая, что Борис хорошо был знаком с катехизисом, вообще с христианским учением. Изнурять плоть и душу табаком и водкой – путь в погибель вечную!

Может, Господь лишил его разума?

Вообще, отчего люди творят зло друг-другу, отчего греховодят ежедневно, ежечасно, не думая о завтрашнем дне? Не думая о расплате? Где страх Божий, основа любви? Мы почему-то не можем со всей серьезностью отнестись к тому, что нанося боль ближнему, эта боль, тысячекратно умноженная, к нам же и вернется! Отчего мы каждодневно лжем, оскорбляем, унижаем, крадем? Гордыня засасывает нашу душу в омут светских страстей! Мы не боимся! Нам не страшно, что завтра или через минуту Господь заберет нашу грешную душу, прекратит наше земное существование! И мы придем на Суд Вечности в том обличии и с теми страстями, что поглотили нас в последний наш день! Ведь ни один волос не упадет с головы человека без воли Божией! Что же приводит наше сознание и поведение к такому легкомысленному отношению к Вечности?

Неверие? Неверие в Бога? Но сотни миллионов людей во всем мире называют себя христианами, регулярно ходят в храм, читают Евангелие, Псалтирь, изучают катехизис, молятся. Действительно, многие из них не так привержены мирскому греху, но далеко не всеми движет любовь, а только страх, страх лишиться Царствия Небесного! Да и страх – хорошо! «Начало премудрости – страх Божий, плод же его – любовь»! В наше время скоростей и информации (бестолковой информации, не Богом в душу направленной!) страх Божий подменяется страхом кары закона государственного, любовь определяется состоянием нравственных устоев и моралью, приличествующих политике правящего класса. Нравственно любить животных? Заведу собачку! Нравственно быть толерантным? Возьму на работу киргиза! Помогать бедным? Постираю да отнесу в церковь старые шмотки! Любить соседа – смешно! Что это я буду его любить? Улыбаюсь ему, здороваюсь…

А как бессмысленно и нелепо не верить в существование Бога! Как дремуче считать, что телесная смерть – это просто «кино закончилось»! К каким катастрофическим последствиям может привести, и приводит, подобное заблуждение! Жить одним днем – это не значит вседозволенность, стремление доставить себе максимум наслаждений, удовлетворение материальных потребностей. Это не принцип идти по головам других, это внутренняя потребность любить всех сейчас, сегодня, нести любовь и добро ежеминутно – ведь завтра может быть поздно! Сколько говорят о свободе человека! Но настоящая свобода – это не свобода в выборе того или иного сорта колбасы, той или иной девушки. Свобода – это воля каждого человека в выборе движения своих мыслей и поступков в сторону добра или зла, любви или греха…

Что же движет Борисом? В какую сторону направлен его свободный выбор?

Рай и ад, в нашем современном понимании, это не вечное абстрактное счастье или вечные муки на раскаленных углях. Ад – это то самое состояние души, которое мы испытываем в нашей земной жизни, в самые прискорбные моменты, и – вечно! Вот что такое ад. Мы мучимся в похмелье, мучимся в страхе за наказание в корыстном убийстве, аборте, совесть-то наша не умирает с телом! Вечные муки совести – это страшно, это ужасно! Мы обидели ребенка, не подали, не помогли нуждающемся, и не исповедались искренне – это ад, по смерти тела земного! Нашей собственной волей, обладая властию, мы обрекли миллионы людей на порог выживания, вовлекли в войны, и не исповедались – это ад, вечные мучения живой еще совести. Мы обидели, оскорбили, унизили – вечные мучения той же совести – ад, вечные мучения! Борис, представь себе, ты вечно пребываешь в состоянии похмелья, а я помню, как ты однажды мучился, метался, как в бреду, и просил глоток водки, похмелиться. А я не давал! Но ты вышел из того состояния и вновь стал человеком! Представь, у тебя похмелье – каждый день, а ты не можешь опохмелиться или умереть. Вечно! Всегда! Безконечно!..

Боря, одумайся!!!

Матушка Анна проснулась от последнего, сквозь сон, возгласа мужа, погладила его по слегка седеющей голове, и поцеловала в лоб.

– Спи, родной! – тихонечко произнесла она, и пошла готовить завтрак.

Литургию сегодня отец Глеб не служил.

ПОЯВЛЕНИЕ SAMSUNGa

Утренняя свежесть спального помещения, в средней его части, заставляла «коммунаров» временами натягивать одеяла на головы.

Время суток, в силу отсутствия окон, определить было невозможно. Уровень цивилизации начала жесткого двадцать первого века позволял почти всем городским бомжам иметь при себе мобилы с часами, от примитивной китайской штамповки до таких андроидных монстров, как новенький SAMSUNG Толика, довольно сносные ALCATEL Бориса и NOKIA ученого Андрея и музыкального Славика. Оригинальными «раскладушками» владели проститутки.

SAMSUNG Толика остался на столе, среди неубранных бутылок и остатков вчерашнего пиршества. Андрей поднялся первым, из вчерашних собутыльников, около абстрактной занавески Борисова лежбища тихонько позвал пенсионера.

– Борис, не спишь?

– Нет, проснулся уже, – отозвался тот, и добавил: – Уже почти одиннадцать, пора похмелиться.

Пока дядя Боря умывался, краснодеревщик прибрал на столе, разлил по стаканам заначенное холодное пиво.

Вылез со своей койки Толик.

– Привет, засранцы! Чо, не сперли еще телефон? – весело приветствовал мужиков счастливый свальщик.

– Ты, Толик, про наших дурно не думай, – спокойно, ласково реагировал Борис.

– Да ни хира я не думаю! Пусть кто попробует – забью на х…! – так же добродушно молвил Толик, и пошел умываться вслед за дядей Борей.

Троица выпила по стакану холодного, звенящего пузырьками, пива с великим удовольствием, тут же налили по-второй. Появилась за полированным столом и Викуля, будничная, будто и не отлучалась для ночного, пьяного сна, остальные вылезать за опохмелкой пока ленились, не убежит!

Андрей закурил. Достал свою мобилу, включил видео с флэшки, и, молча, просматривал. Дядя Боря закусывал сыром, поглядывая на расправившееся лицо Андрея, как обычно, не выражающее никаких эмоций.

– Нам бы сейчас экран побольше, – наконец произнес Андрей. – Тут много чего мелькает, плохо уловимо.

– Где мы большой экран возьмем? – вздохнул Борис. – Наш комп не пойдет…

К столу робко выдвинулись Аркаша и Славик. Тяжело проснулся Колян, но не поднимался.

– Садитесь, че встали? – пригласил Толик старичков.

– Благодарствуем! – Славик с Аркадием присоединились к счастливо опохмеляющимся товарищам.

– Братва, надо раздобыть ноутбук, любой, – в голосе Бориса вдруг появилась решимость.

– А заменять мой SAMSUNG на этот, ноутбук, у Ашота, можно?

Все медленно подняли головы и посмотрели на Толика с великим удивлением. Жертва среди скаредных бомжей – невероятная!

– Ну, че вылупили зенки? – розово смутился Толик. – Он же все-равно моим будет, захочу – сдам!.. Только я Боре доверяю, ежели он вцепился – что-то есть в этой х…не!

– Правильно, Толик! Всякая тайна несет в себе великий финансовый потенциал! – одобрил Борис.

Подсел мятый Колян, налил себе пива, залпом уничтожил белошапочный напиток. Вся компания перевела взгляд на него, в свебжепьяной задумчивости.

– О чем базар? – отрыгнул Колян углекислый пивной газ.

– Видишь ли, Колян! Чтобы как следует изучить наше кино… – начал Борис Палыч.

– Наше кино, – с ударением на первое слово поправил Толик.

– Наше общее кино! – твердо сказал краснодеревщик. – Ты бы сдал фон вместе с флэшкой, неуч!

– Ладно, наше, б…, – согласился Толик. – Не возникай!

– Так вот, чтобы в деталях все разглядеть, нужен большой экран. Ноутбук, хотя бы. Взять его можно у Ашота, в компьютерной лавке. Толик согласен. Обмен будет равноценен, с той прибавкой, что можно и кино посмотреть, и поиграть, кто захочет, только не советую – психику повреждает, нашу и так слабую психику, от неустроенности быта…

– И алкогольных миазмов, – вставил умный Аркадий.

– А че? Наш-то комп не подойдет? – не унимался Колюня. Ему не терпелось продолжить праздник придонной жизни, еще на час-другой забыть жизнь в своей милой сердцу деревушке, оставшейся где-то в нетрезвых снах и пропитой памяти.

– Да он такой старый, что кроме интернета и набора текстов из него ничего не выжмешь, – компетентно высказался Аркадий. – Если дисковод починить – можно кино смотреть… Так что, надо, Колян, надо!

– Валяйте!

«Коммунары» продолжали пить пиво, завтракать остатками вечерней роскоши. Решили, что к Ашоту пойдут дядя Боря, Андрей и, непременно, Аркадий, как самый компьютерно подкованный.

Поодиночке стали подниматься грузчики. Вели себя они вежливо, но кучковались особнячком, как китайская лапша в одной кастрюле с отечественной, даже говорок их отличался каким-то неуловимым акцентом, с им одним понятными возгласами. Стеклотарщики сопели и похрапывали, Ирка и Анжела тихо спали, вздыхая и ворочаясь в своих постелях. Громко храпела только заслуженная проститутка Марго.

Марго помнили в районе железнодорожного вокзала чуть ли не самые древние работники дороги. Когда-то она работала официанткой в вокзальном ресторане, потом – проводницей. Несчастная любовь бросила ее на дно социальной жизни. Порой, спьяну, Марго тихонько плакала за стаканом водки, упрекая Вику, что та молодая, красивая и умная могла бы сделать себе карьеру на их поприще, а понапрасну растрачивает свое уходящее, с каждой стопкой, время. Вика после проболталась дяде Боре, что Марго всего сорок семь лет.

Ирка была негласной предводительницей «коммунарских» проституток, заводилой. Выглядела она моложе и красивее всех: около ста семидесяти сантиметров роста, с чистым смуглым лицом, правильными чертами и мягкой мурлыкающей речью. Ирка попала в компанию вокзальных проституток по знакомству с Марго, когда тоже работала проводницей в собственном неспокойном студенчестве. Учеба в инязе не особо ей давалась, больше нравились вечеринки, похождения с парнями, да и перспектива учителя иностранного языка ее не вдохновляла. Закончив четвертый курс, несостоявшийся педагог, вдрызг рассорившись с родаками, свернула с прямой дорожки. Несколько лет прожила с парнем, инженером с металлургического завода, а после размолвки с ним близко сдружилась с Марго. Родители Ирки считали, что дочь сбежала куда-то с любовником. Ирка периодически им названивала, будто из другого города.

Ничего выдающегося о третьей подружке по профессии сказать нельзя. Настоящего имени своего Анжела никогда не упоминала, да это никого и не интересовало. Была она чуть ниже Ирки, худая блондинка, с острыми чертами лица и маленькой грудью. Анжела почти всегда улыбалась, когда к ней обращались. До собственного падения, она занималась легкой атлетикой, числилась работягой по какой-то специальности на металлургическом заводе, и бегала на всех профсоюзных соревнованиях за честь завода, получая скромную зарплату. После травмы одной из «беговых» мышц, пьянствуя в ресторане, познакомилась с заводной Иркой, и с легкостью присоединилась к вокзальным проституткам. Жить-то надо! А кроме бегового спорта Анжела ничего не умела. Даже в школу не пойти преподавать физкультуру – образования нет!.. Или диплома…

Со своим сутенером Стасом девочки жили в мире полном и даже непринужденно дружественном. С ментами дел не имели, с теми рулил исключительно Стас. Трений с сутенером практически не возникало, пару раз даже выезжали на природу, отдохнуть.

Опохмелка за столом частично завершилась, решено было запускать переговорщиков. Борис, Аркаша и Андрей оделись, Толик передал телефон Борису, и парламентарии ушли.

Колюня и Толик остались за столом, курили, вспоминали какие-то им одним ведомые истории о своих былых знакомых и происшедшими с ними дурацкими историями. При этом неудержимо хохотали или грустно отпивали пиво.

Вика и Вячеслав Владимирович сидели чуть поодаль, тоже курили, тоже прикладывались к живительному пенному напитку, но вели речь исключительно на темы культуры, вспоминая музыкальные и литературные творения «великих», иногда напевая что-то вполголоса или декламируя.

В ночлежке стояла странная атмосфера скользких противоречий миазмов социального дна и великого творчества, несовместимость высоты предназначения человека с местом его пребывания. Контурно вырисовывалась кощунственность возможности существования здесь, в подвале, человеческой жизни! Борис часто, за последние два года, задумывался о том, какая сила удерживает его в этом ничтожном, пусть и несколько похожим на приспособленное под проживание, жилище. Что мешает ему, интеллигентному человеку, сменить эту безнадегу на комфортное проживание у Глеба или родных сыновей? Несколько раз, со всей серьезностью размышляя по-ночам, он решался на переезд, и всякий раз, перебирая варианты, находил в каждом из них свой, особенный изъян, мешавший свершить замысленное. Ему начинало казаться, что уехав жить к кому-либо из своей родни, он обязательно, в чем-нибудь, потеряет частичку свободы, которой Борис обладал нынче. И дорожил! Борис полагал, что в нынешнем его состоянии у него нет обязательств, кроме как перед Богом, но это обстоятельство отстояло так далеко от его насущных интересов и проблем, что вспоминал о Боге исключительно утром и вечером, перед сном, да когда совсем от голода и жажды курева сводило внутренности. К определенной собственной нечистоплотности Борис не то, чтобы привык, а свыкся, принимал, как должное обстоятельство, сопутствующее его нынешнему положению. Думал ли он о переменах, могущих произойти в его жизни? Переменах в лучшую сторону? Думал, и нередко. Но каждая такая перемена, казалось ему, снова отнимет и частичку свободы, которой владел сейчас.

У киоска компьютерных и телефонных заморочек, обозначенного, как «Ремонт сотовых телефонов и компьютеров», сделка с владельцем, обрусевшим армянином Ашотом, произошла весьма скоро. Партнеры по настоящему торгу-обмену знакомы были давно и прочно. Ашот схватил SAMSUNG, как коршун хватает зазевавшуюся курочку, принялся проверять его всевозможные функции.

– Сколько? – быстро спросил он. И тут же решительно добавил: – Больше пятерки не дам!

Борис в двух словах объяснил Ашоту, что, собственно, они желали произвести change. Предложение заинтересовало торговца больше. Вскоре обе договаривающиеся стороны, к обоюдному удовлетворению, пожали друг-другу руки, и троица ночлежников унесла в сумке увесистый ноутбук ASUS, разумеется, не последних моделей, но и не первых. Диагональ экрана вполне устроила бомжей. От чувства глубокого удовлетворения и ожидания чего-то неведомого и щекочущего нервы, они зашли в вокзальный универсам и взяли еще пива, колбасок и сыра. Определенно, последние дни складывались удачно! Сколько бывало таких дней и ночей, полных веселья и душевного разврата, но насколько больше времени проводили они в низости уличного воровства, мошенничества, голода, грязи, холода и унижений. Закоренелые бомжи, типа Толика или Коляна, стеклотарщиков, совершенно не обращали внимания на взгляды общества с другой стороны, они даже где-то в глубине души презирали мир сытого и закрышеванного большинства за его условности морали, провозглашавшие одни принципы, а руководствующиеся их же, бомжевскими, принципами морали животного, зверского выживания. Примерно так же начали вести себя и остальные обитатели «коммуны». Как бы особняком, пытаясь все-таки вырваться из плена мутно-илистого существования ночлежников, оставались Виктория и Андрей. Борис Павлович с Вячеславом Владимировичем занимали этакую промежуточную позицию. Аркадий Валентинович, спившийся астрофизик и математик, когда речь заходила о возвращении к нормальной жизни, патетически восклицал: а где она, нормальная жизнь? Возможно, она в нас, нормальная-то жизнь? А все, вокруг, мираж, прихоти сытого разума? Созданный мираж обеспечивает нам мирное и сносное сосуществование, вообще, своим существованием дает нам жизнь. Мы, как лесные грибы, паразитируем на теле общества, но какие мы вкусные! Кстати, еще и полезные!

Весело переговариваясь, Борис и компания, нагруженные продуктово-пивной поклажей, оптимистично ввалились в ночлежку. Аркадий торжественно водрузил на стол ноутбук. Толик первый взял в свои огромные ручищи чудо компьютерной техники и принялся разглядывать.

– Во, б… какой у меня агрегат появился! – довольная улыбка расплылась на его замасленных от колбасы губах. – Пользуйтесь моей добротой, голытьба!

Толик довольно рассмеялся.

Пришедшие выставили на стол полторашки с пивом, достали сыр и колбаски. Вика довольно захлопала в ладоши, чем разбудила отдыхавшую после «трудовой» ночи Ирку.

– Чего ты расшумелась, актриса? – недовольно проворчала она.

– Праздник продолжается, Ирка! Да и ноут у нас появился, мальчики выменяли!

– Ну и не шумите! – Ирка села в постели. – Ноутбук-то вам зачем сдался? В культуру потянуло?

– Ирина, – назидательно сказал Аркадий. – Культура никогда не мешала человечеству осуществлять его высокие устремления к прекрасной и комфортной жизни. А в нашем случае – это чудо технической мысли вполне может привести наше сплоченное сообщество к некоему необычайному событию. Так считает Борис Палыч. Хотя я лично смотрю на вашу культуру со стороны задницы…

Ирка встала с постели, расчесалась перед зеркалом, запахнула халатик.

– Пива, что ли, налейте.

– Бери да наливай, руки отсохли? – Колян двинул ей стакан. – Щас кино смотреть будем.

– Что за кино? – Ирка налила себе пива, взяла колбаску.

– Сейчас увидишь, – ответил Андрей. – Может, мысль какая к тебе придет, свежая.

Андрей вкратце рассказал ей историю появления записи.

– Ну, вы заинтриговали! – Ирка отпила пива, закусив колбаской.

Пока Аркадий подготавливал ноут к просмотру, Борис и Андрей выпили пива и закурили, подсаживаясь к экрану монитора. Толик и Колян пристроились сбоку, Вика стояла за спиной Ирки, и тоже курила, ожидая будущих событий. Наконец, начался просмотр загадочной флэшки.

На большом экране монитора все детали выглядели отчетливо, как в настоящем кино. Деталей записи, действительно, просматривалось больше. Смотрели внимательно, подмечая ранее не замеченное.

Первый просмотр записи прошел в полном молчании, каждый пытался разглядеть нечто, чего не заметил другой.

Запись кончилась. Некоторое время все молчали. Славик незаметно и безвозвратно уснул.

– Давай, Аркадий, сначала. Но не включай пока, обсудим, кто, что увидел новое, – скомандовал Борис.

– Ладно! Вы, «мозговой центр», кумекайте, мы с Коляном покемарим, – поднялся с места Толик. – Все равно, ни х… не понятно. Пошли, мурло!

За столом остались Борис, Ирка, Андрей и Вика, пристроившаяся рядом с краснодеревщиком. Аркадия немного сморило, но аналитик не покинул свой пост у монитора.

– Во-первых, – начал Андрей, – на плане холла, на столике, видно серебристую коробку, которая исчезает при повторном обзоре. Во-вторых, в кадре мелькает край какой-то цветной материи…

– Это, похоже, на широкий рукав платья или подол, попавший в кадр снимавшим. Значит, снимала женщина!

– Логично, – одобрил Боря. – Можно предположить, что сначала сняли некий объект, вольно или невольно, затем его убрали.

– А помните, во дворе, камера задергалась? – вставила Ирка. – Точно, не выключили запись, когда садились в машину!

– Согласен, – Борис вновь кивнул головой. – А дальше?

– Дальше Кирилл, ну, помните, я говорил, охранник, открыл ворота и машина пошла направо, вдоль вилл, – начал Андрей. – Я помню эти дома, меня возили к Иванникову мимо этих вилл. Только мы всегда въезжали в ворота с дороги налево.

– Значит, дорога с основной трассы только одна, – констатировал Аркадий. – Проще простого, выяснить, где находится дача Иванникова, и все!

– Конечно, это элементарно, – согласился Борис. – А дальше, в чем суть всей записи? Мысли?

– Может, на пикник ездили? – предположила осторожно Ирка.

– Так и снимали бы пикник, – задумчиво сказал Андрей. – А тут снимают путь до какого-то дерева… И Кирилл долго провожает машину взглядом, явно о чем-то думая по-поводу этих съемки и выезда.

– Стоп! – дядя Боря даже привстал. – Смотрите! На столике стоит коробка, после – она исчезает. Охранник – в задумчивости. А дальше – видеокарта, схема, как добраться до этой коробки, куда ее отвезли и спрятали! Ну что? Как версия?

– Притянуто за яйца, – недоверчиво прошептал Аркадий, вновь включая запись. – Снова – панорама холла, с коробкой и без нее, виды дороги, Московский тракт, остановка в лесу, кто-то пешком пробирается по лесу, кусты, панорама поляны, огромное дерево. Все!

– Нет, действительно, похоже на схему, – согласился Андрей. – Вот, камера фиксирует дорожные знаки по бокам дороги, даже название деревни есть перед своротом с трассы. Точно! Это схема!

– Будем исходить пока из этой версии, – резюмировал дядя Боря. – Надо провести предварительное следствие. Так. Какую дату фиксирует камера?

– Не всегда камера в точности настроена на конкретную дату, – ворчал Аркадий.

– Нет, это снято с крутого телефона, так что время и дата соответствуют снятому, – настаивала Вика.

– Так, одиннадцатый год, июнь, одиннадцатое, время – семь пятнадцать, это первое время, дальше, выезд – семь тридцать пять, – говорил Аркаша. – Выход из машины в восемь пятьдесят три, дуб – девять ноль восемь.

Все снова замолчали. Борис почесал затылок, поднялся, прошел к своему сундучку и достал оттуда блокнот и ручку.

– Теперь составим предварительный план действий. Викуля, ты давай поднимай свои знакомства в управе, найди своего ухажера, все разузнай о тех временах и событиях, – Вика согласно кивнула. Борис взглянул на Андрея. – Ты помнишь адрес этого бонзы?

– Конечно, я же там раз десять бывал. Это Ольховка, на берегу Карасьего озера, коттеджный элитный поселок.

– Хорошо. Нам надо узнать, кто там живет, может, кто из родственников остался.

– Родственники-то чем помогут? – осторожно спросил Аркадий.

– Обстановку прощупать, узнать, что тогда произошло, с точки зрения родственников. Мне кажется, что коробочка-то не простая была! – дядя Боря оживился. – Может, в коробочке-то состояние Иванникова спрятано?

– Ребятки, давайте я порыскаю там? – с азартом предложила Ирка. – Я тоже хочу денюжку заработать! В копилке у меня кое-что имеется, могу и отдохнуть от своей деятельности.

– Спасибо, Ирина! Мы оценили твое рвение по достоинству, – удовлетворенно резюмировал Борис. – Твои подружки, думаю, против не будут.

– Конечно, нет! А со Стасом договорюсь, это же не на год?

– А вот тут мы сказать ничего не можем, слишком мало информации, – гнусавил Аркадий.

– Вот и будем ее собирать, и я помогу, – сказал Андрей. – Время найду для такого дела. Вот проблемка одна наклевывается – машина. Где ее найти?

– Погоди еще, до машины! – Борис что-то писал в блокнот. – Пока информацию ножками собирать будем. А вот девочкам прикид надо соответствующий. Давайте-ка определим и распределим обязанности, да оформим финансовые обязательства. По-возможности, работать не перестаем.

Инициативная группа придвинулась ближе к дяде Боре, и вскоре все организационные вопросы были решены. Опохмелившихся искателей приключений, поначалу возбужденных, наконец, сморил сон, заставив разбрестись по койкам.

Никто, разумеется, работать не пошел, предав разум торможению сна.

На следующий день, с утра, почти вся коммуна, кроме Толика и Коляна, да вернувшихся с вахты «ночных бабочек», уже без Ирки, разбрелась по своим скорбным работам.

Весенний морозец вновь прихватил за ночь вчерашние куцые дневные лужицы. Голые ветки деревьев чуть поседели от инея. Но безоблачное небо с жизнедарующим ярилом обещало пришествие дневного тепла. Казалось, что зима капитулировала окончательно и бесповоротно. Птицы опять орали во все свои бесстыдные глотки, зазывая летнюю теплынь.

Борис позвонил Евгению и попросил его подобрать дома обувь поприличнее, костюм, светлую рубашку и галстук.

– Сам понимаешь, чтоб галстук посовременнее, есть ведь у тебя, верно? На пару недель, верну без повреждений.

– Да дядя Боря, я подберу и так отдам, есть у меня запас, не переживай! Еще мне ребята материальчик для тебя подбросили.

– Ты это что, кого-то подписал на наш бизнес? – удивился Борис.

– Ага, подружка моя, врачишка тоже. Ты ее не знаешь, новенькая, – удовлетворенно сообщил Евгений. – Там есть рубль Анны Иоанновны и даже Иоанна Антоновича! Состояние, конечно, не очень. Но еще Петр, Александр Второй, те – неплохие. Ну, и «рядовое» серебро.

– Ого, ты делаешь большие успехи! – воскликнул дядя Боря. – Я тебе за них вдвое заплачу, только состояние оценим, хорошо?

– Конечно, дядя Боря, с удовольствием! Давай, я подберу тебе одежу и перезвоню, через полчаса, лады?

– Буду ждать, Женечка! Ты настоящий друг!

Борис дал отбой. Он выпил чаю, выкурил сигарету и лег на свою жесткую койку.

Коммунарки и друзья-свальщики похрапывали и посапывали под одеялами. Пронзительно воняло чьими-то носками. К их запаху примешивался аромат вчерашнего пивного перегара и лука. Борис размышлял, выдувая сигаретный дым в сторону запахов.

С одной стороны Борису казалось, что вся их затея – чистой воды авантюра, так, развлечение-отвлечение от беспробудного пьянства. С другой – множество непонятного в видеозаписи. Сама история с Иванниковым занятна; да и логично укладывается во все множество странностей версия с кладом. Надо отправить Викулю искать факты о самоубийстве Иванникова, Ирка займется выяснением судьбы родственников, Колюня понаблюдает за виллой, может, пристроится дворником или истопником, посмотрим, если дом еще принадлежит Иванниковым. Аркадий со Славиком пускай идеи рожают, другого полезного действия от них ожидать трудно. Андрея надо как-то направить на поиски автомобиля, права у него, кажется, есть… Деньги, деньги… Свои что ли тратить на эту полубезумную затею? А сам-то я верю во все это? Если верю – надо тратить!

Запел телефон. Евгений.

– Ну, дядя Боря, нашел тебе кое-какие шмотки! Где встретимся?

– Монеты прихвати, не забудь, – напомнил Борис. – Сколько грамм?

– Много. Грамм четыреста, сейчас взвешу точно.

– Чего-то, правда, многовато будет, нет? – усомнился Борис.

– А! Там еще сюрприз! Прикинь, крест серебряный, наперсный, с цепью. Он один – грамм двести пятьдесят! – хвастал Женя.

– Хорошо, – Борис прикинул в уме выгоду сделки, все казалось перспективно заманчивым. – Подъезжай в наш сквер. И взвешай все по отдельности, каждую вещь, не поленись, лады?

– Лады! Через час буду в сквере, дядя Боря.

Проснулся Колюня, слез к столу, и вылил себе в стакан нашедшееся пиво.

– Коля, – позвал Борис. – Дело к тебе будет. Внемлешь?

– Чо за дело? – отдуваясь после пива, спросил Колюня, засунув в рот сигарету.

Борис крикнул Толяна. Тот выругался, но проснулся, и тоже потянулся к столу.

– Ты чо, б…, все пиво выжрал? – довольно вежливо обратился он к Коляну.

– Толик, возьми в посудном шкафу, там еще есть, – отозвался Борис.

– Ну, ты запасливый, дядя Боря! – Толик достал из шкафа полторашку «Охоты». – Чо будил трудягу?

– Видишь ли, Толик, мне понадобится Колян для начала реализации нашего плана, недели на две, может меньше. Ты уж сам, на свалке, справишься?

– А то! Делиться не надо, все – мое!

– Это чо вы за меня придумали? – Колян с удовольствием затянулся сигаретой, не выказывая никакого неудовлетворения.

– Если ты, Николя, с нами, в поиске сокровищ, тебе надо будет досконально все разузнать о доме Иванниковых. Чей он сейчас? Может, устроишься там дворником или еще кем, в общем, провести первоначальную рекогносцировку, разведку то есть.

– А довольствием обеспечишь?

– Разумеется, Колюня! – Борис встал, подошел к столу. – Тебе будут выданы некоторые деньги, чтобы обеспечить питание и сугрев на первое время. Пока не устроишься, будем тебя спонсировать. Если дом еще, конечно, принадлежит Иванниковым. Если дом продан – сразу вернешься в коммуну. А там – видно будет.

– Заметано, дядя Боря! Завтра приступаем? – воодушевленный пивом, негой безделья и сигаретой, удовлетворился Колян.

– Вечером будет видно, – подвел итог Борис. – Я сейчас уйду на часик, ведите себя хорошо!

– Да, босс! – бодро рапортовал Толик. – Может, еще пивка подтянешь? У меня еще есть штука.

– Давай, Добрыня Никитич, – протянул руку Борис.

В сквере Борис уселся на знакомую скамейку, подложив под зад толстый рекламный журнал. Закурил сигарету. Воздух был тепл и свеж, в то же время. Светило яркое полуденное солнце, трещали воробьи, неистово зазывая теплое лето.

Вскоре появился Евгеша с большой спортивной сумкой. Мужчины поздоровались.

– В сумке вещи, я там много чего тебе положил, будет из чего выбрать, – Женя расстегнул сумку и достал небольшую коробку. – А здесь – самое интересное! Мелочевку забыл, еще с прошлого раза, как-нибудь потом завезу. Там медь, в основном.

– Ладно, давай, открываем закрома!

Борис открыл картонку. Сверху кучки монет крупного достоинства лежал большой наперсный иерейский серебряный крест, с серебряной же толстой цепью.

– Крест с цепочкой – триста десять грамм! Здорово? – глаза Жени светились. – Монет ровно на сто девяносто пять грамм! Так и быть, за древности возьму с тебя всего по пятнадцать рубликов, за все.

– Но, Женечка, я тут вижу из достойных древностей только крест, да неважных Иоанна Антоновича и Анну Иоанновну! – возмутился дядя Боря. – Остальное-то – так себе, никого особо не заинтересует. Знаешь, сколько я с ними пробегаю?

– Дядя Боря, побойся Бога! Пятьсот пять грамм серебра, да по пятнадцать-то всего «деревянных»! нет, меньше никак не получится, при всем моем к тебе уважении неисчерпаемом… Нет! – категорически ответил Женя. – Или все, или ничего…

Борис рассматривал монеты. В принципе, не лом, покупателя найти не сложно. На крест даже не смотрел, видно было, что вещь – не позже конца девятнадцатого века, не надо привлекать к нему внимания Евгения. Ладно, хватит ломаться! Надо платить.

– Сколько там получается? – ворчал дядя Боря, запустив руку во внутренний карман пальто.

– Ну, давай, для ровного счета, восемь тысяч? Как премию за ударный труд? За несколько дней – столько металла! – подбадривал Женя. – А так – всего-то семь с половиной.

– Договорились! Премия будет! – дядя Боря отсчитал Евгению девять тысяч рублей. – Даже больше! Как стимул к обоюдно выгодной деятельности!

– Вот это деловой разговор! – молодой врач остался доволен. – Сумку себе можешь оставить тоже, пригодится.

– Спасибо, Женечка, добрый человек! – дядя Боря поднялся вслед за Евгением. – Всегда жду звоночка! Родственникам общим поклон!

– Непременно, дядя Боря! – молодой человек шутливо поклонился и пошел из сквера.

Борис не испытывал никаких угрызений совести, варварски обманывая дальнего родственника. Однажды предложив цену, и получив согласие, возвращался к вопросу о корректировке только при явных инфляционных процессах в обществе. Поставщик не роптал – и ладно! Поднимет вопрос – будем договариваться. Остальное – лирика!

Борис вновь сел на лавку, внимательнее рассмотрел монеты. Шесть рублевиков, два – «рядовые», четыре – интересные. Прикинул оптовую цену: за тридцатку возьмут все монеты, а наперсный крест запросто «уйдет» за полтинник, не меньше. Выходило восемьдесят штук, семьдесят одна тысяча – чистыми! Может, бросить иной промысел? Нет, нельзя, в нумизматике нет нынче стабильности поступлений. Да и на машину, видимо, скоро деньга понадобится.

Он спрятал распятие в карман, монеты рассовал по ячейкам альбома. Сидеть на одном месте стало прохладно. Борис взял сумку с одегой и побрел в ночлежку.

Не дойдя до двора полсотни метров, Боря вспомнил о деньгах Толяна и просьбе взять пива. Пришлось развернуться и топать в магазин. В креативную голову Бориса пришло, что можно попросить младшего сына, Николая, подобрать автомобиль, тот близко был связан с автобизнесом. Конечно, просить не хотелось, тот может запросто и подарить, а это – опять быть кому-то обязанным. Что за дурацкие принципы? Как можно быть обязанным собственному сыну, которого растил, воспитал, поил, кормил, учил? Нет, что-то съехало в моральных принципах Бориса, не срасталось что-то! Что-то стало восприниматься иначе, не как у нормальных людей, за пределами его умозрительного мира. Даже за малую, оказанную ему услугу, начинал чувствовать непонятное смущение или нечто в этом роде, возникало чувство неоправданного, краснощекого стыда. Появлялось ощущение собственной слабости, беспомощности и несостоятельности. Возможно, еще и потому отношения с женщинами перестали волновать Бориса Палыча еще с позапрошлого года, хотя внутреннюю мужскую силу свою он понимал и чувствовал, выглядел очень прилично, если привести себя в порядок. Он же был братом-близнецом отца Глеба, только без поседевшей местами бороды… Состарившаяся мужская красота!..