Читать книгу: «Город Солнца. Стопа бога»

© Рудашевский Е. В., текст, 2019

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2019

* * *

In angello cum libello

 
Лиши их благоденствия и крова –
Пусть жизнь в лицо посмотрит им сурово,
А то уж чересчур спокойствием полны,
Бенгалия, сейчас твои сыны!..
Бенгальцами ты вырастила их,
Но нет борцов среди сынов твоих!
 

Рабиндранат Тагор

 
…всё видимое нами –
Только отблеск, только тени
От незримого очами?
 

Владимир Соловьёв

Глава первая. Ауровиль

Салли запутался. Не понимал, что удерживает его в Ауровиле: страх, желание отомстить или слепое отчаяние. Прошло почти семь лет. Две тысячи четыреста сорок восемь дней непрестанного ожидания, каждый из которых был старательно перечёркнут красным маркером на календаре – навсегда и безрезультатно вымаран из его, Салли, жизни.

Он мог сбежать. Первое время за ним следили – назойливо, неотступно. Проверяли каждый его шаг. Салли даже в магазин ходил под надзором. В городке работали подставные охранники, уборщики, продавцы. На деревьях висели скрытые камеры, телефоны прослушивались. Но за последние годы всё как-то успокоилось. Никаких звонков, никаких допросов. Из всех скрытых надзирателей в Ауровиле остался Баникантха, который, как и Салли, теперь работал в Гостевом центре. Ничто не мешало тайком собрать вещи и улететь куда-нибудь подальше – спрятаться в глуши и там начать новую жизнь. Но Салли остался на месте.

– Пора запускать, – не повернув головы, сказал Баникантха.

Одетый в хлопковые чёрные брюки и синюю долгополую рубашку, индиец стоял возле окна. Смотрел вниз, на собравшихся у кафе туристов, и сочно жевал неизменную бетелевую жвачку. Омерзительная и не самая здоровая привычка.

– Рано, – глухо ответил Салли.

Баникантха сплюнул из окна густой бордовой слюной. Проследил за тем, как она пролилась на цветочную клумбу, и с игривой интонацией заметил:

– Люди ждут.

Салли с отвращением отвернулся. Научился сдерживать себя. Раньше кричал на индийца, угрожал ему. А теперь знал, что Баникантху ничем не пронять. Что бы ни происходило, тот оставался невозмутим. Только начинал активнее жевать жвачку и чаще сплёвывать, что ещё больше злило Салли.

Без двадцати два. Индиец был прав, двери следовало открыть, но Салли не торопился. Прошёлся по офису, окинул взглядом его скупую обстановку: три простеньких стола, белые пластиковые стулья, крапчатые шторы на окнах, два шкафа из дешёвой древесины и, конечно, большой календарь с портретом Мирры Альфассы, основательницы Ауровиля.

«Город рассвета». «Обитель надежды». Первое здание здесь возвели в середине шестидесятых. Мирра Альфасса, ученица йога Шри Ауробиндо, которую чаще называли просто Мать, тогда заявила, что Ауровиль – «последняя надежда на спасение от надвигающейся катастрофы». Она установила в своём городке равенство людей вне зависимости от цвета кожи, веры и убеждений, и сюда действительно устремились поселенцы со всего мира – те из них, кто хотел принять участие в одобренном индийским правительством эксперименте по созданию идеального города.

«Ауровиль – убежище для тех, кто хочет двигаться навстречу знанию, миру и единству». «Ауровиль должен стать всемирным городом, где мужчины и женщины всех стран смогут жить в гармонии». «В Ауровиле нет законов, налогов, полиции. Только совместная работа и совместное развитие. Бесплатные еда, образование и возможность совершенствоваться в любом из выбранных направлений». Салли заучил эти отрывки из книг Альфассы, часто повторял их новичкам – тем, кто приехал в Ауровиль из любопытства, и тем, кто задумал остаться здесь навсегда. Её книги продавались по всему городку: поучения, катехизисы, сборники цитат и отдельные манифесты. Альфасса объясняла своим последователям, как правильно питаться, заниматься йогой, воспитывать детей, думать, расслабляться…

– Чёртовы сектанты, – скривился Салли и достал из стола список хостелов. – Запускай!

Баникантха не отреагировал. Он никогда не спешил выполнять поручения, и Салли к этому привык. Они с индийцем так и жили – в упрямом молчаливом соперничестве, будто не могли определить, кто из них главный.

Салли начал без необходимости просматривать другие папки. Среди них была красная – с бланками для тех, кто хотел стать постоянным жителем Ауровиля. Ни одного бланка за последние четыре месяца Салли не использовал. Теперь сюда приезжали только туристы. Когда-то в Ауровиле ютились американские, немецкие, французские хиппи и прочие «дети цветов», а теперь на две тысячи жителей тут едва ли сотни три белокожих, из которых бóльшая часть переехала в Индию ещё в девяностые. В основном женщины лет пятидесяти. Из молодых – только те, кто здесь же и родился. Остальные – индийцы. Этих тут предостаточно. И молодых, и старых.

Мягко щёлкнул дверной затвор. Баникантха наконец открыл дверь. Новички один за другим вошли внутрь. Неуверенно осмотрелись – наверняка ждали, что Салли им улыбнётся или как-то иначе проявит радушие. Но Салли уже давно не улыбался приезжим.

Девять человек с рюкзаками и чемоданами. Негусто. Их перешёптывание заглушал лёгкий гул потолочных вентиляторов и двух системных блоков. Баникантха сел за ближайший стол, а его место возле окна тут же занял один из новичков – уселся на подоконник и со скучающим видом уставился в пол. «Ещё один умник. Как будто стульев мало».

– Добро пожаловать. – Салли провёл платком по влажной шее. Днём жара становилась невыносимой.

Когда все расселись, Салли без предисловий перешёл к рассказу о том, как устроена работа Гостевого центра и всех учреждений, расположенных на его территории. Затем торопливо, толком ни на кого не глядя, начал перечислять общие правила поведения в Ауровиле:

– Ничего не давайте попрошайкам. От них потом не отделаться, будут съезжаться сюда толпами, а нам этого не надо. Старайтесь обращаться только к тем массажистам и учителям йоги, которые официально работают в наших терапевтических центрах, иначе рискуете нарваться на проходимцев. Любые виды наркотиков в Ауровиле запрещены. Алкоголь здесь также не приветствуется, и приобрести его на территории городка вы не сможете.

Монотонное повторение одних и тех же слов. Салли иногда развлекался – пробовал попутно, не прерывая речь, решать про себя задачки на умножение или деление. Углубившись в подсчёты, потом вздрагивал и с привычным удовлетворением признавался себе, что продолжает связно и последовательно перечислять неизменные пункты.

– Некоторые из местных индийцев, в том числе дети, предлагают сомнительные услуги. Настоятельно рекомендуем воздерживаться от них.

Салли без интереса осмотрел новичков. Кажется, их забавляли его нотации. Семеро белых и двое темнокожих. Все в лёгкой европейской одежде. Мужчины и женщины.

– Девушки в Индии одеваются скромно, почти полностью скрывают тело, даже ноги. Вам рекомендуется поступать так же, чтобы не подавать ложные знаки окружающим. Это касается и посещений пляжа, где предпочтительно использовать закрытые купальники.

Салли с недовольством взглянул на молодого белокожего новичка, сейчас разместившегося на подоконнике; невольно задержал на нём взгляд. Парню было не больше двадцати лет. Самый обычный. Таких тут за лето проезжает не меньше сотни. И всё же что-то в нём привлекло внимание Салли, и он пока не мог понять, что именно.

– Публичные проявления чувств не приветствуются. Держаться за руки, целоваться или обниматься – всего этого лучше избегать.

Парень был в джинсах и белой футболке с V-образным вырезом. Из-под коричневой кепки торчали каштановые волосы, на щеках едва наметилась щетина. Солнце припекало через стекло, и лоб у новичка покрылся испариной, однако он предпочитал сидеть именно на подоконнике. «Что же в тебе такого?» – спрашивал себя Салли и чувствовал, как странное, необъяснимое волнение с каждым мгновением нарастает.

– Насилие на дорогах Ауровиля участилось. Всё больше женщин становятся жертвами домогательств. В нашем Центре здоровья открыта Служба женской безопасности, при необходимости обращайтесь туда.

Парень теперь сидел с закрытыми глазами. Речь Салли его не заинтересовала, он просто ждал возможности зарегистрироваться в одном из гостевых домов. Рядом с новичком лежал брезентовый однолямочный рюкзак. Больше никаких вещей. Приехал налегке.

– Не ходите без сопровождения в тёмное время суток. Это касается и мужчин. Оставляйте ценности в сейфе. Следите за состоянием вашего мопеда. Перед выездом убедитесь, что в нём достаточно бензина. И внимательно следите за тем, кто вас окружает… Насилие на дорогах Ауровиля участилось.

Салли не отрываясь смотрел на новичка. Другие приезжие заметили это. Наверняка решили, что Салли недоволен его пренебрежением. Хорошо, пусть так и думают.

– Если вы не уверены в собственной безопасности, звоните нашим волонтёрам, они бесплатно сопроводят вас по любому маршруту в Ауровиле. Услуга доступна с шести до десяти часов вечера.

Теперь даже Баникантха заметил настойчивый взгляд Салли. Перестал жевать бетелевую жвачку и застыл, пытаясь понять, что в этом парне особенного. Затем вопросительно посмотрел на Салли. Значит, догадался. Трудно не догадаться.

– Если к вам приближается незнакомец, вызывающий подозрение, постарайтесь перейти в людное место. Не стесняйтесь кричать, свистеть и вообще шуметь как можно громче. Постарайтесь сфотографировать незнакомца.

Всё же Салли не был уверен. Парень вполне мог оказаться каким-нибудь бельгийцем или французом. Оставалось подождать его очереди, заглянуть к нему в паспорт. Если только он не приехал сюда с фальшивыми документами.

– Вы уже в третий раз об этом говорите! – неожиданно возмутилась одна из женщин.

– Что? – Салли нахмурился.

– «Насилие на дорогах Ауровиля участилось». Вы уже три раза об этом сказали! Неужели всё так плохо?

Салли растерянно улыбнулся.

– Нет, вам просто…

Не мог вспомнить, на каком пункте остановился. Запутался впервые за все эти годы и теперь нервно царапал ногтями шероховатую кромку стола.

– Всё в порядке, – ответил Салли и тут же перешёл к последним формальностям, больше не желая твердить стандартный список правил и предостережений.

Должно быть, его голос выдал волнение, потому что парень на подоконнике открыл глаза. Салли отвёл взгляд. Заставил себя смотреть на собственные руки и сбивчиво объявил о необходимости внести депозит в пятьсот рупий.

– Здесь всё готово для нормальной жизни. Детский сад, школа, поликлиника, исследовательский центр и… всё остальное. Чтобы воспользоваться Солнечной кухней, общим интернетом и… вам нужно оформить карточку постоянного жителя. Её выдают только после недельного проживания, а пока будете расплачиваться наличными. – Салли торопился. Говорил сбивчиво, и чем больше путался, тем сильнее злился.

Новички теперь шептались ещё громче. Салли захотелось ударить кулаком по столешнице, потребовать полной тишины, однако он сдержался. Раздражал даже стрёкот потолочных вентиляторов. И чавканье Баникантхи. И смех из кафе на первом этаже.

– Если задумаете переехать в Ауровиль, обращайтесь ко мне. Но учтите, у вас должно быть достаточно средств, чтобы первые годы существовать самостоятельно. Нужно время освоиться, да… Тут каждый находит себе дело. Кто-то шьёт одежду, кто-то выпаривает ароматические масла, открывает тату-салоны и салоны массажа, обучает приезжих сёрфингу и йоге, занимается сельским хозяйством…

Салли забыл сказать что-то важное – из того, что раньше всегда говорил новичкам. У него даже имелось наготове несколько шуток, но сейчас его интересовал только парень на подоконнике, кем бы он, чёрт возьми, ни оказался.

– Всё! – чересчур громко сказал Салли. Ему было наплевать, что о нём подумают. – Начинаем регистрацию. Подходите.

Новички садились за его стол, просматривали список хостелов, изучали цены и карту Ауровиля, а парень словно издевался над Салли – по-прежнему сидел на подоконнике, явно готовился идти последним. «Пусть так. Никуда не денешься».

Новички до тошноты долго расспрашивали о внутреннем распорядке, о работе магазинов. Затем с надоедливой дотошностью разглядывали бесплатный билет на смотровую площадку перед Матриманди́ром – храмом, расположенным в центре городка, – и спрашивали, как записаться в зал для медитаций.

Женщина, напуганная трижды упомянутым насилием на дорогах Ауровиля, попросила продиктовать ей телефоны Службы безопасности и задала с десяток совершенно глупых вопросов. Салли отвечал невпопад, а под конец сказал, что всё можно прочитать в брошюрах, и с таким недовольством посмотрел на женщину, что та предпочла наконец забрать свою гостевую карту и уйти.

Парень, сидевший на подоконнике, в самом деле подошёл последним. Вблизи сходство показалось ещё более очевидным. Эти едва приметные ямочки на щеках, прямой нос и чуть изогнутые брови, будто навсегда застывшие в праздном недоумении. А главное, этот лёгкий прищур и скупая улыбка, отмеченная лишь уголками сухих губ.

Салли не мог пошевелиться. Напряжение стало невыносимым. Спрятав руки под стол, сковырнул болячку на большом пальце. Не помогло.

– Мне нужен хостел возле этого дерева. – Парень положил на стол фотографию.

Сказал почти без акцента. «Даже голос похож…»

Салли взглянул на фотографию, и напряжение разом ослабло. По ногам и груди растеклось приятное бархатистое тепло. Салли размяк. Тело стало таким податливым, будто он несколько часов дремал на пляже, убаюканный жарким солнцем и солёным дыханием океана.

– Вы знаете, где это? – спросил парень.

– Конечно. – Салли подцепил ногтем фотографию.

Да, это дерево – старый баньян – ему было знакомо. Эта бетонная дорожка, эти каменные клумбы, одноэтажные домики с терракотовой черепицей. И эти три человека, с таким задором смотревшие в камеру.

– Mysterium tremendum, – прочитал он на обороте снимка. – Великая тайна, да?

– Это далеко отсюда?

– Нет, что вы. У нас тут всё близко. По крайней мере, в границах Зелёного пояса.

Салли опустил голову – сделал вид, что ищет подходящий хостел в общем списке. Не хотел, чтобы его выдала улыбка. Никак не мог от неё избавиться.

Ожиданию в Ауровиле, кажется, пришёл конец.

Глава вторая. Незваные гости

Максим устал от духоты и постоянной жары, к тому же хотел спать, однако насторожённость взяла своё. Он опустился на колени. Поднял с каменного пола прозрачный кусочек пластика. Осмотрел его. Затем встал и прислонился к двери. Прислушался. Это была дверь в его комнату. Внутри стыла тишина. Кажется, никого. «Паранойя». Никто не знал, где сейчас Максим. О поездке в Ауровиль, расположенный на две с половиной тысячи километров южнее Дели, он не рассказал даже маме, и всё же постоянно напоминал себе о необходимой бдительности.

Третий день в Индии. Максиму до сих пор казалось невероятным, что он улетел из Москвы. Впрочем, постоянная слежка, разбитая голова отчима, сломанные пальцы одного из сокурсников, наконец, исчезновение Погосяна, маминого друга из Русского музея, – всё это не оставило ему выбора.

Отец Максима в безумных мечтах о древних артефактах обокрал коллекционера Скоробогатова. Тот поначалу охотился за украденной у него картиной «Особняк на Пречистенке», однако, заполучив её, продолжил преследовать Максима и этим доказал, что Шустов-старший похитил у него нечто куда более ценное. И вот Максим прилетел в Индию, которая встретила его сорокаградусной жарой. Три дня назад, выйдя из-под кондиционеров аэропорта в Дели, он замер – почувствовал, что задыхается. Влажный воздух был густым, почти осязаемым. Тело мгновенно покрылось испариной.

Солнце, скрытое за липкой плёнкой облаков, почти не жгло и всё же слепило. Максим сдался первому из настигнувших его таксистов. Согласился заплатить пятьсот рупий, не слишком разбираясь, насколько честной была такая цена. Поездка из аэропорта в центр индийской столицы оказалась оглушительно хаотичной. Водитель без сомнений перестраивался с левостороннего движения на правостороннее, останавливался на кольце поговорить со знакомым таксистом, с нескрываемым задором шёл на обгон машины, которая сама выехала на встречную полосу, чтобы в свою очередь обогнать перегруженный пассажирами автобус. У обочины мелькали запряжённые ослами телеги и велосипеды с двухметровыми пирамидами из связанных корзин или стогов сена. Едва прикрытые грязной тряпкой бедняки, погонщики скота, косматые чертенята-дети, попрошайки и торговцы ветхим скарбом успевали перекрикиваться с пешеходами, которые шли напролом через дорогу и не обращали ни малейшего внимания на надрывные сигналы вокруг.

Максим с немым удивлением следил за тем, как по заборам перебегают обезьяны с крючковатыми хвостами, как горожане не стесняются справлять нужду на тротуаре, толком не отвернувшись и потом беззаботно продолжая свой путь. Здесь всё казалось необычным, даже рекламные щиты и объявления: всюду висели предложения осветлить кожу, воспользоваться услугами электрического крематория или сходить в аквапарк, на плакатах которого радостные индийцы купались исключительно в одежде. Не менее странным было предложение сходить в Музей борьбы за освобождение, чтобы узнать о судьбе одного из сикхов, публично казнившего себя «во имя свободы индийского народа и защиты коров».

Максим не хотел задерживаться в Дели, поэтому в центре города первым делом нанял такси до Джайпýра и купил авиабилет до Пудучерри. Если верить индийцу из билетной конторы, такой маршрут был самым дешёвым с учётом летнего наплыва южан и крикетных болельщиков – в эти дни они заполонили север Индии.

– От Пудучерри до Ауровиля близко, километров десять. Доберётесь без проблем.

– Сколько возьмёт таксист? – спросил Максим.

– До Джайпура шесть часов, – объяснил индиец. – И нужно платить налоги, пошлины за пересечение границ штата, сборы на платных трассах, вы же понимаете.

– Сколько?

– Две тысячи рупий, сэр.

«Тысяча восемьсот рублей», – прикинул Максим. Решил, что цена допустимая, и согласился. Вновь спрятавшись за стеклом автомобиля, он наконец расслабился. Знал, что до вечера никто его не потревожит, надеялся за это время обдумать первые шаги в Ауровиле. Ведь у него не было ни единой зацепки, если не считать старой фотографии ветвистого дерева и сведений о том, что в Ауровиле когда-то работало представительство отцовской «Изиды».

За городом Максима встретили разодетые в оранжевые одежды паломники-шиваиты. Они были повсюду, тянулись вдоль шоссе извитой линией, изредка перекрывали движение – пели, танцевали, размахивали пёстрыми флагами и обсыпали друг друга листьями и лепестками бенгальской айвы. Водители останавливались, терпеливо ждали возможности проскочить дальше, а рядом с машинами невозмутимо вышагивали чистые, вылощенные до бархатистости коровы с высокими рёбрами-шпангоутами и длинными блестящими рогами.

Изредка встречались отдельные богатые процессии – сгустки оранжевых красок. Они неспешно продвигались под гул барабанов в сопровождении множества танцующих и неизменно оканчивались тяжёлой повозкой, в которой неподвижным идолом восседал человек с белой бородой, в красных с бордовым одеждах и с непоколебимо святым видом. Максим рассматривал эти процессии. Не понимал сути происходящего, но с интересом подмечал каждую новую деталь, удивляясь собственному восторгу, из-за которого никак не мог сосредоточиться на мыслях об Ауровиле.

Когда машина останавливалась, к её окнам приближались нищие с грудными младенцами, с покорными до уныния обезьянками, с гроздьями зелёных бананов или бродячие факиры с облупленными, едва шевелившимися кобрами, которых они то и дело подбадривали щелчками по голове.

Поток паломников оставался неисчерпаемо густым на протяжении всего пути. Жители местных деревушек просили их о благословении, а каждые пять-семь километров устраивали для них широкие навесы, под которыми любой мог бесплатно отдохнуть от палящего солнца и поесть из общего котла. Под навесами шиваиты дремали в невообразимой тесноте, прижавшись друг к другу, слившись в единую пыльно-оранжевую массу.

От водителя Максим узнал, что в праздник Шивы паломники отправлялись из родных городов к берегам одной из священных рек, Ганги или Ямуны, чтобы зачерпнуть в ведёрко воды, а затем пешим ходом, по возможности босиком, возвращались домой. Там они изливали воду на принадлежавшую семье статую Шивы, тем самым усиливая её способность защищать от невзгод и творить чудеса. Иные паломники проходили по несколько сотен километров. Их путь в губительной жаре и влажности мог затянуться на восемь-десять дней. Встречались и те, кто всю дорогу одолевал бегом, задерживаясь лишь на короткие ночёвки.

– Не всем хватает сил вернуться домой, – признался водитель.

Жара в самом деле стала гнетущей, припекало даже в машине с кондиционером. Коснувшись потолка, Максим отдёрнул руку, до того горячим тот оказался. Неудивительно, что дальнобойщики, припарковавшись на обочине, предпочитали отдыхать под днищами своих грузовиков.

К вечеру Максим добрался до Джайпура – «розового города», в котором закон уже больше века обязывал жителей строить дома исключительно из розового камня. Несмотря на это традиционное цветовое однообразие, кварталы здесь были по-индийски цветастыми из-за броских, налепленных друг на друга объявлений и рекламных плакатов. Распрощавшись с водителем, Максим заторопился в отель. Не хотел оставаться на улице. Стоило выйти из машины и вдохнуть дымную ароматность Джайпура, как интерес к индийской жизни ослаб. Недовольство и тоска по дому только увеличились, когда Максим увидел свой номер на первом этаже – тесную коробку, в которой немудрено однажды проснуться и обнаружить, что ты у себя в постели превратился в страшное насекомое.

Максим не мог уснуть и до первых сумерек простоял возле окна. На улице громко торговали крупой, орехами, пряностями. Над сточной канавой, не снимая сари – длинного куска ткани, обёрнутого вокруг тела и одним концом перекинутого через плечо, – мылилась и обливалась из тазика женщина. Рядом с ней, на тротуаре, работал брадобрей: скользил опасной бритвой по шее очередного клиента, ничуть не заботясь о том, что в метре от его подвижного локтя проезжали машины и мопеды. Тут же его помощник сковыривал у другого клиента большую папиллому в подмышке – оттягивал её пальцами и пробивал в основании иголкой.

Максим невольно задумался, как здесь, в Индии, чувствовал себя отец. И не только в Индии – везде, где ему довелось побывать во время бесчисленных и безумных экспедиций, от Африки до Южной Америки. Отойдя от окна, рухнул на кровать. Лежал с закрытыми глазами на затхлой простыне и пытался вообразить, как пройдёт встреча с отцом, если тот в самом деле окажется в Ауровиле. Готовился встретить его непроницаемым взглядом. Ни слова не говорить ему о том, как страдала мама, как в муках умирал дедушка. Главное, сбросить на отца историю со Скоробогатовым – пусть сам разбирается со своими долгами – и без промедления вернуться назад, к нормальной жизни.

А ведь у Шустова-старшего тут, в Индии, или в другом, не менее отдалённом уголке мира вполне могла появиться новая семья. «Плевать. Ко мне это не имеет отношения».

Что делать, если отца не окажется в Ауровиле, Максим не знал. Чего добивался Скоробогатов, почему так отчаянно искал следы Шустова? Как объяснить странности, связанные с картиной Берга, которую тот, если верить установленным датам, написал уже после своей мнимой смерти? Что означает символ, найденный на внутреннем слое «Особняка», да и сам изображённый там город? Наконец, зачем вообще отец оставил путаные подсказки, которые в итоге привели Максима в Индию? Слишком много вопросов, а вместо ответов – догадки, фантазии, подозрения и ничего более.

Погрузившись в тревожные мысли, Максим и не заметил, как уснул. На следующий день отправился прямиком в аэропорт, где провёл в ожидании почти четыре часа, прежде чем услышал о посадке на свой рейс.

В Пудучерри найти такси до Ауровиля не составило труда, и через сорок минут Максим уже стоял на входе в Гостевой центр. Администратор, неприятный мужчина, лицо которого было исполосовано глубокими шрамами и частично обожжено возле шеи, опознал дерево на фотографии и сумел подобрать ближайший к нему гостевой дом.

Максим наспех заселился в номер и сразу отправился к баньяну, под которым двадцать лет назад сфотографировались такие улыбчивые мама, отец и его партнёр по «Изиде» Константин Сальников. По словам мамы, Сальников в своё время нянчился с маленьким Максимом, помогал ей справиться с чересчур резвым для своего возраста мальчишкой. Сейчас, оказавшись поблизости, он помог бы, многое объяснил бы… Вот только, если верить Покачалову, ещё одному партнёру отца по «Изиде», Сальников давно вышел из игры: «У Кости была жена и дочка. И я видел, что с ними сделали. А потом они взялись за меня. Но мне повезло, да, повезло. А вот про Костю я с тех пор ничего не слышал».

Вспоминая этот разговор, Максим ходил вокруг большого баньяна. Довольно низкую крону удерживали толстый ребристый ствол и десятки воздушных корней, некогда свисавших с веток, а теперь вросших в землю и превратившихся в самостоятельные стволы. Баньян почти не изменился, был таким же, как на фотографии. Максим остановился на том месте, где когда-то стоял отец. Замер. Прислушался. Будто надеялся, что произойдёт нечто важное. Будто ему было достаточно добраться до городка, указанного на отцовском глобусе, и разгадка всех тайн сама упадёт в руки. Но ничего подобного не произошло.

Максим без толку крутил подставку из-под глобуса. Вспоминал подсказку из зашифрованного письма: «Когда мир лишится оков, оковы станут ключом, и ты расскажешь о своём путешествии, чтобы узнать мою тайну. А вместо крови прольётся вода». Каким образом превратить оковы в ключ, Максим не понимал. Оставалось разузнать что-нибудь о некогда работавшей здесь «Изиде». Ведь могли сохраниться архивы, письма, папки, хоть что-то! Но первым делом Максиму нужно было как следует выспаться. Он даже в Гостевом центре умудрился дважды задремать.

Максим неспешно вернулся в гостевой дом. Поднялся на второй этаж и тогда увидел, что перед его дверью лежит прозрачный кусочек пластика. Поднял его, сжал в кулаке. Прислонился к двери, но ничего подозрительного не услышал. Помедлил в сомнениях. Наконец достал из рюкзака ключ.

Вошёл внутрь.

Заглянул в ванную. Прошёлся по комнате. Выглянул на балкон и с подозрением осмотрел заросли ближайших кустов, уже тонувших в сумраке надвигавшейся ночи. Затем переворошил кровать. Ничего не обнаружил.

Вновь посмотрел на кусочек пластика. Днём вы́резал его из бутылки. Простейший маячок – закладываешь под дверную петлю, а вернувшись, сразу видишь, что у тебя побывали незваные гости.

Горничных тут не было. Постельное бельё предстояло сдавать и обменивать на чистое самостоятельно. Да и какая горничная пошла бы обслуживать номер, в который едва заселился новый жилец? Быть может, стандартная проверка? Мало ли что привёз новичок. Наркотики или оружие. Какую-нибудь запрещённую литературу. «Вот тебе и город свободы». В конце концов, уборщица могла заглянуть сюда по ошибке, перепутав этот номер с другим, где требовалась уборка после выселившегося постояльца. Такие объяснения отчасти удовлетворили Максима.

«Паранойя…»

И всё же, укладываясь спать, он обещал себе быть настороже и смотреть по сторонам. Ведь именно об этом просил администратор Салли в Гостевом центре: следите за уровнем бензина в баке и за тем, кто вас окружает.

– Спасибо за предостережение, – сквозь зевоту прошептал Максим.

Глава третья. Зои

Это был Максим. Никаких сомнений. Зои много слышала о нём за последние два дня. Он казался располагающе степенным, задумчивым. Нет, Зои понимала, что это лишь первое впечатление, однако доверилась ему. Решила пересесть к Максиму со своим подносом. Он всё равно сидел один. Почему бы и нет? Это будет забавно. Вообще Зои не любила общаться. Просто не знала, о чём говорить. Вот соберутся все на веганскую вечеринку, или не обязательно веганскую – на любую вечеринку, и говорят, смеются, а Зои теряется. Но к Максиму она всё-таки подсела. Потому что ей стало интересно.

– Привет.

Сказала это по-русски. Думала, Максим начнёт спрашивать, как она поняла, что он из России, но Максим просто кивнул и ни о чём таком спрашивать не стал.

– Я Зои!

Зои протянула через стол руку. Максим пожал её нехотя, да и не пожал вовсе, а едва коснулся, скорее символически, и тут же вернулся к завтраку. На подносе у него стояли омлет с овощами, овсянка с мёдом и бананом, масáла-чай и манговое ласси. Хорошенький набор.

– Вообще, конечно, меня зовут Зоя. Но я всем говорю, что я Зои. Точнее даже, Зóуи. Как Зои Салдана или Зои Кравиц, понимаешь? Вот. Но ты можешь звать меня Зоя, если так привычнее, хорошо?

– Хорошо. – Максим посмотрел на её лицо.

Зои смахнула с головы капюшон и тут же провела ладонью по гладко выбритой макушке. Ждала, что Максим удивится. Развеселилась, увидев, что в его взгляде не промелькнуло даже тени удивления. Ни цветная татуировка колибри, застывшей на её виске, ни чёрное титановое кольцо в брови, ни розовые тоннели в ушах – ничто из этого не привлекло его внимания. Ну или Максим оказался до тошноты сдержанным: в мыслях охал и ахал, а сам изображал невозмутимость. Зои надеялась, что это не так. Присмирев, она мельком огляделась. Сообразила, что за ними могут наблюдать. Но, кажется, никого из посторонних в столовой не было. Только четыре постояльца из гостевого дома. Она уже видела их раньше.

Столовая, в общем-то, больше походила на кафе в офисном здании. Выбеленные стены, крупная серая плитка на полу, зелёные пластиковые стулья с металлическими ножками, парочка заурядных фотографий в рамках, а главное – панорамные окна, забранные решёткой с широкими ячейками. Максим сидел так, что ему открывался хороший вид на стоявший во дворе баньян.

– Отращиваешь бороду? – Зои посмотрела на мягкую юношескую щетину Максима. Глупый вопрос, но ей хотелось любой ценой втянуть его в разговор.

Максим не ответил. Да и на Зои больше не смотрел. Сосредоточился на еде, будто надеялся скорее покончить с завтраком и выйти из столовой.

– Мне вот всегда было интересно, зачем они бреются. Ну, сосед Патрик из «Вымирания», Шон Коннери из «Скалы». Или Алан из «Джуманджи». Они, как приходят в себя, зачем-то сбривают бороду, странно, да? И волосы срезают, а они там у них такие красивые, густые. И вообще, они поначалу смотрятся брутально, как… звёзды кантри или рока. А в итоге превращаются в каких-то офисных клерков. Зачем? Никогда не понимала.

Максим по-прежнему молчал. Допивал ласси. Ещё две-три минуты, и он уйдёт. Зои ненадолго растерялась, а потом оживилась. Как же она сразу не сообразила? Купить внимание Максима было не так уж сложно. И уж, конечно, не разговорами о бороде Шона Коннери.

– Ты тут давно?

– Пару дней.

– А я семь лет, представляешь?

В точку! Вот теперь он посмотрел на неё с интересом.

– Ну, почти семь лет. На самом деле две тысячи четыреста пятьдесят один день.

– Ты считаешь?

– Нет… Считает кое-кто другой, а я только подсматриваю, – Зои рассмеялась.

Максим уже не торопился допивать ласси, а Зои наконец взялась за фруктовый салат. Чувствовала, что теперь не упустит Максима.

– Чем занимаешься? – осторожно спросил он.

– Работаю в магазине одежды у «Солнечного кафе». Может, видел? Это в Гостевом центре.

– Видел.

– А в храме, в Матримандире, уже был?

– Только на смотровой площадке.

– Ну, там самое главное внутри. И я не про кристалл из зала для медитаций, слышал о таком? Он классный. Весит больше тонны. Оптически совершенное стекло, которое после отливки охлаждали пять недель. Так вот, там есть кое-что поинтереснее. Подземные тоннели! – произнесла Зои сдавленным шёпотом и опять насторожённо огляделась. – Представляешь? Самые настоящие тоннели под храмом! Их давно закрыли, и про них почти никто не знает.

– Никто не знает, а ты знаешь?

– За семь лет чего только не пронюхаешь, – рассмеялась Зои.

Она чувствовала, что Максиму не терпится расспросить её об Ауровиле. И даже догадывалась, какие вопросы он задаст, но пока не давала ему этой возможности, наслаждалась преимуществом.

– Хочешь, проведу тебя в Матримандир? Можем помедитировать вместе.

– Помедитировать? – Максим скривился. – Это вряд ли.

– Почему?

– Я в этом ничего не понимаю.

– Не страшно. Я помогу. Подберу нужные книжки. Ты читал что-нибудь из Матери? Она вот с четырёх лет медитировала.

– Мирра Альфасса? Нет, не читал.

– Напрасно. Там интересно. Начни хотя бы с «Учения цветов».

– Звучит… интригующе.

– Ещё бы! Мать писала, что цветок – это идеал нашего бытия. «Каждый из нас должен стремиться к тому, чтобы уподобиться цветам: стать открытым, честным, равным, щедрым, приветливым».

– Щедрые и честные цветы?

Максим покончил с завтраком, но уходить явно не собирался. В столовой тем временем собралось ещё пять или шесть постояльцев, и Зои была этому только рада – в гуле их голосов можно было говорить свободно, не опасаясь, что тебя подслушают.

– Да. Мать учила, что нужно полюбить цветок, позволить ему влиять на тебя. Наладить с ним душевную связь.

– Душевную связь с цветком?

– «Когда вы становитесь восприимчивы к душевным вибрациям цветов, усиливается ваша сокровенная связь с вашей собственной душой».

– Это цитата?

– Да. Из «Учения цветов». Я его несколько раз читала.

– И ты во всё это веришь?

– Не знаю, не думала об этом.

– То есть как?

– Ну, просто читала, и всё. Мне это нравится. А верить или нет… Не знаю. Просто всё это любопытно. Мать говорила, что цветы чувствуют красоту. И они умеют любить. Цветение – их форма любви. «Если видите, как цветок раскрывается солнцу, знайте, что в этом он проявляет желание дарить красоту».

Максим тихо вздохнул, однако не стал прерывать Зои.

– В Ауровиле было много цветов. Мать даже делала из них амулеты. Говорят, один такой амулет из лепестков она подарила шотландскому скалолазу. Он потом упал со скалы, метров с десяти, и не просто выжил, а вообще даже не поранился.

– И ты в это веришь?

– В то, что он упал, или в то, что выжил?

– В то, что его спас именно амулет.

– Я такого не говорила. Да и опять же, не думала, верить этому или не верить. Мне просто любопытно обо всём этом читать. Там ведь на самом деле всё запутано, я многого не понимаю. Особенно разговоры про карму. Ведь карма – это закон причины и следствия, так?

Максим неуверенно повёл плечами.

– Тебе воздаётся за все поступки, – продолжала Зои, – если не в этой жизни, то в одной из следующих. Сделаешь добро, и оно к тебе вернётся. Всё, казалось бы, просто. А вот в Пудучерри – был там? – на базарной площади раньше стояли ребята с белыми голубями. В каждой корзинке – по десять голубей. И туристам предлагалось отпустить их за тысячу рупий. То есть, по сути, им продавали благие заслуги, забавно, правда? Платишь тысячу рупий, отпускаешь голубя, и вроде как это тебе зачтётся. Мелочь, конечно, но ведь последняя соломинка сломала спину нагруженного верблюда. Ты понимаешь, о чём я?

– Да, – кивнул Максим.

– И туристы охотно выкупали голубей. Чувствовали, что делают нечто важное, благородное. Не знали, что крылья у них подрезаны – голуби не могли улететь далеко, а в соседнем квартале их заново отлавливали мальчишки и возвращали назад, на базарную площадь. Самых выносливых хватало почти на двадцать таких полётов, потом они умирали.

Зои всегда хотелось плакать, когда она пересказывала эту историю.

– Видишь, как всё сложно? – продолжала она слабым голосом. – Ведь получается, туристы покупали для голубей не свободу, а долгие мучения, хотя и не знали этого. И что тогда им засчитается в карму: злой поступок или благое намерение? В жизни ведь так часто бывает. Думаешь, что помогаешь кому-то, а потом выясняется, что твоя помощь, например, развратила человека, лишила его самостоятельности и в итоге погубила. Ну, это я немного утрирую, чтобы объяснить, – Зои нахмурилась.

Сама не ожидала, что заговорит на такую серьёзную тему. Ненадолго замолчав, решила всё-таки закончить начатую мысль:

– Конечно, проще сказать, что благое намерение искупает любые последствия. Мол, невозможно всё предвосхитить, и ты в итоге несёшь ответственность только за свои мотивы. Многие так и говорят. Ведь бывает и наоборот, люди пытаются кому-то напакостить, а в итоге помогают человеку – делают его сильнее, вовремя показывают несовершенство мира, ну… то есть выступают чем-то вроде предостережения. Ты понимаешь, о чём я, да?

И как тут оценивать поступки? – Зои развела руками. – С теми же голубями… Ведь можно было догадаться, что там происходит. Проявить чуточку сообразительности. Я вообще считаю, что доброму человеку нельзя быть глупым. Доброта накладывает какую-то ответственность, что ли, требует ещё и проницательности. Прости, я что-то увлеклась… Только хотела сказать, что тут всё запутано. Конечно, с цветами Матери попроще, но и там много любопытного.

Максим слушал внимательно, и Зои казалось, что его внимание вполне искреннее. Так или иначе, он выждал ещё несколько минут, пока Зои не закончила говорить про «Учение цветов», и потом сразу, без предисловий, спросил про «Изиду».

Зои призналась, что слышала об этой фирме и даже знала дом, где когда-то располагался их офис, но в остальном ничего важного сообщить Максиму не смогла.

– «Изиду» давно закрыли. Там теперь магазинчик. Торгуют ароматическими маслами.

– Думаешь, сохранились архивы?

– Не знаю. Это тебе в администрацию надо. А что?

– Ищу человека, который когда-то тут жил.

– А кто он?

Максим помедлил, прежде чем ответить. Наконец сказал, что у него в номере есть фотография.

– Может, ты его узнаешь. Мне бы хоть дом найти, где он жил.

Зои не сдержала улыбку. Она была в восторге от приключеньица, в которое себя втянула, а возможность взглянуть на фотографию, о которой она столько слышала в последние дни, показалась ей просто-таки чудесной.

Из столовой отправились напрямик в гостевой дом. По пути коротко обсудили администратора, пугавшего новичков своим покрытым шрамами лицом, и его вечно жующего бетель помощника Баникантху. Зои было смешно говорить о Салли так, будто она его почти не знала. «Интересно, что бы он сказал, если бы сейчас увидел меня с Шустовым-младшим?» И опять Зои насторожилась. Догадывалась, что за Максимом следят, и только надеялась, что ей поверят, если она потом назовёт их встречу случайной.

Зашли в гостевой дом, быстро поднялись на второй этаж. Зои со смехом рассказала, как однажды сюда повадились ходить обезьяны – они пробирались через балкон, в раскрытые окна. Украли у одного из постояльцев планшет, а потом сидели на пальме и с невозмутимым видом наблюдали за бедолагой, бесновавшимся внизу, грозившим подпалить им зад и ободрать хвост.

– Стой. – Максим перегородил путь рукой, и Зои, не ожидавшая этого, уткнулась в неё грудью.

– Что…

– Тише! – прошептал Максим и дальше пошёл совсем беззвучно.

Зои не понимала, что происходит, и ей это нравилось. Она тут же приняла новую роль и стала на цыпочках красться вслед за Максимом. Следила за его движениями и прислушивалась, надеясь уловить что-то необычное.

Максим остановился возле двери. Присел на корточки и поднял с пола какую-то пластмасску. Прозрачный квадратик.

– Что это? – прошептала Зои.

Максим даже не посмотрел на неё. Выпрямившись, всем телом прислонился к двери и опять замер.

Зои последовала его примеру, встала рядом с ним. Теперь их лица, прижатые к шероховатой филёнке, оказались так близко, что Зои почувствовала настороженное дыхание Максима, и это развеселило её ещё больше. «Вот уж точно, приключеньице», – обрадовалась она и тут услышала голоса в номере.

Говорили два человека. Слишком тихо, чтобы разобрать слова. Кажется, мужчина и женщина. Или две женщины. Трудно сказать.

– Это твой номер? – шёпотом спросила Зои.

Максим кивнул.

– И кто-то к тебе забрался! – она от восторга расширила глаза. – Кажется, говорят по-русски.

– Тише.

Зои на мгновение подумала, что там, внутри, вполне мог быть кто-то из знакомых ей людей. Сталкиваться с ними она не хотела. В испуге отстранилась от двери.

Максим вдруг заторопился назад, к лестнице. Жестом позвал Зои за собой и уже на первом этаже попросил её вернуться в столовую, подождать его там. Зои не спорила. Почти смирилась, что так и не узнает, чем тут всё закончится. Но потом не сдержала любопытства и последовала за Максимом, который вышел на улицу и тут же свернул за угол – продираясь через кусты, направился в сторону балконов.

Вскоре Зои поняла, что именно задумал Максим, и от восторга разве что не захлопала в ладоши. Пожалуй, ничего более увлекательного в этом году с ней не происходило. Если не считать знакомства с австралийским сёрфингистом, который попытался выкрасть её из Ауровиля. Да, забавная история. И всё же Зои чувствовала, что история с Максимом окажется куда более увлекательной; достаточно было вспомнить, чей он сын.

Глава четвёртая. опасное решение

Идея забраться на балкон и подсмотреть, кто именно проник в номер, оказалась глупой. Максим понял это, когда застрял между первым и вторым этажами. Слишком высокие потолки. А на стенах не было уступов, и приходилось подтягиваться исключительно на руках. К тому же здание гостевого дома явно задумали оригинальным, как и весь Ауровиль, поэтому один балкон от другого отделяла дополнительная бетонная плита, выполнявшая роль своеобразного козырька, – чудесная находка горе-архитектора, из-за которой Максиму никак не удавалось подняться. Он едва дотянулся руками до кромки своего балкона, вцепился в неё пальцами, но вскарабкаться не мог. Так и повис, готовый в любой момент пролететь не меньше шести метров и грохнуться в кусты, через которые с таким трудом продирался несколько минут назад.

Опустив голову, заметил Зои. Она стояла чуть в отдалении. Следила за Максимом. Ободряюще кивнула ему, будто он только и ждал её разрешения, прежде чем подняться выше.

Максим злился, понимал, что угодил в дурацкое положение исключительно по собственной воле.

Наверху скрипнула дверь. Опять эти голоса. Непрошеные гости вели себя чересчур спокойно. Не таились. Значит, думали, что опасность им не угрожает. И правильно.

Шорох шагов. Кто-то вышел на балкон.

Максим затаился. В руках от усталости началась дрожь. Постарался удобнее перехватить кромку плиты, в итоге чуть не упал. К тому же от неожиданности стукнулся коленкой о стену.

Шаги приблизились.

Его услышали.

Оставалось спрыгнуть в надежде, что кусты смягчат падение и заодно укроют Максима от чужих глаз. Он бы так и сделал, но в следующую секунду увидел над собой женское лицо.

Поражённый, ненадолго забыл об усталости и раздражении.

Мягкий, округлый подбородок. Забранные за уши светлые волосы. И для здешних мест чересчур белая кожа, спрятанная в тени бежевой шляпки.

– Привет, – кивнула девушка и тут же рассмеялась беззвучным смехом.

Максим какое-то время не мог пошевелиться. Не думал, что увидит её здесь, в Индии, и уж конечно, не предполагал, что она окажется в его номере.

Не было времени гадать, как такое вообще могло произойти. Руки окончательно онемели. Теперь в самом деле оставалось только прыгнуть в кусты. Сломанная нога стала бы блестящим результатом акробатической вылазки.

– Ты тут как? – Кажется, девушку забавляло его положение.

Понимая, что побелевшие от напряжения пальцы вот-вот соскользнут с бетонной кромки, Максим приподнялся, насколько хватило сил, и, толкнувшись ладонями, бросил руки вперёд.

Мог запросто сорваться, попутно стукнуться о козырёк, затем о выступ первого балкона. Но, к счастью, уцепился за решётку балюстрады и без промедления подтянулся. Едва закинув ноги на бетонную кромку, успокоился. Теперь можно было отдышаться.

Снизу, где-то за углом, Зои радостно захлопала в ладоши.

– Тебе помочь?

Максим не ответил. Только зажмурился, будто надеясь, что, открыв глаза, увидит пустой балкон. Однако, сколько бы он ни моргал, Аня оставалась на месте.

Да, это была Шмелёва Аня. В зелёных шортах, белой рубашке и ужасной курортной шляпке.

Аня…

Пройдя мимо неё в номер, Максим уже не удивился, обнаружив там Диму. Тот стоял возле кровати и, словно биту, держал в руках трость. Должно быть, решил, что к ним лезут воры, и приготовился защищать сестру. Максим усмехнулся. Прошёл через комнату. Остановился у входной двери.

Дима и вернувшаяся с балкона Аня смотрели на него с ожиданием и страхом. Должно быть, считали, что Максим ведёт себя странно. Он понимал это, однако не торопился их успокаивать. Так и не придумал, как отнестись к появлению Шмелёвых в Ауровиле.

– Где вы остановились?

– На первом этаже, – не сразу ответил Дима. – Почти под тобой.

Несмотря на жару, он, как и всегда, был в джинсах, в застёгнутой на все пуговицы клетчатой рубашке и начищенных ортопедических ботинках, которые вынужден был носить после перелома левой ноги.

Максим решил, что не будет спрашивать, как и почему Шмелёвы оказались в Индии, как узнали, где он остановился, и как проникли в его номер. Впрочем, на последний вопрос он мог ответить и сам.

– Значит, отмычки у тебя с собой?

Аня и Дима растерянно переглянулись. Не ожидали такого приёма. А на что они, собственно, рассчитывали?

– Да, – кивнул Дима. – Мы… Я подумал, будет весело. Ты ведь не знал, что мы приехали. А тут заходишь в номер и видишь нас.

– Прости. – Аня сняла шляпку и бросила её на кровать. – Надо было предупредить. Глупо вышло.

Дима хотел сказать что-то ещё, но в это мгновение кто-то дёрнул за ручку входной двери.

– Вы кого-то ещё привезли?

– Нет, мы одни, – Аня качнула головой.

Максим отщёлкнул замок и чересчур порывисто толкнул дверь. Едва не ударил стоявшую за ней Зои, о которой успел позабыть.

– Класс! – Зои произнесла это с таким детским задором, что Максиму всё происходящее на мгновение в самом деле показалось забавной игрой. – Я всё видела! Ты молодец. Я бы так не смогла. Там ведь даже зацепиться не за что.

Зои вошла в номер. Увидела Шмелёвых. Не дожидаясь, пока Максим представит её, назвала себя с уже привычным упоминанием Зои Салданы и Зои Кравиц и с пояснением, что её можно называть просто Зоей.

Дима уставился на неё с нескрываемым восторгом. Гладко выбритая голова, тоннели в ушах и татуировка на лице явно впечатлили его, равно как и суетливая манера говорить. Зои нервически перескакивала с одной темы на другую, принималась заламывать руки, оттягивать рукава рубашки – расправляла их и вновь закатывала, показывая на запястье плетёный браслет из радужных нитей. Заметив его, Аня оживилась:

– Как у Ренесми.

– Да!

Зои рассмеялась и добавила, что это точная копия.

– Даже застёжка такая же! У меня ещё рюкзак «Дженспорт».

– Горчичный? – спросила Аня.

– Да. Горчичный. Замша. Точная копия!

Максим с сомнением посмотрел на Диму. Тот в ответ пожал плечами – тоже не понимал, что происходит.

Зои быстро со всеми познакомилась. Через каких-то полчаса общалась со Шмелёвыми так, будто знала их много лет. Даже успела обсудить с Димой его трость и хромую ногу. Заявила, что это помогло бы Диме стать актёром, потому что иногда бывает так, что здоровые руки и ноги только мешают сниматься в кино, как в случае с Роуз Макгауэн в «Планете страха» или с другой актрисой, имя которой Зои позабыла, в «Плохой партии» с Киану Ривзом.

Максим устал от этой болтовни и наконец оборвал Зои на полуслове – показал ей фотографию, ради которой они, собственно, сюда и пришли.

– Узнаёшь кого-нибудь?

– Как он изменился, – с неожиданной грустью сказала Зои.

– О ком ты? – насторожился Максим.

– О баньяне… – Зои вздохнула. – Его теперь завесили тряпками, фонариками, корзинками. Как-нибудь попробую всё это убрать. Он тут, на снимке, такой красивый.

Зои долго рассматривала фотографию. Пожалуй, чересчур долго. И в конце признала, что никто из трёх людей под деревом ей не знаком. Предложила показать фотографию кому-нибудь из старожилов. Затем позвала вместе прогуляться до баньяна. Аня эту идею поддержала и, схватив с кровати шляпку, первая устремилась к двери.

– Мать говорила, что баньян – важный символ учения. Настоящий отец или гуру, то есть наставник, должен уподобиться баньяну, – сказала Зои, когда они встали ровно на том месте, где когда-то стояли Шустовы с их другом Сальниковым.

– Мать? – шёпотом переспросил Дима.

– Мирра Альфасса. Местная… святая, – так же шёпотом ответил Максим.

– Понятно. А она странная, да?

– Мать?

– Зоя.

На это Максим не ответил. А в следующий раз, когда Дима попробовал шутить над Зои, вступился за неё и предложил Диме приберечь шутки для кого-нибудь, кто сможет ему ответить.

– Когда баньян молоденький, – продолжала Зои, больше обращаясь к Ане, – у него совсем слабый ствол. Его легко срубить. Потом от его ветвей опускаются воздушные корни, они врастают в землю и сами превращаются в стволы. Видишь, – Зои указала на новый росток воздушного корня. – Мать говорила, что ветви и общая крона – это учение гуру. А новые стволы – его ученики.

И вот проходят десятилетия, проходят века, учеников становится больше, и баньян превращается в целую рощу связанных воедино деревьев. Между ними поют птички, отдыхают животные, иногда протекают речки. Этот баньян, – Зои коснулась ближайшего к ней ствола, – не такой уж старый, к тому же его подрезают. А бывают действительно гигантские – такие вот рощи, о которых говорила Мать. Главный ствол теряется среди других стволов и однажды отмирает. А жизнь, которую он начал, остаётся. Так и учитель однажды уходит, оставляя после себя цветущую рощу учеников. Он умер, его имя забыто, но оставленное им учение продолжает благоухать ещё долгие годы.

Зои ненадолго затихла. Потом улыбнулась и положила ладонь Ане на предплечье.

– Прости, я увлеклась. – Повернувшись к Максиму, добавила: – Оставь мне фотографию. Я поспрашиваю знакомых.

Зои преследовали резкие перепады настроения: от детского возбуждения до неожиданного, почти старческого умиротворения. Максим подумал, что в минуты такого спокойствия, когда у неё не дрожали руки, не бегали глаза, Зои становилась по-своему красивой.

– Фотография мне самому пригодится, но ты можешь переснять её на телефон.

– У меня нет телефона, – Зои с виноватым видом пожала плечами.

Наконец решили сделать обычную ксерокопию и договорились встретиться утром в столовой.

В следующие два дня гуляли по Ауровилю вчетвером, и как-то всякий раз получалось, что Максим шёл с Аней, а Зои – с Димой. Зои вела себя свободно, и Диме это нравилось. Она брала у него трость, шла с ней, комично прихрамывая на обе ноги, заявляла, что в неё нужно спрятать выдвижное лезвие и при случае использовать его в драке, как это делал Сахарин в «Приключениях Тинтина». Не стесняясь, ерошила Димины кудри, говорила, что сама в детстве ходила с длинной косой. Рассказывала Диме об «Учении цветов» и других книгах Мирры Альфассы. Дима не отставал от неё ни на шаг.

Зои пока что не смогла помочь Максиму. Ни один из её знакомых не признал сфотографированных под баньяном Шустовых, а «Изиду» все называли лишь очередной конторой из сотен тех, что появлялись и закрывались тут каждый год. Но Максим не унывал.

Во вторник Зои предложила прокатиться на бесплатных гостевых велосипедах до Матримандира. Аня вежливо отказалась: не забыла о том, что случилось с братом прошлой осенью. Но Дима рьяно поддержал эту идею, и даже Максиму не удалось его отговорить.

– Мужик что бык, – вздохнула Аня и только попросила Зои ехать не слишком быстро. Велосипеды оказались маленькие, ржавые, к тому же с неудобным сидением без регулировки; на поворотах колени то и дело упирались в руль, ехать приходилось с широко расставленными ногами.

Матримандир был сердцем Ауровиля и представлял собой довольно любопытное сооружение. В основе храма, на возведение которого ушло почти сорок лет, были два гигантских перекрещенных эллипса из железобетона. На этих эллипсах держалась сетчатая конструкция, из которой в итоге сложился геодезический купол тридцати шести метров в диаметре. Сферическую основу укрыли полутора тысячами вогнутых позолоченных дисков. Храм напоминал циклопический приплющенный шарик для гольфа, рухнувший с неба и взбугривший вокруг себя красные глыбы земли.

По словам Зои, Матримандир со всеми прилегающими садами служил символом любимого цветка Матери, цветущего лотоса. Взглянув сверху, можно было бы увидеть, что храм – его сердцевина, а сады – не что иное, как двенадцать лепестков, с которых и начинались главные улицы Ауровиля; от храма они расходились дугами, из-за чего планировкой городок напоминал скрученную спираль галактики.

Такой же галактической была планировка внутри храма, однако изучить его архитектуру Максим отказался: заметил, что они и без того много времени тратят на совершенно неуместные прогулки. После того как Зои вновь упомянула подземные тоннели под храмом, Максим прервал её, заявил, что экскурсия окончена, и отправился в Гостевой центр, чтобы вновь переговорить с администратором. На встречу они пошли втроём с Аней и Димой. Зои их сопровождать отказалась, сославшись на работу в магазине.

Прошло три дня с тех пор, как Шмелёвы объявились в Ауровиле. За это время Максим ни разу не заговорил с ними об их внезапном приезде, впрочем, понял всё и без объяснений. Дима решил-таки несложную загадку из девяти подсвеченных на глобусе названий, вспомнил об индийском офисе «Изиды» и, конечно, догадался, куда именно улетел Максим. Закрыв сессию, Шмелёвы последовали за ним, у них на то были веские основания.

– Мы не могли тебя бросить, – Аня подтвердила рассуждения Максима. Более того, сказала, что это Дима настоял на их поездке: – Он сказал, мы должны тебе помочь, да и… Ты боишься, что люди Скоробогатова придут к твоей маме. А мы боимся за своих родителей. Ведь если ты ничего не найдёшь… Следующими на очереди будем мы. – Аня старалась говорить как можно мягче, будто извиняясь перед Максимом. – Родители уехали в Грецию и думают, что мы с Димой сейчас у моей подруги в Испании, вот так. Пришлось обмануть их.

Максим не упрекал Шмелёвых и только удивился, узнав, что Дима не рассказал сестре про загадку с глобусом.

– Не знаю, Макс… – призналась Аня. – Дима толком ничего не объяснял. Просто сказал, что нужно лететь именно в Ауровиль. А что?

Максим пожал плечами. Всё это не имело значения. Нужно было сосредоточиться на игре, которую затеял Шустов-старший, понять, зачем он привёл их в Ауровиль и почему не оставил других подсказок.

Администратор принял посетителей с неожиданным радушием. Даже попросил помощника Баникантху приготовить им масала-чай. Впрочем, индиец не торопился выполнять его просьбу – сидел на месте, будто ничего не слышал, и только минут через десять отправился наконец за чашками.

Шрамы и ожоги обезобразили Салли: он улыбался, во всём показывал расположение, а его лицо от этого становилось ещё более отталкивающим. Подобное уродство не вызывало страха, только отвращение и сочувствие.

Дима безучастно сидел на белом пластиковом стуле, осматривал необычную конструкцию потолка с вентиляторами и стальными решётчатыми балками. Максим, не уверенный, как лучше вести разговор, тоже молчал. И только Аня поддерживала беседу с Салли, надеясь выведать у него хоть какие-то сведения.

– Может, рассказать ему, что случилось на самом деле? – неожиданно спросил Дима по-русски, не опасаясь, что администратор его поймёт.

– А что случилось на самом деле? – Максим нахмурился.

– Ну, твой отец исчез и мог оставить здесь нечто важное, из-за чего гибнут люди.

– Нет, – коротко ответил Максим и больше не добавил ни слова.

Салли внимательно записал имя Шустова, название его фирмы, пообещал непременно что-нибудь выяснить, невпопад спросил о работе столовой. Довольный, кивнул, услышав, что кормят тут хорошо, а других вопросов не задавал. Даже не поинтересовался, с чего вдруг Максим ищет своего отца и чем именно занималась упомянутая «Изида».

Максим не верил администратору. Ни на секунду. Не удивился бы, узнав, что Салли знаком с Шустовым-старшим и даже затаил на того обиду. Отец умел заводить врагов. Выйдя на улицу, Максим сказал, что не хочет привлекать внимания, поэтому больше к администратору не пойдёт.

– И что дальше? – спросил Дима.

– Посмотрим, – Максим в раздражении дёрнул плечами.

Прошёл ещё один день безрезультатных поисков. Максим, отчаявшись, отправился на окраины Ауровиля. Не знал толком, что ищет, понимал тщетность слепых поисков, однако сидеть на месте не мог. Шмелёвы безропотно его сопровождали, и даже Дима, утомлённый долгой ходьбой и прихрамывавший больше обычного, всегда молча шёл следом.

Они выбрались за границы Зелёного пояса. Увидели, что окраинные улочки лежат в запустении. Здесь словно пронёсся ураган, с последствиями которого никто и не думал бороться. За синей сеткой-рабицей стояли недостроенные или просто разрушенные дома. Среди кирпичных остовов и железобетонных каркасов неожиданно встречались вполне ухоженные жилые коттеджи с солнечными батареями и ограждёнными колючей проволокой цветущими садами.

– Вот тебе и город будущего, – без улыбки сказала Аня.

На пыльных, местами осевших дорожках изредка встречались прохожие: белые женщины лет пятидесяти, покрытые татуировками и одетые по-молодёжному беспечно, такого же возраста мужчины с густыми, неуклюже завитыми бородами. Рядом проскальзывали мопеды и однотипные ржавые велосипеды.

В остальном окраины оказались малоинтересными. Вернувшись к гостевому дому, Максим несколько часов просидел под баньяном. Всматривался в его ветви, вспоминал слова Зои про отца или гуру, подобных баньяну. Представлял самого себя воздушным корнем. Вновь и вновь обдумывал положение, в котором оказался. Наконец принял решение. Ещё два дня назад понял, что всё закончится именно так, однако не хотел рисковать и всячески оттягивал его воплощение.

Максим зашёл к Шмелёвым и сказал Диме, что завтра понадобятся его китайские отмычки:

– Я не верю администратору.

– Да кто бы ему поверил с таким лицом!

– Лица бывают разные, – уклончиво ответил Максим. – Дело не в этом. Он слишком много улыбается.

– Хорошая причина не доверять, – отозвалась Аня.

– В администрации должен быть архив. Они наверняка ведут учёт жильцов. Отец тут долго жил. Значит, должен был отметиться хоть в каких-то списках.

– И что ты предлагаешь?

– Завтра вечером заберёмся в офис Салли.

– Кстати, имя-то женское, что ли? – не успокаивался Дима.

– Найдём архив. Узнаем, где жил отец. Если повезёт, узнаем, в каком здании работала «Изида».

Дима согласился на удивление быстро. Кажется, позабыл, как для него прошла поездка в Норское. И только спросил:

– Зои позовём?

– Нет. Она не должна знать. Для её же безопасности.

– Как скажешь…

Аня тоже противиться не стала и даже настояла на своём участии. Сказала, что лишние глаза не помешают. С этим Максим не мог поспорить.

Глава пятая. Баникантха

Аня чувствовала себя неуютно. Первые дни в Ауровиле ходила в зелёных слаксах, обрезанных под шорты, с оранжевым гульфиком и шлёвками, в белой рубашке с ажурными рукавами и в тряпичных сандалиях, которые купила ещё в Испании. Знала, что хорошо смотрится в таком наряде, но после прогулки с Максимом по окраинам городка решила купить другую, более подходящую одежду. Кожа собственных ног казалась слишком белой; то и дело вспоминались предостережения администратора об участившемся здесь насилии.

Уговорила Диму прогуляться по Гостевому центру и там обошла все магазины. В гостевой дом вернулась перевоплощённой: в жёлтом камизе с растительными узорами и синем шельваре с красными завязками на икрах. Теперь, несмотря на страх перед надвигавшейся вечерней вылазкой, она пребывала в отличном настроении.

В номере Аня не могла отойти от зеркала, осматривала себя и даже сделала несколько снимков, любуясь приталенным кроем камиза, в сущности представлявшего собой тунику с высокими разрезами по бокам. Дима шутил, что сестре осталось нанести на лоб красное пятнышко-бинди, обзавестись десятком цветастых браслетов и тогда уже спокойно идти на рынок – торговаться с индийцами на правах местного жителя.

– Очень смешно. – Аня скорчила гримасу Диминому отражению в зеркале, затем спросила: – Таблетку выпил?

– Нет… – признался Дима и покорно взял блистер, который Аня заблаговременно выложила на стол.

По рекомендациям врача им надлежало каждую неделю выпивать по одной противомалярийной таблетке. Узнав о предстоящей поездке в Индию, Аня первым делом пошла в клинику, куда потом затащила и брата. Вычитала, что из Индии путешественники возвращаются с гепатитом, брюшным тифом, полиомиелитом, японским энцефалитом, паротитом и россыпью других болячек, названия которых Ане показались куда более угрожающими, чем все чернобородые люди Скоробогатова вместе взятые. Она заставила брата вслед за собой привиться – стандартный набор вакцин, которые вообще-то следовало ставить хотя бы за неделю до поездки, – и даже оформила им международные свидетельства, чтобы в случае чего не угодить в карантин.

Спустившийся со второго этажа Максим, конечно, заметил Анино преображение, однако никак его не прокомментировал. Прошёл мимо. Разложил на столе карту Гостевого центра, показал продуманный им маршрут.

– Пойдём по темноте.

– Почему? – удивился Дима.

– Чтобы не попасть под камеры.

– Их там нет.

– Что?

– Камер наблюдения. Их там нет. Ты хоть одну видел? Тут же город будущего, город свободы…

– Дим…

– Они принципиально ничего такого не используют! Слушай… Тут даже на ночь почти ничего не закрывают. Сам знаешь, ни полиции, ни дружинников. И при этом полное доверие. Зои сказала, тут хоть в кинотеатр можно в полночь зайти, пожалуйста, всё нараспашку…

– Зои? – Максим с подозрением посмотрел на Диму. – И про камеры она сказала?

– Да… – замявшись, кивнул Дима. Постарался тут же сменить тему, но Максим ему не позволил:

– Ты ей всё рассказал?

– Ничего я не рассказывал!

– Дим. Что ты сказал Зои? – Максим произнёс это холодно, не повышая голоса.

– Слушай, ты сам говорил, нужно как следует во всём разобраться, прежде чем лезть в офис.

– Ответь на вопрос.

– А Зои тут, знаешь, лучше нас с тобой ориентируется. И она…

– Что она?

– Зои хорошая, вот что. Ей можно довериться.

– То есть ты всё разболтал. Понятно.

Аня с сожалением посмотрела на брата.

– Ничего я не разболтал! – упрямился Дима, без трости расхаживая по комнате и припадая на левую ногу. – Просто объяснил, что их расчудесный Салли скрывает информацию, которую мы теперь решили раздобыть без его помощи. Потому что… ты ищешь отца, и это очень важно.

– Я же сказал ничего с ней не обсуждать! – Максим терял самообладание.

– Да ты всё время что-нибудь говоришь! Я просто хотел помочь. И что такого-то? Зои знает, что мы туда не воровать идём, а только узнать то, что ты и так вправе знать. Сказала, это даже чудесно, что нас ждёт весёлое приключеньице.

– Приключеньице…

– Скажи ещё, ты не доверяешь Зои.

– Кристине мы тоже доверяли.

– Это ты ей доверял!

– Ну да, а ты просто таращился на неё во все глаза и бегал вокруг неё, как пудель вокруг колбасы.

Аня с ужасом следила за ссорой.

– Ты знаешь, я не люблю, когда меня называют пуделем, – со злобой и одновременно с обидой ответил Дима.

– А я не люблю, когда мне врут.

– Я тебе не врал. Я просто…

– …сказал, что Зои ничего не знает, что всё в порядке?

– Так и есть. Всё в порядке. Даже лучше! Потому что теперь, благодаря мне и Зои, нам не надо шарахаться там в темноте. Можем пойти, пока светло.

– Мне и Зои…

Аня считала, что Максим и Дима неправы оба. Решила наконец вмешаться. Отошла от зеркала, возле которого простояла всё это время, и громко сказала:

– Вы бы лучше подумали о маскировке.

Максим и Дима посмотрели на неё с недоумением.

– Вот. – Аня покрутилась на месте, позволяя осмотреть себя со всех сторон. – Я готова. Могу смешаться с толпой. И слиться с кустами.

Сказала первое, что пришло на ум. Готова была принять на себя часть общего раздражения, лишь бы ссора прекратилась.

– Ты так и пойдёшь? – покривился Максим. Потом, должно быть, понял, что Аня шутит, и уже спокойнее обратился к Диме: – Ладно. Что сделано, то сделано. И уже неважно, нравится мне это или нет. Но ты пойми… – Максим помедлил, подбирая слова. – Суть не в том, что ты всё рассказал Зои, а в том, что ты утаил это от нас. Мы должны обо всём знать, чтобы в случае чего подстраховать друг друга, разглядеть опасность, которую ты, например, упустишь из вида. Лишние глаза никогда не помешают, так? – Максим посмотрел на Аню.

Она кивнула и с облегчением увидела, что Дима, понурив голову, сел на кровать. Пробурчал, что всё понимает. И только потребовал от Максима признать важность добытой им информации. Максим, помедлив, согласился.

Теперь каждый занялся своим делом. Дима с ноутбуком и телефоном вышел на балкон, там связь была лучше. Максим навис над картой, внимательно осматривая им же нарисованный маршрут и ставя карандашом дополнительные пометки. Аня, ещё раз посмотревшись в зеркало, заглянула в ванную переодеться. Камизу с шельваром предпочла тёмно-синие брюки, футболку и лёгкую хлопковую кофту на пуговицах – из той одежды, которой была готова при необходимости пожертвовать. Она так и не отстирала любимые вискозные брюки от зелёных пятен после того, как они с Кристиной и Максимом выслеживали его отчима в клушинском лесу. Памятуя об этом, решила, что и сегодня не обойдётся без грязи.

Когда до выхода осталось меньше получаса, все вновь собрались в комнате, и Максим сказал Диме:

– Прости за пуделя. Это было глупо.

Ане понравилось, что он сказал это в её присутствии. Вновь подумала, что Максим, несмотря на срывы и временами проскальзывавшую холодную грубость, на самом деле был добрым и по-своему милым. Вот только почему-то старательно скрывал это под напускной невозмутимостью.

– Да ладно, – Дима взъерошил отросшие за последние месяцы кудри. – От тебя не так обидно, как от Шульги.

– Да уж… Интересно, как там Олег.

– Думаю, оклемался. Готовится к МГУ.

– То есть обзванивает друзей, чтобы порадовать их этой замечательной новостью?

– Точно, – Дима усмехнулся. – Только долго обзванивать не придётся. Хватит десяти минут.

– Боюсь, ты ему льстишь.

Дима с Максимом рассмеялись.

– Жестокие вы! – притворно возмутилась Аня. – Человеку из-за вас руку сломали, а вы смеётесь.

– Лучше смеяться, чем плакать, – заметил Дима.

– Посмотрим, как вы будете смеяться, когда вам начнут ломать руки.

Смех постепенно стих, но потом ещё несколько раз возвращался краткими всплесками.

– Как там Екатерина Васильевна? – поинтересовался Дима.

– Нормально, – Максим качнул головой.

– Теперь с Павлом Владимировичем в Курске?

– Нет. Я написал маме, чтобы они съехали куда-нибудь. За ними могли следить.

– Куда?

– Не знаю. Попросил не писать об этом.

– Понимаю… Могли бы в Иркутск уехать. У вас же там родня.

– Да, мамины родители. Слушай, – Максим оживился, – у вас тут не было обысков?

– В смысле?

– Ну, никто к вам в номер не заходил? – Максим посмотрел на Аню.

– Не знаю, а что?

Максим рассказал, как к нему ещё до приезда Ани и Димы кто-то заглядывал в номер. Рассказал о придуманном маячке из кусочка пластика. Договорились, что он сделает ещё один такой для их номера.

– Кто это мог быть? – спросил Дима, и что-то в его интонации показалось Ане странным. Максим, кажется, ничего не заметил.

– Не знаю. Может, тут это нормально. Проверяют на наркотики или оружие.

– Может быть, – согласился Дима.

– Ладно, пора двигаться.

Когда они вышли из гостевого дома, небо окрасилось предзакатными оттенками. Прежде Аня не выходила на улицы Ауровиля так поздно, поэтому старалась идти ближе к Максиму, а главное, дальше от кустов, в которых и днём-то время от времени шелестела живность.

Живности тут вообще было много: всюду кто-то гудел, шуркал, стрекотал. По стенам и потолку номера иной раз одновременно бегало шесть ящерок, каждая в своём строго ограниченном угодье. Если сосед нарушал границы, ящерицы издавали резкий, хриплый и одновременно тоненький звук, чем всякий раз веселили Диму. Впрочем, ящериц Аня уважала, они делали полезное дело – охотились на комаров. К остальным обитателям здешних кустов и деревьев она подобного уважения не испытывала, даже к хамелеонам, в общем-то безобидным и беззвучно промышлявшим по всему Ауровилю. Аня вздрагивала, когда они, сорвавшись с ветки, обрушивались на землю с таким звуком, будто упал большой переспелый фрукт.

– Не предлагал Зои пойти с нами? – спросил Максим, когда они приблизились к Гостевому центру.

– Нет, – Дима мотнул головой. – Зачем? Да она и сама сказала, что не сможет. У неё какие-то дела. – Помолчав, добавил: – Просила потом обо всём рассказать. Только я ей ничего не скажу.

Последние слова Дима произнёс с заискивающей интонацией. Аня покосилась на Максима, думала, они ему не понравятся, но Макс никак на них не отреагировал. А когда вышел на мощённую мелкой плиткой дорожку, прошептал:

– Странно.

– Что? – так же тихо спросил Дима.

– Раньше тут за шлагбаумом сидел охранник.

– Ну так вечер уже. Рабочий день закончился… Разве плохо?

– Да нет. Я думал, придётся идти в обход, через заросли.

– Жуть, – поморщилась Аня. – Надеюсь, обойдёмся без кустов.

– Боишься змей? Или боишься испачкать брюки? – улыбнулся Максим.

– Всего боюсь, – честно призналась Аня.

Гостевой центр стоял в тишине и светло-жёлтом полумраке. Неподалёку слышались голоса, однако на дорожке никого не было, и Максим беспрепятственно провёл всех к информационному стенду.

Свернули направо. Прошли мимо двух закрытых бутиков и наконец добрались до пустовавших стульев уличного кафе.

На ветру шелестели кроны деревьев, где-то поблизости рыскала неотступная мелкая живность. Изредка цокала о плитку Димина трость. Значит, нервничал и не мог с ней управиться.

– Странно, – промолвил Максим, глядя на вывеску, приглашавшую зарегистрироваться в одном из гостевых домов.

Кажется, его смутила затаённость. Дверь не заперта. Ни одного человека. Все ушли. Аня рассудила, что это нормально, и прошептала:

– Тут же нет жилых домов. И туристов нет. Потому что магазины и выставки закрыты.

– Логично, – согласился Максим и повёл всех на лестницу.

Неспешно поднялись на второй этаж. Осмотрелись. Не обнаружив ничего подозрительного, приблизились к двери, за которой их несколько дней назад принимал Салли с его индийцем-помощником Баникантхой.

– Давай, – Максим указал Диме на дверной замок.

Попросил Аню выйти на улицу и стоять там.

– Если увидишь кого-то, отвлеки. Ты это умеешь.

– Умею… – неуверенно кивнула Аня. Постояла на месте, теребя пальцами край кофты, потом призналась: – Мне страшно.

Думала, Максим будет злиться, а он лишь кивнул и сам спустился вниз. Аня посмотрела ему вслед.

Пугала себя скользившими по стенам тенями, слушала, как тяжело дышит брат.

Вернулся Максим. Бесшумно взбежал по лестнице.

– Ну как?

– Никак, – с горечью ответил Дима.

Замок не поддавался. Дима орудовал в его скважине двумя полосками отмычек, пробовал подцепить и зафиксировать штифты. То и дело менял отмычки; подсветив телефоном, выбирал их в небольшом кошельке из кожзаменителя.

Максим теперь не уходил. Стоял возле Димы. Ждал.

Аня то и дело поглядывала на них. Чувствовала, как тело покрывается испариной. Расстегнула кофту. Густой, тягучий страх пульсировал в венах, горячил запястья, поднимался пунцовой сыпью по шее.

Так и не дождавшись нужного щелчка, Дима в отчаянии выдернул отмычки. Промокнув лоб рукавом, ухватился за дверную ручку – должно быть, хотел встать и размять ноги; ручка легко опустилась, и следом отворилась дверь. Дима от неожиданности чуть не упал.

– У тебя получилось! – обрадовалась Аня.

Дима выпрямился. Схватил стоявшую в углу трость и уже смелее потянул дверь на себя. Помедлив на пороге, буркнул:

– Она была открыта.

Дима уже вошёл в офис, а Максим всё стоял на месте. Не шевелился. Что-то обдумывал. Затем пошёл следом.

Ане сейчас хотелось одного – скорее уйти отсюда. Никогда прежде она ни к кому не вламывалась. Теперь с надеждой ждала, что её вновь попросят сторожить снаружи, однако о ней, кажется, все забыли. Максим и Дима пошли к рабочим столам. И только когда Аня включила фонарик на телефоне, Максим резко бросил ей:

– Спрячь.

Он был прав. Подсвеченные даже таким слабым светом, шторы на окнах превратились бы в опознавательный маяк и даже в последних отблесках заката привлекли бы внимание. Аня спрятала фонарик в ладонь.

Прошла возле белых стульев, обогнула стол, сейчас представлявшийся каменным. Не знала, чем помочь, и предпочла осмотреть офис в целом.

Вздрогнула, увидев блаженный взгляд Мирры Альфассы. Мать следила за ними с большого, неуклюже оформленного календаря с мелкими, едва различимыми датами и напечатанными гельветикой цитатами. В полумраке глаза Альфассы казались мутными, залитыми безумием.

Аня не могла стоять на месте. Нужно было двигаться, чтобы сбить волнение. Грудь оставалась холодная, глубокая, а запястья и шея теперь стали такими горячими, будто Аня обгорела на солнце. Может, она действительно обгорела? Надо было брать SPF-50. Читала, что в Индии ядовитое солнце, но взяла простой SPF-30. А ведь ещё бывает SPF-100, правда, Аня никогда им не пользовалась, да и не очень представляла… Скрестив руки, она стиснула себя за предплечья. Знала, что должна очнуться от наваждения сумбурных мыслей и вернуться сюда, в офис Салли.

Дима и Максим тем временем открывали один за другим ящики двух скрипучих шкафов. Доставали папки, рассматривали их при свете телефона и тут же возвращали на место.

– Что у тебя? – шёпотом спросил Максим.

– Гостевые дома, гостевые фермы, хостелы, отели, столовые, кемпинги. Всё не то. У тебя?

– Ничего, – коротко ответил Максим.

– Я пока включу компьютер. – Дима сел за стол администратора.

В офисе загудели вентиляторы системного блока – ужасающе громко, натужно. Кажется, гул взлетающего самолёта сейчас не показался бы таким оглушительным. Чуть позже вспыхнул монитор – синими и красными переливами. Заиграла мелодия «Виндоус». Аня от всего этого вжалась в стену.

– Прикрой монитор, – сухо сказал Максим.

– Чем?

– Прикрой.

Аня стала торопливо снимать кофту, хотела сделать из неё навес над братом. Запуталась в рукавах, мешался телефон; не сразу поняла, что две пуговицы ещё не расстёгнуты. Дима её опередил – выключил отдельно монитор, а затем и системный блок:

– Там пароль. – Встав из-за стола, спросил: – Нашёл?

– Только купоны на чистку ауры. – Максим закрыл шкаф.

– Отлично. Значит, можно уходить, – Дима принуждённо усмехнулся.

Аня привела в порядок кофту и почувствовала боль в пояснице. Что-то твёрдое уткнулось в неё, когда Аня прижалась к стене. Обернувшись, она навела на стену свет фонарика и увидела, что стоит возле двери. Сказала об этом остальным.

Потянула за ручку. Дверь поддалась.

– Открыто.

Максим зашёл первый. Это была крохотная комната с единственным окном. Окно покрывали алюминиевые жалюзи, и здесь можно было не таиться.

Стол, больше похожий на школьную парту, кулер с наполовину заполненной бутылью. Тяжёлые лопасти потолочного вентилятора. И множество коробок в деревянном ячеистом стеллаже – наподобие тех, что продают в ИКЕА. В коробках, стоявших тут без крышек, виднелись разноцветные корешки папок.

Максим доставал одну папку за другой. Потом увидел, что ячейки стеллажа подписаны, и стал поочерёдно высвечивать их телефоном. Дима следовал за ним.

Аня бережно закрыла за собой дверь. Почувствовала, что страх ослаб. Приятно оказаться в тесном защищённом пространстве. Теперь, в случае чего, можно было выбраться в окно. Второй этаж, не так высоко. Спустятся как-нибудь. Вот только Дима… Аня с сожалением посмотрела на брата. Чтобы развеяться, подошла к столу. Взяла с него несколько книг.

– «Свобода от известного», – с удивлением прочитала она.

– Что? – спросил Дима, не оборачиваясь.

– Тут лежит «Свобода от известного» Кришнамурти. И «Лезвие бритвы» Ефремова. «Моя жизнь» Ганди, «Из пещер и дебрей Индостана» Блаватской, – Аня перебирала книги.

– Ну и что? Пусть лежат.

– Они все на русском.

Дима с Максимом отвлеклись от коробок. Подошли, чтобы взглянуть на обложки.

– Странно, правда? – Аня показала им ещё несколько томов.

– Может, кто-то из приезжих оставил, – Дима пожал плечами.

– И зачем их тут держат?

– Не знаю. Раздают новеньким… Господи, книги и книги, пусть лежат.

– А если Салли знает русский? А ты при нём говорил по-русски!

– С чего ты вообще взяла, что это комната Салли? Может, это общая комната. И тут работает кто-нибудь из России.

Максим, никак не прокомментировав Анину находку, вернулся к стеллажу, а через несколько минут, не сдержавшись, воскликнул:

– Вот!

– Что там?

– Списки домовладений.

Максим выдвинул коробку, пробежался пальцами по плотному ряду папок. Выхватил одну из них – синюю – и замер с ней в руках.

Приблизившись, Аня прочитала по-английски: «Сергей Шустов. Россия. Выкупленное владение. Участок 27D3».

– Папка старая. – Максим наспех пролистал её содержимое. – После десятого года ни одной записи.

– Десятый год… – прошептала Аня. – Как раз когда твой папа передал тебе письмо, а твоей маме – картину Берга.

– Даже странно.

– Что?

– Честно говоря, сомневался, что мы вот так легко всё найдём.

– А ты чего ждал? – неожиданно возмутился Дима. – Очередных головоломок? Ловушек с ядовитыми стрелами? Думал, будешь убегать от гигантских каменных валунов? Главное, что нашли. Уходим.

– Подожди. – Макс отдал папку Ане, а сам снова вернулся к стеллажу.

– Что ещё?! – простонал Дима. – Уходим, ну!

Максим его не слушал.

Они провели в комнате Салли, если это действительно была его комната, не меньше получаса. Тридцать минут беспокойного ожидания, которое Дима только усиливал тем, что метался возле двери, открывал её и закрывал снова, постукивал тростью по каменному полу.

Наконец Максим сдался. Ничего больше не нашёл.

– Уходим, – кивнул он.

Дима шёл быстрее всех. Аня едва поспевала за ним. Боялась, что брат впотьмах оступится на лестнице, и старалась идти рядом.

Выйдя на улицу, Дима не сдержал смех облегчения. Начал что-то говорить Ане, а потом осёкся. Уставился в темноту. Ане стало не по себе. Брат настойчиво вглядывался в сумрак уличного кафе.

Там кто-то сидел. В самой глубине, у стеклянной витрины. Аня теперь тоже рассмотрела силуэт человека. Или манекена? Раньше она его не замечала.

– Включи фонарик, – над ухом прошептал Максим.

Аня сделала шаг назад, прижалась спиной к Максиму. Почувствовала его угловатую близость. Послушно включила фонарик и навела луч света на стулья.

Там был человек. И Аня его узнала.

Свет от фонарика едва доходил до последних стульев, всё искажал, делал ещё более пугающим. Аня не могла отвести взгляд от застывшей улыбки на тёмном лице, от обнажившихся кроваво-бордовых зубов и дёсен. Клыки хищника, перекусившего горло жертве и теперь ожидавшего, пока стихнет её агония, чтобы сполна насладиться ещё тёплым мясом.

– Что он тут делает? – с удивлением выдавил Дима.

Это был Баникантха. Помощник Салли. Смотрел прямиком на них. Ослеплённый фонариком, даже не пытался прикрыть глаза. И всё так же улыбался, показывая своё довольство и расслабление.

Они так и стояли. Ане опять померещилось, что это не человек, а пластиковый манекен, ради какой-то глупой шутки вылитый и раскрашенный под настоящего индийца.

– Уходим, – Максим подтолкнул Аню. – И не оборачивайся.

Они выдвинулись в сторону информационного стенда. Шли слишком медленно. Шаг за шагом отдалялись от уличного кафе.

На повороте Аня не сдержалась. Обернулась. Но в темноте уже не смогла различить ни стульев, ни сидевшего возле витрины человека.

Глава шестая. Старый дом

Максим и не думал встретить отца. В последние дни обошёл Ауровиль внутри Зелёного пояса и за его границами, без утайки называл имя Шустова местным жителям, разве что объявление не вывесил на информационном стенде. Так что нет, на встречу с отцом Максим уже не рассчитывал, однако надеялся найти в его доме прямое и недвусмысленное объяснение всему, что происходило с Шустовым-старшим с того дня, как он оставил семью.

В синей папке лежали счета за электричество, воду, уборку, список садовых и ремонтных работ, которые проводил отец. Ничего важного, кроме точного указания, где находится дом. И Максим не удержался – отправился на его поиски ночью, едва вернувшись из офиса Салли.

Ничего не сказав Шмелёвым, он вновь одолел весь путь до Гостевого центра и оттуда прошёл ещё полкилометра до Тибетского павильона, возле которого и располагался участок 27D3. Местá там оказались запущенные и во многом напомнили уже виденные на окраине Ауровиля пейзажи. Изредка попадались подсвеченные ночниками хостелы, но чаще Максим замечал немые остовы недостроенных и покрытых ползучей растительностью домов. На крыше одного из таких уродцев выросло настоящее дерево с тяжёлой кроной.

Распугивая мелкую живность и не беспокоясь о возможной встрече с действительно опасными животными, Максим ломился через кусты, выходил на утонувшие в темноте дорожки, обходил свалы прогнивших колод и каркасы аляповатых сооружений – не то памятников, не то очередных архитектурных экспериментов. Дом он так и не нашёл. В какой-то момент усомнился в его существовании. Решил, что тот давно обветшал, а сейчас затерялся среди других преданных запустению строений. Но это не остановило Максима. Он бродил по округе, пока наконец не вышел к Павильону единства и, усталый, не признал поражение. Пришлось ни с чем вернуться к себе.

Утром его разбудили Шмелёвы. Узнав о тщетных ночных поисках, Дима предложил обратиться к Зои. Поразмыслив, Максим отказался от этой идеи, а перед выходом на улицу спросил Аню:

– Кстати, что там с браслетом Зои?

– Браслетом?

– Ну да. И с горчичным рюкзаком.

– Ах, это… – Аня повеселела. – Это из «Сумерек». Браслет Ренесми. Подарок от запечатлённого с ней Джейкоба.

– О господи, – Дима закатил глаза. – Как можно смотреть эту чушь?

– Сказал человек, который двадцать раз видел все фильмы «Гарри Поттера», – рассмеялась Аня.

– Не двадцать, а четырнадцать. И не все, а последние четыре.

– А ты, – Максим с интересом посмотрел на Аню, – поклонница «Сумерек»?

– Поклонница? Да нет, просто знаю. В Мадриде как-то делали практическое задание по дизайну из этой вселенной.

– А прозвучало так, что это чуть ли не твоя любимая сага.

– Ну… Искала точки соприкосновения, пока Дима пялился на её татуировку и уши.

– Эй! – возмутился Дима.

– Я так и подумал, – кивнул Максим и направился к двери.

Как ни странно, в компании Димы и Ани ему хватило одного часа, чтобы найти дом с именной табличкой отца. Даже не пришлось заходить в заросли и распугивать дремавших там летучих мышей. Достаточно было пройтись по круговой дорожке и пересечь расчищенную от растительности площадку с давно пересохшим фонтаном.

Дом оказался одноэтажный, из саманного кирпича и с четырёхскатной бордовой крышей, пожалуй, чересчур высокой для такого строения. Белёные, но пожелтевшие от времени стены местами поросли чёрным налётом грибка и были прорежены узкими окнами без ставен. Все окна, что типично для Ауровиля, покрывала решётка из тёмно-синих плашек.

Войти внутрь помогли Димины отмычки. Замóк сухо щёлкнул, и Дима торжественно отворил дверь. Первым запустил Максима.

– Странно, – Аня щёлкнула выключателем. – Электричество есть. Лампочки горят.

Максим стоял в нерешительности. Ждал, что увидит затянутые паутиной и плесенью помещения, изъеденную мышами мебель и что-нибудь вроде термитников по углам, однако дом отца внутри оказался чистым. За ним следили.

– Думаешь, тут кто-то живёт? – Дима теперь старался говорить тише.

– Вряд ли, – Максим показал на бамбуковую вешалку и обувницу. Они пустовали, как пустовал и весь дом.

Незамысловатая обстановка выдавала скорее непритязательность хозяина, чем его бедность. Максима в первую очередь привлёк кабинет с письменным столом, надстроенным рядами выдвижных ящичков. Впрочем, в кабинете и в других комнатах ничто не указывало на Шустова-старшего. Ни фотографий, ни сделанных от руки записей. Если бы не табличка на входной двери, Максим вовсе усомнился бы в том, что они пришли по адресу.

Стены по всему дому – белёные, шероховатые, с неглубокими вмятинами и совершенно пустые. Ни картин, ни зеркал. И только в кабинете висел индийский ковёр с пайетками и бисеринами по контуру пятнистого слона и его непропорционально большого хобота. Кроме того, здесь висел календарь за две тысячи десятый год с узнаваемым портретом Мирры Альфассы. И маска.

Маска Ямараджи. Правителя мира мёртвых. Великого судьи, знающего потаённые мотивы и тайные желания людей. Уж он-то разберётся с туристами, выкупавшими свободу голубей в Пудучерри. Максим, взволнованный, приблизился к стене. Надеялся, что Ямараджа вновь выручит его и сегодня он опять разглядит в глазах смерти нечто важное.

Не разглядел.

Маска лишь отдалённо напоминала Ямараджу из Клушино. Такая же рогатая бычья голова с тремя глазами и выпирающей пастью, однако на ней не было языков пламени, да и в целом её исполнили проще, раскрасили без особой бережности, в дешёвые броские цвета.

– Гипс, – прошептал Максим, сняв маску со стены и почувствовав, до чего она лёгкая.

Никаких скитал, замаскированных под ручку, никаких таинственных символов. Обыкновенная игрушка, которую можно купить за двести рупий на любом рынке.

– С электричеством я разобрался. – Дима вернулся с заднего двора и теперь заглянул в кабинет. – Там целая поляна солнечных батарей. Аккумуляторы, наверное, где-нибудь под землёй. Работают себе да работают. Хоть шесть, хоть десять лет.

– Это не объясняет, почему здесь так чисто. – Максим, повесив маску на место, провёл пальцем по пустовавшей тумбе и показал Диме тонкий, едва различимый налёт пыли.

– Ого! Ямараджа. – Дима заметил маску.

– Не в этот раз.

– Жаль.

– Это было бы слишком просто.

– Да я уж понял, Сергей Владимирович любил загадки посложнее.

Максим промолчал в ответ. Осмотрел письменный стол отца. Достал листы бумаги из бамбукового лотка. Пустые, без надписей. Что тут ещё… Каменная карандашница, тяжёлый степлер. Ничего интересного. Ближе к многоуровневому навершию стола лежал нож для конвертов. Чёрный, деревянный, с лоснившимся от шлифовки лезвием. Ручку венчала стилизованная голова с длинными, почти эльфийскими ушами. Неприятная находка. Максим в старших классах получил в подарок точно такой же нож. И мама, конечно, не упомянула, что он как-то связан с отцом. Почему она так поступила? Максим с горечью вздохнул. Начал неторопливо открывать один за другим ящики стола. Дима присоединился к нему, а чуть позже спросил:

– Кстати, о загадках. Может, расскажешь, что там с глобусом?

Максим прощупывал дно и створки очередного ящика. Не сразу понял вопрос. Когда понял, замер.

– А что с ним?

– Ну, девять названий. Все эти Алеутские острова, Иркутск, Убераба, всё такое.

– Очень смешно, – неуверенно промолвил Максим.

Не мог этого объяснить, но почувствовал, что сейчас нужно внимательно следить за своими словами. Гнал ненавистную подозрительность, однако не мог избавиться от неё. Захотелось сжаться в тесный колючий ком и никого к себе не подпускать. Построить стены, неприступную крепость.

– Нет, ну серьёзно, – настаивал Дима, не догадываясь, как сейчас пугает Максима.

Дима не умел так шутить. Не умел так разыгрывать друзей. И должен был понимать, насколько неуместны подобные шутки.

– Ну как? – В открытую дверь заглянула Аня.

Максим понял, что упускает важную, толком не осознанную возможность, однако воспользовался своей растерянностью и, чтобы разом избавиться от соблазна подозрений, сказал Диме:

– Только не говори, что сложил из них «Ауровиль» раньше меня. Не поверю.

Сказал и возненавидел себя за это.

– Да уж, – неловко, фальшиво усмехнулся Дима, чем только усилил терзания Максима.

Аня, так и не дождавшись ответа, зашла в комнату.

Максим до гула в ушах стиснул челюсти. Не забыл, как в Москве обвинял отчима в предательстве, как едва не подрался с ним в хостеле, как устроил глупую сцену с Димой, ещё не зная, что тот ходит к психиатру и вынужден втайне бороться с переживаниями после прошлогодней аварии, как попутно уязвил Аню, предположив, что она неспроста вернулась из Испании в те дни, когда «Старый век» опубликовал каталог предаукционной выставки. Максим, ослепнув от страха, бросался с обвинениями на несчастного Абрамцева, на Погосяна, да что там, он даже Елену Яковлевну, хранителя живописи из Русского музея, считал подозрительной. Вернуться к таким мыслям – безумие и паранойя, ничего больше. Косо смотреть на Диму из-за глупой шутки, простого недопонимания сейчас означало признать собственную слабость. Так можно было окончательно запутаться и сойти с ума. С отцом наверняка случилось нечто подобное – обезумев под гнётом болезненной фантазии, он сгинул в лабиринте загадок, шифров, потерянных городов и цивилизаций.

– У меня кое-что есть, – заявила Аня, и её звонкий голос выдернул Максима из размышлений.

– Что там? – Дима заторопился к сестре, но вскоре с разочарованием покривился: – Посуда?

– Не просто посуда! – Аня показала зелёный заварочный чайничек с затейливой крышкой. – На кухне всё стоит простое, минималистичное, а тут, смотри, узоры, и всё такое зелёное, глянцевое.

– Очень интересно, – Дима поскучнел, – расскажешь, когда у меня будет бессонница, хорошо?

– Подожди. Сейчас увидишь.

– Что?

Аня встала так, чтобы всем было хорошо видно, что она делает. Достала из кармана керамическую пиалу. Подняла над ней чайничек. До половины наполнила пиалу прозрачной водой. С игривым довольством посмотрела на Максима. Повторно наклонила чайничек – из него опять полилась вода, но теперь она, к изумлению Максима, была фиолетовой.

– Ого, – Дима весь подался вперёд. – Это как?

– Тут дырочка на ручке, – показала Аня.

– А внутри две ёмкости! – вскрикнул Дима и поторопился отнять чайничек у сестры. – Обожаю такие штуки! Значит, зажимаешь дырку, и вода вытекает из одной ёмкости, отпускаешь – из другой?

– Ну да! – Аня ликовала, видя, с каким восторгом брат пускает из носика на лакированную поверхность старых половых досок то прозрачную, то цветную струю. – Только не знаю, почему так происходит.

– Избыточное давление, – объяснил Дима. – Пока отверстие закрыто, давление в ёмкости выравнивается, и жидкость из неё не вытекает. А когда его открываешь, появляется избыточное давление, и вода сразу вытекает. Кстати, почему она фиолетовая?

– Я добавила марганцовки. Для наглядности.

– Господи, у тебя с собой марганцовка?

– Нашла на кухне, в аптечке.

Максим и сам увлёкся китайской, если судить по оформлению, игрушкой. Довелось ли отцу использовать её по назначению? Максим представил, как заливает в одну ёмкость обыкновенный чай, а в другую – яд или снотворное. Хотел уже сам поискать на кухне что-нибудь не менее любопытное, а потом окаменел от внезапно вспыхнувшей злости.

– Хватит! Мы сюда не для этого пришли.

Аня выхватила чайничек из Диминых рук. Должно быть, решила, что Максим в запальчивости разобьёт его. А что, неплохая мысль!

Максим, не говоря ни слова, вернулся к отцовскому столу. Принялся с раздражением выдёргивать очередные ящики. Потом успокоился и продолжил осматривать их бережно, со всем вниманием.

Дима и Аня присоединились к нему. Втроём они осмотрели стол целиком, даже нащупали в нём потайную дверку, за которой, впрочем, не оказалось ничего, кроме проржавевших скрепок. В итоге единственной добычей стала прозрачная папка, в которой лежало не меньше двадцати карандашных рисунков – точных, выверенных, будто сделанных не от руки, а распечатанных на принтере. Подборка всевозможных гербов и щитов с фамильными вензелями. Ничего ценного.

Максим не сомневался, что здесь ещё в десятом году побывали люди Скоробогатова, давно вынесли всё важное – по меньшей мере из того, что лежало на виду. Сохраниться могло только скрытое от глаз. Шустов-старший, наверное, рассчитывал, что его сыну или жене не составит труда до этого добраться. Но мамы здесь не было, а Максим в отчаянии признавался себе, что пока не видит никаких намёков на тайник.

– Интересно, почему вчера, ну… когда мы выкрали синюю папку, – Аня подошла к брату посмотреть на рисунки, – почему тот индиец так себя повёл?

– Баникантха?

– Да.

– Сейчас это неважно, – Максим, обессилев, сел на отцовский стул.

Чёрная кожа, бронзовые фигурные гвозди. Удобный стул с высокой спинкой и валиком для головы. Слишком удобный. Максим пересел на пол, прислонился спиной к боковине стола и подтянул к груди колени.

– Странный он до чёртиков, – заметил Дима, – этот ваш Баникантха. Вот что. Может, он вообще был не в себе и не понимал, что видит. Думал, это дýхи цветов гуляют по Ауровилю.

Аня с сомнением пожала плечами.

О том, что в офисе обнаружились книги на русском языке, Шмелёвы не вспоминали. Значит, решили, что это ничего не значит, и, вероятно, были правы.

– Постой, этот я знаю. – Дима показал один из рисунков.

– Да, – кивнул Максим. – Герб Олсуфьевых.

Они прочитали о нём в письмах краеведа, когда взломали мамину почту. Лев с торчащим хвостом, пламенной гривой и зажатым в лапах колесом. Оттиск такого герба был на раме «Особняка».

– Это не всё, – Дима с сомнением посмотрел на следующий рисунок.

– Что там?

– Товарный ярлык Большой ярославской мануфактуры.

– Что?.. С чего ты взял? – Максим встал, чтобы посмотреть на листок. Увидел медведя с секирой и какие-то не то пушки, не то опрокинутые столбы.

– Видишь «З», – Дима показал пальцем.

– И что?

– Это «Затрапезный».

– Тот самый? – удивилась Аня.

– Тот самый. Алексей Иванович Затрапезный, владелец особняка на Пречистенке, который заказал картину Бергу, а затем продал её Голицыну.

– Причём сделал это после того, как уехал в Южную Америку, а может, и после того, как умер, – добавил Максим. – Так откуда ты знаешь, что это его знак?

– Кое-что накопал в Исторической библиотеке. Не только же твоему краеведу там ошиваться. И кстати, он был прав, Затрапезный – тот ещё фрукт.

Максим вспомнил, как отреагировала на эту фамилию Кристина, которую они считали дочерью Абрамцева. Тогда не придал её интересу значения. А стоило бы. Судя по всему, Затрапезный и его история были важны как для отца, так и для Скоробогатова.

– А вот это уже весело, – Аня выхватила последний листок из папки.

– Что это? – спросил Дима. – Похоже на очередной герб Олсуфьевых. Только тут лев под короной…

– Это не корона, это рука. Подожди, нужно проверить.

Аня достала айфон из кармана своего шельвара. Было непривычно видеть её в таком наряде. Он сделал Аню загадочной и свободной, Максим не мог точнее выразить своё впечатление. В индийском платье она казалась ему куда более привлекательной, чем в её обычной, чересчур выверенной и всегда нарочито ухоженной одежде.

– Вот! – Аня показала на экране герб, в точности повторявший рисунок из папки. – Это герб Калленов.

– Чей герб? – не понял Дима.

– Калленов. Клана вампиров-вегетарианцев.

– Что… Какие вампиры, какие вегетарианцы?

– Это из «Сумерек». Как и браслет Зои.

Шмелёвы выжидательно посмотрели на Максима. Максим пожал плечами. Совпадение ему не понравилось. Зои… Нужно было позвать её с собой. И внимательно следить за тем, как она реагирует на происходящее.

– Что теперь? – спросил Дима.

– Ищем дальше, – промолвил Максим.

Они провели в доме весь день с перерывом на обед. К счастью, Аня захватила с собой две баночки кёрда и связку бананов – коротких, толстых, по вкусу похожих на щавель. Дима перекусом остался недоволен, заявил о неизбежной голодной смерти и под конец больше ворчал, чем помогал в поисках.

После обеда Максим с немой одержимостью простукивал стены, половые доски, двигал мебель, обследовал оконные рамы, даже осмотрел солнечные батареи на заднем дворе. Отказывался верить, что синяя папка из офиса Салли привела их в очередной тупик. Лишь за час до заката прислушался к Ане, согласился отложить поиски до следующего дня.

Шмелёвы отчаялись найти что-либо в заброшенном доме Шустова-старшего, однако не перечили Максиму, когда он разбудил их на заре. Покорно отправились завтракать в столовую, где только начали выставлять готовые блюда, затем согласились пройтись по магазинам. На этот раз Максим подготовился к обыску: купил молоток, отвёртки, гвоздодёр и пассатижи. Не дал Диме оплатить эти покупки, более того, отдельно ото всех купил себе обеденный паёк – лапшу быстрого приготовления; от фруктов, овощей и риса, заготовленных Аней, отказался. Максим и без того задолжал Диме пятнадцать тысяч, которые занял перед отлётом в Индию, и сейчас старался на всём экономить – денег осталось немного.

К новым поискам Максим приступил с такой беспощадностью, что напугал Аню. Она попросила аккуратнее размахивать гвоздодёром и не обрушить весь дом, пока они внутри, затем ушла на кухню заниматься готовкой. Помощи от неё было немного. От Димы – ещё меньше. Он только суетился вокруг, мешал путаными советами и насмешками, которыми осы́пал Максима, заметив, как тот взялся выламывать тонкие полоски плинтуса.

Первое время Максим вёл себя сдержанно. Сорвав с тумбы крышку, осторожно ставил её к стене, старался не мусорить, а намусорив, сметал обломки в угол. По возможности обходился отвёрткой. Долго мучился с первым шкафом, намереваясь проверить его днище и возможные тайники за стенкой. Под конец сказались усталость и раздражение. Всякая бережливость пропала, и Максим уже не стеснялся опрокидывать мебель на пол, сбивать полки, вырывать их с чёрными корнями саморезов. После каждой неудачи заводился ещё больше, и в какой-то момент могло показаться, что он, отказавшись от поисков, предпочёл просто разгромить отцовский дом – не оставив в нём ничего, что могло пригодиться новым жильцам, а возможно, и самому отцу, если тот задумает сюда вернуться.

Аня несколько раз заглядывала в комнату, видела разгорячённого, вспотевшего Максима. Смотрела на него с тихой скорбью, однако не пыталась одёрнуть его или вновь призвать к осторожности. Когда же Максим, обессилев, сел в углу, Аня принесла ему тарелку с рисом и тушёными овощами – молча поставила её рядом и ушла.

Максим долго смотрел на тарелку, оглушённый пустотой своих мыслей. Затем, так и не притронувшись к рису, отправился на кухню. Заварил лапшу. Не говоря ни слова, сел за стол к Шмелёвым, а уже через десять минут с упрямым озлоблением опять взялся за гвоздодёр и молоток.

Добравшись до спальни, распорол матрас. Не обнаружил в нём ничего, кроме прослоек из латекса и кокосовых волокон. Принявшись за прикроватные тумбы, спросил себя, почему отец, если действительно любил маму, не сохранил тут ничего, что напоминало бы ему семью. От этих мыслей неожиданно пришёл к вопросу: есть ли хоть малейшая вероятность, что он, Максим, станет таким же, как отец? Столько раз слышал: «Вылитый Серёжа», «Говоришь как Сергей Владимирович», «Одеваешься как Серёжа», «Серёжа поступил бы так же», «Голос как у Сергея Владимировича в твоём возрасте». Это сводило с ума. Но что, если все они: мама, её знакомые, отчим, бывшие коллеги отца, – что, если они правы? Ведь Максим чувствовал, как его увлекает сама мысль о путешествиях и экспедициях, в которых побывал Шустов-старший. Даже этот проклятый чайничек с двойной ёмкостью вызвал у него едва подавляемый восторг. Как же так…

Простонав, Максим подскочил к стене, стал наносить один за другим удары молотком – легко и глубоко пробивал саманные кирпичи. Стиснул зубы, чтобы не закричать. Хотел раскрошить стену, разнести дом и похоронить под его обломками самого себя, а заодно и всех, кто оказался с ним рядом. Задохнувшись, отпрянул. Выронил молоток на пол. Наваждение сошло, оставив Максима надорванным, измождённым.

Он так и стоял, безучастно рассматривая изуродованную стену, а потом услышал, как его зовёт Дима. Откликнулся не сразу, но в конце концов вышел из спальни.

– Что? – Максим закашлялся. Пересохшее горло саднило. Хотелось пить.

– Ты видел этот нож? – Дима сидел за письменным столом в кабинете.

Аня, стоявшая возле окна, обеспокоенно посмотрела на Максима. Ему было неловко, что он вот так пренебрежительно отказался от риса с овощами, даже не поблагодарил Аню. Она старалась, хотела помочь. Впрочем, Максим предупреждал её, что будет питаться только за свой счёт.

– Нож? – Максим подошёл к Диме. – Да, видел. У меня был такой же.

– А я не мог вспомнить, где…

– Это всё?

– Что? Нет… Постой. Ты его брал в руки?

Максим склонился над столом. Осмотрев нож, передёрнул плечами.

– Попробуй, – настаивал Дима.

Максим нехотя протянул руку к ножу. Подцепил его пальцами. Но поднять не смог. Нож прилип к столешнице. Тогда Максим крепче сдавил рукоятку. Всё равно не смог оторвать её от стола.

– Весело, правда? – хмыкнул Дима.

– И что такого?

– Пока не знаю. Сижу вот, думаю.

– О чём?

– О том, почему вдруг нож приклеен к столу.

– С чего ты взял, что он приклеен? Просто присох.

– А ты посмотри. – Дима встал со стула.

Максим занял его место. Пригляделся. Под лезвием ножа в самом деле был клей. Прозрачный и, судя по всему, крепкий.

– Сергей Владимирович ничего просто так не делал. А тут вдруг намертво приклеил нож.

Максим поджал его ручку пальцами обеих рук, но всё равно не смог её сдвинуть.

– Нужен гвоздодёр, – заметил Дима. – Кажется, ты его хорошенько освоил.

– Принести?

– Думаешь, поможет? – Кажется, Дима не понял, шутит Максим или нет. – Опять же, ты сам говорил, твой папа не любил простых задачек. Вряд ли мы чего-то добьёмся, если просто отковыряем нож. Только всё испортим. Это как с глобусом, который мы поначалу хотели разбить.

– И что теперь?

– Это ты мне скажи. Ты у нас мастер разгадывать головоломки.

Максим упёрся локтями в стол. Застыл, тщетно разглядывая нож, его резное оголовье, гладкое лезвие, остроты которого едва хватило бы, чтобы разрезать сложенный лист бумаги.

– Ты не говорил, что тот нож у тебя в Клушино от Сергея Владимировича.

– Сам не знал.

– В любом случае, – заключил Дима, – это неспроста. Тут у нас единственная странность на весь дом, если не считать китайского чайничка. И, как выясняется, эта странность – нож, полная копия твоего собственного ножа. Его здесь нарочно приклеили, чтобы привлечь твоё внимание.

– Отец подарил нож маме. Как бы он догадался, что она передаст его мне?

– Не знаю… Но ведь это единственное, что тут напоминает тебе о доме, ведь так?

– Не совсем, – вмешалась Аня. – Тут есть кое-что ещё.

– Маска, – кивнул Максим. – С ней глухо. Я уже смотрел… – последние слова он растянул, а под конец вовсе замолк.

Когда Аня упомянула Ямараджу, Максим непроизвольно отвёл взгляд от африканского ножа, повернулся к маске. Сделав это, уловил какую-то странность. Столь незначительную, мимолётную, что не смог толком ухватиться за неё, и в то же время такую насущную, что инстинктивно насторожился.

Дима его опередил. Тоже повернулся к маске, затем резко вернул взгляд к ножу и вскрикнул:

– Это стрелка!

– Что? – не поняла Аня.

– Стрелка! Указатель! Ну конечно! Ха! А ты молодец, – Дима с видом полнейшего торжества посмотрел на Максима, – перевернул весь дом, а поискать на поверхности не догадался.

Дима говорил что-то ещё, но Максим его не слушал. Только успевал поворачивать голову, вновь и вновь проводя прямую линию от ножа к маске. Наконец убедился, что приклеенное, намертво зафиксированное в единственном положении лезвие указывало точно на Ямараджу. Не оставалось сомнений, что это подсказка, нарочно продуманная отцом.

– Но как? – растерянно пробормотал Максим.

Встал со стула. Переступив через обломки раскуроченной тумбы, подошёл к стене.

Сорвал маску. Вновь покрутил её в руках.

Убедился, что Шустов-старший не оставил на ней знаков, символов или очередных скитал. Простая маска. Приложил её к лицу. «В глазах смерти увидишь мою жизнь». Ничего. Пустые глазницы, через которые просматривалось окно и растущий за ним тамаринд.

Постучав по маске костяшками пальцев, Максим сказал:

– Гипсовая. Отец вполне мог спрятать что-нибудь внутри. Хочешь разломать её?

– Нет. – Дима подошёл к стене. – Не там ищешь. Самое главное ты упустил.

Максим не сразу сообразил, что именно привлекло внимание Димы. А на том месте, где только что висела маска, сразу под крохотным саморезом, за который она цеплялась, обнаружилась неровность – будто след от удара кулаком. Грушевидный, глубиной не больше двух сантиметров и явно оставленный нарочно, ещё до покраски. Края гладкие, закруглённые. И больше ничего, ни намёка на то, зачем это углубление сделано.

– Что это? – Теперь и Аня его разглядела.

– Только я прошу, – Дима придержал Максима за руку, – не начинай сразу ломать эту стену, хорошо? Вспомни, как было с глобусом, прибереги свой молоток…

– У меня есть идея получше.

Максим положил маску на пол. Вышел из кабинета. Сомнамбулически, спотыкаясь о разбросанные куски плинтуса и карниза, добрался до вешалки, на которой висел его рюкзак.

Схватил рюкзак и опрокинул вешалку. Та одной из перекладин ударила его по ноге. Отдалённая, будто чужая боль. Так же рассеянно он вернулся к Шмелёвым. Чувствуя, как тягучее волнение передавливает горло, тихо произнёс:

– Когда мир лишится оков, оковы станут ключом.

Первая часть письма, на расшифровку которого они отдали столько сил. Письма, которое Максим вскрыл именно деревянным африканским ножом, некогда принадлежавшим его отцу.

Остановился, не дойдя до стены. Смотрел на Диму. Ждал. Поклялся, что не сделает ни шагу, пока не увидит в его глазах прозрения. Будет стоять здесь, пока не умрёт от голода. Пока от старости не обрушится дом. Пока вся планета не сгорит в радиационном огне погибающего Солнца. И только слышал, как глухо в висках отдаётся его неожиданно спокойное сердцебиение.

Дима растерянно переглянулся с Аней. Ещё раз посмотрел на фигурное углубление в стене. Поднёс к нему руку, но так и не коснулся его. Поражённый догадкой, приоткрыл рот. Понял. Теперь он тоже понял.

Максим приблизился к Диме. Видел, как тот нервно облизывает растрескавшиеся губы, как пальцами мнёт ворот рубашки.

– Понятия не имею, как это работает. – Максим запустил руку в расстёгнутый рюкзак. – Но сейчас увидим. – Достал из него шлифованный камень с тремя перпендикулярными столбиками.

Подставка из-под глобуса. С выгравированной на боковине надписью «CIVITAS SOLIS». Грушеобразная. Контуром полностью повторявшая выемку в стене и, в чём Максим сейчас убедился, совпадавшая с ней по размеру.

Аня что-то сказала.

Максим не разобрал слов.

Только видел, как его рука подносит подставку давно разбитого, отправленного на помойку глобуса к углублению, прежде скрытому под маской.

Глава седьмая. Тайник Шустова

– Добрый день! – Индиец приветливо улыбнулся. – Первый раз в Индии? Вам нравится? Тут красиво, правда? Я сам студент. Учусь на историческом факультете. Здесь, в Пудучерри.

Максим продолжал пить чай. Делал вид, что не слышит индийца. Это был мужчина лет сорока, одетый, в общем-то, неплохо, однако выдававший свою бедность истёртыми до трещин кроссовками. Мятые чёрные брюки от костюма, тёмно-фиолетовая, застёгнутая на все пуговицы рубашка с мягким воротом.

– Вы знаете, тут всё дышит историей. Город в семнадцатом веке основала Французская Ост-Индская компания. Вон то здание…

– Мне не нужен гид.

– Что вы! Я студент! Учусь на…

– Денег я не дам.

– Зачем вы так? – индиец оскорбился. – Разве я похож на попрошайку? Я просто хочу с вами поговорить. Поделиться историей города, ведь это важно.

– Уходи.

– Ведь вы впервые в Индии, правда? – продолжал индиец. – Здесь столько красивых храмов. – Он неопределённо повёл рукой, завёл её за спину и вытащил из-за пояса брюк плоскую деревянную шкатулку: – А вот взгляните, я сам делаю эти сувениры.

Индиец стоял на тротуаре. От Максима, сидевшего на открытой веранде уличного кафе, его отделяла тонкая загородка из неловко подстриженных кустов. Индиец открыл шкатулку, протянул её над кустами.

– Посмотрите, тут…

– Иди, – не повышая голоса, сказал Максим и пальцем показал в сторону от кафе.

Индиец ещё несколько мгновений стоял с протянутой шкатулкой, потом разом потерял интерес к Максиму. Перестал улыбаться, да и вообще повёл себя так, будто остановился тут взглянуть на вывешенное меню, которое в конечном счёте его совершенно не устроило. Наконец прогулочным шагом устремился дальше по улице.

Максим, нахмурившись, поставил чашку на стол. Ему было неприятно говорить с незнакомым человеком так грубо, наотмашь, однако он понимал, что иначе местных торгашей не отвадить. Начни отвечать им вежливо, и они ещё целый час, а то и два, будут докучать тебе своим вниманием.

До открытия банка оставалось сорок минут. Максим не додумался заранее уточнить часы его работы и теперь должен был ютиться здесь, на виду у попрошаек и прочих индийцев, поутру бродивших по улице. Можно было перейти внутрь кафе, там было много пустовавших столов, однако Максим, поразмыслив, остался снаружи и теперь отстранённо следил за уличной жизнью.

Всё-таки Ауровиль разительно отличался от прочих деревень и городов Индии. Здесь, в Пудучерри, в узнаваемом дорожном шуме, пусть и не таком надрывном, как в Дели и Джайпуре, суетились машины, погонщики, бедняки и спешившие на работу горожане, изредка одетые во вполне европейские одежды, но чаще облачённые в одноцветные брюки без стрелок и длинные рубашки-кýрты. Попадались также индийцы с обнажённой, выжженной солнцем грудью, в изношенных дхóти, издалека похожих на шаровары. Женщины почти все без исключения ходили в сари.

Только что индийская матрона, по весу едва ли уступавшая мулу, подозвала пешего рикшу – худого до пересчёта рёбер, в набедренной повязке и нелепом тюрбане. Рикша был из тех, кто не мог позволить себе трёхколёсный мотоцикл с кабинкой или хотя бы велосипед и потому впрягался в оглобли громоздкой коляски. Это была облупленная повозка неопределённого грязного цвета, на высоких, больше метра в диаметре колёсах. Она казалась нестерпимо архаичной, как и сам способ передвижения в ней.

Индианка в сопровождении худенького запаршивленного мужа уселась на обитое дерматином сидение и выкрикнула адрес. Рикша подождал, пока пассажиры устроятся, затем схватился за оглобли, огласил отправление совсем уж неразборчивыми словами и принялся натужно тянуть коляску вперёд. Постепенно он разогнался до бега и влился в суматоху дорожного движения.

Остальные рикши, стоявшие не у дел, бодро позвякивали привязанными к их запястьям колокольчиками – призывали пассажиров. А над ними возвышался угнетающе пёстрый плакат, призывавший немедленно отправиться на остров Шри-Ланку, бывший Цейлон, где всех ждал «тропический отдых на гребне волны». На фоне острова, с высоты похожего на заострённую каплю воды, вперемежку красовались фотографии счастливых туристов, среди которых были на удивление светлокожие и бесконечно счастливые индийцы – лежащие в шезлонгах, строящие песочные замки или скользящие по трубам аквапарка.

Максим и прежде замечал, до чего трепетно индийцы относятся к цвету кожи. В современных болливудских фильмах главные роли были отданы светлокожим актёрам – не в пример старым картинам, где встречались исключительно смуглые, а порой и вовсе темнокожие герои. Всюду висели рекламные брошюры и проспекты, предлагавшие крем для осветления кожи, а в телевизионной рекламе то и дело показывали, как на глазах светлеют счастливые потребители: съел индиец пиццу – сразу посветлел, выпил газировку или купил пылесос – посветлел, сходил на массаж – посветлел.

Всё это было нелепо, однако к Максиму за последний час дважды подходили индианки, заглянувшие в кафе позавтракать, хорошо одетые и, судя по всему, не бедные, с просьбой коснуться их ребёнка. Максим поначалу не понимал, чего они добиваются, раздражённо отмахивался от них. А под конец разобрал из их не самых понятных английских слов, что они просили от него благословения, потому что белая кожа представлялась им чем-то вроде амулета, дарующего удачу. Максим, узнав об этом, опешил, и первая индианка успела-таки приложить руку своего сына к его руке, затем попыталась дотянуться до его шеи, но тут уж Максим, спохватившись, отстранился и настойчиво потребовал оставить его в покое.

Вторую женщину, пришедшую с грудной девочкой, он успел отвадить заблаговременно, после чего вернулся к записям в блокноте, в котором ещё ночью успел поочерёдно зафиксировать вчерашние события. Сейчас, вновь обратившись к этим записям, не смог добавить ничего нового. Перечитал уже написанное и теперь рассеянно выводил на листках рекламный силуэт Шри-Ланки.

Вчера они с Димой и Аней решили главную задачку. Нашли тайник отца. Ключом, как и обещал Шустов-старший, стала подставка от глобуса – то есть оковы, изначально сдерживавшие его вращение. Едва Максим вложил подставку в углубление за маской, как за его спиной, откуда-то из-под пола, раздался звонкий щелчок. Сработал скрытый механизм.

Когда они уже достали из открывшегося в полу тайника перевязанную шпагатом коробку и собирались уйти, Дима напоследок решил во что бы то ни стало разобраться в сути механизма. В результате устроил пожар.

– Как это работает?! – причитал он, прощупывая углубление в стене и не находя в нём скрытых кнопок или рычажков.

Потом вспомнил, что в подставке из-под глобуса спрятан магнит. Решил, что всё дело в нём. Наконец сообразил, что именно магнит приводит в действие придуманную Шустовым-старшим систему. Через несколько минут с уверенностью заявил, что в стене проложены провода.

– Их запитывает солнечная батарея, тут всё просто, – объяснял Дима, не обращая внимания на поскучневшие лица Ани и Максима. – Стоит соединить проводки, и срабатывает крышка тайника. Это тоже понятно.

В самом деле, обернувшись на щелчок, они обнаружили, что одна из половых досок приподнялась над остальными. К счастью, в этом месте не было обломков после устроенного Максимом погрома, и ничто не помешало механизму сработать так, как и задумывал Шустов-старший. Доску приподняли сразу шесть металлических штырьков, вмонтированных в деревянные лаги. Позже Дима надавил на них, и они с тугим сопротивлением вернулись в гнезда – зафиксировались там в ожидании, пока кто-то вновь не приложит ключ к углублению за маской.

– Другой вопрос, – продолжал Дима, – как эти проводки соединяются. Тут у нас магнит… Значит, в стене – герконы. Ну, как вариант…

– Что? – Аня и Максим спросили одновременно.

– Герконы. Герметичные контакты. Это такие колбочки. Стеклянные, прозрачные. А внутри – два разведённых контакта. Если поднести к геркону магнит, контакты слипаются. С ума сойти… Ну конечно! Тут наверняка герконы! Поднёс магнит – и запитал всю систему, замкнул цепь. Идеально для такого тайника. Колбочки герметичные, долговечные. Они могли тут проработать ещё с десяток лет. Ничего лучше не придумать. Только…

– Что? – Максим был по-своему рад отвлечься от закрытой коробки – их единственной добычи. Сказал Шмелёвым, что хочет осторожно изучить её в гостевом доме, а на деле побоялся, срезав шпагат, быстро разочароваться: слишком уж незначительной выглядела коробка. Не верилось, что её содержимое достойно всех метаний по Ауровилю, да и всего путешествия в Индию.

– Интересно, почему Сергей Владимирович так усложнил себе задачу, – промолвил Дима.

– Ты о чём?

– Ключ. Ведь подставку под глобус он, получается, сам вы́резал. Значит, мог спокойно сделать её квадратной, или круглой, или треугольной – пожалуйста, никаких проблем, только соблюдай размеры. А он вырезал этакую грушу со всеми выступами и неровностями.

– И что? – Максим озадаченно посмотрел на углубление в стене, будто мог разглядеть замурованный в ней механизм.

– А то. Сергей Владимирович ничего просто так не делал. Значит, и тут есть какой-то смысл. Может, решил подстраховаться и… Не знаю, устроил тут ловушку.

– Гигантский каменный валун и ядовитые стрелы?

– Может быть, – серьёзно ответил Дима. – Сейчас посмотрим.

– Куда ты собрался смотреть?

– Думаю, в стене два геркона. Один замыкает цепь на открывание тайника, и его положение нельзя заранее определить, поэтому и ключ такой… фигурный – чтобы ты не ошибся: ключ можно вставить только так и никак иначе. А второй геркон, наоборот, делает тайник недоступным. Значит, если ты и догадаешься пройтись по стене с магнитом, то всё равно так просто до коробки не доберёшься. Сейчас попробую.

Максим не стал отговаривать Диму. Только попросил поторопиться. Не стоило рисковать, они и без того пробыли здесь слишком долго.

– Давай, – кивнул Максим после того, как на всякий случай прощупал бетонное основание и деревянные стенки схрона. Не обнаружил ничего, кроме шести странных отверстий, каждое по два-три сантиметра в диаметре.

Аня в испуге отошла поближе к окну и даже прикрыла ладонью лицо. Смотрела одним глазом в щель между тонких пальцев без украшений и с коротко подстриженными овальными ногтями. Будто ожидала, что опустевший тайник буквально взорвётся. В общем-то, её ожидания по-своему оправдались.

Дима, задорно напевая неразборчивую мелодию, принялся тыкать подставкой из-под глобуса в грушеобразное углубление в стене, каждый раз прикладывая её под разными углами. Первое время ничего не происходило.

– Что это? – Максим уловил тихое журчание.

Заглянув в открытый тайник, увидел, как его на треть заполнила поблёскивавшая на свету жидкость, и крикнул Диме:

– Хватит!

– Что это? – Дима приблизился и с замиранием спросил: – Кислота какая-нибудь? Пахнет… маслом.

– Тихо!

Теперь Максим уловил слабое потрескивание прямо под ногами. Отошёл на два шага и увлёк за собой Диму. Жидкость, вытекавшая из отверстий, заполнила тайник наполовину, а Максим вдруг вспомнил, что именно так потрескивали искры на их газовой плите – от них воспламенялся газовый рожок. Мама ставила промасленную чугунную сковородку, бралась за тазик с жидковатым тестом и готовилась выкладывать пухлые сырники с изюмом…

– В сторону! – успел сказать Максим, когда тайник вспыхнул.

Закричала напуганная Аня. Дима вторил ей, однако в его крике вместо испуга был исключительно восторг:

– Феноменально!

Из-под пола рванули клубы дымного пламени. Так, судя по всему, отец надеялся обезопасить тайник. Если бы люди Скоробогатова, узнав о любви Шустова к магнитам, догадались приложить к углублению в стене именно магнит, они бы просто сожгли коробку, навсегда похоронив её тайну.

Пока Дима восторгался находчивостью Шустова-старшего, Максим с Аней бегали на кухню – носили воду в кастрюлях и пытались затушить огонь. Им бы следовало выйти на улицу, но Максим опасался оставлять пожар без присмотра. В конце концов тот мог охватить весь дом, перекинуться на ближайшие деревья и, крадучись по ветру, настигнуть другие здания.

Дима только мешал. Просил непременно вскрыть соседние половицы и говорил, что хочет увидеть всю конструкцию целиком, с её топливными баками, шлангами и спрятанными воспламенителями:

– Ты ведь понимаешь, эти щелчки… как пьезоэлемент в зажигалке! Всё элементарно и красиво! И я был прав, Сергей Владимирович не забыл установить ловушку!

Максим чересчур резко дёрнул его за рукав. Дима едва не потерял равновесие, даже ткань хрупнула, хоть и не порвалась. И Максим не знал, что его в тот момент злило больше – сам факт устроенного пожара или тон, с которым Дима восторгался его отцом.

– Уходим!

Максим принёс ещё одну кастрюлю воды. Убедился, что открытого огня нет, и, плутая в клубах гари, поспешил вслед за остальными на улицу.

Возвращаясь в гостевой дом, отругал себя за неосторожность. Напрасно позволил Диме устроить этот глупый и совершенно бессмысленный эксперимент.

– Главное, что коробка с нами, – сказал он вслух, успокаивая в первую очередь самого себя. – Мы нашли, что искали.

Содержимое коробки они осмотрели в номере Максима. Встали вокруг неё на колени. Срéзали шпагат, осторожно сняли крышку и первым делом увидели деньги.

Много денег.

Максим никогда прежде не видел такой наличной суммы. Оранжевые, светло-синие и красные прямоугольники купюр – гладенькие, лежавшие ровными пачками и перетянутые банковской бандерольной лентой. Сорок тысяч евро, то есть больше трёх миллионов рублей.

– Может, они твоего папу из-за денег ищут? – спросила Аня.

– Не знаю. – Максим боялся к ним прикасаться. – Но вряд ли. Для Скоробогатова это копейки.

– А если это только часть? Может, Сергей Владимирович продал… ну, то, что взял у Скоробогатова?

Максим стал одну за другой выкладывать пачки купюр. Небрежно бросал их на пол. Уже частично оголил дно коробки, испугался, что в ней, кроме денег, ничего не будет, а потом увидел краешек серого переплёта.

Книга. Чуть больше раскрытой ладони с вытянутыми пальцами, тоненькая. В шероховатом коленкоровом переплёте, с пожелтевшей по краям бумагой и дочерна проржавевшими скобами, скреплявшими страницы, по две скобы на одну тетрадь.

– Кампанелла. Город Солнца, – прочитал Максим. Тиснёные тёмно-красные буквы с засечками в серой рамке переплёта.

Пролистал книгу. Сто семьдесят три пронумерованные страницы. И ни одной пометки, ни одной надписи. Только вложенная посередине фотография.

– Что это? – Аня склонилась над фотографией, и её волосы коснулись щеки Максима.

– Не знаю…

Нечёткое изображение босых ног в засученных брючинах. Стоят на каменных, плотно пригнанных друг к другу плитах. На правой ноге нет пальцев, вместо них – тугие, намозоленные валики культей.

– Жуть какая-то, – поморщилась Аня.

– Это ноги отца, – спокойно произнёс Максим. – Мама рассказывала, он чуть не погиб в Тибете. Пролежал в больнице три месяца. Пальцы ему ампутировали.

– Прости, я не знала.

Максим перевернул фотографию. На обороте было узнаваемым почерком написано:

«Поймёт истинный паломник, когда поднимется к стопе бога».

– Поднимется к стопе бога… – прошептал Дима. – О чём это?

Максим отдал ему фотографию, а сам взялся ещё раз осмотреть пустую коробку. Прощупал её стенки. Ничего не обнаружил. На всякий случай надорвал их в нескольких местах. Затем так же поступил с крышкой. Тщетно. Наконец возвратился к книге. Её рвать не торопился.

«Civitas Solis». «Город Солнца». Латинское название совпадало с надписью на подставке из-под глобуса. Значит, отец ясно указал на значимость книги, однако Максиму не удавалось понять, в чём она заключена.

Они проходили Кампанеллу на первом курсе. В учебной программе ему были посвящены полпары, четверть семинара и один экзаменационный вопрос. Скучнейшая утопия, написанная в начале семнадцатого века, – диалог между докучливым Гостинником и Мореходом, побывавшим во всеми забытом государстве, которое в годы изоляции успело стать идеальным. Собственно, это был даже не диалог, а однообразный монолог Морехода, изредка прерываемый бестолковыми, ничего не дающими репликами Гостинника. Никакой частной собственности, всеобщий обязательный труд, трудовое воспитание детей, общественное распределение благ, общественная организация производства и тому подобное – всё то, что так неумолимо навевало сон в дни летней сессии.

– «Поведай мне, пожалуйста, о всех своих приключениях во время последнего плавания», – вслух прочитал Максим первые слова Гостинника.

Следом прочитал и первые слова Морехода:

– «Я уже рассказывал тебе о своём кругосветном путешествии, во время которого попал я, в конце концов, на Тапробану, где был вынужден сойти на берег. Там, опасаясь туземцев, укрылся в лесу».

Чуть дальше:

– «Я неожиданно столкнулся с большим отрядом вооружённых мужчин и женщин, многие из которых понимали наш язык. Они сейчас же повели меня в Город Солнца».

– Тапробана? Это вообще где? – заинтересовался Дима.

Максим пожал плечами. Вновь вернулся к первой фразе Гостинника. Она почему-то притягивала его внимание больше всех последующих. «Поведай мне, пожалуйста, о всех своих приключениях во время последнего плавания». В этом было что-то… знакомое. Будто Максим недавно слышал эту цитату. Встречал в журнале или просто в интернете. Впрочем, она могла запомниться ему на первом курсе после многократных попыток прочитать это не самое увлекательное произведение. Отбросив книгу, Максим встал с пола.

Вышел на балкон. Хотел побыть один. Оставил Шмелёвых самостоятельно разбираться с тайнами Шустова-старшего.

Книга из университетской программы и неудачная фотография изуродованных ног. Вот и все зацепки.

В том, что это именно зацепки, Максим не сомневался. Очередные намёки, где искать очередной тайник или заброшенный дом с сокровищами, украденными отцом у Скоробогатова. А быть может, это был и вполне жилой дом, где прятался отец – сидел себе возле камина, почитывал книжки и ждал, что его найдут. Или воспитывал детей в новой семье и уже ничего не ждал…

Тяжело выдохнув, Максим положил локти на перила, ссутулился. Посмотрел вниз, на кусты, усмехнулся – вспомнил, как на прошлой неделе карабкался сюда и как чуть не сорвался, застряв между первым и вторым этажом.

Максим устал. Знал, что пойдёт по выбранному пути до конца, каким бы долгим и сложным тот ни оказался, и всё же сейчас хотел одного – забыться. Вернуться в Клушино, лечь под одеяло и смотреть, как за окном летят серые хлопья снега. Слушать, как из мастерской доносится гул токарного станка, как на кухне шкварчит сковородка. Лежать так бесконечно долго, растворяясь в беззаботном унынии…

Отец понимал, что дом в Ауровиле обыщут, и не раз, поэтому не спрятал там ничего важного. Дополнительная страховка. Как двойное шифрование письма. Надеялся обезопасить себя или то, что прятал. А может, наслаждался затеянной игрой, будто вернулся на десяток лет назад и надеялся, что Максим вновь примется с детским восторгом искать запрятанные по углам записки – одна ведёт к другой, а все вместе указывают путь к пустяковой награде, вроде новой игрушки или книги. А может, устроив такой лабиринт, в первую очередь хотел проверить сына, убедиться, что Максим достоин идти по его стопам.

Не было сил во всём этом разбираться.

Максим ударил себя ладонями по вискам. Закрыл глаза. Постарался сосредоточиться. Сейчас от него требовалось одно – играть по правилам. У него не было выбора. Играй или выходи из игры. Выйти он не мог. Потому что не мог рисковать своей жизнью и жизнью мамы.

Раскрыть тайну отца. Отдать всё Скоробогатову. И забыть об отце. Раскрыть. Отдать. Забыть. Максим мерно ударял кулаками по перилам, будто вдалбливал в себя эти мысли. Запрещал себе в них сомневаться. Решение, принятое ещё в Клушино, могло быть ошибочным, однако оно давало Максиму шанс на победу. Сомнения в этом решении делали его уязвимым, обрекали на поражение.

В последний раз ударив по перилам так, что металлическая дрожь отдалась по всему телу, Максим выпрямился. Слабость отступила.

– Ну как? – спросил он, вернувшись в номер, и сейчас был благодарен Шмелёвым за то, что они не помешали его уединению.

– Сорок тысяч евро, – Дима указал на деньги. – Неплохая заначка.

– Этого хватит, чтобы покрыть мамин кредит, – рассудил Максим. – Ещё останется, чтобы закончить перестройку дома.

– Ты хочешь вернуться в Москву? – удивился Дима.

– Нет. Думаю, мы только начали.

– И что нам делать?

– Читать. – Максим поднял с пола томик Кампанеллы.

Этим они и занимались весь следующий день. Впрочем, пока у них не появилось даже самых безумных предположений, как именно воспользоваться фотографией и старой, изданной в тысяча девятьсот сорок седьмом году книгой.

Максим и Дима поочерёдно изучали «Город Солнца». Старались не упустить ни единой детали. Перевод с латинского Ф. А. Петровского. Вступительная статья. Академия наук Союза ССР. Москва – Ленинград. Тираж десять тысяч. Пять с половиной печатных листов. Образцовая типография треста «Полиграфкнига». Нахзац с библиотечными штампами. Сделанная от руки надпись «170» – внизу на корешке. Максим не сразу её заметил, а заметив, не смог объяснить.

Сотни заурядных, ни к чему не приводивших деталей, которые они выписывали и структурировали не меньше десяти часов подряд. И только на следующий день, сидя в уличном кафе Пудучерри, Максим с горечью понял, до чего они с Димой и Аней были слепы. Ведь, как и в случае с тайником в доме отца, подсказка лежала на поверхности. Они усложнили в общем-то простую и теперь казавшуюся очевидной задачу. Все карты были у них на руках, а они изучали тираж и печатный объём книги…

Разгадку Максим принял на удивление спокойно. Лишь очередной шаг вперёд. Сколько их было и сколько ещё будет? Всё же Максим с улыбкой представлял, как обрадуется Дима, как он будет кричать своё «феноменально!». Конечно, Дима сейчас в Ауровиле и сам мог бы обо всём догадаться, встретить Максима с насмешливым взглядом превосходства, но… Нет. Сам Дима не справится. Как не справился с простейшей шифровкой на глобусе… Неужели это правда? Максим с негодованием отбросил настырную ядовитую мысль. Сейчас было не до неё.

Оставалось дождаться, когда откроется банк. Уже совсем скоро. Пятнадцать минут. Максим положит бóльшую часть денег себе на карту. Остаток обменяет на рупии. Первым делом отдаст Диме долг. Затем все трое уедут из Ауровиля.

С тех пор как они побывали в доме отца, Максим ни разу не видел Зои. Она не приходила в столовую, не заглядывала к ним в гостевой дом. И Максиму это не нравилось. Дима предлагал заглянуть к Зои – знал, где она живёт. Максим отказался. И попросил Диму быть с ней настороже. Напомнил ему, как сам в своё время ошибся с Кристиной.

Дурацкий герб из фильма про вампиров, который Аня признала в папке с другими гербами, мог быть не менее дурацким совпадением. И всё же Максим предпочитал не рисковать. Нужно было сразу бежать из Ауровиля. Именно так они сегодня и поступят. Теперь не придётся ехать наугад. Максим точно знал, куда они направятся.

Десять минут до открытия банка. Как же тянется время…

Максим вновь развлекал себя городской жизнью. Следил за тем, как рикши развозят в колясках многокилограммовые куски непокрытого и по такой жаре отчасти подтаявшего льда, поглядывал на рекламный плакат с шезлонгами и аквапарком, спрашивал себя, как они с Димой могли так пристально смотреть на томик Кампанеллы и не видеть главного. Максим был собою недоволен. Слишком долго топтался на месте и подвергал всех опасности.

Вчера они до темноты сидели под баньяном; поставили там пластиковые стулья, придвинули столик и заказали в столовой кофе с тостами. Максим возился с блокнотом, выписывал детали «Города Солнца», пытался их систематизировать. Аня молча корпела над рисунком – сидела чуть в стороне и неспешно покрывала лист скетчбука мелкими карандашными штрихами. Дима в свою очередь развлекал всех цитатами из книги. Первое время пересказывал политическое и экономическое устройство идеального города, по утверждению Кампанеллы, расположенного где-то на экваториальном океаническом острове. Высмеивал «правление мудрых» и верховного правителя, который одновременно был первосвященником и мудрейшим из философов, его так и называли – Солнце. Издевался над чиновниками Города Солнца, должности которых, по заверению Морехода, назывались в честь добродетелей:

– «…есть должность, называемая Великодушие, есть именуемая Мужество, затем Целомудрие, Щедрость… Правдолюбие, Благотворительность, Любезность, Весёлость, Бодрость, Воздержанность и т. д. На каждую из подобных должностей избираются те, кого ещё в детстве признают в школах наиболее пригодным для её занятия». Слышишь, Ань?

– Слышу, – Аня, не отвлекаясь от рисунка, кивнула.

– Не хватает Бесстрашия и Эрудиции. Да уж… А что? Я бы поработал на должности Весёлость!

– Как насчёт должности Молчания? – Максим отложил блокнот.

Закрыв глаза, вновь и вновь повторял первые слова Гостинника: «Поведай мне, пожалуйста, о всех своих приключениях во время последнего плавания». Тогда ещё не понимал, почему так навязчиво возвращается к этой фразе.

Устав от общественного строя утопии, запутавшись в диковинных астрологических выкладках и всех этих слуховых инструментах, благодаря которым жители Города Солнца слушали гармонию неба – она возникает в результате трения небесных сфер, – Дима наконец вернулся к любимым фрагментам:

– «Пожилые начальники и начальницы заботятся об удовлетворении половых потребностей своих подопечных, узнавая об этом или по тайным их просьбам, или во время занятий в палестре. Однако же разрешение исходит от главного начальника деторождения – опытного врача, подчинённого правителю Любви».

– Дим, можешь это про себя читать? – поморщилась Аня.

Но чем больше она возмущалась подобными цитатами, тем с большим пылом их зачитывал Дима. Под конец даже встал со стула и принялся в голос просвещать всех, кто только мог оказаться поблизости и понять русскую речь:

– «Ежели какая-нибудь женщина не понесёт от одного мужчины, её сочетают с другим; если же и тут она окажется неплодною, то переходит в общее пользование, но уже не пользуется почётом, как матрона, ни в совете по деторождению, ни в храме, ни за столом».

– Это омерзительно, – покривилась Аня, чем привела Диму в окончательный восторг.

Он ещё долго не замолкал. Рассказывал о странностях Города Солнца с таким пылом, будто сам там побывал и теперь, вжившись в роль Морехода, делился исключительными познаниями.

– Тут есть и про тебя! – заявил он Максиму, перелистывая страницы. – Тут говорится, что слишком много думать опасно для здоровья, «ибо от усиленных умственных занятий ослабевают жизненные силы, мозг не источает мужества, потому что они, – то есть такие умники, как ты, – постоянно о чём-нибудь размышляют и производят из-за этого худосочное потомство». Понял?!

Не останавливаясь, Дима рассказал Ане, что у соляриев, то есть жителей Города Солнца, во всех спальнях стоят «прекрасные статуи знаменитых мужей». Кампанелла утверждал, что при зачатии нужно непременно смотреть на такие статуи, и тогда ребёнок родится таким же прекрасным, будто был зачат не от супруга, а от избранного для любования знаменитого мужа.

– «У Соляриев жёны общи и в деле услужения, и в отношении ложа, однако же не всегда и не как у животных, покрывающих первую попавшуюся самку, а лишь ради производства потомства в должном порядке».

– Дим! – Аня отвлеклась от рисунка. – Я же говорю, мне неприятно. Можешь не читать это вслух?

– Подожди, подожди, тут ещё есть, – Дима, прихрамывая, ходил возле стульев. – Вот, слушай.

Однако больше он уже ничего не прочитал. Максим выхватил у него из рук книгу:

– Хватит.

– Да я…

– Хватит!

Аня с растерянной благодарностью посмотрела на Максима. Дима первое время ещё посмеивался, на память воспроизводил запомнившиеся отрывки, затем схватил трость и в озлоблении ушёл от баньяна в сторону гостевого дома.

Вернулся через полтора часа, полностью утратив прежнюю весёлость, и безучастно заявил, что погуглил фотографию из тайника – ту самую, с босыми ногами Шустова-старшего. Не помогло. Фотографий, похожих на эту, поисковик не выдал. Тогда Дима обрезал снимок, чтобы на нём остались только каменные плиты, но и так ничего не добился.

День прошёл впустую.

Уже в гостевом доме Максим сказал, что с утра поедет в банк, а потом мельком взглянул на Анин рисунок. Она изобразила их втроём сидящими под ветвями баньяна, счастливыми, улыбающимися друг другу. Мелкие карандашные штрихи на удивление хорошо передавали обманчивое чувство единства, общей радости. Максим с горечью подумал, что предпочёл бы этот рисунок реальной жизни. Хотел бы в самом деле так беззаботно улыбаться, наслаждаясь приключением, в которое их невольно или осознанно затянул Шустов-старший. Без заморочек, без раздражения, постоянного недовольства собой и окружающими. Что, собственно, ему мешало? Плюнуть на всё и получать удовольствие, не думать о том, что в конце концов тебе предъявят счёт, по которому ты, быть можешь, заплатишь собственной жизнью! Нет… Максим не мог так поступить и знал это слишком хорошо.

Утром, едва рассвело, он отправился в Пудучерри. Больше двух часов просидел в уличном кафе. Когда банк наконец-то стал поднимать металлическую решётку парадного входа, вскочил, однако был вынужден ненадолго задержаться – к нему пристал бродячий чистильщик ушей. Индиец настойчиво показывал тонкие штапики с тугими кусочками ваты, обещал работать бережно и тщательно, даже показал толстенную книгу отзывов, где кроме прочего обнаружились отзывы на русском языке. Судя по разнообразию почерков, отзывы были подлинными, но Максим, конечно, пренебрёг этим предложением. Проскочив дорожное мельтешение, забежал в банк первым посетителем.

Через полтора часа уже ехал назад, в Ауровиль. Всю дорогу представлял, как именно отреагирует Дима, узнав, в чём был секрет «Города Солнца». Максим настолько проникся воображаемой радостью друга, что и сам не мог сдержать улыбку. Даже подумал разыграть небольшую сценку и не рассказывать всё сразу, а направить Диму, позволить ему самому додуматься до этого, в общем-то, простейшего решения, однако быстро отмахнулся от подобной идеи. Знал, что расскажет обо всём коротко и сразу, едва зайдёт в номер к Шмелёвым.

Воодушевлённый, забежал в гостевой дом, поднялся по лестнице на первый этаж, свернул налево, сделал несколько шагов и замер. Увидел, что впереди по коридору стоит Баникантха.

Индиец не поздоровался, не кивнул, вообще никак не отреагировал на появление Максима. Просто смотрел на него покрасневшими глазами, в которых угадывалось затуманенное довольство.