Читать книгу: «Блаженный»

Сегодня он будет спать в тепле. Уже неделю температура по ночам опускалась к нулю, и картонная коробка в заброшенном доме без окон и дверей больше не спасала от холода. Днем он еще мог отогреться в лучах уставшего за лето октябрьского солнышка, но темнота без труда отбирала эти крохи тепла, и ночь напролет он трясся внутри своей бумажной «спальни», как старая больная собака.

Но он был не стар, и больным себя не считал. Хотя с последним психиатры бы точно не согласились. Однако психиатры сидели в своих уютных кабинетах, а он был здесь, в подтаежном сибирском селе, о существовании которого большинство наших соотечественников даже не догадывается. Причем «здесь» – было единственной конкретной координатой в его мире, все остальные места Вселенной слились для него в абстрактное «там».

Со временем было чуть лучше. Кроме «сейчас» и «потом», было еще «тогда», вобравшее в себя прошлое. Вот только прошлое это пребывало в сплошном тумане. И даже когда над каким-то его отрезком проглядывало вдруг солнце, он просматривал эти обрывки воспоминаний, как кино о ком-то ему незнакомом и не очень интересном. Правда, когда в нечастых видениях возникало лицо красивой молодой женщины, он морщился, как от зубной боли, и даже пытался прогнать его, махая руками и вертя головой. Видение милосердно пропадало. Но не всегда, и в такие минуты он сжимался в комок, хлюпал носом и тихо поскуливал, оплакивая оставшуюся в «тогда» большую любовь.

А ведь он даже имени ее не помнил. Да что там – он и свое имя вспомнить не мог. Зато память сохранила момент его появления в этом новом, свободном от прошлого мире. Ощущение ваты в ушах, тонкий свист в голове и боль, пронзающая мозг раскаленной спицей. И клочок последней здравой мысли: «…теперь она точно меня бросит».

Он помнил, как какие-то люди похлопывали его по плечу – «не переживай, найдешь другую работу». Как миленькая девушка, похожая на мышку, жалостливо бубнила: «Да что ж ты так расстроился, дело житейское, не ты первый, не ты последний», – и всё просила поставить подпись. Вот только руки его не слушались, и в конце концов она сама чиркнула за него в какой-то бумажке и выдала ему пачку цветастых фантиков с циферками 1000.

Помнил, как уже в коридоре другая девушка со словами: «Да ты что, по улице так идти собрался?!» забрала эти фантики и сложила их в его барсетку. «Не садись за руль в таком состоянии! Вызови такси…» И хотя он уже не понимал смысла слов, ему показалась приятной такая забота, но вместо «спасибо» у него получилось только «мммммм», и он просто кивнул ей.

Ему вдруг стало нестерпимо жарко, и он поспешил на улицу. Шел потом неведомо куда и на какой-то тенистой аллее опустился на скамейку, кособоко прислонясь к спинке.

Окажись с ним рядом врач, он бы, скорее всего, диагностировал микроинсульт. Предупредил бы об опасности его перенесения на ногах и назначил лечение. И вылечил бы. Но не случилось рядом врача, а случилась бабка с юркими глазками. Даже и не бабка, а так – сильно пожилая и очень приметливая тетка. Такая не могла не заметить ни прилично одетого, но явно поддатого молодого мужчину, ни его дорогую барсетку.

Воровато оглядевшись и убедившись, что никто из редких прохожих не обращает на них внимания, тетка присела рядом и участливо зачастила: «Ох, милок-милок, где ж ты так набрался? Что, плохо? Аль как? Чего молчишь-то? Давай, скажи, чай не чужие…»

Не учуяв ожидаемого алкогольного амбре, тетка брезгливо скривилась – наркоман. И слегка струхнула: чего ожидать от этой публики, она не знала. Однако алчность возобладала, и пулемет застрочил снова: «А я тебя ищу-ищу, все дорожки уж оббегала, все телефоны обзвонила. Ну разве ж так можно? Пожалел бы матушку, чай одна она у тебя». Руки «матушки» тем временем обшарили карманы, наткнулись на паспорт. И в спектакле появился новый персонаж. «А жена-то, Инночка, как расстроится, а? О ней бы подумал, коль маму-то не жалко!»

«Инна. Бросит, теперь точно бросит!» – прилетевшая откуда-то мысль отозвалась новой вспышкой боли в голове, и он сдавленно замычал, схватившись за ноющий затылок. Но помощь пришла откуда не ждали – тетка, добившись наконец хоть какой-то реакции, подхватила его под руку и потащила вдоль по аллее. «Ага, дошло всё-таки! Понял, как нехорошо родных-то обижать? Ну, пойдем-пойдем, давай, вот так, по шажочку и домой…» Теткина болтовня и движение выдули из головы болезненные мысли как сквозняком, и он с покорностью теленка поплелся «домой».

Прохожие сочувственно оглядывались на пожилую мамку с великовозрастным сынком-выпивохой. Но тут же о них и забывали, спеша по своим делам. Большие города не терпят долгих сопереживаний…

Тетка с «сыном» тоже спешила. Но не домой, а на вокзал. По пути надо было заглянуть к знакомому в «быстроденьги», где, по моментально сложившемуся под седой шевелюрой плану, можно было оформить на паспорт недотёпы большой кредит. Пискнувшая было на задворках души совесть была придавлена праведным «так им, наркоманам, и надо!». Ну, а после следовало усадить невменяемого мужика в поезд дальнего следования и вручить его судьбу провидению.

С кредитом всё сложилось лучше некуда, и тетка уже рисовала в уме картинки, как она с сыном, настоящим, горячо любимым, заходит в автосалон и произносит заветное: «Выбирай!». А на выуженные из барсетки олуха сто с лишним тысяч можно будет шикарно обмыть покупку и съездить с подругой на море – ммммм, красота…

«Мммммм…»

– Ну что ты мычишь, а? Дурачок ты эдакий… – грядущее счастье размягчило тетку, и она даже почувствовала симпатию к этому малохольному, попавшемуся ей, как выигрышный лотерейный билет. – Чего? Ну чего? Ты не в туалет ли хочешь, милок?

Он закивал в ответ, и тетка препроводила его к вокзальному туалету, напутствуя словами: «Ты смотри там, не обделайся в штаны сдуру-то, в вагон обгаженного не пустят!» Не обделался. Как пользоваться туалетом, он, как оказалось, не забыл. А потому и был без проблем посажен в плацкарт до Абакана. Ближе отправлять было страшно, дальше – жалко денег. В вагон «мамка с сыном» забрались первыми. Ей совсем не хотелось, чтобы пассажиры раньше времени распознали в попутчике невменяемого и, чего доброго, подняли бы скандал. Избавив несчастного не только от денег и паспорта, но и от телефона, тетка заставила его подняться на верхнюю полку и приказала: «Слезай отсюда только когда в туалет приспичит, понял, бестолочь?!» Дождавшись кивка в ответ, тетка пошла было к выходу, но вдруг, в порыве непонятного ей самой милосердия, вернулась и сунула ему в карман несколько мятых соток. «Ну, храни тебя Бог, дурачок…» И тут случилось странное – немтырь вдруг очень внятно произнес полную чепуху: «И тут четыре колеса. Зато на бензин больше тратиться не придется».

Отчего-то тетку слова эти покоробили, и, передернув плечами, она пробормотала: «Конечно, поезд же, какой тут бензин». И припустила к выходу.

Состав беззвучно тронулся, а перрон, семенившая по нему тетка и сам мегаполис навсегда остались в «тогда». Он еще провожал ее взглядом, но в мыслях его уже не было ни этой вороватой прохожей, ни сказанных им самим странных слов. Собственно, и мыслей-то никаких не было. Он бездумно смотрел на проносившиеся за окном картинки, засыпал, снова просыпался и снова смотрел…

Пассажиры с соседних полок пробовали с ним заговорить, но, не получив ответа, оставляли «чудака» в покое. До конечной станции никто из них не ехал, попутчики то и дело менялись, и ни один из них не усмотрел, что нелюдимый мужик в их плацкарте явно не в себе. В туалет он выбирался, когда все вокруг засыпали. Сходить в вагон-ресторан ему в голову не приходило, и наказ не спускаться с полки он исполнял исправно, несмотря на то, что совсем не помнил, кто так распорядился.

***

Удивительно, но и обобравшая его тетка о своей жертве не вспоминала. Вот счастливая особенность психики – не помнить зла, тобою сотворённого…

Когда новенькая «Веста», уворачиваясь от вылетевшей в лоб иномарки, слетела в глубокий кювет, тетка, сидевшая в пассажирском кресле, исступлённо твердила два слова: «Божечка, помоги!» Перевернувшаяся несколько раз машина превратилась в металлический рулет. В рулет, набитый переломанными костями и порванными сухожилиями, превратился и водитель. Но он всё-таки выжил, и даже со временем смог двигать руками. Выжила и его мать, причем пожилая женщина отделалась лишь испугом и парой ушибов. «Под счастливой звездой родилась», – говорили знакомые. Вот и инвалидность сыну без проволочек оформить смогла, и даже дорогую инвалидную коляску выбить сумела. Взгромоздившись в нее в первый раз, калека произнес: «Ничего, мам, видишь, и тут четыре колеса. Зато на бензин больше тратиться не придется». Женщина поежилась, как от озноба, и зарылась мокрым от слез лицом в волосы сына. Она не вспомнила, что уже слышала однажды эти слова. И лишь повторяла снова и снова: «За что, Господи, за что?..»

***

«Мужчина, вы вообще нормальный? Сколько раз повторять? Выходите!» – возмущенной проводнице удалось наконец выпроводить из вагона заторможенного пассажира с верхней полки.

Столица Хакасии встретила его с прохладцей. В прямом смысле. Ранним утром в середине августа в Сибири уже чувствуется приближение осени, и он, по-птичьи втянув голову в плечи и обхватив себя руками, побрел по опустевшему перрону к выходу в город. Кордон из скучающей хакасской полиции он преодолел без остановки и тут же попал в окружение назойливых таксистов. «Черногорск!», «Саяногорск!», «Кызыл!»… «Друг, по городу? Поехали, недорого…» Учитывая его душевное состояние, стоит ли удивляться, что через минуту он уже сидел в машине «друга»? Как не удивительно и то, что, проехав сотню метров, он под аккомпанемент отборного мата машину покинул. Трудно наладить диалог с таксистом, отвечая на вопрос «Куда едем?» только одним словом: «Туда».

Так вышло, что в первые дни, когда в нем еще можно было угадать «цивилизованного», хоть и попавшего в переделку, человека, он не привлек к себе внимания ни одной сердобольной души. Ну, а потом стало поздно. Его приютил «параллельный мир». В бомжачьем сообществе он обрел кров и пищу, растоптанные кроссовки вместо туфель, затертую ветровку вместо пиджака и шрам на брови за право остаться в собственных штанах (брюками сие назвать было, увы, уже невозможно).

Но вы ошибетесь, если решите, что окружающие были с ним чрезмерно жестоки. Драка за штаны стала чуть ли не единственным примером рукоприкладства по отношению к нему. «На душе гадско, будто щенка или ребенка отпинал…» – каялся поутру любимой подруге предводитель местного «дворянства». И постановил: балбеса никому не трогать, ибо убогого обижать грешно. Это, конечно, не избавило его от мелких тычков в борьбе за лучший кусок, но обществу «свободных душой и телом» он пришелся по нраву за незлобивость и потешное тугоумие.

Трудно сказать, как сложилась бы его судьба в этой веселой и не обремененной законопослушанием компании, однако случай распорядился по-своему.

Набеги на прилегающие к городу дачные общества в период созревания урожая считались делом незазорным не только среди бомжей и прочего «асоциального элемента», но и среди людей вполне благополучных. Дело в том, что большая часть участков была заброшена хозяевами, а сады плодоносили и без людского пригляда – так не пропадать же добру. Вот и снаряжались горожане целыми семьями в походы за ягодой и фруктами. И порой так «увлекались», что собирали урожай и на дачах неброшенных.

Были и такие, кто целенаправленно обирал дачников, вычищая всё до последней картофелины или помидорины. Однако бомжи, как правило, этим не грешили. И не от благородства души, а просто потому, что без машины упереть тяжелые мешки было нереально.

Но в этот раз соблазн был уж очень велик. По соседству с брошенным участком на ухоженной даче сияли на солнышке такие красивые яблоки! Продай их – и шмурдяком на пару дней компания обеспечена. «Балбесу» приказали продолжать промысел в одичавшем саду, а сами щеманулись через забор и стали набивать рюкзаки. Да вот беда, отвернулась воровская удача – нарисовался… нет, не хозяин дачи, страху пожилой мужчина на них не нагнал бы. Подкатил с молодой супругой и огромным ротвейлером хозяйский сынуля-амбал.

«Балбес, беги!!!» – взревел атаман и бросился наутек. За ним, побросав добычу, припустила огородами и вся шайка. «Балбес» тоже побежал, но побежал там, где удобнее – прямо по дороге. Услышав сзади резкое: «Батый, рви!», он оглянулся и увидел устремившийся к нему комок мышц. Страх прибавил ему скорости, но не сообразительности. Перепрыгнуть через забор он не догадался и вскоре был сбит с ног налетевшей могучей собакой.

Обхватив руками голову, бродяга замер в ожидании расправы. Он отчетливо слышал, как истошно орут сороки, как утробно порыкивает пёс, слышал тяжелый топот подбегавшего хозяина собаки. Не слышал он только одного – собственного шепота скороговоркой: «Господи, Господи, Господи…»

Ротвейлер с силой ткнулся мордой ему в руки, но «рвать» не торопился, и поверженный робко взглянул на зверя. Батый смотрел на него внимательно и тяжело, как это умеют делать крупные собаки, но нападать, похоже, не собирался. В отличие от своего пышущего яростью хозяина.

«Батый, ты чё?!! Ату, куси его!» – орал детина, подбегая. И с разбегу вогнал кроссовку в бок незадачливого бомжа. Тот охнул и закашлялся, убрав руки от головы и хватаясь за ребра. А пёс зарычал, оскалился и сделал движение в сторону… хозяина!

«Э-э-э, Батый!! Да ты чё, ты на кого?!! Да я тебя…» – мужик в растерянности переводил злой взгляд с собаки на бомжа, не зная, кого пнуть следующим, когда раздался женский крик: «Антон, не трогай его!». Этот крик возымел на амбала магическое действие, ярость вышла из него с громким сопением, как воздух из воздушного шарика.

Бросив короткое «за мной», он побежал к машине, явно намереваясь перехватить остальную банду там, где его маленькая и хрупкая жена не встанет на защиту воришек. Хлопнула дверца, взревел мотором и затих, быстро удаляясь, джип.

Он поднялся на ноги, морщась и потирая отбитый бок, и увидел перед собой миниатюрную, как Дюймовочка, блондинку. Молодая женщина смотрела на него с жалостью и, как ему показалось, лёгким укором. Вложив ему в руку тысячную купюру, она тихо попросила: «Не воруйте».

«Не буду», – ответил он машинально. И, вдруг подавшись к ней и внимательно вглядевшись в её добрые серые глаза, словно что-то в них открыл, добавил непонятное: «Никто не будет. У вас».

Она слегка отпрянула. Во взгляде ее промелькнули тревога и сомнение. Он почувствовал, что чем-то напугал свою спасительницу, но не понял чем и, прошептав «простите», поплёлся по дороге, сам не зная куда. А женщина ещё долго смотрела ему вслед, и только когда он скрылся за поворотом, вернулась на дачу со странным ощущением – то ли потери, то ли обретения.

***

«Дюймовочка» никогда не задумывалась, да и не замечала даже, что её перестали обсчитывать в магазинах, обвешивать на рынках. Она ни разу не стала жертвой карманников или мошенников, а великолепные яблоки в перешедшем им по наследству саду доставались теперь только хозяевам.

И даже когда в заграничном туре во время выхода на экскурсию у всех пассажиров их автобуса обчистили оставшийся в салоне нехитрый скарб, её с мужем вещи остались в неприкосновенности.

А когда годы спустя супруг вдруг охладел к ней и стал подолгу задерживаться на работе, «Дюймовочка» попала в ситуацию и вовсе нелепую. Заподозрив мужа в измене, она отправилась за помощью к известной во всем городе ворожее, мастерице «приворотов-отворотов». Но едва переступила порог студии экстрасенса, как та сорвалась в крик, замахав руками: «Иди, иди отсюда! Нечего тебе здесь делать!». Опешившая женщина попыталась было объяснить, залепетала про мужа-изменщика и чужой приворот. Но была самым бесцеремонным образом заткнута: «Дура ты! Какой приворот?! Да у тебя ни золото, ни коня, ни мужика никто увести не может! Иди от греха…»

Обескураженная посетительница вышла, а не менее обескураженная «ассистентка» насела на гадалку:

– Что это было, Галя?! Ты с какого дуба рухнула? Да тут сеансов на десять можно было развести, выпотрошили бы курицу до последнего колечка, баба-то явно не бедная! Что за «кони», Гала, откуда слова-то такие полезли?!

А в ответ услышала:

– Сама не знаю. Она как вошла, меня будто по башке ударили. Понесла пургу какую-то… И главное, знаешь, вот прям здесь чувствую (ворожея постучала себя по объемному бюсту) – не могу её обмануть! Хотела бы – не смогла. Так ведь и не хотела, вот беда!.. А еще, не поверишь, я ведь и впрямь как наяву увидела, что мужик её налево не шастает, сокращение у него на службе планируется, вот он и пашет за троих, чтобы место не потерять, такие дела… В первый раз такое со мной!..

– Хорошо бы и в последний!

Бабы трижды плюнули через плечо, постучали по дереву и решили в этот день клиентов больше не принимать.

***

Покинув дачный массив, он сошел с дороги и зашагал напрямую через степь – куда глаза глядят. При желании, наверное, мог бы вернуться в город, к своим «подельникам», но сейчас он этого точно не хотел. Ему понравилось, как ложится под ноги выцветшая под солнцем степь, как кружит в небе коршун, такой же одинокий, как он сам. И это пронзительное чувство свободы, наполнившее сердце таким восторгом, что, кажется, оттолкнись от земли посильнее – и полетишь… полетишь…

И он разбежался и подпрыгнул. И ещё, и ещё. Потом просто бежал, жадно глотая терпкий полынный воздух, пока лёгкие не зажгло огнём. Тогда он упал на спину и долго смотрел ввысь, где чертила круги в синеве сильная птица.

***

Надежда была тёткой своенравной и упрямой. «Поперечная ты, Надька, – частенько говорили ей подруги, – вот была бы не такой вредной, глядишь, и мужичок бы завёлся». «Заводятся тараканы», – отвечала на это Надежда, хотя, конечно, нравиться мужчинам ей хотелось.

Но в делах амурных Наде не везло хронически. Во времена институтской учёбы она по уши влюбилась в старшекурсника. Рассталась с невинностью, а через полгода и с верой в мужчин – возлюбленный ушёл к другой. Потерю девушка переживала трудно, но не вылететь из вуза ей помогла злость. Злость на себя – «распустёху», и на всех мужчин – «козлов бодливых». Причём всем было ясно, какой смысл вкладывала в слово «бодливые» нематерившаяся тогда Надежда.

После учёбы девушка сбежала на Севера – забыться и деньгу срубить. Второе вполне себе получилось – заработав стаж, она вернулась на «большую землю», купила двушку в Абакане, «корейца» и оставила запас «на старость». А вот с первым надежды Надежды не оправдались. Обида в суровых заполярных морозах не выстыла, а сохранилась, как мамонт в вечной мерзлоте. Способствовали тому и скоротечные бестолковые романы с вахтовиками, и всё тяжелеющий Надькин характер.

Так или иначе, в свои сорок восемь Надежда жила бобылкой и от скуки последние полтора года подрабатывала сторожем на галечном карьере. Служба – не бей лежачего, зарплата маленькая, но и график – сутки через трое. Хозяин карьера поначалу нанял мужиков, но, несколько раз застав сторожей вдрызг пьяными, решил предложить работу Надежде, которую знал как бабу «твердокаменную и вредную». А уже она нашла себе ещё двух сменщиц, и на карьере появился свой «бабий батальон», как тут же прозвали охранниц мужики.

Карьер разрабатывали в голой степи, на высоком берегу Енисея, с которого открывался живописный вид на изрезанную рукавами проток речную пойму. Ближайшее человеческое обиталище – дачи – располагалось километрах в десяти вниз по течению. Так что чужаки на карьере не появлялись, разве только проезжали иногда стороной рыбаки-любители. Работалось Наде спокойно, особенно после того как мужики убедились, что халявной «любви» от «перезревшей бабы» им не добиться. «И чего кобенится, дура, была бы хоть красивая, а то ведь так – третий сорт…» – судачили они промеж собой. Впрочем, суровой сторожихе от этих пересудов было ни горячо, ни холодно.

Смена у охраны карьера начиналась в пять вечера. С наступлением темноты полагалось каждые два часа обходить территорию, периметр которой в разных углах стерегли собаки – от природы злобные и не знающие страха кавказские овчарки. Это и было главное «оружие» сторожей. Снаряжённые только электрошокером и перцовым баллончиком, в случае опасности охранницы должны были спустить псов с цепей, укрыться в вагончике и звонить начальству. Однако прецедентов за всё время не было, и сторожа обходили территорию от силы дважды за ночь.

Вот и сегодня в свой первый за смену обход Надежда отправилась заполночь, после того как по маленькому пузатому телику закончился фильм ужасов про отвратных оборотней. Прихватив фонарь и пакетик со «вкусняшками» (Надежда всегда во время обходов давала маленькие «взятки» своим цепным коллегам), охранница уже заканчивала обход, когда в самом дальнем и тёмном углу карьера увидела странное. Прижавшись спиной к собачьей конуре, по-детски пристроив голову на сложенные ладони, спал какой-то худой мужик. И – ну как такое возможно?! – самый свирепый из псов, признающий только хозяина карьера да ещё пару человек, огромный, как молодой медведь, Казбек мирно лежал рядышком с незнакомцем, согревая того своим теплом!

«Чур меня!» – прошептала Надежда и торопливо перекрестилась. Но тут же обругала себя трусливой идиоткой, насмотревшейся всякой дряни, сняла с пояса электрошокер и шагнула к незваному гостю.

– Подъём! – легонько ткнула ногой бродягу.

Тот заморгал спросонья, сел и закрылся ладонью от бьющего в глаза луча света. Надежда чуть отвела фонарик.

– Вставайте, ваше величество, приехали! – скомандовала охранница, и незнакомец послушно поднялся на ноги. Он оказался на голову выше Надежды, худой, небритый и грязный. Но было в нем что-то, отчего сердце женщины забилось быстрее. Надя представила его отмытым и прилично одетым, и честно призналась себе: «мой типаж». Однако сейчас этот «типаж» не вызывал ничего, кроме жалости.

– Дааа, красавец, – протянула Надежда. – Ты когда последний раз мылся-то, принц? – женщина потянула носом и даже успела сморщиться от предполагаемого «амбре», когда вдруг осознала, что от бродяжки ничем, кроме полыни, не пахнет.

Мужик пожал плечами, виновато переминаясь с ноги на ногу, но промолчал.

– Ну и откуда ты к нам пожаловал, гость дорогой? Отчего ж не предупредил заранее, уж мы бы расстарались, приготовились… – ёрничая, Надежда старалась скрыть смущение, поскольку что теперь делать, она решительно не представляла. Но почему-то знала, что звонить начальству и сдавать бомжика, по крайней мере этой ночью, точно не будет.

– Оттуда, – мужик качнул головой в сторону далеких дач. И вдруг вытащил из кармана и протянул женщине оттертое до блеска небольшое желтое яблочко.

– Да ну тебя! – у Надьки вдруг защекотало в переносице, она тихонько шмыгнула носом, но подношение приняла. – Пошли, накормлю тебя… кавалер…

Она развернулась и сделала пару шагов к сторожке, когда за спиной негромко, но требовательно рыкнул Казбек, оставленный без привычной подачки.

Надежда вернулась, бросила собаке угощение и… только успела крикнуть: «Стой!», как бродяга присел и стал трепать пса по холке. Такой фамильярности Казбек не спускал никому! Слегка погладить пса можно было лишь узкому кругу избранных, и то, когда у него было хорошее настроение. А уж во время трапезы соваться к Казбеку не смел даже хозяин. Усомнившийся в этом молодой водитель самосвала едва не поплатился кистью руки и получил на память уродливые шрамы. «А этого доходягу зверюга пополам перекусит», – пронеслось в голове у Нади.

Но случилось невероятное – пес не только не растерзал нахала, он бросил угощение, блаженно щурился, вывалив из пасти огромный розово-черный язык, и даже – такого вообще никогда не бывало – вилял хвостом!

– Растудыт тебя в гармошку! У тебя не Запашный фамилия, а? – от неожиданности Надежда даже фонарь уронила.

– Хороший… – невпопад ответил удивительный пришелец.

– Ага, хороший, – охранница подняла фонарь, – когда спит зубами к стенке. Пошли, пока не превратил мне сторожа в плюшевого медведя!

Не успел в маленькой кастрюльке подогреться домашний борщ, а Надежда уже поняла, что её ночной гость рассудком – сущий ребёнок. Впрочем, опасности от него она не чувствовала, а потому обещание накормить бродягу решила исполнить. Налила в тарелку густой свекольник, порезала сало с чесноком и с неизъяснимым для себя самой удовлетворением смотрела, с каким аппетитом расправляется с едой изголодавшийся мужик. При этом ел он аккуратно, не чавкал и не швыркал, чем вызвал особое расположение женщины.

Надя и не заметила, как начала рассказывать пришельцу невесёлую историю своей жизни. Без утайки и прикрас, как никогда и никому. Может, оттого, что знала – дурачок ни с кем не сможет поделиться её откровениями, хотя бы потому, что едва ли что-то из сказанного дошло до его ущемлённого разума. Но глаза у мужика были наивны и добры, и слушал он её, как дети слушают сказки.

А когда Надежда закончила свой рассказ, бродяжка с табуретки опустился на колени, на карачках подполз к ней, сидящей на тахте, обнял и ласково погладил по спине. И от этих поглаживаний, от неуклюжих объятий по телу женщины разлилось такое тепло, что вдруг совершенно нелепыми и вздорными стали казаться все её неудачи. Она как будто вернулась в детство, когда сидела у отца на коленях, прижавшись щекой к его широкой груди, и знала, что это самое безопасное и уютное место на всем белом свете.

«Понятно, почему Казбек его не тронул. Сидела бы так и сидела…» – подумала Надя, но поперечный норов всё же взял верх, и, приказав себе «не раскисать», женщина мягко высвободилась из объятий. Спросила:

– И как же мне тебя называть? Имени своего ты не помнишь, откуда взялся – не знаешь. Как есть – дурачок…

Мужик смотрел на неё, улыбаясь, но ничего не отвечал.

– Ну вот и будешь Ванькой! – постановила Надежда. Погладила по-прежнему стоявшего перед ней на коленях бродягу по голове и добавила: «На Ивана-Царевича ты, конечно, не тянешь, зато на Иванушку-дурачка – вполне».

Новонареченный кивнул и, свернувшись калачиком у её ног, закрыл глаза. А Надя ещё долго сидела, глядя на своего странного гостя. Мысли её сводились к одному: «нашла ты себе на голову приключений, дорогая». Однако, вспомнив, что мы в ответе за тех, кого приручили, Надежда взяла карандаш, вырвала листок из тетрадки дежурств и стала составлять план.

С первыми тремя пунктами затруднений не возникло:

Отправить в отпуск Петровну.

Мыло, полотенце, шампунь, бритва.

Одежда (комиссионка).

А вот после цифры 4 карандаш надолго завис над бумагой. Наконец Надя написала: «Документы». Зачеркнула. Написала снова. И еще десять минут выводила и закрашивала жирный вопросительный знак, гоняя по кругу одну только мысль – и что потом?

Так и не найдя ответа, она, подобно Скарлетт О’Хара, решила «подумать об этом завтра». А сегодня с рассветом нужно было соорудить на берегу протоки шалаш, в котором «Иван» мог бы ночевать те две ночи, в которые Надежда не дежурила.

Как только небо посветлело, женщина, наскоро обойдя территорию, разбудила гостя и потащила его, по-детски зевающего, вниз – в долину Енисея. Метров через триста им попался сваленный ветром тополь, и, ловко орудуя топориком, Надя за полчаса обустроила своему подопечному временное обиталище.

– Ну вот, будешь здесь как Ленин в ссылке, – отмахиваясь от комаров, юморнула Надежда.

Иванушка-дурачок шутки не понял, но благодарно улыбнулся.

– Так, слушай внимательно! – для пущей убедительности женщина подняла руку и потрясла указательным пальцем перед носом сразу переставшего улыбаться мужчины. – Спать будешь здесь. Два дня меня не будет. Не ходи и не ищи, а то нарвёшься, разбираться не станут – могут и покалечить. Я сама к тебе приду. Поесть принесу. Одежду нормальную. Всё понял?

Дурачок старательно закивал.

– Ну, вот и хорошо. Пошли обратно, дорогу запомнишь как следует, и хлеба тебе дам с собой.

В сторожке Надя загрузила в пакет хлеб, печенье, остатки сала. Выпроводила гостя и незаметно для него проследила, чтоб дошёл куда надо. А вернувшись, приписала в план: коврик, плёнка от дождя и посуда…

***

Надя не могла припомнить, когда в последний раз проводила свои выходные на таком подъёме. Она наконец почувствовала себя по-настоящему нужной. И то, что нуждался в ней какой-то жалкий бродяга, нисколько не смущало. Заводят же некоторые пучеглазых, кривоногих, брехастых чихуахуашек, холят и лелеют этих бестолковых созданий. А тут какой-никакой, а всё же человек…

В комиссионке Надя выбрала добротную походную одежду, на глазок прикинув размер. На антресолях нашла школьных ещё времён полиуретановый коврик. В приступе альтруизма купила в туристическом магазине котелок, складной швейцарский нож со множеством «примочек», металлическую кружку, зажигалку.

Насушила сухариков, напекла пирогов, сварила кастрюлю борща и перелила его в трехлитровую банку. Достала со дна шкафа старое, затертое чуть не до дыр одеяло из верблюжьей шерсти. Собрала всё приготовленное в один баул. И ещё несколько часов беспокойно бродила по квартире, с нетерпением ожидая выезда на дежурство.

Уже на карьере сменщица Петровна, на которую негаданным счастьем свалилось предложение уйти в отпуск, с тревогой спросила:

– Ты чего такая раздёрганная, случилось чего?

– Да нормальная я! С чего ты взяла? Беги, собирай чемоданы в Турцию.

– Хамишь, подруга, – деланно обиделась Петровна, радуясь, что отпуск всё же состоится. – С моими деньгами только с палкой по лесу гулять. Хоть заготовки на зиму спокойно сделаю да внучат повидаю…

Пару дней назад упоминание о детях и внуках занозой зависти кольнуло бы одинокое Надькино сердце, но сегодня семейное счастье подруги оставило её равнодушной. Она лишь буркнула: «Вали, вали» и с непонятным для Петровны нетерпением посмотрела в сторону протоки.