Читать книгу: «Мраморное сердце»

Глава 1

В тот день Эвелин совершенно не собиралась посещать кладбище. Она вообще старалась не строить планов, которые могли бы привести её туда после наступления сумерек. Не из суеверия, по крайней мере, именно так она объясняла это себе, а потому, что старые кладбища обладали неприятной способностью задерживать человека дольше, чем тот рассчитывал. Стоило остановиться возле одного надгробия, прочесть имя, высеченное на камне, и невольно задуматься о человеке, которому оно принадлежало, как незаметно проходили полчаса. А иногда и больше. Время в подобных местах словно теряло привычную последовательность: прошлое становилось осязаемым, настоящее – несущественным, а будущее казалось чем-то настолько далёким, что о нём не имело смысла беспокоиться. Эвелин нравилось это ощущение.

Впрочем, в тот четверг она всего лишь возвращалась из книжной лавки. Небо с самого утра оставалось низким, затянутым тяжёлыми серыми облаками, и дождь, начавшийся ещё до полудня, успел вымочить мостовые, потемнить фасады домов и заставить редких прохожих торопливо прятать лица в воротниках. Эвелин шла медленно, придерживая рукой шляпку, хотя ветер давно стих, и время от времени поглядывала на свёрток под мышкой. Внутри лежал старый сборник стихотворений, за которым она охотилась почти месяц, и мысль о том, что вечером наконец удастся устроиться в кресле у камина и прочитать его без необходимости отвлекаться на чужие разговоры, казалась ей достаточно приятной, чтобы простить этому дню его промозглость.

До дома оставалось не больше четверти часа, когда она заметила приоткрытую калитку. Кладбище располагалось за старой церковью, окружённое высокой оградой с потемневшими от времени прутьями. Летом его почти полностью скрывала зелень, а теперь, когда листья начали опадать, оно выглядело особенно мрачным. Между деревьями виднелись надгробия, некоторые настолько старые, что надписи на них давно превратились в беспорядочные углубления. В глубине возвышался семейный склеп с треугольным фронтоном, украшенным потемневшими фигурами ангелов. Эвелин остановилась. Она знала это кладбище. Несколько раз бывала здесь прежде, преимущественно весной, когда цвели кусты у западной стены и воздух наполнялся сладковатым запахом влажной земли. Однако в старой части она никогда не задерживалась: дорожки там были узкими, некоторые надгробия покосились, а плющ настолько густо оплёл каменные ограды, что порой казалось, будто природа медленно, но настойчиво возвращает себе всё, что люди пытались у неё отнять. Эвелин посмотрела на часы. Она могла бы пойти домой, но вместо этого она поправила перчатки, переложила свёрток в другую руку и толкнула калитку.

Металл тихо скрипнул.

— Десять минут, — произнесла она негромко, словно кому-то требовалось объяснить её решение. — Не больше.

Разумеется, она не сдержала обещания. Сначала всё происходило именно так, как она предполагала. Эвелин прошла по главной дорожке, задержалась возле небольшого памятника девочке с каменной птицей на ладони, прочла дату смерти и испытала привычное, почти профессиональное любопытство к работе неизвестного мастера. Лицо ребёнка было исполнено с некоторой неумелостью: глаза получились слишком большими, губы – чересчур тонкими, а пальцы, державшие птицу, казались непропорционально длинными. Но в этой несовершенной работе было что-то трогательное. Кто-то заплатил за эту статую, кто-то выбрал для неё место, кто-то, вероятно, приходил сюда каждую неделю, чтобы убрать опавшие листья с постамента.

Потом дорожка свернула за ряд старых кипарисов, и Эвелин увидела мужчину.

Первое, что привлекло её внимание, был не сам силуэт, а необыкновенная белизна камня. Среди потемневших от дождя надгробий и тёмной зелени он казался почти светящимся. Статуя стояла в стороне от главной дорожки, за низкой кованой оградой, на небольшом постаменте из серого гранита. Высокая мужская фигура была обращена вполоборота к дорожке. Одна рука покоилась на краю постамента, другая свободно свисала вдоль тела. На мужчине был длинный сюртук, расстёгнутый у горла жилет и рубашка с высоким воротником. Всё выглядело старомодным даже для этого кладбища, хотя Эвелин не могла бы сказать, к какому именно десятилетию следовало отнести одежду.

Она сделала несколько шагов вперёд. Потом остановилась, и , сама не понимая почему, подошла ещё ближе. Статуя была удивительно хорошо выполнена. Эвелин не раз видела мраморные фигуры, чья безупречность производила впечатление прежде всего благодаря масштабу или искусной обработке материала. Здесь же мастер будто сумел обойти самое главное ограничение скульптуры: неподвижность. Мужчина не выглядел застывшим. Он выглядел человеком, который просто решил не двигаться. Складки сюртука ложились естественно, без той нарочитой театральности, которую Эвелин нередко замечала в памятниках девятнадцатого века. На запястье, выглядывавшем из-под манжеты, обозначались сухожилия, пальцы были длинными, с тщательно проработанными суставами и ногтями. Даже лёгкое напряжение в кисти казалось намеренным, словно рука могла сжаться в любой момент. Но всё это оставалось лишь мастерством.

Лицо было другим делом. Эвелин медленно подняла голову. У мужчины были высокие скулы, прямой нос и тонкие губы, уголки которых едва заметно приподнимались. Не улыбка, скорее, её обещание. Выражение, которое можно было принять за насмешку, если смотреть на него слишком долго, или за снисходительность, если не придавать ему особого значения. Под тяжёлыми веками лежали глубокие глаза. Скульптор не стал делать зрачки выпуклыми или подчёркивать их тёмным материалом, как поступали некоторые мастера, пытавшиеся добиться сходства с живым человеком. Глаза оставались белыми, мраморными, и всё же взгляд казался направленным куда-то за пределы кладбища.

Эвелин поймала себя на том, что пытается понять, на кого он смотрит. На дорожку? На человека, стоявшего перед ним? Или на что-то, чего уже давно не существовало? Она чуть наклонила голову, рассматривая лицо под другим углом.

— Как странно, — пробормотала она.

Ей захотелось обойти статую, посмотреть на неё сбоку, изучить профиль. Она оглянулась на калитку, словно проверяя, не наблюдает ли кто-нибудь за ней, и только после этого отодвинула незапертую створку ограды.

Внутри было сухо. Под ногами лежал тонкий слой хвои, а у основания постамента росли мелкие белые цветы, давно утратившие лепестки. Эвелин присела, чтобы рассмотреть гранитную плиту. Она ожидала увидеть имя. На большинстве старых памятников имя покойного было высечено крупными буквами – иногда с датами, иногда с короткой надписью, иногда с целым абзацем, в котором скорбящие пытались уместить всё, что не сумели сказать при жизни. Но здесь передняя сторона постамента оказалась почти пустой. На камне виднелись лишь следы выветрившейся резьбы, слишком стёртой, чтобы разобрать хотя бы одну букву.

Эвелин провела пальцем по углублениям.

— Ну же, — тихо сказала она, будто камень мог ей ответить. — Неужели совсем ничего?

Она обошла постамент. С обратной стороны обнаружилась небольшая табличка из потемневшего металла, почти полностью скрытая плющом. Эвелин осторожно отодвинула листья и попыталась прочесть надпись. Буквы сохранились лучше, чем она ожидала, однако часть слов исчезла под слоем ржавчины. Она смогла разобрать лишь несколько фрагментов: имя мастера, год установки и одно короткое слово в самом низу. Памяти. Кому именно был посвящён памятник, оставалось неизвестным. Это раздражало её сильнее, чем следовало. Эвелин выпрямилась и ещё раз осмотрела статую, теперь уже с тем особым вниманием, которое обычно возникало у неё перед загадкой, не желавшей поддаваться с первой попытки. Она любила находить связи между вещами, которые на первый взгляд казались совершенно не связанными. Иногда это помогало ей в работе, иногда – в чтении, а порой приводило к тому, что она тратила целый вечер на попытки установить, почему герой романа в одной главе произнёс определённую фразу, а в следующей вдруг замолчал. Она подозревала, что в этом было что-то нездоровое. Но подозрение никогда не останавливало её надолго.

Взгляд снова вернулся к лицу мужчины.

— Кем же ты был? — спросила Эвелин.

Вопрос прозвучал неожиданно естественно. Она тут же усмехнулась собственной глупости, оглянулась по сторонам и уже собралась выйти из ограды, когда заметила ещё одну деталь. На левой руке мужчины, почти скрытой складками сюртука, виднелось кольцо. Оно было простым, без крупного камня или сложного орнамента, но мастер тщательно проработал его форму, выделив тонкую полосу металла на фоне белого мрамора. Эвелин наклонилась ближе. Кольцо выглядело старинным, возможно, фамильным. На его поверхности угадывалась крошечная гравировка. Она попыталась рассмотреть её, но с дорожки донёсся звук шагов. Эвелин резко обернулась.

По главной аллее шёл пожилой мужчина в длинном тёмном пальто. Он нёс небольшой букет хризантем и двигался с осторожностью человека, давно привыкшего к неровным дорожкам. Заметив Эвелин за оградой, он слегка приподнял брови.

— Вы кого-то ищете, барышня?

Она на мгновение замешкалась.

— Нет. То есть… я просто осматриваю памятники.

Старик посмотрел на статую. В его лице что-то изменилось, хотя Эвелин не сумела бы сказать, что именно. Удивление? Узнавание? Возможно, лёгкое неудовольствие, которое испытывают люди, когда видят незнакомца возле места, которое считают своим.

— Старый памятник, — произнёс он наконец. — Не так часто сюда заходят.

— Вы знаете, кто это?

Старик помолчал.

— Нет, — ответил он. — А вы?

— Я как раз пытаюсь выяснить.

Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки над ней самой.

— Тогда боюсь, вы выбрали не самое простое занятие. Здесь многое забыто. Люди умирают, родственники переезжают, фамилии исчезают. Иногда остаётся только камень.

— Но кто-то ведь заказал эту статую.

— Несомненно.

— И кто-то знал, кому она посвящена.

— Когда-то.

Эвелин нахмурилась.

— Вы хотите сказать, что никто не помнит?

— Я хочу сказать, что память – весьма ненадёжная вещь, барышня. Особенно когда её некому передавать.

Старик поправил букет и направился дальше по дорожке, оставив Эвелин с ощущением, что разговор закончился именно в тот момент, когда мог стать интересным.

Она посмотрела ему вслед.

— Простите! — окликнула она. — А скульптор? На табличке указано его имя. Вы не знаете, кто он?

Мужчина остановился, подумал и покачал головой.

— Нет. Но в церковном архиве иногда хранятся старые записи. Можете спросить там.

— Спасибо!

Он кивнул и продолжил путь.

Эвелин осталась одна. Некоторое время она смотрела на табличку, потом снова на статую. Ей следовало уйти. Уже темнело, и дождевые облака постепенно теряли свой серый цвет, превращаясь в густую синеву. Дома её ждал ужин, непрочитанная книга и несколько писем, на которые она обещала ответить ещё в начале недели.

Вместо этого она достала из сумочки небольшой блокнот. Она всегда носила его с собой, хотя редко записывала что-то действительно важное. Чаще это были случайные мысли, понравившиеся ей фразы, зарисовки зданий и лица незнакомцев, которых она потом едва могла вспомнить. На первой свободной странице Эвелин написала дату, место и несколько слов о скульптуре.

«Мужчина из белого мрамора. Старая часть кладбища. Имя неизвестно.»

Она помедлила. Затем добавила:

«Выражение лица – высокомерное. Возможно, насмешливое. Очень живые руки.» Последняя фраза показалась ей странной, и она зачеркнула слово «живые», заменив его на «выразительные». Так было точнее. По крайней мере, так ей хотелось думать.

Эвелин закрыла блокнот, убрала его в сумочку и вышла из ограды. У калитки она задержалась, чтобы в последний раз взглянуть на статую. Из-за деревьев лицо мужчины казалось теперь более строгим, почти суровым, а тени, ложившиеся на глаза, придавали ему выражение, которого она не замечала прежде. Ей вдруг показалось, что он смотрит прямо на неё. Она моргнула. Разумеется, ничего не изменилось. Камень оставался камнем. Эвелин отвернулась и пошла домой.

На следующий день она вспомнила о статуе за завтраком. Не сразу. Сначала её занимали вполне обыкновенные вещи: слишком крепкий чай, письмо от тётки, в котором та в очередной раз пыталась устроить её личную жизнь, и неприятное известие о том, что знакомая, обещавшая вернуть книгу, уехала из города, даже не предупредив об этом. Эвелин ответила на письмо, отложила газету и некоторое время смотрела в окно, наблюдая, как по мокрой мостовой проезжает экипаж. Именно тогда перед ней неожиданно возникло лицо мужчины.

Она вспомнила уголки его губ, высокие скулы, длинные пальцы и кольцо, которое заметила на левой руке. Вспомнила и странное ощущение, возникшее возле постамента, когда ей показалось, что перед ней не изображение человека, а сам человек, которому просто не позволили двигаться.

Эвелин отставила чашку.

— Глупости, — сказала она вслух.

Служанка, убирающая со стола тарелки, посмотрела на неё с лёгким удивлением.

— Вы что-то сказали, мисс?

— Нет. Ничего.

Она взяла газету и попыталась сосредоточиться на новостях, но через несколько минут обнаружила, что читает один и тот же абзац в третий раз.

Это начинало раздражать.

Эвелин не любила незавершённости. Если она бралась за книгу, то старалась дочитать её до конца, даже если середина оказывалась скучной. Если возникал вопрос, на который можно было найти ответ, она предпочитала не оставлять его без внимания. Не потому, что считала себя особенно любознательной, скорее, потому, что неразрешённые загадки обладали неприятной способностью возвращаться в самые неподходящие моменты. А этот незнакомец был именно такой загадкой.

К полудню она убедила себя, что возвращение на кладбище имеет исключительно практическую цель. Ей нужно было ещё раз осмотреть табличку, переписать имя скульптора и выяснить, сохранились ли в церковном архиве какие-нибудь сведения о памятнике. Это было вполне разумно. Возможно, даже полезно: подобные скульптуры представляли интерес с художественной точки зрения, а история их создания могла оказаться любопытной. Никакого другого объяснения ей не требовалось.

В этот раз дождя не было. Небо оставалось пасмурным, но между облаками появились светлые просветы, и кладбище выглядело менее мрачным. Эвелин прошла по знакомой дорожке, свернула за кипарисы и вскоре увидела белую фигуру. Она остановилась на несколько секунд. Странно, но при виде статуи она испытала не то облегчение, которого ожидала, а нечто похожее на неловкость. Будто вернулась в комнату, из которой накануне ушла, не попрощавшись с хозяином.

Она тут же отругала себя за эту мысль.

— Добрый день, — произнесла Эвелин, подходя к ограде.

Её голос прозвучал непривычно отчётливо в тишине старой части кладбища.

Мужчина, конечно же , не ответил. Она улыбнулась, открыла калитку и направилась к постаменту. На этот раз Эвелин пришла подготовленной. В сумочке лежали блокнот, карандаш и маленькая лупа, которую она иногда брала с собой, когда собиралась рассматривать старые гравюры. Она начала с таблички, тщательно переписала всё, что удалось разобрать, а затем принялась изучать основание статуи. Никаких новых надписей обнаружить не удалось. Она осмотрела постамент со всех сторон, присела возле небольшого углубления у основания и попыталась определить, не было ли здесь когда-то другой плиты. Потом встала, отряхнула юбку и посмотрела на мужчину.

— Ты ведь не всегда стоял здесь, — сказала она. — Тебя кто-то сюда привёз. Кто-то заказал работу. Кто-то заплатил скульптору, чтобы тот изобразил именно тебя.

Она помолчала.

— И всё же никто не оставил твоего имени.

Ей не нравилось, как звучала последняя фраза. Слишком торжественно, почти театрально. Эвелин отвела взгляд и занялась блокнотом, стараясь не думать о том, что разговаривает с камнем.

Она зарисовала профиль мужчины, насколько позволяла её способность к быстрому рисунку, затем отметила форму воротника, положение рук и наклон головы. Работа оказалась сложнее, чем она предполагала. Стоило перенести на бумагу линию носа, как выражение лица менялось; стоило обозначить уголки губ, и насмешливость исчезала, уступая место усталости. Несколько раз Эвелин начинала заново, недовольно стирая карандашные линии.

— Невыносимый человек, — пробормотала она наконец.

Она не сразу осознала, что именно сказала. Приподняв голову, Эвелин посмотрела на статую и рассмеялась, тихо, почти беззвучно.

Это было нелепо. Она раздражалась на изображение за то, что не могла правильно передать его выражение на бумаге. Если бы кто-нибудь увидел её сейчас, то, вероятно, решил бы, что она сошла с ума.

Но улыбка не исчезла. Впервые за долгое время ей было по-настоящему интересно заниматься чем-то, не думая о том, какое впечатление она производит на окружающих. Здесь не нужно было поддерживать разговор, отвечать на вопросы или притворяться, что её занимают чужие истории. Она могла просто сидеть возле постамента и разбираться в лице незнакомца, который ничего от неё не требовал. Это было удивительно приятно.

Когда солнце окончательно скрылось за облаками, Эвелин наконец убрала блокнот. Она собиралась уходить, но у калитки обернулась.

— Я ещё вернусь, — сказала она.

На этот раз ей даже не пришло в голову, насколько странно звучит обещание.

В последующие дни посещения кладбища стали повторяться. Сначала Эвелин приходила раз в несколько дней. Она убеждала себя, что просто ищет сведения о скульптуре, и действительно пыталась найти их: заходила в церковную библиотеку, расспрашивала смотрителя, просматривала старые записи в местном архиве. Ей удалось выяснить имя мастера, работавшего в городе примерно за полвека до её рождения, но никаких сведений о заказчике она не нашла. В нескольких документах упоминалась семья, давно покинувшая эти места, однако установить связь между ней и памятником не удалось.

Каждая новая неудача лишь усиливала её любопытство.

Вскоре она начала приходить чаще. Иногда после обеда, иногда ближе к вечеру. Порой задерживалась всего на четверть часа, а порой проводила у постамента столько времени, что, выходя за ограду, обнаруживала, что город уже погрузился в сумерки. Она приносила блокнот, делала новые зарисовки, пыталась рассмотреть детали, которые прежде ускользали от внимания, и постепенно запоминала каждую линию лица незнакомца.

Она знала, что его правая рука чуть сильнее сжимает край сюртука, чем левая, что на внутренней стороне запястья виднеется тонкая складка ткани; что кольцо на пальце украшено узором, который невозможно рассмотреть с дорожки. Знала, что скульптор намеренно оставил небольшую неровность у линии подбородка, благодаря которой лицо не казалось идеально симметричным. И всё чаще ловила себя на мысли, что хочет узнать не только то, кем был этот человек, но и то, каким он был.

Это желание возникало постепенно, почти незаметно.

Сначала Эвелин просто пыталась представить его голос. Потом – манеру держаться, привычки, отношение к людям. Она воображала, что он мог быть человеком с острым умом и дурным характером, привыкшим говорить неприятные вещи с такой улыбкой, что окружающие не сразу понимали, что их оскорбили. Иногда ей казалось, что он был молчаливым и наблюдательным, из тех людей, которые предпочитают слушать, а затем одним замечанием заставляют всех замолчать.

В другие дни она представляла его совершенно иначе. Ей виделся человек, которому нечасто удавалось быть откровенным, который прятал усталость за насмешками и не доверял никому настолько, чтобы позволить себе слабость. В такие моменты выражение его лица казалось ей не высокомерным, а печальным. Эвелин никогда не задерживалась на мысли, что обе версии не могут быть одинаково верными. В конце концов, она ведь не знала его. Она могла позволить себе предположения.

Однажды, когда она сидела на скамье возле ограды и пыталась закончить очередной рисунок, на кладбище пришла её знакомая, мисс Хартли. Они встретились случайно, обменялись приветствиями, и Эвелин, не желая выглядеть невежливой, предложила пройтись вместе.

— Я не знала, что вы любите кладбища, — заметила мисс Хартли, с любопытством оглядывая старые надгробия.

— Я люблю старую скульптуру.

— Разве это не одно и то же?

— Совершенно нет.

— В таком случае я должна признать, что не понимаю разницы.

Эвелин улыбнулась.

— Разница в том, что скульптура может быть прекрасной независимо от того, где она находится.

— Даже если изображает покойника?

— Особенно если изображает покойника. У мёртвых, по крайней мере, нет привычки поправлять художника.

Мисс Хартли рассмеялась, и Эвелин на мгновение почувствовала себя так, словно всё вернулось на свои места. Обычный разговор, знакомый голос, лёгкая шутка. Никакой тайны.

Но, когда они проходили мимо старой части кладбища, Эвелин невольно повернула голову. Мисс Хартли заметила это.

— Вы кого-то ищете?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Тогда что вы рассматриваете?

— Одну статую. Она стоит немного дальше.

— И чем же она так интересна?

Эвелин помедлила. Ей хотелось рассказать. Она могла бы объяснить, насколько необычно выполнено лицо, как тщательно проработаны руки, как странно сочетаются в выражении мужчины высокомерие и нечто похожее на печаль. Могла бы рассказать о кольце, о стёртой табличке, о том, что никто не помнит имени человека, которому посвящён памятник. Но, представив, как всё это прозвучит вслух, она вдруг ощутила неловкость.

— Ничем особенным, — ответила она. — Просто хорошая работа.

Мисс Хартли не стала расспрашивать.

Они продолжили прогулку, говорили о погоде, о новой пьесе, которую собирались поставить в городском театре, о чьей-то неудачной помолвке. Эвелин даже удалось увлечься разговором, но, когда знакомая наконец попрощалась с ней у ворот, она не пошла домой. Она вернулась к статуе.

День уже клонился к вечеру. Ветви кипарисов темнели на фоне неба, и белый мрамор казался почти прозрачным в последнем свете. Эвелин остановилась перед оградой, положила ладонь на холодный металл и некоторое время просто смотрела на лицо мужчины.

Ей вдруг стало досадно, что она не рассказала о нём мисс Хартли. Не потому, что та могла бы помочь найти ответ. Скорее, потому, что Эвелин не хотела слышать, как кто-то назовёт его просто красивой статуей, оценит работу мастера и пойдёт дальше, не задумавшись ни о чём другом. Она хотела, чтобы кто-нибудь тоже заметил странность его лица. Чтобы кто-нибудь тоже захотел узнать, кем он был. Эвелин открыла калитку и подошла к постаменту.

— Сегодня я встретила одну знакомую, — сообщила она, устраиваясь на скамье неподалёку. — Она спросила, что меня здесь интересует. Я сказала, что ничего особенного.

Она усмехнулась.

— Это было неправдой.

Мужчина молчал.

— Хотя я сама не уверена, что именно мне интересно. Наверное, я просто не люблю, когда вещи остаются без объяснения. Мне кажется, у каждой должна быть причина. У каждого человека – тоже.

Она подняла взгляд на статую.

— Даже у тебя.

Слова повисли в воздухе.

Эвелин некоторое время ждала, словно могла получить ответ, если только достаточно долго не будет двигаться. Потом рассмеялась над собой и потянулась за блокнотом. Она ещё не знала, что именно в этом молчании найдёт для себя нечто удивительно притягательное. Пока что ей нравилось только то, что рядом с ним можно было думать вслух.

К началу ноября Эвелин уже не нуждалась в оправданиях, чтобы приходить на кладбище. Она по-прежнему говорила себе, что ищет сведения о статуе, но перестала прикладывать к этому прежние усилия. Архивные записи были просмотрены, церковный смотритель расспрошен, имя скульптора переписано в блокнот и проверено дважды. Новых сведений не появлялось, а старые не складывались в историю, которую можно было бы назвать правдоподобной.

И всё же Эвелин продолжала возвращаться. Она стала замечать вещи, прежде казавшиеся незначительными. Если день выдавался особенно тяжёлым, она начинала думать о кладбище ещё до того, как заканчивала дела. Если кто-нибудь раздражал её бесконечными разговорами, она невольно представляла, как вечером сядет на знакомую скамью и наконец сможет побыть в тишине. Иногда, просыпаясь утром, она вспоминала выражение лица мужчины прежде, чем успевала вспомнить собственные планы на день.

Это не казалось ей опасным, ведь она не делала ничего предосудительного. Не пренебрегала работой, не отказывалась от встреч, не переставала читать и рисовать. Она просто нашла место, куда ей хотелось возвращаться.