Читать книгу: «Днище»

Глава 1

Ева Верлибер Де-Фаль.

Автор

Днище.

Дым.

А в голове один дурман,

Все покрыто дымом.

Словно, я иду в туман

И не видно ничего,

Будто всё и есть ничто.

Так и есть, что прошлое

И что сейчас,

Всё покрыто дымом.

Мне страшно от того.

И куда бы я не шла,

Хоть вперед, да хоть назад,

Нет, ни проблеска свечи, фонаря или зари,

Все один ничтожный дым.

© Ева Де-Фаль Верлибер, 2023. «Записки Катерины.»

Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла. – 1886г.

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.»

Днище

Глава 1

Там, где вода стоит.

Михаил

Щадящие лучи дневного солнца пробивались сквозь густую листву осин и высокого соснового бора. Высокий конический шпиль рассыпался пятнами от едва заметного тёплого ветра. Светлые волосы девушки мелькнули, когда она обогнула светлокаменную круглую башню, — и Михаил ускорил шаг, нагоняя покачивающуюся красавицу. Анна весело смеялась, и её улыбка ни на мгновение не потускнела с момента их первой встречи. Небесно-голубой сарафан поднимался ввысь, когда девушка закружилась вокруг своей оси, а алая цветочная вышивка у подола ворожила мужской взгляд.

Правое крыло дома венчал величественный остроконечный фронтон. Высокие арочные окна, точно порталы, пропускали много естественного света, а с верхних этажей зелень травы внизу переливалась, будто блеск на поверхности морского берега. Две маленькие фигуры, наворачивающие уже пятый круг по саду, походили на хрупких букашек — и всё же влюблённые считали иначе. Дорожка, ведущая к парадному входу, массивные железные прутья, служившие торжественными воротами в имение, округлая оранжерея, прилегающая к летнему крылу усадьбы, и само место, что дышало уютом и спокойствием, принадлежало им одним.

Заливистый смех девушки сорвался на неожиданный возглас, когда она, запнувшись о камень, стала беспомощно порхать тонкими ручками, и её непослушное тело гравитацией потянуло вниз. Михаил подлетел к супруге и ухватил её за огрубевшие мозолистые пальцы, потянув на себя. Лишь когда он убедился, что она твёрдо встала на ноги, мужчина позволил себе выдохнуть. Его тёплая ладонь легла на выпуклый живот Анны и благоговейно пригладила текущую в ней жизнь.

Серые глаза девушки заблестели от вида взволнованного мужчины, нахмурившего густые брови. Его вид был парадоксальным: в нём умещались и щемящая нежность, затерявшаяся в голубизне чистых глаз, и суровая мужественность, присущая будущему князю. С ним девушка, привыкшая жить в тревогах, забывалась и позволяла себе непростительную роскошь вроде мимолётного спокойствия. Покрываясь смущённым румянцем, Анна отпрянула и обогнула супруга по правую сторону.

— В периоды беременности я становлюсь рассеянной, — безмятежно пролепетала девушка своим тонким певчим голоском.

Уголки губ мужчины дрогнули вверх, и он осторожно убрал за ухо выбившуюся прядь шелковистых волос.

— Звучит так, словно с тобой такое не впервые.

Анна закинула голову назад и неуместно загоготала, после чего прикрыла тонкие губы кончиками пальцев и игриво глянула на супруга.

— Какой вздор, — обвивая руку мужчины, она прильнула щекой к его плечу и зашагала вровень с ним. — Если ты мой первый муж, то до тебя я, должно быть, была Девой Марией?

Он усмехнулся остроте её слов и устало покачал головой.

— Если верить Говорливому, то у былого помещика на тебя и до меня был спрос.

Стоило ему упомянуть бывшего хозяина Анны, как он ощутил напряжение в её руках. Лицо девушки, впрочем, осталось приветливым.

— Что поделать, раз твоя супруга красива? — дугой вскинула тонкие брови девушка.

— Хо-хо! — закатил глаза к небу Михаил и играючи слегка толкнул бедром супругу. — Для вчерашней холопки ты слишком бойкая на язык. Удивляться ли мне неожиданной благосклонности Говорливого — за то, что он его не обкоротал? — Мужчина прижался лбом к супруге и надавил на него. Анна не отставала и стала бодаться в ответ.

— Можешь озолотить его скупкой холопов.

— Боюсь, я уже в чёрном списке городка Гейбрил, — устало выдохнул мужчина в лицо своей даме, и когда её кожу обдало тёплым паром, она спрятала лицо в его широком плече.

— Сам виноват, — пробурчала девушка. — Ему после первого проигрыша стоило понять, что не стоит продолжать играть с тобой в карты. Да и близкие прислужницы щебечут о том, как им отрадно служить вам.

— Они не служат мне, — возразил Михаил. — Я выпросил их взамен его долга лишь потому, что ты жаловалась на скуку. Сейчас же эти люди вольны делать, что им заблагорассудится.

— Сколько бы моя любовь к тебе ни была сильна, но ты бы сам лишился рассудка от пребывания наедине с самим собой, — бесстыдно сообщила жёнушка, чем поразила Михаила очередной стрелой.

— Моя любовь точно сильнее, — прищурился мужчина и обиженно насупился. — Я вот нисколько не устаю от нашего уединения.

— Конечно, — кивнула Анна. — Ты мужчина, потому жаден, а женщина всегда знает меру.

— Ишь как завернула, — цокнул Михаил. — Допустим. Тогда твой каприз построить тебе замок посреди Днищ — тоже своего рода разумная мера? — уколол он.

— Именно, — задорнее прежнего одобрительно закачала головой Анна. — Супруги делят быт, сон, пищу. А это поместье, — встала на цыпочки девушка и указала рукой на достроенный домишко, слишком вычурный и объёмный для их деревушки, — его длинные и запутанные коридоры, отдалённые друг от друга комнаты позволяют мне каждый день скучать по тебе, как в первый раз.

— Ах, вот оно что, — издал низкий смешок Михаил. — Прошу прощения, что не оценил всю глубину мудрости ваших желаний, моя верная супруга.

Склонив голову к коленям жены, Михаил театрально прижал кулак к своему сердцу, а Анна, не теряя возможности подтрунить над ним ещё немного, благосклонно похлопала его по плечу.

Гул, доносившийся от главных ворот, оборвал всю атмосферу. Когда Михаил выпрямился, он заметил лицо жены, растерявшее всю краску. Он обернулся и его прищуренный, отяжелевший взгляд заметно округлился.

— Отец... — прохрипел Михаил. Он обхватил руку жены и тотчас спрятал её фигуру за своей широкой спиной.

***

Данко

Днище кипело жизнью. Некогда заброшенные дома уже нашли своих хозяев в лице вчерашних холопов, и благодаря щедрости нового господина ряды обжитой деревушки, которую они гордо нарекли Днищем, быстро пополнялись новыми лицами. Они не знали о своём владельце ничего, кроме того, что он несусветно богат и предпочитает уединение. Всего однажды он заговорил с ними — с первыми счастливчиками, обменянными у Говорливого, — когда притащил их в глушь леса и ткнул пальцем на неизвестно откуда взявшиеся заброшенные домишки, бывших, наверное, кочевников или охотников. Он равнодушно сказал: вы свободны. Обустраивайтесь, добывайте пищу, уходите, если на то ваша воля, — лишь меня не трогайте.

Тогда Данко смотрел на неотёсанного юношу с благородными чертами лица, а у самого Данко глаза горели, как у ребёнка. Свобода — крутилось на кончике языка, и он никак не мог распробовать это слово на вкус. С того дня прошло два года, и ему казалось, что он до сих пор не познал его вкуса. Его собственник, которым он восхищался, был одновременно и тем, кого он ненавидел. И всё из-за Анны. Она была первой и единственной возлюбленной Данко, ради которой он, будучи безродным конюхом, набрался смелости и взмолил о её руке у помещика. И его женили — но не на той. Говорливый сосватал Данко с прачкой Марией — болезненной, худощавой и самой неказистой женщиной с кривой спиной. Из-за обещания перед богами он бросил Анну и теперь вынужден смотреть на её счастье со стороны. Жизнь в Днище была куда лучше, чем в Гейбриле, и всё же, не дай им Михаил работу, большинство ждала бы голодная смерть. В определённый момент Данко пришёл к выводу, что он не свободен и не счастлив: просто пребывание в Днище было терпимее, чем жизнь за его пределами.

У пустого поля, на ровной протоптанной земле, прямо перед высокими воротами расположился рынок. Там столпившиеся люди обменивались товарами или продавали своё ремесло. Мария без умолку говорила о своём, а Данко лишь сухо отвечал ей.

— Хорошо ведь, что открылась школа? — опираясь на Данко, спросила супруга. — Недавно мне удалось посетить урок грамматики от нашего хозяина. Мы обсуждали «Повесть о Бове Королевиче», и ребятня настолько вдохновилась, что от литературы и грамматики урок ушёл в степь о красоте французского языка. Наблюдая за столь умным господином, поневоле заразишься жаждой знаний и уже не видишь края. — Скромно улыбнулась Мария и подняла взгляд на угрюмого Данко, чей пустой взгляд рассекал толпу. Женщина опустила тяжёлые веки и прикусила нижнюю губу, когда заметила, как её муж несётся вперёд, не дожидаясь её. Отчего-то у неё всегда было ощущение, что он норовит куда-то сбежать.

— Хозяин и правда добрый человек. Такой молодой, но как ребёнок растерялся от столь неожиданного воодушевления. И всё же собрался благосклонно простить рассеянность своих подданных, — продолжала заполнять неловкую тишину своим шепотливым голосом Мария. — Когда он сказал, что хотя бы дома с родными желает говорить на своём языке, стало так приятно, будто мы одна семья.

— Ты и я — семья, — оборвал её Данко. Он резко остановился и опустил холодный взгляд вниз, на горбатую жену. — И хватит называть его господином. Мы не рабы. — Напомнил Данко, после чего, поправив её сползающую руку со своего плеча, продолжил путь.

— Я невежа... — понурила голову Мария, и её сердце болезненно сжалось, когда муж промолчал. Он даже не предпринял попытки оправдать эту мысль.

В то время Данко думал лишь о том, как хотел бы оказаться на месте Михаила. По пересудам женщин, которые пересказывали эту историю, как какую-то книжонку, Михаил спас Анну от публичного унижения в кабаке, когда их болтливый хозяин Говорливый по пьяни раскрыл своё жульничество соперникам за игральным столом, после чего те потеряли к нему доверие и вышли из игры. Обиженный тем, что играть больше не с кем, он обвинил Анну в распущенности языка. Каждый удар по щеке пьяного лысого и толстого старика становился всё сильнее, пока его не поймал за руку кто-то сильнее и властнее. Михаил, как рыцарь, предложил Говорливому желанную игру. Их бывший помещик никогда не смел садиться за стол против того, кто выше его по чину, однако отказать не смел — как и выиграть столичного наследника князя Ростислава Лукавого. Будучи хитрым и образованным, Михаил взял с Говорливого расписку и женился на Анне, не потеряв титул, а после вновь и вновь вынуждал помещика играть с ним, отбирая у него рабов. «Он и правда похож на героя», — с грустью подумал про себя Данко. Ему искренне было интересно, чувствовал ли себя когда-нибудь Михаил в клетке.

Только его посетила эта мысль, как деревню пронзил гром среди ясного неба. Вереница лошадей и величественные всадники с гордыми осанками, в военных мундирах, перепугали расхаживающих по улочкам холопов. Люди настороженно поглядывали на седого грозного мужчину, ехавшего впереди всех на своей белоснежной лошади.

— Что происходит? Я пропустила новость о столичных гостях? — потерянно спросила Мария.

— Дурак... — зашипел на себя Данко и несколько раз ударил себя кулаком по голове за пренебрежение всем сущим вокруг.

— Что ты делаешь? — распереживалась супруга и стала отнимать руку Данко от его головы. Он округлил глаза, и в них заискрилась неподдельная паника. Вспомнив о том, что наследник сбежал из дома, он подумал об Анне и, скинув с себя руки жены, стал расталкивать толпу перед собой.

— Подожди! — Мария приподняла подол своего твёрдого на ощупь и бесцветного на вид сарафана, после чего, прихрамывая, попыталась догнать блудного мужа. Сельчане, как любопытные вороны, тянулись за блеском канделябров и, не замечая ничего, кроме знатных особ, шпыняли бывшую прачку из стороны в сторону.

Когда она наконец увидела кудрявую макушку Данко, прыгающую в толпе, она нагнала его и крепко обхватила рукав такой же твёрдой по текстуре и бесцветной на вид рубахи мужа. Мужчина не отрываясь смотрел на ворота, перед которыми остановились незнакомцы, и на то, как из поместья рука об руку выходят их господа. Он не мог вообразить, о чём они говорят, а голос его жены, тянущей его куда-то вниз, терялся в гуле толпы.

— Данко, идём домой, — взмолилась супруга. — Я хочу есть.

— Мы ж недавно ели, — ответил мужчина, даже не глядя на жену.

Мария прикусила губу, и её грязные ногти раздражённо зашуршали тканью его одежды.

— Говорят, что в положении аппетит сильно разыгрывается.

Из её бубнежа он не разобрал ни слова; опустился с цыпочек лишь когда фигура старика в компании Михаила и Анны затерялась в усадьбе. Данко выдернул свой рукав и гневно разошёлся:

— Да всё, всё, идём. — Выталкивая Марию за плечи вперёд, они вышли из столпотворения.

***

Михаил

Ростислава настигло горькое разочарование. Личико у девушки было хитренькое, сама она — прыткая и болтливая, и, глядя на неё, на языке всё вертелось: «Знай своё место». Но то, с какой лаской поглядывал на неё Михаил, заставляло Ростислава оставить свои мысли при себе. Внутри он боялся, что за несколько лет сын успел слишком размякнуть, но неизменная твёрдость в глазах Михаила, когда тот смотрел прямо на отца, успокаивала князя. Он убедился: в его сыне остался стержень, который не прогнуть какой-то любовью.

Мужчины сидели в гостиной и буравили друг друга взглядами, словно высказывали претензии без слов. Только Аннушка, точно надоедливая мошка, лепетала им на ухо, рассказывая о детской кроватке, которую они ожидают из Франции.

— Возвращайся домой, — наконец нарушил тишину князь.

— Я дома, — отрезал Михаил.

Анна нервно засмеялась, дёргая мужа за рукав, и раздражённо зашептала ему сквозь зубы:

— Что за ерунду ты мелешь? — Она щипала супруга, продолжая улыбаться свёкру во все зубы. — Конечно, мы должны вернуться в Петербург.

Михаил резко повернулся к жене и впервые нахмурил брови, а потом аккуратно убрал её руку со своего плеча. Анна удивлённо захлопала глазками и вновь оплела руку супруга, но уже гораздо нежнее, и ласково запела:

— Ты же сам говорил мне, что, кроме тебя, отец не доверяет никому, так к чему подрывать его доверие? — Она положила острый подбородочек на плечо мужа и уткнулась носом ему в щёку, отчего тот невольно улыбнулся и прикрыл глаза.

— Кхм... Кхм... — деликатно напомнил о своём присутствии Ростислав.

— Можешь оставить эту деревню как одно из наших имений и проводить здесь выходные вместе с женой, если так нравится, — скучающим тоном предложил князь, отпивая давно остывший чай.

— Ты не понимаешь, что меня не интересует политика?

Ростислав хмыкнул такому ответу и твёрдо поставил чашку обратно на кофейный столик.

— То, чем занимаешься здесь ты, — тоже своего рода политика, — сказал он, сложив руки на коленях.

— Однако здесь мне не нужно воевать с Османской империей за выход к морю.

Старик кивнул. Ему всегда казалось, что старшему сыну чего-то недостаёт, и его побег стал для князя неким уроком, указывающим на проблемы в воспитании детей. Михаил всегда был слишком мягкотелым, когда вопрос касался человеческих жизней. Он был лидером, искусным стратегом и ответственным юношей, тогда как младшенький лишён всех этих качеств, но чрезмерно жесток.

— Моя ошибка. Не доверь я воспитание Александра твоей недалёкой матушке, а займись им сам — и у тебя был бы достойный соперник. — Вспоминая о слезах супруги, когда та молила Ростислава оставить ей хотя бы одного из общих детей и не лишать её радостей материнства, он глубоко вздохнул. Всё-таки старший больше похож на него. — Тогда тебе бы не сошло так просто с рук всё это, — Ростислав обвёл рукой стены, вспоминая нелепо растраченные сыном деньги. — И особенно это, — заключил он, указывая пальцем на живот девицы.

Аннушка обняла своего ребёнка и спрятала лицо.

Наследник закатил глаза, теряя терпение от разговора, который не имел никакого смысла. Он лучше всех знал своего отца и понимал, что тот не поймёт: здесь, вдали от столичной жизни, всё проще, и именно так он желал провести свою жизнь. Конечно, юноша не планировал строить поместье, становиться чьим-то старостой; ему было хорошо в тесной, ветхой и полузаброшенной избе вместе с Анной, но, даже если всё получилось иначе — это был его выбор.

— Не думаю, что у тебя много времени, отец, чтобы тратить его на пустые уговоры. Я уже дал свой ответ.

Анна покраснела от злости и принялась дёргать мужа за рукав, чтобы он ещё подумал; она ещё не понимала, что упрямством Михаил не уступал отцу, и впервые столкнулась с твёрдым «нет».

Старик медленно стал перебирать пальцами ткань на своём колене, морщины на его лице сделались глубже, взгляд — темнее, и на и без того суровом лице не осталось ни капли былого желания прийти к компромиссу.

— Сын мой, — произнёс князь, и на губах его проступила мягкая улыбка. Лицо мужчины вдруг разгладилось, но эта внезапная безмятежность напрягла Михаила. — Ты же понимаешь, что эти люди не принадлежат тебе, пока ты не станешь князем?

Он ожидал угроз, однако, к большому сожалению отца, Михаилу нужна была только Анна, и он искренне верил, что ему всё равно. Почему же, когда отец продолжил, невидимая сила сдавила ему грудь, перекрывая дыхание?

— Думаешь, после такой жизни они смогут вернуться к прежним помещикам? — спросил Ростислав, надавливая на то самое чувство ответственности сына, зерно которого он посадил в нём много лет назад.

В тот миг Лукавый вспомнил день, когда выиграл свою Аннушку, и то, с какой силой помещик приложил хрупкую девушку к стене. Шрамы на теле некоторых деревенщин, выкупленных у Говорливого, их маленькие дети со счастливыми улыбками, ещё не познавшие сути этого мира, и то, с каким обожанием люди смотрят на него. Михаил застыл, сжал кулаки и заскрипел зубами.

— Я так и думал, — сказал князь, после чего встал с дивана и поправил мундир. — Поездка сюда совсем меня истощила, а может, я стал слишком стар. Мне нужно отдохнуть, но на рассвете я вернусь.

Ростислав ещё раз оценил невестку с головы до ног, раздумывая, прощаться с ней или это будет лишним.

— Может, вам постелить у нас? — вымученно спросила Анна. Она сделала это из вежливости и вовсе не горела желанием принимать у себя высокомерных гостей, ни разу за всё это время не удостоивших её вниманием. — Комнат достаточно...

— Что, хватит на целый эшелон? — усмехнулся князь, кивая в окно, где за воротами на лошадях его всё ещё ждали солдаты.

Аннушка прикусила губу и спрятала лицо за чёлкой. В первый миг Ростислав с удовлетворением отметил, что пристыдил невестку, и даже позволил себе мысленно похвалить себя за то, как ловко указал девчонке на её неспособность мыслить широко. Но он не видел, что, прячась за волосами, Анна была иной — такой, какой никому не показывалась: с раздувшимися от раздражения ноздрями, приподнятой губой, звериным оскалом и взбешённым до предела взором. Правда, стоило ей поднять голову, лицо незаметно сглаживалось, глаза сужались в полумесяцы, а на щеках появлялись миловидные ямочки.

— Ох, вы правы, — сказала Анна и повела рукой в сторону выхода. — Тогда позволите проводить?

Не дожидаясь ответа, девушка подплыла к свёкру и обвила его руку, смущая старика своей бесцеремонностью. Ростислав на мгновение опешил — он привык к чинопочитанию, а не к тому, чтобы его тащила к выходу беременная девица. Впрочем, он тут же мысленно одёрнул себя: что взять с простолюдинки? Князь не успел опомниться, как его невестка на коротеньких ножках резко помчалась вперёд.

Михаил остался в одиночестве, слушая тиканье часов, которое било по гудящей голове молоточком. Он не мог поверить, что позволил надавить на себя. Если бы он не послушался Анну, не появилось бы всех этих людей, всецело ему доверяющих; тогда бы он не знал о них, и они никогда не познали бы свободы. Если он станет князем, то сможет освободить их от рабского статуса, но тогда придётся пожертвовать собственными принципами и вновь застрять в той клетке.

Михаил не выдержал. Он сорвался с дивана, опрокинул ногой столик и выбежал из дома через чёрный ход.

Лукавый не знал, куда идёт, но, очутившись у знакомой одинокой избушки, окружённой болотом, почувствовал, как весь его гнев, бурливший в крови, остыл. Упав на землю, он смотрел на своё отражение в водной глади и представлял, как они с Анной и их ребёнком коротают свои дни здесь — вдали от всех. Если бы ей тоже никто не был нужен, кроме него, всё было бы гораздо проще.

Михаил провёл ладонью по густым непослушным бровям, поднялся выше, к кудрявым волосам, скользнул пальцами по кривому носу, который когда-то сломал ему младший брат, по ямочке на собственном подбородке — и ему казалось, что это всё он, но в то же время отражение было ему совершенно незнакомо. Будто что-то в воде менялось и лепило из его лица нечто иное.

Мужчина помотал головой, потёр глаза и снова пригляделся. «Усталость, — сказал он себе. — Просто усталость и этот проклятый разговор. Ничего больше». Он почти убедил себя в этом, почти заставил себя поверить, что лицо в воде принадлежит ему. Но его отражение вдруг улыбнулось — само, без его воли — и медленно поплыло в сторону. Затем лицо размылось, и из воды вылезла чья-то рука, тянущаяся к нему. Михаил, побледнев от страха, отполз назад, и рука рассыпалась обратно в воду.

Желая убедиться, что он не сошёл с ума и не лишился рассудка из-за внезапного визита отца, Михаил медленно, с отчаянной надеждой на то, что всё ему лишь привиделось, мельком глянул вниз снова — и на этот раз вовсе не увидел себя. Вода стала опускаться прямо на глазах, будто кто-то выкачивал болото, и Михаил принялся оглядываться вокруг, но ничего не увидел. Что-то сверху капнуло на него, он поднял глаза к небу, столкнувшись с жидким затхлым силуэтом.

Глава 2

Глава 2

Снежинка, упавшая в воду.

Женя

Мы спрятались в самой глуши, в чаще леса, а может, и глубже — так далеко от дорог и людей, что даже птицы, залетевшие сюда случайно, торопились убраться восвояси. Воздух здесь был спёртым, пахло гнилью и застарелой болезнью; дома вросли в землю, как грибы-поганки, а люди двигались медленно, будто преодолевая сопротивление воды. Каждый день мы слушали о том, что все было иначе, когда власть была при Лукавых, но проверить истину этих слов было невозможно.

Я никогда не понимал, зачем стены школьного кабинета красят в серые холодные оттенки. Может, затем, чтобы мы лучше видели, как сильно разрослась плесень в углу, или насколько плачевно состояние крыши — раз уж капли безжалостно бьют по макушкам ребят за последней партой. А может, таким образом нам заявляют: школа — это тюрьма.

По мне, так в нашей деревне и без того хватает серых красок. Порой меня не покидает чувство, будто я застрял в чёрно-белом кино. Весь свет забирает себе густая листва гигантских деревьев, окутывающая всю округу, да безжалостное время, из-за, которого слезает любая яркая краска и покрывается ржавчиной. Потому-то детские площадки ассоциируются у меня скорее с фильмом ужасов, нежели со счастливыми воспоминаниями о прекрасном детстве.

Возможно, вместо жалоб мне стоило бы самому купить краски и раскрасить этот мир в яркие цвета, но есть ли в том смысл, если большинство качелей сломаны и служат лишь жуткой декорацией, а другие дети пугают меня больше любого фильма ужасов?

С кем бы я мог провести выходные? Обводя взглядом полупустой класс, я сталкиваюсь глазами с Мирославой Спесивой — девчонкой, уверенной, что мир вертится вокруг неё лишь потому, что её мать — крестница Глафиры Лукавой. Заметив меня, Мира вскинула брови и продемонстрировала средний палец. К большому сожалению, эта девица — моя двоюродная сестра по матери.

В ответ я закатил глаза и перевёл внимание на Убогого Тихомира. Он приходился племянником сумасшедшему хромому старику Алексею, известному своими полночными похождениями в лес с ружьём наперевес. Родители Тихомира отправили его в деревню к дяде ещё когда мы учились в начальной школе, да так и не вернулись за ним. Хотелось бы мне посочувствовать этому здоровяку-переростку, несправедливо вытянувшемуся раньше остальных, но, глядя на то, как он пинает под столом стул бедного Глеба Неряхи, — не получается.

Я посмотрел на плачущего Глеба с надеждой — и увидел, как у него из носа текут сопли по заячьей губе, и он быстро втягивает их в рот, смакуя на языке.

Я резко отвернулся обратно к окну и зажмурился, чтобы стереть из памяти увиденное. В классе всего десять детей, считая тех, кто сегодня не пришёл. За шесть лет школы я не разглядел ни в ком проблесков ума — так с чего я решил, что сегодня что-то увижу?

Кажется, от безнадёги я схожу с ума.

— Женя? — Учительница уже несколько минут ждала ответа от мальчишки, затерявшегося где-то в облаках, и наконец потеряла терпение. — Горемыкин!

— А?! — От неожиданности я подскочил с места, с ужасом глядя на Марию Аликовну.

Любой, кто, хотя бы мельком видел её, осознаёт, насколько страшно выводить историчку из себя. Она была немолода, но выглядела гораздо младше своих лет. Младшеклассники шептались, что она так хорошо сохранилась, потому что пьёт кровь детей; хоть я и не любил слухи, но в случае с Марией Аликовной это походило на правду. Своим взглядом, манерой общения, высокомерной походкой она, кажется, выпивает из тебя все соки. Глаза у неё светло-карие, а при ярком свете школьных ламп — жёлтые, отчего она ещё больше походит на вампира. Волосы каштановые, короткие, но даже к ним она относилась как истинный перфекционист: из её идеально прямых волос — настолько, что лицо казалось крысиным, — не торчало буквально ни единого волоска, будто каждое утро эта женщина старательно выглаживала их утюгом вместе с длинной юбкой и белой блузой.

— Я спросила: чем примечателен для тебя Михаил Лукавый? — Удивительно, но, поднимая брови, Мария Аликовна не получала ни единой складки на лице. Даже кожа у неё натянута неестественно туго — ещё одно доказательство в копилку вампирской теории.

В кабинете истории с обшарпанными, искромсанными партами, со скрипящими деревянными стульями, оставлявшими после себя занозы на пятой точке, был лишь один жирный плюс: всё здесь было предсказуемо. Настолько, что даже самый бестолковый ученик в этих стенах превращался в отличника. Над доской висел портрет Михаила Лукавого: чёрный сюртук, гордая осанка, пронзительный взгляд. Но после бабушкиных рассказов мне всё время казалось, что глаза у него на портрете не пронзительные, а тёмные и бездонные. В этом плане здесь было просто — не то, что в кабинете русского, где ты ломаешь голову над исключениями, не то, что на математике, где хватаешься за голову, пытаясь понять, как же найти этот X. На уроках истории каждый день говорили только о Лукавых. Наши учебники истории писались нашими предками, и рассказывалось в них лишь о событиях Днища, которые мы с рождения слушали от своих родителей. Таким же образом были устроены уроки литературы, где мы читали только произведения Лукавых или поэмы, восхваляющие их. Музыка, где обсуждался лишь местный узкий и скудный фольклор. У нас даже были уроки французского —лишь по той причине, что наши предки настолько увлеклись подражанием Михаилу Лукавому, что этот язык стал вторым родным.

Тем не менее, вопрос Марии Аликовны застал меня врасплох — точнее, то, как он был поставлен. Я могу лишь рассказать то, что слышал каждый божий день.

— Меня восхищает, что Михаил Ростиславович Лукавый, наследник княжеского рода, отказался от титула, чтобы жить простой жизнью. Он поселился в чаще леса, а позже выкупил крестьян у жестокого помещика Говорливого и построил для них дома, школу и лечебницу. Вместо того, чтобы пойти по предначертанному ему пути, он самостоятельно вписал себя в историю. — Мой ответ получился выученным, будто зачитанным с листочка.

Мария Аликовна скучающе кивнула; казалось, ей самой надоел собственный предмет — или она устала от бесполезной работы, где дети и без неё всё знают и гоняют балду на уроке. Её глаз нервно дёрнулся от завываний Глеба и смешков Тихомира за последней партой. Потеряв терпение, женщина окликнула Убогого:

— Тихомир, расскажи о семье первого старосты.

Убогий встал со стула, не успев стереть с лица самодовольную улыбку; его большие пальцы торчали из карманов школьных брюк. Белая рубашка Тихомира, которая была намного меньше своего владельца, натянулась в районе груди.

— Кхм... Кхм... — Тихомир спрятал смешок от очередной дурацкой шутки своего соседа по парте в плече, и на глазах у него выступили слёзы. Он вздохнул, пытаясь прийти в себя, и посмотрел в потолок. — Михаил Ростиславович Лукавый был княжичем: его отца звали Ростислав. — Но не успел Тихомир договорить, как его друг снова довёл его до истерики.

— Да ладно? — тихо вставил одноклассник, но в тишине класса его неуместная шутка оказалась слишком громкой, и вскоре захихикали все.

Тихомир дурашливо пнул стул соседа и чуть ли не взмолился, чтобы тот заткнулся.

— Может, рассказать вашим родителям о том, как их детей забавляет наша общая история? — нарушила всеобщее веселье историчка, пробегаясь по каждому своим орлиным взглядом. Там, где у людей вместо икон висели портреты Лукавых, это была серьёзная угроза, поэтому класс мгновенно стих. В наступившей тишине стало слышно, как на задней парте Глеб нервно шмыгает носом, а за окном ветка дерева скребётся о стекло, будто просится внутрь.

— Продолжай, — кивнула Тихомиру учительница, наслаждаясь тишиной.

— Его отец был князем, а сам Михаил являлся старшим и должен был унаследовать титул отца. У него был младший брат Александр Лукавый, но он был известен тем, что на него нельзя положиться, потому князь намеревался вернуть Михаила, когда тот сбежал из дома. — Тихомир проглатывал буквы, говорил то тихо, то громко, будто держал кашу во рту.

— У Михаила была жена Анна, которая сыграла ключевую роль в становлении Днища... — Тихомир вдруг осёкся на собственных словах и мгновенно прикрыл рот ладонью. Весь класс посмотрел на него с ужасом, а Мария Аликовна наконец оторвала взгляд от журнала и принялась прожигать в мальчике дыру. Повисла звенящая тишина — такая, когда каждый боится даже дышать, не то, что пошевелиться. Мирослава вскинула голову, как гончая, почуявшая дичь; на её губах заиграла тонкая, предвкушающая улыбка.

— Я хотел сказать, что ради жены наш первый староста тратил все свои силы и ресурсы. Конечно, сама его супруга к этому руку не приложила. Вот. — Исправился Тихомир и поспешно упал обратно на место, закрывая горящее пунцовое лицо учебником.

Мария Аликовна бесконечно щёлкала ручкой в руке, будто обдумывая услышанное. Её взгляд скользнул по Тихомиру, задержался на нём на секунду дольше, чем следовало, —, и она отвела глаза.

— Мира, расскажи нам, пожалуйста, о супруге Михаила.

Мирослава явно ждала своего звёздного часа. Она подскочила с места, взмахнув длинными косичками, и концы её волос беспощадно дали леща сидевшему позади Глебу.

— Анна не любила своего мужа и их сына Павла. Она вышла за него только из-за титула и надеялась, что, забеременев, Михаил заберёт её в столицу. Когда отец Михаила посетил Днище, он поставил ультиматум: либо столица, либо я продам всех крестьян обратно. Проблема была в том, что княжич не имел власти даровать холопам свободу, потому фактически наши предки принадлежали Ростиславу. Однако князь перестал посещать Днище и за сыном так и не вернулся. Сразу после отъезда князя, через несколько часов, над деревней вырос купол, не пропускавший на территорию чужеземцев. Когда последние предки Лукавых исчезли в 1945 году, барьер исчез вместе с ними. — Мирослава улыбнулась самой себе и села.

— Я просила рассказать о его жене, а ты мне — про купол, — покачала головой Мария Аликовна и подняла Глеба.

Мирослава осунулась после слов учительницы и швырнула карандаш в хнычущего Неряху, будто тот был виноват. Глеб втянул голову в плечи, вздрогнул, а потом медленно опустил руки, с опаской поглядывая на одноклассников.

— А-Анна служила в б-близлежащем городе, в доме Г-Говорливых. Там же она и познакомилась с Михаилом, который позже спас крестьянку от её г-г-господина. — Неряха теребил край рукава и смотрел в пол, пока говорил; он заикался и рассказывал очень тихо, так что его едва можно было расслышать. — Из дома своего бывшего хозяина Анна взяла с собой кошку и, по рассказам, была к ней сильно привязана, проявляя любовь, которой никогда не дарила ни мужу, ни сыну. Когда её супруг заболел, она приводила в дом любовника по имени Данко, бывшего конюха Говорливых, а позже приняла и его дочь Ирину. Анна умерла в двадцать девять лет. День её смерти стал для нас официальным праздником, символом того, что кара постигает неблагодарных, не ценящих даров, оставленных нам нашим великим старостой Михаилом. В гербе нашей Родины символом Лукавых является процветающее сибирское персиковое дерево, и только Анна изображена в виде косы, олицетворяющей смерть всем неблагодарным. — Под конец Глеб разошёлся и принялся петь дифирамбы с горящими от восторга глазами, будто искренне верил в то, что говорил.

Не сказать, что я против нашей истории или против почитания Михаила, но меня решительно не устраивало то, какой женщиной выставляли Анну. Всё, что сказал Неряха, было общеизвестными фактами, однако одну деталь он упустил — и не потому, что не знал. Почему-то все Днищевцы избегают говорить прямо: смерть Анны не была божьей карой — это было убийство. Её убил собственный сын Павел. И то, что кошка супруги Михаила пропала перед смертью Анны, вовсе не являлось совпадением, — все знают, что в поместье Лукавых на подлокотнике кресла вшита её шерсть. Павел был не более чем живодёром, подписавшим указ о ликвидации всех кошек. Именно из-за него неожиданно плодородная почва с появлением купола потеряла всякий смысл — ведь всю провизию сожрали крысы. Конечно, сказать вслух, что Павел — причина многолетней голодухи, среди здешних людей было бы безумием.

***

Я ненавижу школу, одноклассников, учителей — но каждый день прихожу и стараюсь хорошо учиться. Сомневаюсь, что местный диплом будет хоть что-то стоить во внешнем мире и поможет мне устроиться на хорошую работу. Все, кому удалось выбраться отсюда, были либо богачами, либо копили на побег всю жизнь. Поэтому, я обязан получить эту бесполезную бумажку, устроиться в администрацию, заработать денег и наконец-то сбежать.

Даже когда я чувствую себя задушенным в этих стенах, всё равно не знаю, куда идти после уроков, — всякий раз застываю перед выходом и думаю: разве дома лучше?

— Свали уже! — Тихомир, стоявший за моей спиной, вытолкнул меня вперёд.

Это какая-то вселенская несправедливость. Тот, у кого есть мозги, цели и амбиции, обычно слаб и потому обречён прогибаться под сильных. Но те, кто не обделён физической мощью, отчего-то не становятся героями — они предпочитают растрачивать свои ресурсы на бессмысленные издевательства, ломая тех, кто слабее.

И почему такие люди не ценят чужую голову? Ведь, если у них самих нет мозгов, они могли бы мирно жить, пользуясь теми привилегиями, которые способны дать этому миру умные. А вдруг я — будущий детский хирург или учёный, а этот болван так бездумно толкнул меня? Я полетел вперёд, зацепив ногой выбоину на каменной платформе, и кубарем покатился с лестницы. Что, если бы я сломал из-за него руку или получил сотрясение?

Я с трудом поднялся, потирая ушибленный локоть — на коже уже наливался багровый синяк. Брюки на правом колене лопнули по шву, и сквозь дыру виднелась ссадина, присыпанная каменной крошкой. Я машинально отряхнул пыль с ладоней — они саднили, но кровь не шла, и на том спасибо. Тихомира и его компанию подобные вещи не волновали. Они лишь прошли мимо, посмеиваясь между собой.

— Он правда твой родственник? — спросил Тихомир Мирославу, которая плелась рядом.

— Я же просила не напоминать об этом! — разозлилась Мира и замахнулась на одноклассника портфелем. Тихомир ловко увернулся и, будто поддразнивая, показал ей кончик языка. Он жестом приманивал к себе мою сестру, приплясывая перед ней из стороны в сторону.

«Отлично, — подумал я. — Я тоже не горю желанием быть твоим двоюродным братом».

Но в то же время мне было грустно и завидно смотреть, как эти двое дурачатся. Я никогда не понимал, что она нашла в Убогом, кроме смазливого лица. Ведь, в отличие от моей семьи, родители Миры вырастили её в любви и заботе, и ей для этого не приходилось прикладывать никаких усилий. Она была самой красивой, умной и лучшей просто потому, что она дочь своих родителей.

Когда мы были маленькими и моя мама ещё не поссорилась со своей старшей сестрой, Спесивые временами гостили у нас. Родители усадили Мирославу на диван рядом со мной, чтобы мы играли вместе и не мешали им. Она вдруг брезгливо осмотрелась по сторонам и спросила: «Почему у тебя нет игрушек?» Тогда я был слишком очарован её веснушками и забавными бантиками, потому молча протянул ей свою жалкую самодельную куклу из лесных веток и грязных тряпок. Точнее она подумала, что это кукла, хотя я пытался сделать солдатика. Сестра посмотрела на меня как на ненормального и завыла во всё горло. Мирослава указывала на меня пальцем, колотила ногами по дивану и рыдала, выкрикивая:

— Я не буду с тобой дружить! Не буду!

Я лишь хотел, чтобы ей не было со мной скучно, но отец отхлестал меня ремнём на глазах у гостей, а мама принялась извиняться перед сестрой. Мира, укутанная в объятия своей матери, смотрела, как меня шлёпают, и прятала глаза. Тогда я понял, что нам никогда не стать друзьями.

— Чего разлёгся у выхода?

Надо мной склонилась Агафья Семёнова — директриса объёмных размеров, в утягивающем голубом костюме, с соломенными блондинистыми волосами. У неё был неприятный квакающий голосок, свисающий жабий подбородок и забытые бигуди на чёлке.

— Я упал, — ответил я, избегая взгляда директрисы, и быстро встал на ноги, освобождая ей путь.

— Осторожнее надо быть, — бросила она, проходя вперёд, и забубнила себе под нос, что дети нынче несносные, носятся по школе как ненормальные, а ей за них отвечать головой.

Хотелось бы сказать ей вслед, что стоило бы починить лестницу и платформу — тогда, возможно, мы и не падали бы ей под ноги.

В Днищах есть и те, кого не обделили деньгами и властью, но они предпочитают оставаться в родных краях, где хоть что-то собой представляют вместо того, чтобы выйти во внешний мир и стать одними из многих. Такие, как директриса. Здесь она могла делать вид, что работает, каждый месяц покупать дорогие украшения и верить, будто никто этого не замечает.

Стоило мне так подумать, как Глеб споткнулся о ту же выемку перед входом и покатился вниз по лестнице, пересчитывая копчиком ступеньки в точности, повторяя мой маршрут. Я протянул ему руку, но, глядя, как он вместо того, чтобы встать, снова заныл, я лишь помотал головой и убрал руки в карманы. Пальцы нащупали в кармане монеты — деньги, что бабушка давала мне на хлеб. Я совсем забыл.

Оставив Неряху одного, я наконец вышел из школы. Солнце уже клонилось к закату, пробиваясь сквозь листву редкими косыми лучами. Я постоял на крыльце, вдыхая влажный, пахнущий болотом воздух, и подумал, что если потороплюсь, то успею в булочную до закрытия. Бабушка, наверное, уже заждалась.

***

Каждый день в школу мне выдавали пятнадцать рублей карманных денег — жалкие, потёртые монетки, которых не хватало даже на полноценный обед. Правда, будь у меня и достаточная сумма, я бы всё равно не стал тратить её на школьную столовую.

Первые три класса детей из многодетных и малоимущих семей кормили бесплатно. Я входил в их число, но поел там лишь однажды, и меня до сих пор передёргивает от одного воспоминания, как в моём компоте извивался маленький червяк.

Обычно ребятня на переменах облепляла автоматы со снеками, но чаще всего они не работали — стараниями местных хулиганов, норовивших перекусить задаром. Сколько бы я ни проходил мимо, возле этого автомата вечно толпилась очередь, и его беспрестанно пинали: кто-то по делу — за то, что машина зажевала чужие монеты, кто-то надеялся вытрясти застрявшую шоколадку, а кто-то просто так, от скуки.

Я знал, что те пятнадцать рублей родители дают мне не из своего кошелька. Бабушка раз в месяц приносила отцу заработанный ею кулёчек с монетами — её плату за каторжный труд на ферме. Каждый день она вставала в четыре утра и, скрипя больными суставами, ковыляла пешком до соседнего городка, а возвращалась лишь к вечеру. И ещё я знал, что из этого жалкого кулёчка часть всегда исчезала, а отец тратил уворованное на выпивку.

Мне всегда было интересно: если бы он не трогал эти деньги, сумели бы мы накопить бабуле на вставную челюсть? У неё совсем больные зубы, есть она могла только протёртые супы, но они почти не насыщали. Поэтому каждый день после школы я возвращал ей пенсию хлебом — одной-единственной буханкой чёрного.

В Днищах имелся всего один старый магазинчик, заменявший и аптеку, и косметическую лавку, и игрушечный киоск, и даже пекарню; проще говоря, в нём было всё, что только могло понадобиться. Владел им местный одиночка Акакий Акиевич Прянный — худенький мужчина с приятными чертами лица и какой-то приторно-слащавой манерой речи. Стены его магазинчика были завешаны старыми цирковыми постерами клоунов, — кажется, это было его единственное хобби, помимо работы. За весь разговор в лавку так никто и не зашёл, только пылинки кружились в луче закатного солнца.

Сколько себя помню, не было ни дня, чтобы этот магазин закрылся. Говорят, даже когда умер отец Акакия, он после похорон всё равно вернулся за прилавок и открыл двери, как ни в чём не бывало. В детстве меня поражало, каким образом в этом крошечном, полузаброшенном здании умещается столько вещей, а сам Акакий казался мне сказочным волшебником, показывающим фокусы и одаривающим маленьких посетителей дешёвыми леденцами.

От него всегда упоительно пахло свежей выпечкой и сладким попкорном. Но за несколько лет моих ежедневных визитов всё волшебство неизбежно выветрилось.

— Чёрный хлеб, пожалуйста.

Увидев меня, продавец широко улыбнулся, лихо поднял козырёк, покрутил им у меня перед носом и достал из своей «волшебной шляпы» дешёвый леденец, протягивая мне. Я скептически посмотрел на Акакия и устало вздохнул.

— У них снова истекает срок годности, да?

Продавец опешил и невинно захлопал глазами, явно расстроенный отсутствием аплодисментов.

— С чего ты так решил? — Акакий положил леденец на стол, убрал деньги в кассу, натянул перчатку и потянулся за хлебом. — Это волшебная шляпа, она не раздаёт просроченных леденцов, — продолжал он свою игру.

Я прыснул со смеху и всё же сунул леденец в карман. В конце концов, он старался — этот немолодой, одинокий человек, который после похорон отца даже не позволил себе дня траура. Наверное, ему просто хотелось, чтобы кто-то улыбнулся.

— Да знаю я: вы заранее прячете конфеты под козырёк.

Акакий покраснел и смущённо почесал затылок, заворачивая хлеб в целлофановый пакет.

— И где же я прокололся?

— Просто однажды мне показалось странным, что вы всегда даёте сладости, чей срок вот-вот истечёт, — ответил я, пожимая плечами.

— Какой кошмар, — Акакий прикрыл лицо ладонями и посмотрел на меня сквозь раздвинутые пальцы. — Куда ты так спешишь расти, Женька?

Я забрал свой хлеб и молча помахал мужчине, оставляя вопрос без ответа. Но про себя подумал: «Я не спешу. Просто никто не спрашивал, хочу ли я расти».

— Передавай привет бабе Зине! — крикнул он мне вдогонку.

***

Может, как говорит Акакий, я и вправду опережаю время, но было в этом что-то прекрасное. Меня грела мысль сделаться взрослым быстрее — ведь тогда я быстрее выберусь отсюда.

Глядя, как медленно мир погружается в сумерки, я застыл, перегородив собою выход. Передо мной расстилалась тропинка, ведущая в парк, где стояла ухоженная статуя Григория Лукавого — последнего главы поселения, пропавшего без вести много лет назад вместе с женой. Иногда я думаю: может, они просто сбежали.

Площадь была огромной, а её ровные тропинки напоминали замершие стрелки часов, которым от природы не суждено было запуститься вновь. Вокруг парка теснились старые деревянные домишки, нагромождённые друг на друга; сейчас большинство из них опустело и почернело, но когда-то это место дышало жизнью.

Там же, за задумчивой статуей последнего главы, высились ржавые ворота, ведущие в заброшенную, но никем не тронутую резиденцию Лукавых. Ныне — это поместье обратилось в поминальный дом, куда люди приходят проститься с близкими. Много лет назад, когда Лукавые были ещё живы, за их домом раскинулось семейное кладбище, а позже деревенские попросту стали хоронить своих рядом с теми, кого почитали.

Некогда цветущий сад поместья одичал и зарос. Днищевцы старались ухаживать за ним, но территория была огромна, а рук и свободного времени вечно не хватало. За порог самого дома никто не заходил — словно все ещё ждали возвращения хозяина. Правда, порой деревенские рассказывали странные вещи: будто видели в окнах мелькание чьей-то тени.

Я старался не смотреть в ту сторону — наверное, был чересчур впечатлительным и суеверным. Мне казалось: стоит хоть, раз взглянуть на этот жуткий замок —, и я непременно что-нибудь замечу. Хотя, даже не поднимая глаз на поместье, я временами ощущал на себе чужие взгляды, будто сами стены Лукавых следили за каждым моим шагом, и я почти верил, что они живут своей, потаённой жизнью.

С этим злосчастным замком у меня было связано одно яркое воспоминание — из тех ранних лет, когда дети обычно себя ещё не помнят. Я и вправду не помню, что происходило до того, как я вдруг очутился на днищевском кладбище, на территории резиденции, и так же не помню, что было после. Моя жизнь на мгновение оборвалась в той точке, а потом потекла сама по себе.

Я бежал за тополиным пухом, веря, что, если поймаю пушинку, непременно стану счастливым, — так говорила бабушка. Пушинка привела меня к замку, и я замер, увидев перед собой толстые, холодные серые стены, уходящие в самое небо, — слишком огромные для меня, маленького. В тот миг я уже не помнил, зачем бежал. Ветер взвыл, и мне почудилось, будто стены дома застонали от сквозняка. В окне колыхалась белая тюль, и детское воображение дорисовывало в нём движение, но одно невозможно было списать на фантазию: пара жёлтых глаз, мерцающих в глубине. Сколько бы я ни пытался потом объяснить их бликами золота или пыльных украшений, я видел отчётливо — глаза моргали, следили за мной, и число их медленно росло.

Я закричал, продолжая стоять на месте, как вкопанный, боялся шелохнуться; думал, что, если побегу, эти глазища зловещего дома последуют за мной. Не помню, как очутился дома, но бабушка рассказывала, что искала меня и нашла на кладбище в истерике, бледного, будто я увидел привидение, и после того случая я долго не разговаривал. Говорила, раньше я был живым и любознательным ребёнком, а потом вдруг замолчал и стал отставать в развитии. Наверное, с того самого дня я и начал избегать окон заброшенных домов.

И вот теперь, уводя взгляд от статуи и по привычке, стараясь не коситься на поместье, я вдруг ощутил, как что-то мягкое, почти невесомое коснулось моей ноги. Сердце пропустило удар; я замер, не в силах опустить глаза. Только чувствовал, как это нечто кружит возле меня, издавая странные, но почему-то умиротворяющие, успокаивающие звуки — словно мурлыканье. От этой догадки взгляд машинально упал вниз, забыв про страх.

На меня смотрели небесно-голубые, невинные глаза с длинными белоснежными ресничками. Худая, маленькая, немного наглая потерявшаяся кошка — из тех, каких Днище не видело уже много веков, — элегантно взмахивала хвостиком.

— Что?… — Я склонил голову набок, разглядывая существо, прежде виденное лишь на картинках учебника истории. Там этих животных изображали иначе: с зловещими змеиными глазами, огромными острыми когтями и длинными клыками. Белые несли смерть, чёрные — несчастье, рыжие предвещали голод, а встретить трёхцветную — и вовсе было страшнее всего. На уроках ОБЖ учителя наставляли: увидите, как одна из них переходит дорогу, — бегите.

Правда, кошки в наших краях были скорее легендой, и за основу рисунков в учебниках брали единственного жившего в Днищах домашнего кота, принадлежавшего Екатерине Лукавой, дочери Григория. Кое-кто, конечно, шептался, что последний староста спятил, раз нарушает собственные правила, и теперь все перемрут с голоду, — но вряд ли кто-то осмеливался высказать недовольство ему в лицо. Важно другое: рыжий пушистый кот по имени Светлячок был устрашающих размеров — с четырёхлетнего младенца, а если его вытянуть и поставить на задние лапы, он мог достать взрослому до бедра.

Белая же кошка передо мной была крохотной. Она сидела, дружелюбно помахивая хвостиком, и её макушка поднималась лишь чуть выше моих икр. Она была прекрасна и невинна, словно первый снежок, упавший на грязную тропинку. Заворожённый её красотой, я невольно потянулся ладонью к забавному существу. Кошечка вытянула мордочку и с любопытством ткнулась розовым мокрым носиком в мою руку — кажется, учуяла запах свежей выпечки, и он ей понравился так же, как и мне. Её головка, которая легко поместилась бы в моём кулаке, принялась тереться о ладонь. Животное снова издало те странные, забавные звуки, и на моих губах сама собой расцвела улыбка.

— Красавица... — выдохнул я, не в силах спорить с очевидным. Внутри вдруг разлилось что-то тёплое, нежное, щемящее — чувство, требовавшее одаривать это создание лишь ласковыми словами, желание оберегать и любить этот трогательный, живой комочек шерсти.

Я удивлялся сознанию животного, способного различать приятные запахи — точно так же, как обычный человек, — и в то же время поражался глупости наивного существа, приманенного ароматом еды. Кошка вдруг разинула пасть, и я окончательно убедился: никаких клыков у неё нет — только крохотные зубки, даже меньше молочных зубов младенца.

Впрочем, кое в чём учебники не врали. Когда зверёк вцепился мне в руку, пытаясь распробовать учуянное, эти крохотные зубки и впрямь оказались острыми. Однако, я не злился — скорее меня смешило, что меня вознамерились съесть, и я вволю наслаждался разочарованным выражением на мордочке кошечки, когда она осознала, что добыча слишком жестка для неё.

— Ну что за глупышка? — сказал я, приседая на корточки, и принялся энергично чесать кошку за ухом.

Она всё тянулась носом к пакету; поняла, где источник аромата, и стала строить мне глазки, нагло выпрашивая мою ношу. Впервые мне было так трудно отказать кому-то. Обычно, я легко игнорировал окружающий мир, но, когда эти жалобные глаза упёрлись прямо в душу, на сердце что-то защемило, и я вдруг почувствовал растерянность.

— Прости, но это не моё, и я не могу поделиться... — В глазах животного мелькнула тень понимания, будто она вполне способна разбирать живую речь. Но, несмотря на это, она продолжала нагло стоять на своём и манипулировала моей жалостью, скромно скребя лапкой по коленке.

Я уже готов был сдаться без сожалений, но вдруг засомневался: можно ли ей хлеб? Всё, что я знал о кошках из школьных учебников, — что раньше их держали для ловли крыс. В конце концов я виновато спрятал буханку за пазухой, и это обидело её до глубины души.

Как объяснить неразумному существу, что ты не желаешь ему зла, когда оно смотрит на тебя так, будто ты обрекаешь его на мучительную голодную смерть?

Вдруг она перестала вилять хвостиком и напряглась, глядя мне за спину. Мне стало интересно, что так встревожило мою гостью, и я проследил за её взглядом, увидев за своей спиной знакомую деревянную трость и неоново-яркие зелёные лосины.

— Tu en as assez de vivre?!^[1] — вопросила Убогая Наталья Валерьевна, нависшая надо мной с испуганным лицом — будто увидела, как ребёнок играет с бомбой.

Это была ущербная женщина: вечно ходит в тряпье своей молодости, вещей не меняет, у неё уже бока вылезают из всех дырок, но она по-прежнему мнит себя человеком со вкусом. Потому и сидит всякий день на лавочке в парке, обсуждая прохожих — кто в чём идёт и как на нём сидит. Каждое утро она устраивает себе шоу «Модный приговор»^[2], в котором выступает главной законодательницей стиля и моды. Она всегда наносила на лицо броский макияж; возможно, в ее возрасте перевалившим за сто лет можно выглядеть красиво с косметикой, но я в этом не разбирался. По крайней мере, бабка лишь подчёркивала свои глубокие морщины: тёмно-фиолетовые тени лежали так неаккуратно, что казалось, будто женщину кто-то избил. А ещё эта бородавка на лице — и без того зрелище не из приятных, но из-за того, что Наталья Валерьевна пыталась её заштукатурить, прямо вокруг бородавки красовалось оранжевое пятно, отчего она привлекала к себе ещё больше внимания, и не заметить чёрный жирный волосатый изюм на лице старухи становилось невозможно. В одежде она сочетает моду девяностых и тридцатых — как сама объясняет, это вещи с лучших времён её долгой жизни; ещё она всегда одевается не по погоде, а по настроению. Вот и сегодня, в осенний день, бабка явилась в накидке из песца, которая воняла так, словно бедное животное всё ещё разлагалось прямо на ней, причём для лучшего благоухания накидку побрызгали духами с ароматом лошадиной мочи. Шёрстка была наполовину съедена молью, как и сама накидка, а на низ бабка натянула броские зелёные лосины, но я старался не смотреть на то, что они обтягивали.

Несмотря на всё это, бабка была довольно уважаема в Днищах: она и по сей день преподавала в школе французский. Хотя в деревне все говорили по-французски, многих научила этому языку именно она. Ссориться с ней было себе дороже — местные уважали её и сочувствовали: старший сын сбежал из днища, потом приехал с женой и ребёнком лишь однажды — только для того, чтобы повесить на неё Тихомира и снова исчезнуть, а младший, Алексей, потерял рассудок.

— Elle ne fera de mal à personne, ^[3] — ответил я уверенно, заслоняя кошку спиной.

— Cest elle qui a dit ça?^[4] — нахмурилась Убогая, крепче сжимая трость.

— Je le sais, cest tout.^[5]

— Hmm, elle a déjà réussi à tembrouiller lesprit? ^6] — Убогая смотрела на меня как на наивного дурачка, после чего положила сморщенную руку мне на плечо и отодвинула меня в сторону.

Старушка внимательно вгляделась в кошку, а та в ответ разглядывала Убогую с любопытством, склонив голову набок. Когда я увидел, что старуха начала заносить трость, я испугался за животное и, охваченный защитным порывом, перехватил трость рукой.

Наталья Валерьевна перевела на меня растерянный взгляд, но я остался непреклонен.

— Je nai pas demandé daide, ^[7] — без труда удерживая трость на весу, произнёс я; будь старуха моложе, я бы проиграл в этой схватке.

— Vous ne savez pas de quoi vous parlez!^[8] — повысила голос Наталья Валерьевна.

Кошка переводила взгляд то на меня, то на женщину, словно внезапно перестала понимать нашу речь, но по тону осознавала: перед ней разгорается конфликт. Я тогда ещё не до конца понимал их природу и потому удивился, когда кошка вдруг изогнулась дугой и зашипела на старушку. Её пушистая белоснежная шёрстка встала дыбом, как иголки у ежа. Наверное, между нами и вправду успела протянуться невидимая нить, и животное так же безотчётно защищало меня, как я — его.

Я понимал Убогую Наталью Валерьевну: она выросла с мыслью, что кошки опасны, поэтому, когда существо зашипело на неё, старушка не на шутку испугалась и, выпустив трость, попятилась в ужасе. Она не видела, что отступает прямо к бордюру, за которым высится выступ из самодельного, слегка запущенного садика с острыми камнями.

— Soyez prudente!^[9] — закричал я, выбрасывая руку вперёд, но было уже поздно. Убогая споткнулась о поребрик и упала навзничь, ударившись макушкой о самый большой камень.

Мы с животным одновременно застыли и с опаской переглянулись, после чего снова перевели взгляд на Убогую, ожидая, что она поднимется.

Я первым шагнул к ней, чтобы окончательно убедиться, что старуха жива. К счастью, она дышала и медленно приподнялась на локтях, потирая ушибленный затылок.

— С вами всё хорошо? — встревоженно спросил я, не зная, куда деть руки: то тянул их к ней, то опять совал пальцы в рот и покусывал ногти.

— Parlez français!^[10] — энергично заворчала Убогая, убедив меня, что с ней всё в полном порядке, и я облегчённо выдохнул.

Она лишь на миг прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, то побелела и беззвучно раскрыла рот: подбородок её задрожал, как у ребёнка перед истерикой, а глаза стали расширяться. Сперва, я подумал, что её настигла запоздалая острая боль от падения, и перепугался.

— Qu'est-ce qui fait mal?^[11] — спросил я, не решаясь подойти ближе, чтобы ненароком не сделать хуже.

В ответ старуха вытянула руку и указала дрожащим пальцем куда-то за мою спину. Я обернулся — и передо мной оказалась чья-то широкая, объёмная мужская грудь.

Я не понял, в какой миг он очутился так близко, как сумел подобраться совершенно бесшумно, почему я не почувствовал за спиной даже дыхания. Обычно, я был довольно чуток к таким вещам, мог узнать человека по одному лишь звуку шагов, а тут не заметил, как кто-то подошёл вплотную. Словно он вырос позади меня в то самое мгновение, когда Убогая успела моргнуть.

В ту секунду я окоченел от пробирающего до костей ужаса. Мой нос упирался в чужую грудь, но я не ощущал ни запаха, ни дыхания, ни малейшего признака жизни в этой фигуре. На незнакомце была старая овечья шуба, поношенные штаны, перепачканные в грязи сапоги до колен; его руки, были выпачканы грифелем, а полу расстёгнутая хлопковая рубаха заляпана краской. Кожа мужчины отливала мертвенной бледностью, перетекая от зеленоватых оттенков к фиолетовым и ещё более тёмным. Он был высок, крупно сложён, но живот его надулся, как шар.

Я поднял голову вверх и в тот же миг пожалел об этом. Мужчина наклонился ко мне и смотрел в упор, не моргая, изучая меня с тем же интересом, с каким я недавно разглядывал забавного зверька.

— Видишь? — спросил незнакомец, и голос его эхом отдался у меня в голове.

Я не мог выдавить ни слова, будто проглотил собственный язык и теперь был способен произвести лишь нечленораздельное подобие глухого мычания. Глаза его были настолько черными, что в них не различалось даже зрачков. Губы — тонкие и плотно сжатые; скулы — острые, глубокие, как Марианская впадина, а брови — густые и подвижные, словно живущие собственной жизнью, придавая каменному лицу неестественную и пугающую мимику.

На плече у него сидел кот — вылитый Светлячок из учебников. Слишком большой по сравнению с той кошкой, которую я гладил недавно. Он как звериная версия самого мужчины, кот был таким же мускулистым и массивным: голова крупная, скулы высокие, уши стоячие, острые, с кисточками, как у рыси. Он выглядел тяжёлым, килограммов на пятнадцать, но на плече незнакомца сидел на удивление легко и гармонично. Кот вытянул ко мне морду и принюхался, после чего взгляд его переменился — словно он подумал о чём-то своём. Потом понюхал хозяина и неожиданно кивнул.

Странно, но обласканная мной кошечка, совсем не боялась мужчину. Напротив, она узнала его, и выражение её мордочки сделалось весёлым.

Незнакомец не отрывал от меня взгляда. Он зашагал к Убогой, продолжая изучать меня, и я, как примагниченный, следил за его глазами.

— Не уходи никуда, — коротко бросил он, после чего опустился на корточки перед Убогой и взял её трясущиеся руки в свои. Старуха смотрела на него как на призрака, всё силюсь выдавить из себя лишь одно: — Б... Б... Б...

— Cela fait longtemps que nous ne nous sommes pas vus, ^[12] — произнёс мужчина, улыбаясь старухе.

Убогая всё переводила взгляд с кота на незнакомца и обратно.

— Est-ce que mon français est si mauvais que ça?^[13] — спросил он, скучающе подпирая кулаком подбородок.

— Allez-vous me punir?^[14] — веселился таинственный незнакомец, тихонько посмеиваясь над растерянностью старой знакомой.

— Б-Б-бу-булкин… — наконец выдавила Убогая, и земля под моими ногами перестала существовать. Охваченный таким диким, животным ужасом, какого прежде не испытывал никогда, я бросился бежать.

[1] Tu en as assez de vivre?! [тю он а азэ дё вивр] — Тебе надоело жить?

[2] «Модный приговор» — русская телепередача о моде и стиле, которая выходит в эфир на «Первом канале» с 2007 года.

[3] Elle ne fera de mal à personne [Эль нэ...фра дё мал а персонн] — Она никому не причинит вреда.

[4] Cest elle qui a dit ça? [Сэ эль ки а ди са?] — Это она сказала?

[5] Je le sais, cest tout. [Жё лё сэ, сэ тут] — Я это знаю, вот и всё.

[6] Hmm, elle a déjà réussi à tembrouiller lesprit? [эль а дежа реюси а тэмбруий лескри?] — Она уже успела запутать тебе голову?

[7] Je nai pas demandé daide [Же не па деманде дэд] — Я не просил о помощи.

[8] Vous ne savez pas de quoi vous parlez! [Ву нё савэ па де куа варлэ!] — Ты не знаешь, о чем говоришь!

[9] Soyez prudente! [суа́й прюда́нт] — Осторожнее!

[10] Parlez français! [парле франсэ!] — Говорите по-французски!

[11] Qu'est-ce qui fait mal? [Кэ-скё ки фэ маль?] — Что болит?

[12] Cela fait longtemps que nous ne nous sommes pas vus [Сля фет лонтан кё ну ну сом па вю] — Прошло много времени с тех пор, как мы виделись.

[13] Est-ce que mon français est si mauvais que ça? [Эс-кэ мон франсэ э си мавуа кэ са?] — Мой французский действительно так плох?

[14] Allez-vous me punir? [Але-вю мё пюнир?] — Вы меня накажете?

Глава 3

Глава 3

Там, где тропа пропитана кровью.

Женя

Я не успел понять, как очутился дома у бабушки. Ноги унесли меня от таинственного незнакомца быстрее, чем я успел что-либо осознать. Пока я бежал, весь мир вокруг затянуло мутной пеленой; я двигался на одних инстинктах, и вёл меня не взгляд, а осязание. Когда адреналин ударил в голову, все прочие чувства притупились, и я пришёл в себя лишь в тот миг, когда зацепился взором за знакомые обшарпанные, но почему-то безопасные стены ветхого дома.

Бабушка мелодично напевала себе под нос, натирая овощи для своего фирменного супа. От её фальшивого завывания сердце моё замедлилось и наконец успокоилось.

Тело мешком рухнуло на пол, и я схватился за грудь, пытаясь восстановить дыхание. Именно в этот момент я почувствовал жжение под глазом и на ладони. Взглянув в зеркало, стоявшее в прихожей, я увидел небольшую царапину на лице и тонкую занозу в пальцах — видимо, зацепился, продираясь сквозь ветки.

Я должен был радоваться, что выжил, но вместо этого принялся ругать и корить себя за самые будничные вещи: потерянный по дороге хлеб, грязный подол школьных штанов.

– Внучок? Это ты? – послышался из-за шторки встревоженный резким хлопком двери голос бабушки.

Моя бабушка, Зинаида Львовна, была худенькой восьмидесятилетней старушкой с круглыми, вечно удивлёнными, чёрными и добрыми глазами. Росту она была такого низкого, что прохожие в деревне её попросту не замечали и частенько сшибали бедную женщину с ног.

– Д-да, ба, – отозвался я дрожащим голосом.

– У тебя всё хорошо? – спросила она, и в её тоне мне почудилась та особая, тревожная нежность, от которой всегда становится немного легче.

Первая мысль была — рассказать ей всё и быть утешенным, но потом я снова прокрутил в голове случившееся и поджал губы.

— Булкин... — пронеслось у меня в мыслях.

Эта фамилия была до боли знакома всем днищевцам, известна наравне с самими Лукавыми. Точнее, известен был один человек — Андрей Булкин, который исчез из деревни в тот же день, что и Лукавые. Не то, чтобы я доверял написанной людьми истории, но легенды, ходившие об этой личности, настолько жуткие, что я бы не посмел проверять их достоверность.

Личность Булкина описана в учебниках старших классов, но всё же любой ребёнок с рождения знает по рассказам родителей, хотя бы часть его биографии.

Если коротко, то он чужеземец, попавший в Днище только потому, что его пропустил в эти земли сам староста, чтобы укрыть от ужасов войны внешнего мира.

История о том, почему Григорий Лукавый так поступил, была смутная, но, кажется, староста был знаком с родителями мальчика. В любом случае, вначале его приняли радушно, ведь у Андрея в Днище проживали родственники, которые тоже были чужеземцами. Его тётя Варвара была сослана в Сибирь и во внешнем мире познакомилась с днищевцем, который привёл её к себе. Некоторые местные не настолько враждебно относились к незнакомцам и иногда гостеприимно приглашали в свой мир заблудшихся в лесу, но именно после Андрея Булкина большинство стало гораздо бдительнее. А после исчезновения мистического купола они и вовсе были готовы убить любую белку, что просто случайно свернула не туда.

Бабушка оправдывает такое поведение тем, что местным страшно. Пока был купол, они ощущали себя защищёнными, но, когда он исчез, их словно раздели догола.

Андрей подружился с любимой и единственной дочерью Григория, а потом убил её. Не успела деревня оправиться от её смерти, как пропали Лукавые, и Булкин был замечен в тот день убегающим из родового поместья.

Правда, я сомневался, что тем мальчиком мог быть тот самый Булкин, ведь тогда он должен был быть ровесником моей бабушки, а мужчина передо мной был гораздо моложе.

Я слишком долго не давал бабушке ответа, погрузившись в раздумья. Так что она запаниковала и выглянула ко мне. Увидев моё состояние, бабуля в ужасе прикрыла рот.

— Ты снова увидел что-то странное? — спросила она, подбегая ко мне.

Она хрустнула больными суставами, приседая слишком резко; я испугался, что она сломается, как хрупкая фарфоровая ваза, и рефлекторно поймал её за локоть. Правда, сама она не обратила никакого внимания на больные колени и обхватила моё лицо перепачканными руками, методично поворачивая мою голову из стороны в сторону.

Совесть принялась грызть меня изнутри, а по телу пробежала лёгкая дрожь от трепетного волнения моей вечно встревоженной бабушки, и улыбка невольно поползла вверх.

Приняв меня за маленького проказника, который просто играл с её терпением, она облегчённо выдохнула и легонько дёрнула меня за нос.

— Ты сведёшь меня в могилу. — заворчала бабуля, и её притворное раздражение пробудило во мне что-то ребяческое, и я невинно хохотнул в ответ.

Несмотря на то, что она сердилась на меня и довольно агрессивно принялась оттирать моё лицо от грязи подолом фартука, от меня не ускользнуло, с какой любовью она это делала.

Тогда мне нужно было просто замереть в том мгновении и ничего не делать, забыть про Булкина и внушить себе, будто всё это — лишь очередная игра разыгравшегося воображения. Только — вот тогда я бы перестал быть собой. Меня мучили бы кошмары по ночам; я бы без конца представлял, что случилось с тем забавным зверьком и старухой Убогой, которых я бросил наедине с неизвестным. Сама мысль, что я поведу себя как днищевцы, делающие вид, будто смерть Анны — божья кара, а не убийство, медленно растекалась во мне отравой.

— Это сейчас неважно, — сказал я, твёрдо убирая бабушкину руку от своего лица.

— Я спешил домой, потому что увидел, как Наталья Валерьевна упала на площади. — Я оставил часть истории недосказанной, чтобы лишний, раз не тревожить бабушку. — Мне кажется, ей нужна помощь.

Как я и предполагал, моя сердобольная и вечно паникующая бабуля не стала допытываться, почему я не побежал в больницу или не попросил помощи у взрослых, чьи дома стояли, куда ближе к площади, чем наш. Моя нежная и наивная бабушка вскочила на ноги, схватила обшарпанную тоненькую фуфайку и выбежала из дома, быстро-быстро перебирая маленькими ножками по тропе, в полной уверенности, что помочь способна только она. Но я не мог смотреть, как она бежит к площади, где, возможно, ещё прячется убийца или его предок, и рванул следом. Я не знал, что я там буду делать, но знал, что не оставлю её одну.

***

Когда мы примчались на место, площадь была пуста, а магазин Акакия задёрнут ржавыми ставнями. В голове вихрем пронеслись картины одна страшнее другой: я судорожно прикидывал, в какой момент упустил время, и уже воображал, как родные Убогой расклеивают листовки о пропаже Натальи Валерьевны, как смотрят в мои наглые глаза, зная, что я — последний, кто видел её живой, но умолчал о самом главном.

Бабушка, щурясь от вечерней мглы, беспокойно вертела головой, будто учительница могла от нас спрятаться.

— Где ты её видел? — спросила она, ещё не теряя надежды стать героиней этого вечера.

Я молча указал в сторону лавки Акакия, где над пустой дорогой жутко мигал сломанный уличный фонарь. Его неверный, дёрганый свет падал прямо на тот самый самодельный садик, и в дрожащем луче каменная крошка и острые выступы казались кулисами заброшенного театра, в котором должно было что-то произойти.

— Может, она уже ушла? — с надеждой прошептал я, но тут же осёкся, заметив нечто неестественное. Тень, лежавшая у основания садика, не принадлежала ни одному дереву. Она была слишком густой и живой, словно там, кто-то сидел и ждал нас.

Бабушка тоже заметила что-то — тёмное пятно на выступе камня, — и сощурилась, силясь понять, что это. Она сделала шаг вперёд, но я слишком резко перехватил её руку, не давая идти дальше. Она удивлённо взглянула на меня своими бесстрашными ясными глазами.

— Пойдём, — неожиданно твёрдо сказал я, сжимая её запястье крепче. Мне было стыдно за собственное малодушие, и я уронил взгляд вниз, не в силах смотреть на бабушку.

Она никогда меня не порицала. Иногда мне казалось, что, как бы я ни поступил, она кивнёт и скажет, что я был прав. Но если у неё и была возможность вмешаться, чтобы наставить меня на путь истинный, она делала это до того ловко, что я даже не замечал, будто выбор уже не совсем мой. Вот и теперь бабуля ласково коснулась моей щеки, провела ладонью ниже, к подбородку, и мягко заставила поднять голову, заглядывая мне в глаза.

— Если она серьезно пострадала, то она не могла далеко уйти, — Она отпустила меня и направилась к камню; и тень за ним вдруг испарилась, будто её и не было.

Кажется, со мной что-то не так...

Склонившись над камнями, мы увидели засохшее пятно крови и забытую трость Натальи Валерьевны. Я сглотнул острый ком, подкативший к горлу. Бабушка вдруг толкнула меня острым локтем в плечо и, ничего не говоря, указала на тёмную тропинку крови, уходящую вглубь деревни. Мы переглянулись — и молча двинулись по следу.

Думаю, если бы бабушка сказала, что кровь ведёт в лес, я бы закатил истерику и заставил её повернуть домой. Наверное, я сумел бы смириться с осуждающими взглядами и молиться про себя за здравие Натальи Валерьевны перед сном, — поэтому, чем дальше мы шли по следу, тем отчаяннее я радовался тому, что старушка всё ещё оставалась в деревне, а не растворилась в пугающей чаще.

Мы поднялись по склону; из покосившимся, давно заброшенных домов завывал ветер, и протяжно скрипели сорванные калитки, но я старался не смотреть в их сторону. Где-то я трусливо вздрагивал от метнувшейся перед самым носом белки, где-то покрывался мурашками при виде шевельнувшейся тени куста. Только бабушка, вовсе не замечала ничего вокруг — она шла размеренно и молча, и эта её непоколебимость пугала меня едва ли не больше самой крови.

Когда чужая кровь привела нас к зданию деревенской больницы, на моих губах сама собой заиграла почти счастливая улыбка. Никогда бы не подумал, что лечебница с тусклым светом, проломленной крышей и стенами, насквозь пропитанными почерневшей плесенью, способна меня обрадовать. Я стряхнул с ладоней невидимую пыль и облегчённо расслабил плечи, решив про себя, что на этом наше приключение окончено.

— Кажется, её нашли раньше нас и привели сюда, — сказал я, поворачиваясь к бабушке, но наткнулся на странное, едва уловимое выражение разочарования, застывшее на её лице.

В тот же миг моя уверенность пошатнулась.

— Идём домой? — спросил я, нервно посмеиваясь и уже заранее боясь, что она скажет, будто нам непременно нужно убедиться, что с Натальей Валерьевной всё в порядке.

Дело в том, что моя бабушка была в Днищах личностью непримечательной. Чаще всего её попросту старались избегать. Несмотря на то, что она всю жизнь провела в нашей деревне, у неё почти не было друзей, и потому она отчаянно, стремилась хоть ненадолго оказаться в центре внимания — чтобы хоть как-то заглушить глубокое, застарелое чувство одиночества.

Вот почему, вопреки всем моим страхам, она заговорила — и сказала именно то, чего я от нее ожидал.

— Подожди, раз уж мы здесь, надо её навестить и убедиться, что с ней всё в порядке.

— Ну да, конечно, — кивнул я самому себе и не без иронии продолжил: — Если мы не пожелаем ей спокойной ночи, бедная старушка точно не уснёт.

Правда, бабушка меня уже не слушала — она скрылась внутри здания. Почувствовав за спиной завывание ветра, я поёжился и поспешил следом.

Внутри было пусто и неестественно тихо. Деревянные полы поскрипывали под нашими шагами; облупившаяся краска на зелёных стенах складывалась в очертания жутких силуэтов. Тёплый свет ламп нервно мигал в длинных коридорах, и я вздрогнул, когда в той темноте мелькнул чей-то силуэт — не то пациент, не то собственная тень.

Бабушка уже прибежала к приёмной своей пингвиньей походкой. Стойка оказалась высоченной, словно построенной специально для великанов, и когда мы подошли вплотную, её край доставал нам до переносицы.

Медсестра, надеявшаяся отдохнуть и почитать роман в тишине, вздрогнула от испуга и выронила книгу, неожиданно столкнувшись с двумя парами маленьких глаз, уставившихся на неё. Она выругалась себе под нос, схватилась за сердце и стала прожигать нас взглядом, полным раздражения.

— Негоже юной леди так браниться, — заметила бабуля, вставая на носочки и силясь приветливо улыбнуться девушке.

Но медсестра, кажется, всё ещё злилась, а после бабушкиных причитаний у неё и вовсе задёргался глаз.

— Женщина, вы время видели? — процедила она сквозь зубы и ткнула пальцем в сторону двери, откуда мы только вошли, там же висела табличка с часами приёма.

Я понимал её злость. Работай я в такой жуткой лечебнице, и заявись ко мне глубоким вечером двое главных персонажей всех известных ужастиков — бабушка и ребёнок, — я бы и сам на месте отбросил коньки. Но я знал свою бабушку, и мне было горько слышать, с каким грубым тоном к ней обращаются. Она вовсе не хотела оскорбить или напугать эту милую девушку — просто ей слишком важно было побыть в обществе, которое упорно её не принимало.

— А к вам поступают только в определенное время? — нагрубил я в ответ.

Бабушка шлёпнула меня по спине, наказывая за грубость, но я лишь слабо качнулся вперёд и продолжал глядеть на девушку в упор. Кажется, мои дерзкие слова и потрепанный внешний вид с мелкими ссадинами всё же отрезвили медсестру, и она попыталась натянуть на лицо дежурную улыбку.

— Нет, конечно, — ответила она, пододвигаясь вплотную к рабочему столу. — Что у вас стряслось?

Я не успел и рта раскрыть — бабушка заговорила первой.

— Мой внук видел, как наша пожилая соседка потеряла сознание прямо у площади. — Она выступила вперёд, совершенно закрыв мне обзор своей спиной. — Он страшно перепугался и позвал на помощь меня, а когда мы пришли на место, то увидели пятно крови, понимаете?

Голос бабушки звенел воодушевлением, совершенно неуместным для такого жуткого рассказа. Она так отчаянно вцепилась ногтями в стойку и вставала на цыпочки, что казалось — ещё мгновение, и она попросту перемахнёт через неё. Молодая медсестра чуть отодвинулась назад и стала нащупывать что-то под столом.

Я прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как румянец заливает щёки. Мне было невыносимо стыдно за бабушкину манеру, жалко перепуганную девушку, и в то же время поднималось глухое раздражение — ведь, как ни странно, тем, кто искренне тревожился за Убогую, был именно я.

— Просто скажите, в какой палате лежит Убогая Наталья Валерьевна! — не выдержал я, оттягивая бабушку назад за плечи.

— Кто? — удивилась девушка, наконец положив руки на стол.

Медсестра удивлённо хлопала длинными крашеными ресницами, будто впервые слышала о таком человеке или всё ещё не пришла в себя после концерта моей бабули.

Я наполнил лёгкие воздухом, поднял плечи и уже приготовился приниматься за описание всем известной в Днищах личности:

— Убогая Наталья Валерьевна, учитель французского в…

Но договорить мне не дали — девушка оборвала на полуслове.

— Нет, я знаю, кто это, — вдруг ответила медсестра, помотав головой. — Мы, только что отправили её в городок Гейбрил.

Это окончательно меня запутало. Обычно в соседний городок пациентов отправляли, когда в палатах не хватало мест или у местной лечебницы не находилось нужных ресурсов для лечения. Но сейчас днищевцев можно было пересчитать по пальцам, и клиника вечно стояла полупустая. Что же могло случиться такого серьёзного, что Убогую увезли так далеко от дома?

— Всё так плохо? — опередила меня бабушка.

Медсестра косо посмотрела на нас и холодно закончила фразу:

— Её отправили в морг.

Глава 4

Глава 4

Звук тишины.

Женя

Я ожидал чего угодно: сотрясения, пролома черепа, кровотечения — но только не смерти. Поэтому, когда молоденькая худенькая медсестра с потертым бейджиком сказала, что старуху увезли в морг, внутри меня разверзлась пустота. Я услышал четыре буквы — «м», «о», «р», «г», — но никак не мог собрать их в единое слово и до конца переварить услышанное.

Моя бабушка, ещё минуту назад уверенная, что сегодня она наконец попадёт в самый эпицентр событий и проявит себя в деле, побледнела и словно разом осознала, насколько неуместным было всё её недавнее воодушевление.

Молоденькая медсестра переводила взгляд с меня на бабушку и обратно, будто ждала продолжения — расспросов или же нашего ухода, чтобы вновь погрузиться в роман и хоть как-то скоротать остаток смены.

— Она умерла? — вырвалось у меня прежде, чем я успел спросить, как и почему это случилось. Глупейший вопрос из всех, что могли возникнуть в голове, но именно он сорвался с губ первым.

Девушка, разумеется, оглядела меня с головы до ног взглядом, полным отстранённого недоумения. Она несколько раз моргнула карими глазами и прикусила внутреннюю сторону щеки — будто сдерживая рвущийся наружу остроумный ответ.

— То есть…, что случилось? — тут же поправился я, мотнув головой и, стараясь привести мысли в порядок.

Медсестра развела руками и пожала плечами.

— Мы ещё не получали отчёта о вскрытии. — Подумав мгновение и, видимо, решив, что мы с бабушкой были близки с покойной, раз так печёмся, она всё же добавила: — Конечно, это не совсем моя зона ответственности, но всё-таки Наталья Валерьевна находилась в почтенном возрасте, так что причины могут быть разными.

Бабуля, смекнув, что девушка пытается сгладить острые углы ради моего нежного детского восприятия, ухватилась за эту мысль и приобняла меня за плечи.

— Ох, вы совершенно правы, — сказала она, ободряюще встряхнув меня. — Она преподавала французский у моего внука, вот он так сильно и переживал.

— Да, — равнодушно отозвалась медсестра, — как и у меня, и у моих родителей, — добавила она так, будто ничего нового мы ей не сообщили.

И всё же, в отличие от меня, девушка восприняла эту новость, куда хладнокровнее. Может быть, узнай я о случившемся завтра в школе, не стой я и не наблюдай, как над бедной перепуганной женщиной склоняется странный незнакомец, пока она дрожащими губами произносит фамилию легендарного местного маньяка, — я бы и сам реагировал точно так же. Но я был там. И потому известие о смерти Убогой просто не могло стать для меня чем-то естественным.

В ту ночь бабушка забрала меня к себе. Сразу после того, как она обработала мои раны, мы легли спать, забыв про ужин, — но уснуть я так и не смог. Мысли о том, насколько правильно я поступаю, умалчивая о ещё одной фигуре, замеченной рядом со старухой в тот день, не отпускали меня ни на минуту. Я просчитывал всё наперёд и планировал сперва осторожно, обиняками выведать у Тихомира на похоронах, что именно стало причиной смерти его бабушки. Если всё окажется естественным — я, наверное, сумел бы отпустить ситуацию. Но потом я задумался: а что, если нет? Как я выдержу взгляд родных Убогой, зная, что был свидетелем, разглядевшим предполагаемого преступника, — и дотянул до того момента, когда он уже мог беспрепятственно покинуть Днище? Сколько вообще ждать результатов вскрытия? Станут ли судмедэксперты тщательно проверять труп пожилой женщины или просто спишут всё на возраст?

Так, я проворочался на старом жёстком бабушкином диване до самого утра, завидуя её громкому похрапыванию, доносившемуся из угла гостиной. Наконец, свесив босые ноги на холодный пол, я потёр тяжёлые веки, натянул тапочки и бесшумно подплыл к изголовью металлической кровати. Бабушка спала, и на её лице застыло такое мирное, почти детское выражение, что я невольно улыбнулся, осторожно поправив край сползшего одеяла.

***

На следующий день я молча наблюдал за тем, как вся школа радостно гудит у информационной стойки, сгрудившись вокруг расписания. Ученики толкали друг друга, тыкали пальцами в строчки и возбуждённо обсуждали отсутствие урока французского — так, словно им объявили внеочередные каникулы. Единственными, чьё поведение выбивалось из этого ликования, были я и Тихомир.

Обычно на его лице вечно играл нахальный оскал или мелькал хитрый, чуть прищуренный взгляд заправского хулигана, но сегодня он выглядел иначе. Он шагал по коридору без обычной своей свиты, не глядя по сторонам, даже не бросил взгляда на расписание, а просто шёл напролом сквозь гудящую толпу, без разбора расталкивая всех, кто попадался на пути. Гул голосов, ещё секунду назад наполнявший коридор, словно стих, когда он приблизился, — или, может быть, это просто мой слух на мгновение отключился, оставив меня наедине с его молчаливой болью. Он прошёл в двух шагах от меня, но даже не заметил — его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, и от этого мне стало ещё паршивее.

Я знал, что бабушка Убогая больше всех вложила в его воспитание, но никогда не думал, что они были настолько близки. И теперь этот его молчаливый, угрюмый траур окончательно придавил меня каменной плитой. Плита эта лежала на груди, и каждый вдох давался с трудом.

Мне отчаянно хотелось выразить ему соболезнования, сказать, что я понимаю, насколько несуразна и жестока всеобщая радость окружающих, подбодрить, хотя бы тем, что, пока никто попросту не знает причин изменения расписания…, но заслуживал ли я вообще права говорить ему хоть что-то?

Я лишь смотрел в его удаляющуюся спину и видел, как он тихо, но непреклонно отстраняет от себя встревоженную Мирославу, не проронив ни слова.

На первом же уроке в класс вошла директриса — Скупая Агафья Семёновна. Учителя, казалось, пребывали в том же скорбном оцепенении, что и я, и то и дело бросали осторожные взгляды в сторону Тихомира. Для многих из них Наталья Валерьевна была наставницей, чьим-то бывшим классным руководителем, а для кого-то — предметом тайного восхищения: её манерам, её выправке, тем самым традициям, которые старуха свято хранила до последних дней.

Ученики пока ещё не понимали, в чём дело, и продолжали жить своей обычной утренней жизнью. Мирослава через парту не сводила с Тихомира встревоженных глаз, то и дело поджимая губы; она, кажется, уже обо всём догадалась — и о внезапной отмене французского, и о перекроенным на неделю вперёд расписании. Глеб, уткнувшись лицом в парту, блаженно наслаждался неожиданной передышкой от издевательств Тихомира и его компании. Егор, лучший друг Убогого, всё не оставлял попыток растормошить приятеля и рассыпался дурацкими, совершенно неуместными шутками на весь класс — пока наш классный руководитель не навис над ним коршуном и не потребовал замолчать.

Привлекая внимание, Агафья Семёновна встала у доски и сдержанно откашлялась в кулачок.

— Как вы все могли заметить, уроков французского в ближайшие дни не будет, — начала она тихо и как-то непривычно скромно, точно подбирая слова прямо на ходу.

От этого печального тона даже самые беспечные ученики напряглись и разом притихли. Класс погрузился в мёртвую, похоронную тишину. Я сидел за третьей партой и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнотворный ком — тот самый, что не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть до конца. Мне казалось, что все сейчас смотрят на меня, хотя я прекрасно понимал: никто не смотрит. Директрисе, по сути, уже и не нужно было договаривать: все всё поняли по тому, как у кого-то из профессоров вдруг задрожали подбородки, как наш классный руководитель резко отвернулся к стене и уткнулся лицом в угол, как сама Агафья Семёновна задрала голову к потолку, силясь удержать слёзы. Я вдруг поймал себя на том, что задерживаю дыхание — и не могу понять, с какой минуты перестал дышать. Вдох получился рваным, слишком громким в этой тишине; я закашлялся в кулак, надеясь, что никто не заметил. Она положила руку на горло, с трудом выдохнула и всё-таки закончила фразу:

— Вчера днём владелец магазинчика обнаружил Наталью Валерьевну без сознания и отнёс в больницу. Но, к сожалению, к тому моменту… — Голос её сорвался; прикрыв лицо ладонями, директриса заплакала. Артур Геннадьевич тотчас приобнял её за плечи и протянул носовой платок.

— Спасибо, Артур… — всхлипнула она.

Все ученики медленно, будто по команде, перевели взгляд на Тихомира. А он продолжал сидеть неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел на пустую доску — точно не замечал ничьего внимания.

— Как вы знаете, Наталья Валерьевна проработала в школе много лет и одна содержала свою семью, — заговорил классный руководитель, обводя класс потеплевшим взглядом. — Поэтому мы планируем поставить на первом этаже ящик для пожертвований её семье и надеемся, что это поможет покрыть расходы на похороны.

И вот тут Тихомир неожиданно нарушил тишину — громко, коротко усмехнулся себе под нос. В тот день это был первый раз, когда его каменное лицо дрогнуло, но никто из сидевших в классе так и не понял причины этой усмешки.

Артур Геннадьевич посмотрел на внука Натальи Валерьевны озадаченно и ещё какое-то время не отрывал от него взгляда, продолжая говорить с остальными. Тихомир же в открытую игнорировал происходящее.

— Пока мы ищем нового учителя французского, попрошу вас не забывать проходить материал самостоятельно, чтобы потом не отстать от программы, — добавил Артур и нахмурился, но, после того как директриса что-то шепнула ему на ухо, всё же выпустил Тихомира из поля своего внимания.

Когда Агафья Семёновна вышла, урок продолжился в мёртвой, звенящей тишине.

***

Атмосфера переменилась сразу, с первой же переменой. От утреннего напускного веселья не осталось и следа — теперь в воздухе висела лишь неловкость и какое-то общее недоумение: как это — человека вдруг нет? Наверное, для Днища, где нынче добрую половину населения составляют больные старики, смерть не должна быть неожиданностью. И всё-таки люди по-прежнему не знали, как на неё реагировать. Разве к такому вообще можно привыкнуть?

Урок сменялся уроком, а время вело себя странно: то тянулось бесконечной резиной, то протекало сквозь пальцы. Возможно, так было только у меня, потому что я до конца не разобрался, жаждал ли окончания уроков или всё же боялся его.

Ещё прошлой бессонной ночью я решил: после школы загляну в участок, чтобы наконец сбросить с себя это бремя и поговорить с Владимиром Пытливым. Он был местным следователем, мужчиной средних лет, который непрестанно задавал вопросы — даже тогда, когда они вовсе не касались его работы. Настолько надоедливая личность, что одно его лицо вызывало раздражение; говорили, будто самые скрытные люди выкладывали ему все секреты, лишь бы тот поскорее отстал. Внешность его тоже не назовёшь приятной: густые тёмные брови — левая чуть выше правой, отчего казалось, что он на всех смотрит с вечным вопросом; тонкие, словно поджатые губы; лицо, покрытое шрамами от юношеских прыщей, и длинный нос с расширенными ноздрями — идеальное устройство для того, чтобы совать его, куда не следует и всё обо всех вынюхивать.

Деревней в наши дни управлял его отец, Николай Пытливый, в прошлом близкий друг и правая рука Григория Лукавого. И хотя местные до сих пор ждали возвращения «истинного старосты», род Пытливых уважали и считали едва ли не единственными, кто способен временно заменить Лукавых.

Владимир был одним из тех немногих, кто с теплотой относился к моей бабушке. Когда бы нам ни довелось пересечься, он непременно справлялся о её здоровье. Он же не раз вступался за неё, когда соседи вызывали милицию из-за того, что отец поднимал на бабушку руку. В отличие от прочих своих коллег, Владимир не игнорировал вызовы, касавшиеся домашнего насилия, да и вообще вечно вмешивался, едва замечал несправедливость, пусть даже это и не входило в его обязанности.

Потому, я и надеялся, что такой человек сумеет понять мои терзания. Может, он, как и я, сочтёт обстоятельства смерти старухи странными. А может — наконец потушит тот огонь, что жёг меня изнутри. Так или иначе, идти в участок мне было страшно.

Когда прозвенел, последний звонок, первым из класса выскочил Тихомир, а следом за ним побежала Мирослава. Ученики расступались перед внуком Убогой, а за его спиной тут же принимались перешёптываться.

Я было выдохнул, когда он ушёл: для меня само присутствие Тихомира в одном помещении было переполнено напряжением, которого он вовсе не замечал. Из класса я вышел последним, точно нарочно оттягивая момент дачи показаний. Шаги по опустевшим коридорам были медленными, свинцовыми.

Я уже было подумал, что дорога до участка — последняя ноша на сегодня, как за углом школы, возле двери кабинета технологии, невольно подслушал разговор моей двоюродной сестрицы с Тихомиром.

Я вжался в стену, мечтая слиться с нею воедино, лишь бы не попасться им на глаза. Честно говоря, я мог бы просто пойти другой дорогой — не через школьное поле, как собирался, а через лес, — но любопытство пересилило, и я нагло навострил уши.

— Почему не рассказал? — Мирослава стояла перед Тихомиром, который сидел на деревянном ящике, широко расставив ноги. Сотрудники школьной столовой то и дело приносили такие ящики на улицу, под дверь «технаря», а тот вечно ругался, что ему устроили склад.

Тихомир, прислонившись спиной к стене, пускал дым прямо в лицо однокласснице.

— Какая разница? Всё равно все уже узнали, — скучающе ответил он.

Мирослава подалась вперёд и выхватила у него сигарету.

— Она не любила, когда ты куришь.

Убогий вымученно улыбнулся и закатил глаза, а я всё никак не мог выйти из лёгкого смятения — насколько же эти двое близки. И, честно говоря, сам не понимал, как к этому относиться. Да, и почему меня вообще это волновало?

— И поэтому я должен бросить? — спросил Тихомир, вскинув бровь.

— По крайней мере, это отличный повод, — сказала Мира и затушила бычок носком своей лакированной туфельки.

— А-а… — глухо протянул Тихомир. — Так вот как это теперь называется?

Мирослава не успела и рта раскрыть, а взгляд Убогого уже переменился — стал глубже, темнее.

— Ты не так понял, — смутилась она, отступая на шаг. Извинения никогда не были её сильной стороной, даже если в душе она и сознавала, что сморозила глупость. — Я не это хотела сказать, — пробормотала она, досадливо поморщившись.

Тихомир поднялся, стряхнул форму, перекинул рюкзак через плечо и, придерживая лямку одной рукой, посмотрел на одноклассницу равнодушно и холодно:

— Но сказала ведь.

С этими словами он двинулся прочь, но вдруг остановился. Я рискнул выглянуть из-за угла — к счастью, они ничего не заметили, потому что смотрели только друг на друга. Мира держала Тихомира за запястье, не давая уйти. Я с гримасой отвращения тут же нырнул обратно за угол.

Я вдруг поймал себя на мысли, что никогда прежде не видел, чтобы она так смотрела на кого-то. Это был совсем не тот взгляд, каким она глядела на очередного красивого героя из книжки.

— Зачем ты притворяешься оскорблённым? — спросила Мира, и я аж нахмурился от той чуши, которую несла моя дура-сестрица человеку, только что потерявшему бабушку.

— Ещё недавно ты говорил, что не дождёшься, когда «эта дура отбросит коньки» и наконец «отвяжется» от тебя.

Я еле сдержался, чтобы не выскочить к ним и не начать изображать благородного брата, — до того не мог поверить, что Мирослава действительно это произнесла. Неужели она не понимает: говорить и желать — совсем разные вещи? Не у всех, ведь приторно-сладкая семья, будто списанная из какой-нибудь детской сказки, как у неё. Отношения Тихомира с бабушкой могли быть гораздо сложнее и запутаннее — что вполне естественно в его положении. Родители, считай, бросили его в том возрасте, когда уже всё помнишь, но ещё не до конца осознаёшь. Возможно, той самой «оттепели» между ним и родными просто не успело настать. Как можно быть настолько глупой, чтобы не понимать этого? И почему мне приходится стоять здесь и краснеть из-за её слов?

— Ага… — тихо отозвался Тихомир, и не думая отказываться от прежних слов, а потом вдруг поднял на Миру тоскливый, замученный взгляд. — Чего ж мне теперь так паршиво?

Это было совсем не то выражение лица, какое свойственно высокомерному Убогому. Он выглядел до того раздавленным, что Мирослава явно растерялась и не знала, как себя вести. Да, и она сама была не из тех, кто привык утешать, — заботы вечно обходили её стороной, а нытиков она на дух не переносила. С каким-то садистским любопытством я ждал, что Мира сейчас брезгливо поморщит нос и оттолкнёт Тихомира прочь, но вместо этого сестра повела себя совершенно неожиданно. Она вдруг подалась вперёд и обняла Убогого, положив острый подбородочек ему на плечо.

— Бабушка была единственной, кто содержал всю семью, так что переживать о своём шатком положении теперь совершенно естественно, — произнесла Мирослава и принялась осторожно поглаживать Тихомира по спине.

Я хлопнул себя по лбу — то ли от разочарования, что она не ушла, то ли от очередной глупости, вылетевшей из её рта. Сомневаюсь, что в такую минуту его и впрямь волновала потерянная бабушкина зарплата.

Однако Тихомир, вопреки всему, вдруг искренне прыснул со смеху.

— Конечно, ты права… — выдохнул Убогий, прикрывая веки.

Наверное, так было проще — согласиться, улыбнуться, сделать вид, будто всё и впрямь можно свести к деньгам. Настоящая боль пряталась где-то гораздо глубже, но туда всё равно никто не пробрался бы, да и сам Тихомир никого не собирался пускать.

И всё же, как бы сильно я ни терзался виной перед Убогим и ни сочувствовал ему, тот факт, что он обнимался с моей двоюродной сестрой в школьной подворотне, сводил меня с ума. Я не готов был делать ему никаких скидок просто потому, что он выглядел таким жалким — не перед кем-то чужим, а перед моей родственницей. Поэтому, я упирался в холодную стену и тихонько колотил по ней кулаком, представляя его лицо.

***

Из-за невольно подслушанного разговора голова моя оказалась занята только одним: мыслями о двоюродной сестре и сбивчивыми рассуждениями о силе кровных уз, о которой я прежде и не подозревал. Нельзя сказать, чтобы я в одночасье простил Мире её скверный характер, — безусловно, я по-прежнему ненавидел её всеми фибрами души, — однако сегодня я, как ни странно, впервые отчётливо понял, что душевных мук ей вовсе не желаю.

Презирать её всегда было легко, потому что я не сомневался в её безусловном, подаренном самой судьбой счастье. Но теперь, глядя, как она предпринимает жалкие попытки успокоить местного хулигана, как ходит вокруг него на цыпочках, боясь спугнуть, — я вдруг ощутил, что моя уверенность в её сценарной неприкосновенности пошатнулась.

Тихомир был будущим бандитом, в этом я не сомневался. У него была жалкая судьба и такая же жалкая жизнь, и он уже сейчас, в таком юном возрасте, принялся прожигать её до дна. Я бы назвал его барахтающимся утопающим, на которого я предпочитал смотреть с грустью, но никогда не собирался лезть за ним в воду — просто потому, что сам не научился плавать. Я знал: подплыви я ближе — он без раздумий утянет меня на дно вместе с собой. А теперь мне приходится наблюдать, как в этот самый пруд бесстрашно шагает моя сестра — прямиком навстречу верной погибели.

Я понятия не имел, как завести с ней разговор, — с учётом того, что наши отношения никогда не были тёплыми, а обсуждать с сестрой нечто личное казалось немыслимым. Тем более мне совсем не хотелось, чтобы она узнала, что я подслушал их. Моя голова тарахтела, как машина на последнем издыхании, выплёвывая винтики собственного корпуса, и от этих внутренних терзаний я даже не заметил, как уже стою перед участком.

Жалкое, маленькое, бежевое здание с облезлыми от времени стенами и ржавыми решётками на окнах росло у меня на глазах, давило, и я судорожно сглотнул комок в горле. Мне не, раз приходилось бывать здесь из-за пьяных выходок отца, но раньше это место никогда меня не пугало. Оно всегда казалось слишком безобидным для преступников, а теперь я онемел. Наверное, приходить сюда, чтобы забрать отца, и приходить, ощущая себя втянутым в какое-то преступление, — это совершенно разные вещи.

Если честно, уже на этом этапе мне хотелось развернуться и просто пойти домой. Но отступать было поздно: тот, к кому я шёл всё это время, уже заметил меня.

Чёрная форменная шинель, накинутая поверх голубой рубашки с туго затянутым галстуком, на голове — фуражка с красными канатами по краю и золотистым витым шнурком у козырька. Владимир Пытливый как раз вышел на перекур и стоял за углом здания, прислонившись плечом к кирпичной кладке. Завидев приближающегося растерянного мальчишку, он тотчас потушил бычок и шагнул навстречу внуку старой знакомой, и на лице его проступила приветливая улыбка.

— Женёк, давно не виделись! Как поживает бабушка? — радостно прогудел мужчина заезженную фразу, которую произносил всякий раз, едва завидев меня.

— А... Д-да... — голос мой стал тоньше. Он напрочь отказывался подчиняться желанию оставаться спокойным, как удав. — Всё хорошо, спасибо... — лепетал я, пряча мечущиеся в панике глаза куда-то в сторону. От собственной жалкой игры, которая уж точно не ускользнула от Пытливого, я почувствовал, как кровь приливает к кончикам ушей.

Владимир не упустил момента, тут же ухватил меня за мочку и шутливо дёрнул — я вздрогнул и раздражённо зыркнул на него, прикрывая загоревшееся болью ухо.

— Чего ты краснеешь, будто натворил чего? — весело сощурился мужчина.

— Да я просто заболел! — возгласил я, не теряя надежды выйти сухим из воды.

— Да-а-а?.. — с любопытством протянул милиционер, нависая надо мной. — Тогда, почему не в постели?

Он улыбался мне доброжелательно, его прищуренные глаза казались безобидными, но непонятное напряжение внутри говорило яснее слов: он видит меня насквозь.

— Тс-с... — цыкнул я куда-то в плечо, смирившись с собственным положением.

В конце концов, я пришёл к нему, потому что счёл это правильным, и моё решение вовсе не было безрассудным — я обдумывал его всю прошедшую бессонную ночь. И теперь, оказавшись в безвыходном положении, я вдруг почувствовал облегчение. Не зря говорят, что начать сложнее всего, а дальше всё пойдёт как по маслу.

Удивительно, насколько стены способны сдавливать горло — и насколько знакомое, умиротворённое лицо, которое ты видел всю свою жизнь, может мягко и незаметно снять эту невидимую петлю.

Внутри участка всё было как прежде: старые поскрипывающие полы, выкрашенные в светло-коричневый, почти оранжевый цвет; высокая, довольно широкая полукруглая арка, серые стены, разделённые книзу болотно-зелёной широкой полосой краски. На стенде с разыскиваемыми по округе преступниками пустовало много окошек, что не могло не радовать, и всё же один-единственный рисованный портрет всякий раз приводил меня в дрожь. В табличке под ним значилось: «Булкин Андрей Антонович». С портрета смотрел обычный, ничем не примечательный и даже вполне симпатичный подросток — старше меня года на три или четыре.

Но от осознания, что его черты точь-в-точь повторяли черты неизвестного мужчины, которого я видел в день смерти Убогой, меня обдало холодным потом. Лишь благодаря голосу разума, не прекращавшему твердить, что это невозможно, я не рухнул на месте.

Я говорил себе, что этот человек давно должен быть ровесником моей бабушки, что мужчина, которого я встретил, выглядел гораздо моложе, — и всё равно всякий раз, едва взгляд натыкался на предупреждающую надпись «особо опасен», меня передёргивало заново.

Пытливый тем временем растерянно оглядывал свой захламлённый стол, пытаясь переложить документы хоть в каком-то порядке и пристроить их на забитый доверху железный шкаф позади. В конце концов конструкция не выдержала, и все бумаги с глухим шелестом рухнули на пол — вопреки его отчаянным стараниям. Мужчина только махнул рукой, не стал перебирать их заново, а попросту сгрёб в общую кучу и переставил на подоконник, видимо, решив разобраться с ними когда-нибудь потом.

Порывшись в ящике стола, он выставил передо мной пару засохших пряников и несколько упаковок чая в пакетиках — на выбор. Я скромно ткнул пальцем не глядя и тут же пожалел, когда Пытливый заварил напиток и поставил кружку передо мной: на кончике носа защекотал аромат ромашки. Сам запах был приятный, но на вкус — горький. Менять уже сделанный выбор было немного совестно, и я молча отхлёбывал, заедая вязкую горечь безвкусным пряником.

— Так как, говоришь, она его назвала? — переспросил Пытливый, возвращаясь к сути моего сбивчивого рассказа, который я торопливо выпалил ему ещё на улице.

— Булкин... — тихо повторил я, словно пытаясь убедить в этом самого себя.

— Ты, ведь знаешь, кто это? — спросил он, всё ещё переваривая услышанное. По глазам было видно: рассказ его встревожил не на шутку.

— Конечно, знаю... — выдохнул я, прикрывая отяжелевшие веки, которые предательски слипались в самый неподходящий момент.

— Правда? — удивлённо вскинул брови мужчина. — Не думал, что школьная программа так изменилась. Разве эту тему не в старших классах проходят?

— Ну… — замялся я, — кажется, я слышал, как взрослые обсуждали его, говорили, будто он дочь Григория Лукавого… — не зная, как произнести это вслух, я скромно провёл ладонью по собственному горлу.

Пытливый тут же хлопнул меня по руке:

— На себе не показывай, — сурово сказал он.

— Прошу прощения… — я заёрзал на стуле, пряча руки под стол. — Но есть кое-что... странное, — добавил я, нарушая повисшую тишину. — Ему, ведь было пятнадцать, когда Лукавые исчезли?

В ответ Пытливый, скрестивший руки на столе, лишь сухо кивнул. Календарь, свисавший на стене за его спиной, подтверждал: сейчас сентябрь 2007 года. А если учесть, что моя бабушка была на несколько классов выше него, сомнений не оставалось — ему должно быть уже восемьдесят с хвостиком.

— Нельзя сказать точно, сколько лет было тому мужчине, — рассуждал я вслух, переводя раскрытые ладони из одной воображаемой точки в другую, и тут же нахмурился, помотав головой. — Что-то среднее между плохо сохранившимся тридцатилетним и вполне ещё цветущим шестидесятилетним стариком. Но точно не тот, кто дожил до восьмидесяти. Может, однофамильцы?

— Или родственник, — предположил Пытливый, и лицо его оставалось таким, будто это нисколько не меняло дела. — Сможешь описать его внешность?

Вот этот вопрос и был для меня самым страшным. Потому что я не знал, как сказать правду: незнакомец — вылитый разыскиваемый Андрей Булкин с портрета. Но ложью я делу не помогу. Не отводя взгляда от Владимира, я поднял правую руку и указал на стенд с преступниками.

— Прямо как он... — выговорил я, наблюдая, как Пытливый, проследив за моим пальцем, меняется в лице. Что именно отразилось на нём — я не мог понять, но, скорее всего, он уже прикидывал в уме, не свихнулся ли я часом. — Только гораздо старше, выше, и сам он был... Больше.

Я вскочил со стула, неосознанно принимаясь жестами преувеличивать фигуру незнакомца, — именно таким он и впечатался мне в память.

Пытливый, казалось, что-то смаковал на вкус, почёсывая затылок и вновь обдумывая услышанное. Но как бы искренне он ни пытался отыскать разумное объяснение, всё это звучало как бред сумасшедшего.

— Ты хочешь сказать, он убил Наталью Валерьевну? — напрямик спросил мужчина, впиваясь в меня внимательным взглядом.

— Нет... — мгновенно выпалил я, сам поразившись собственной уверенности. — То есть, я этого не видел, но... Разве — это не странно? В больнице сказали, что Акакий принёс её уже мёртвой, а когда я убегал, она была ещё жива и явно боялась того, кто стоял перед ней.

Не выдержав его молчания, я вспыхнул — краска залила лицо от смущения и злости. Я, ведь приложил столько усилий, чтобы прийти сюда и рассказать о случившемся, прошёл через всё это вовсе не ради того, чтобы получить в ответ многозначительный взгляд и тишину.

— Почему он оставил её там, если она умерла? Почему не попытался спасти, как это сделал Акакий? — выкрикнул я, уже не сдерживаясь.

Пытливый, заметив, что я вышел из себя, поспешил успокоить меня и, поднявшись со своего места, аккуратно подошёл ближе. Он положил тяжёлые ладони мне на плечи и мягко, но настойчиво усадил обратно на стул, ласково соглашаясь с каждым моим словом.

— Ты прав, это и впрямь очень-очень странно, — проговорил он негромко. — Но я уверен, мы сумеем найти логическое объяснение.

Поглаживая меня по голове, мужчина то и дело посматривал на часы, а потом добавил:

— Тебе, наверное, тяжело было нести всё это в себе.

Я прекрасно понимал, что он сейчас просто успокаивает меня, но от его слов губы всё равно задрожали; я скукожился, как маленький ёжик, понурил голову и ответил лишь коротким, едва заметным кивком.

— Уже довольно поздно, моя смена закончилась. Давай, я провожу тебя? — предложил мужчина.

От пережитого напряжения все его ободряющие слова терялись где-то в вязкой, плотной толще, словно доносились сквозь воду, а сквозь эту глухую пустоту пробивался лишь ровный, громкий шипящий звук — будто радиопомеха, засевшая прямо в ушах.

Глава 5

Глава 5

Милый дом.

Женя

Для меня Владимир Пытливый был просто «дядей Вовой», для бабушки — «Вовчиком», а вот для моего отца он навсегда оставался «выродком». Бабушка, оправдывая сына, говорила, что тот всегда был ревнивым ребёнком, но поверить, будто отец и вправду ревновал её к кому-то, я не мог. Сколько себя помню, от отца я слышал только оскорбления в сторону бабули, а от неё — оскорбления в сторону отца. Стоило им провести в одной комнате, хотя бы пару часов, как он непременно начинал распускать руки. Что послужило причиной такой лютой ненависти между двумя родными людьми, у которых, по сути, не было никого, кроме друг друга, — я не знал. Отец никогда не рассказывал о своём детстве, а бабушка не особо любила вспоминать о нём. Так и приходилось строить догадки, опираясь лишь на собственное воображение. И такое лёгкое, почти сказочное объяснение, как «детская ревность», в мои размышления совершенно не вписывалось. Мне всегда казалось: там, где живёт ревность, непременно есть потребность в человеке, — а эти двое определённо друг в друге не нуждались.

Впрочем, отец и правда не выносил разговоров о Пытливом: от одного его присутствия он выходил из себя и принимался кидаться оскорблениями, называя дядю Вову «грязным мусором». Думаю, причина была в том, что отец терпеть не мог, когда кто-то вмешивался в семейные дела. Он вечно причитал: «Не выноси сор из избы», — но Пытливый, исправно откликающийся на любой вызов и вечно сующий нос, куда не следует, не раз вытягивал эти самые «ссоры» на поверхность — прямиком в участок. Три, а то и четыре раза в год отец проводил по нескольку суток в камере и даже начал называть участок своим вторым домом.

«Да им просто заняться нечем», — бросал он об органах. И, по правде говоря, был не так уж неправ. Потому что, когда в обязанности сотрудников милиции входит надзор за порядком среди населения, процентов на восемьдесят состоящего из стариков с маразмом, большинство и впрямь плюёт в потолок. Вот только дядя Вова был из тех, кто радовался хоть какой-то работе. Наверное, он проявлял такую дотошность не столько из чистых героических побуждений, сколько по самой банальной причине — от невыносимой скуки, нависшей над Днищем.

Я не из тех, кто наслаждается чужими конфликтами, так что в любой другой ситуации непременно отправился бы домой один. Но сейчас, будучи единственным, кто не сомневался: смерть старухи Убогой вовсе не была такой простой, какой казалась на первый взгляд, — я всё-таки решился принять его предложение проводить меня. Между возможной привычной стычкой отца с дядей Вовой и случайной встречей с тем странным мужчиной, шныряющим по улицам, я, пожалуй, выбирал меньшее из зол.

Всю дорогу дядя Вова то и дело поглядывал на меня искоса — будто проверял моё состояние. Казалось, моя тревожность беспокоила его, но он не знал, с какой стороны лучше подступиться. Это напомнило мне, как в детстве, когда он в очередной раз зашёл к бабушке, она рассказала ему, что я заметил нечто на территории Лукавых, — и дядя Вова пытался осторожно разговорить меня, но я в ответ лишь мрачнел и зажимался ещё сильнее. Скорее всего, в его глазах я так и остался просто мрачным мальчиком с богатым воображением, за которого он искренне переживал, но не знал, чем помочь.

— Спасибо, что проводили, — сказал я, останавливаясь за поворотом, у соседского дома.

— Может, лучше довести тебя до калитки? — осторожно уточнил дядя Вова.

Я молча помотал головой.

— Папа дома, — добавил я коротко.

Услышав это, он не стал настаивать, лишь понимающе кивнул.

— Тогда я постою здесь, чтобы убедиться, что ты точно пошёл домой, — отступил Пытливый.

И он не соврал. Я чувствовал его взгляд на своём затылке до тех пор, пока не обогнул соседский домишко Неряхи и не увидел очертания собственного проседающего дома. Калитка, как всегда, была распахнута настежь — будто проходной двор. В школе я испытывал к Глебу что-то вроде жалости, но, когда возвращался домой и замечал его ярко-жёлтый забор, лужайку, заваленную каким-то хламом забытых игрушек, и простирающуюся до самой входной двери каменную тропинку — немного неухоженную, с пробивающимися сквозь камни сорняками, но отчего-то милую, — всё внутри переворачивалось. Его семья не изменяла своим привычкам и особо не ухаживала за участком, вот только на их траве почему-то росли полевые цветы, а на нашей — жалящая крапива.

Сам деревянный дом Глеба тоже был выкрашен в яркий жёлтый. Краска давно потрескалась, и, чтобы заметить это, требовалось сильно приглядеться, зато массивные оконные рамы оставались белоснежными, под цвет кружевного карниза. На его фоне наш дом — маленький, косой, прогнивший кусок дерева — выглядел так, будто заброшенный сарай Неряхи, которой не удосужились снести. И в такие минуты я вдруг вспоминал о жалости — только не к Глебу, а к самому себе.

Даже моё крыльцо было мне не под стать. Лестница — слишком широкая, кривая, забитая грязной обувью — будто с порога напоминала, что для меня здесь нет места. Из-за двери доносились чужие голоса, пьяные возгласы взрослых. Смирившись с тем, что отдохнуть, как я планировал, мне сегодня не удастся, я принялся аккуратно расставлять чужие галоши по краю. Полок для обуви у нас на крыльце хватало, но все они оказались плотно забиты тем, что мы уже не носим: слишком старая, не по сезону, та, из которой давно выросли, или попросту сломанная. Я скинул ранец, опустился на расчищенную ступеньку, стянул школьные туфли и аккуратно поставил их сбоку от себя.

Были дни, когда я наивно считал, что гости — это праздник. Если в доме полно посторонних, думал я, то на меня уж точно не обратят никакого внимания. Но с годами я стал понимать: отцовская сдержанность за столом обладает эффектом накопления, и, едва друзья расходились, весь его гнев выливался наружу — глухо, за запертыми дверьми.

Мне и вправду хотелось стать призраком. Ходить так, чтобы никто не слышал; ловить чужие взгляды и знать, что меня не видят; кружить по дому, ронять мебель и пугать остальных. Стань я привидением, ни за что не покинул бы этот мир, пока не довёл бы отца до настоящего нервного срыва.

Но пока что я мог лишь открывать входную дверь, замирая от каждого её скрипа, и стараться не поднимать глаз на чужаков, заполнивших наш дом. Я уже говорил, что мы живём в сарае, и это вовсе не преувеличение. В одном тесном пространстве здесь совмещалось сразу несколько комнат: прихожая, гостиная и кухня. Мебель стояла вплотную, и почти сразу за дверью начинался стол. Стоило мне войти, как какой-то возбуждённый весельчак, увлечённо жестикулируя во время пошлого стариковского анекдота, едва не влепил мне ладонью по лицу.

— Ой… — осёкся мужчина с красными, пылающими щеками, заметив меня. — Женёк, я тебя не заметил.

Это был дядя Гена, близкий друг отца — если их отношения вообще можно было назвать дружбой. Не думаю, что у отца водились настоящие друзья, но дядя Гена захаживал к нам чаще остальных. Он не был особенно агрессивным и почти всегда пребывал в хорошем расположении духа, однако от его неухоженности, отёкшего от алкоголя лица и странных, сальных шуток рядом с ним всё равно становилось не по себе.

Я невольно привлёк к себе внимание, и все разом замолчали, уставившись на меня. На столе, покрытом заляпанной жиром цветастой скатертью, сиротливо теснились тарелки с малосольными огурцами, чесноком, хлебом и солью — всем, что нашлось в холодильнике. Посередине высилось несколько полупустых бутылок дешёвой водки.

Тётя Люба, худая женщина с неестественно большим, багровым лицом, пускала дым в потолок и то и дело нарушала тишину громкой икотой. А отец смотрел на меня так, будто я одним своим присутствием испортил ему весь вечер. Он замер, не донеся рюмку до рта, и вперил в меня замутнённый, тяжёлый взгляд.

В доме повисла та самая тишина, которую я ненавидел больше всего, — не та, что дарит покой, а та, что предшествует буре. Я кожей чувствовал, как взгляды гостей скользят по мне — оценивающе, с пьяным любопытством, — и мечтал провалиться сквозь землю.

— Ну и чего застыл? — голос отца прозвучал глухо, с той особенной интонацией, которая появлялась у него после третьей рюмки. Он наконец опрокинул водку в рот, сморщился и с грохотом поставил рюмку на стол. — Поздоровайся хоть.

«Но ты, ведь тоже мог бы сказать мне "здравствуй"», — мелькнуло у меня в голове, но вслух я этого, конечно, не произнёс. Вместо этого я скромно кивнул присутствующим и тихо промямлил:

— Здравствуйте.

Глядя на моего отца, никто и никогда не сказал бы, что он способен кого-то ранить. Он был похож на жалкого маленького сверчка, которого любой раздавил бы одним пальцем. Отец был худым до такой степени, что кости выпирали у него из предплечий, ноги напоминали сухие тонкие ветви, и даже его сальные рыжие жидкие волосы уже прозрачно намекали на скорое облысение. Он был из тех мужчин, глядя на которых остаётся только сочувствовать. Кажется, отец и сам это понимал, а потому бушевал исключительно с бабушкой и со мной. С каждым годом он становился всё несдержаннее по отношению к собственной матери и всё более настороженным, почти уравновешенным со мной, — будто боялся того момента, когда я наконец вымахаю и дам сдачи.

— Антон, ну ты чего? — рассмеялся дядя Гена, разряжая обстановку. — Он же даже в дом толком не успел зайти.

Он пошарил в карманах и выудил оттуда старую, мятую конфету, протянув её мне дрожащими грязными пальцами. Обычно такие леденцы вечно остаются на дне новогодних сладких подарков — как несъедобные, отправленные в ссылку до лучших времён.

— Держи, угощайся, — сказал дядя Гена, ощерившись прогнившими зубами в подобии улыбки.

— Спасибо... большое... — выдавил я, забирая конфету стиснутыми до скрипа зубами.

Почему-то мне всегда достаются только такие сладости. Просроченные леденцы из магазинчика Акакия, выброшенный кулёк Мирославы и вот — подношения от каких-то алкашей. Я удивляюсь, как мой отец умудрился не просто жениться, а привести в этот аморальный мирок такую женщину, как моя мать, некогда первую красавицу на деревне. Люди шептались, будто сам образ Белоснежки был списан с неё, — до того её белоснежная кожа и шёлковые чёрные волосы успели прославиться в округе. Если бы только она вышла за кого-то другого... Нет, — если бы ей повезло родиться подальше от Днища, я сейчас был бы сыном какого-нибудь политика и ел молочный шоколад каждый день.

Сжимая в кулаке жалкий леденец, я вдруг почувствовал, как кто-то молча протягивает мне пакет. Подняв глаза, я столкнулся с равнодушным, почти невидящим взглядом матери. Она стояла, опершись плечом о дверной косяк, едва держась на ногах, — но даже эта шаткая поза не делала её уязвимой. Напротив: в ней было что-то суровое, непробиваемое, точно она окаменела, пока стояла в этом дверном проёме, и теперь наблюдала за мной без капли интереса. От былой Белоснежки в ней почти ничего не осталось: белая и чистая кожа стала серой, покрылась красными пятнами; длинные, блестящие чёрные волосы поредели, и она стригла их под горшок; а ярко-алые губы сделались бледными, потрескавшимися, словно выцветшими от времени.

— Выкинь, — бросила мама, кивнув на пакет.

Когда я смотрел на маму, мне неизменно казалось, что она меня ненавидит. В её глазах я был раздражающим насекомым, из которого она пыталась извлечь хоть какую-то выгоду. И она нисколько не стеснялась своей брезгливости даже при посторонних, поглядывая на меня свысока.

— Ой, Лера, перестань, — сказал дядя Гена, явно предпочитавший отдыхать за выпивкой, а не наблюдать за семейными распрями. — Мальчуган только вернулся, дай ему отдохнуть. Я вынесу пакет на обратном пути.

Мама перевела взгляд на отцовского друга и равнодушно пожала плечами, поставив пакет у выхода. Она вернулась за стол, пребывая в каком-то странном, приподнятом настроении: понять, что она довольна, можно было разве, что по отсутствию нахмуренных бровей.

— Иди, малой, — махнул мне дядя Гена, словно это я был у него в гостях. — Поделай уроки.

Они вернулись к своим бурным обсуждениям и веселью, тотчас позабыв о моём существовании. Но — это было не так уж плохо: по крайней мере, я мог ненадолго насладиться уединением. Конечно, если это можно было назвать наслаждением.

Моя комната напоминала складское помещение — всё в ней было набито битком. Она была такой маленькой, что, открыв дверь, я сразу упирался в кровать, тянувшуюся от стены до стены, а мои вещи хранились под матрасом. Учебники, тетради и книги занимали единственную полку, нависавшую над моей убогой односпальной койкой, а тесный пыльный подоконник был завален канцелярией. Деревянная прогнившая рама была залита монтажной пеной, потому что по ночам меня продувало, но я так и не осмелился признаться, что это не спасло: ноги по-прежнему мёрзли, а ветер продолжал завывать в маленьких щелях.

Здесь проходила вся моя жизнь: тут я делал уроки, спал, читал и в глубине души считал эту нору своей — некий уголок, недоступный никому, кроме меня. И хоть матушка неоднократно давала понять, что у меня здесь нет ничего своего, в душе я отчаянно защищал этот жалкий клочок территории.

Я привык делать уроки на кровати, игнорируя шум за ветхими стенами и разговоры обо мне, будто я их не слышу. В такие моменты, когда гости хотели посплетничать, они переходили на французский — язык, которому каждый днищевец обучен с пелёнок.

— Quel enfant sauvage !^[1] — послышался шёпот тёти Любы.

— Ma sœur a dit qu'il était peut-être autiste,^[2] — ответила мама, не понижая тона, будто ей вовсе нечего скрывать и стыдиться.

— Mon neveu a dit que Jenia était le meilleur élève de l'école. Comment peut-il être autiste ?^[3] — с сомнением спросил дядя Гена.

— Il tient ça de sa grand-mère !^[4] — возгласил отец.

— Закон о ликвидации кошек был принят во времена правления второго старосты, Павла Лукавого, сына Михаила Лукавого. Он родился в 16** году… — бубнил я себе под нос, стараясь не отвлекаться на происходящее за стеной и гоня прочь мысли о том, как поведёт себя отец после ухода гостей. Зная его, он наверняка оскорбился словами тёти Любы, но, стараясь сохранить видимость уюта, предпочёл отшутиться. — Его закон был верен, потому…

На этом месте я уткнулся лицом в подушку. Вступление вышло растянутым, набитым бессмысленной биографией лишь потому, что я так и не придумал, как подвести три аргумента в пользу этого решения. Да, и какой вообще смысл был лишать и без того затхлое место столь забавных существ? Стоило вспомнить белоснежную красавицу, встреченную мной накануне, как в голову лезли одни лишь доводы против. К тому же, в запрещённых источниках говорилось, что кошки истребляли крыс и тем самым оберегали хозяйский урожай, а после их ликвидации пострадало не только продовольствие, но и всю деревню охватила эпидемия.

Когда же я наконец добрался до сути задания, то забыл обо всём и думал только о том, как бы довести начатое до конца. Покрутив колпачок ручки во рту, я вдруг вспомнил о втором животном — о том, кого так отчаянно пытался вытеснить из памяти. Огромное рыжее лохнесское чудище с массивными лапами и загнутыми когтями. Едва его образ встал перед глазами, меня передёрнуло. И в ту же секунду сам собой нарисовался аргумент о том, какие это устрашающие и опасные твари. Дальше же, сколько бы я ни ломал голову, время уходило впустую, и в итоге я просто выкрутился за счёт избитых истин: любые указы Лукавых заведомо праведны, а любовь к кошкам свойственна лишь лицемерным людям вроде Анны. На это ушло два с половиной часа моей жизни…

На улицах давно стемнело, и остатки жизни поселения попрятались по своим норам. В моей комнате горел лишь слабый, то и дело мигающий свет лампы: впереди ждало ещё много заданий, к которым я так и не успел приступить из-за бесконечного сочинения по истории. Следовало поторопиться — я надеялся уснуть или хотя бы притвориться спящим до того, как разойдутся гости.

Однако, я так увлёкся, что даже не заметил, когда за стенами повисла угнетающая, тревожная тишина.

— Странно… — пронеслось в мыслях.

Гости ушли, а отец ничего не сказал, даже не поссорился с матерью. Возможно, я был настолько занят, что попросту ничего не услышал, хотя вряд ли: родители обычно ругались так, что не услышать было невозможно. Всё это выглядело непривычно, и я невольно принялся гадать, что же могло произойти. Может, они отправились следом за гостями, к дяде Гене? Но, если прислушаться, из соседней комнаты доносилось чьё-то тяжёлое сопение и редкое поскрипывание кровати. Может, отец наконец допился до той степени, когда сил уже не осталось? Хотя, чтобы довести его до предела, ему требовалось пить неделями не просыхая.

Недоверчиво качнув головой, я снова опустил взгляд в тетрадь и продолжил решать задачу по геометрии, однако странное, всё нарастающее напряжение уже поселилось где-то в груди.

Через какое-то время, когда я уже разделался с алгеброй и геометрией и взялся за очередное изучение фольклора о Лукавых, до меня донеслись тяжёлые, путаные шаги, в которых я безошибочно узнал отца. В ту же секунду я выключил свет, сунул учебники под одеяло и зажмурился, стараясь выровнять дыхание, чтобы моя игра выглядела как можно естественнее. Шаги затихли у самой двери моей каморки, и время будто замерло. Я ждал, что вот-вот скрипнет дверь, но отец не входил — он просто стоял с той стороны. Секунды растягивались в минуты, минуты — в часы; я готовился к худшему, но ничего не происходило, и эта удушающая тишина оказалась самой невыносимой пыткой.

Я приподнялся на локтях и осторожно всмотрелся в дверной проём, пытаясь убедиться, что не пропустил момент, когда он вошёл. Но дверь оставалась закрытой, лишь в щели под нею темнела тень его худых щиколоток. Мне уже хотелось крикнуть: «Заходи! Чего встал?» — как вдруг в нос резко ударил запах, напоминающий ацетон с примесью затхлой гнили. В то же мгновение я зажал ноздри, силясь понять, что это за тошнотворный дух и откуда взялся этот странный журчащий звук в ушах.

За стеной раздалось шуршание одежды, шаги начали отдаляться, а потом в гостиной что-то глухо ударилось, и застонали просевшие диванные пружины. Через минуту дом наполнил громкий, надрывный храп.

Я ещё какое-то время сидел неподвижно, застыв в полном недоумении. Что-то, терзавшее меня изнутри, упрямо подсказывало: я просто не хочу понимать случившегося. В кромешной тьме моя сгорбленная фигура окаменела, и, лишь когда глаза защипало от сухости, я наконец заморгал, медленно возвращаясь в действительность. Пальцы почему-то подрагивали, когда я тянулся к выключателю.

Едва тусклый свет озарил комнату, я увидел на полу густую, медленно расползающуюся мутную лужу — и окончательно убедился воочию: сегодня отец всё-таки достиг своего предела.

Губы тронула раздражённая, дрожащая улыбка, а правый глаз задёргался в нервном тике.

— Почему нужно было гадить именно здесь? — проносилось в голове. — Почему не в своей комнате? Не в гостиной? Почему не на улице, как это делают нормальные люди?

И хуже всего — я ничего не мог с этим поделать. Не мог найти ответов, не мог заставить его убрать за собой. Мне оставалось лишь терпеть до утра эту вонь — или перемазаться в грязи, убирая за ним, потому что иначе эту лужу было не перепрыгнуть.

Я снял шерстяные носки и аккуратно положил их в сторону. Приподняв тапочки кончиками пальцев, я ощутил этот едкий запах и, бледнея, смотрел, как мокрая ткань, впитавшая в себя жидкость, капала обратно на пол. Деваться было некуда. Я опустил босые ноги вниз и ощутил покалывающий холод пола и мерзкую липкость.

Открыв дверь, я замер: передо мной предстал отец, безмятежно разлёгшийся на диване, со спрятанной в заляпанных трусах рукой. Стол был захламлён бутылками, набитой до краёв пепельницей и пустыми тарелками. На улице — глубокая ночь; все, наверное, уже спали, все, кроме меня. И от этой чудовищной несправедливости хотелось швырнуть свои капающие тапочки прямо в его безмятежное лицо. Но я должен был торопиться: бежать на улицу, чтобы помыть ноги, и успеть отмыть комнату и гостиную, в которой я обязательно наслежу, пока моча этого алкоголика не застыла и не кристаллизовалась намертво, навсегда впечатав этот запах в дом. От одной мысли об этом меня трясло, как в безумном припадке.

Мне пришлось избавиться от своей единственной обуви по его милости. Мой скромный уголок был опозорен. Теперь я до утра буду делать задания и снова не высплюсь, а вся моя одежда, что лежала под кроватью, уже впитала в себя это «благоухание». И всё — по вине одного-единственного человека, который наутро даже не вспомнит, что натворил.

И пока я, как Золушка, оттирал это безобразие, сидя в унизительной позе на коленях, пока перебирал вещи под матрасом, я чувствовал, как немой крик рвётся наружу, причиняя боль в лёгких. Мне пришлось укусить себя за руку, чтобы не быть слишком шумным, и тогда вместе со всей этой злобой и болью из глаз брызнули сдерживаемые всё это время слёзы, а вслед за ними вырвались истошные хрипы и задыхающиеся, утопающие в слезах вопли — в моей крохотной, запертой комнате.

И когда я наконец закончил, то вдруг осознал: я не могу оставаться здесь больше ни минуты. Наверное, пережитое унижение оказалось сильнее всего остального — сильнее страха перед подозрительным незнакомцем, рыскающим по округе, сильнее мыслей о времени и о собственной безопасности. Я отобрал пару вещей, сунул школьные учебники в рюкзак и вышел из дома, громко хлопнув дверью.

^[1] Quel enfant sauvage ! [кель анфáн сова́ж] — Какой дикий ребёнок!

^[2] Ma sœur a dit qu'il était peut-être autiste, [Ма сёр а ди киль этэ пёт-этр отист] — Моя сестра сказала, что он, возможно, аутист.

^[3] Mon neveu a dit que Jenia était le meilleur élève de l'école. Comment peut-il être autiste ? [Мон нёвё а ди кё Жениа́ этэ́ лё мэйё́р эле́в дэ лэко́ль. Комма́н пё-ти́ль эт(р) оти́ст?] — Мой племянник сказал, что Женя — лучший ученик в школе. Как он может быть аутистом?

^[4] Il tient ça de sa grand-mère ! [ иль тЬен са дё са грã мэр] — он унаследовал это от своей бабушки!

Глава 6

Глава 6

Поскрипывающая дверь.

Анна

С того дня всё вокруг изменилось. Деревья, обступавшие Днище, взметнулись ввысь, точно стены современного небоскрёба, а саму деревню окутала невидимая дымка, отгонявшая прочь всё живое и не пропускавшая даже насекомых.

Михаил вернулся домой сам не свой. Словно из его взгляда безвозвратно выкрали что-то живое, тёплое — и на смену прежней, так раздражавший Анну упертости пришла пустота, бескрайняя и бездонная.

Анна уже собирала вещи, уверенная, что завтра на смену вою лесных зверей придёт блеск столичной знати. Габриэлла лениво раскинулась на роскошных диванных подушках, подставляя свету шелковистую белую шёрстку и набитый, розоватый живот. Анна улыбнулась кошке и на мгновение отдалась умиротворяющему мурлыканью.

Она и не заметила, как Михаил бесшумно подошёл со спины.

— Куда собираешься? — Голос его прозвучал непривычно холодно, будто спрашивал не супруг, а чужой человек.

Анна обернулась — и лицо её мигом утратило краску, сделавшись мертвенно-бледным и испуганным. Перед ней стоял Михаил и в то же время не он; казалось, его подменили, приставив на место мужа жуткую, искусно сделанную марионетку. И пусть замуж она выходила не без скрытых мотивов, невозможно было не почувствовать сосущей тревоги.

— Почему ты такая бледная? — заботливо спросил Михаил, касаясь её лба.

Анна, сама не ведая почему, резко ударила его по запястью, отстраняя чужую руку от лица. Прежний Михаил, которого она знала, непременно удивился бы, встревожился, стал бы приставать с расспросами, но лицо этого человека оставалось безмятежным, как каменное изваяние.

— Отец тебе что-то сказал? — спросил он.

Анна не могла объяснить себе ощущение, сковавшее всё её тело, но даже Габриэлла, прежде равнодушная к хозяину, вдруг зашипела. Михаил был заботлив, как всегда — и всё же это выглядело фальшивым. Когда он поднял на неё глаза, Анна вздрогнула: голубизна их стала ледяной, выцветшей, будто у утопленника, а не у прежнего Михаила, чей взгляд всегда грел её, как летнее небо.

— Н-нет. Что он мог сказать? — попыталась унять беспочвенные подозрения Анна и перевела взгляд на кошку. — Да, что с тобой?

Габриэлла попятилась, спрыгнула с дивана и выбежала из зала, задрав хвост, натянутый, как струна. Михаил проводил её взглядом и устало потёр переносицу.

— Ах, у меня совсем не осталось сил на любимых женщин. И почему вы обе такие равнодушные? — Он прижался лбом к её груди и выглядел выжатым до предела. — Пожалей меня.

Пальцы Анны онемели, и белая рубашка, которую она так и не сложила, выскользнула из рук, бесшумно упав на пол. Она хотела поднять её, но не смогла пошевелиться: всё тело сковало странным холодом, будто по венам пустили ледяную воду. Анну всё ещё трясло от неясного предчувствия, но она всё же нашла в себе силы провести ладонью по широкой спине мужа, списав своё глупое поведение на беременность и гормоны.

— Ты снова ходил в ту избушку? — спросила она, беря его за скулы и чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза.

— М-м… — не стал отпираться Михаил. — Хотел собраться с мыслями.

Анна выдохнула и отошла, чтобы вновь заняться сборами.

— О чём тут думать? Отец всё равно не оставил нам выбора.

Атмосфера в зале переменилась, воздух стал вязким и тяжёлым, будто предвещая недоброе. Почувствовав эту тонкую грань, Анна поспешила сгладить настроение мужа:

— Ты же слышал: поместье никуда не денется. Я думаю, не так уж плохо поехать… — Она осеклась, увидев вопреки ожиданиям странное, отстранённое выражение на лице Михаила, устремлённое к окну.

— Если ты собирала вещи для отъезда, можешь разбирать обратно. Отец больше не приедет, — уверенно заявил он. И, поймав её невинный серый взгляд, добавил: — Ты никогда не выйдешь отсюда, Анна.

Она так и осталась стоять посреди зала, оглушённая его словами. Михаил подошёл к супруге и, оставив на виске нежный поцелуй, который отчего-то обжёг её, вышел, бросив Анну наедине с собой.

***

Все напоминало театр абсурда, где подменили не одного героя, а всех актёров разом. Былая одержимость её мужем словно умножилась, а желаемая когда-то зависть стала удушающей. Стоило Анне выйти на прогулку в красном — и уже на следующий день люди красили дома в тот же цвет; любое её слово, как и слово Михаила, растаскивалось на цитаты и въедалось в обиход. Выживание за счёт торговцев из Гейбрила потеряло смысл, когда земля в Днищах вдруг одарила жителей небывалым плодородием и диковинным персиковым деревом, взявшимся из ниоткуда. Люди принялись поклоняться им, как богам, даровавшим им, низменным, процветание, — а Анна всё никак не могла понять, отчего чувство смутной тревоги не оставляет её.

Мир стал таким, каким она желала его видеть: её почитали, ей поклонялись, её возносили. Желанная мечта о столице постепенно тускнела посреди этого сладкого сна. Казалось, всё поднесли на блюдечке, но аппетита не было. Может, в ней говорила жадность, однако этот райский уголок ощущался тесной золотой клеткой. Она поняла всё, когда вышла на улицу вместе с Михаилом. Анна всегда оставалась лишь его тенью, а софиты неизменно направляли только на мужа. Это осознание раздавило её. Тело, некогда лёгкое от наивности и любви глупого мужчины, обернулось кандалами, намертво связавшими её с ним. Внутри что-то глухо лопнуло. Анна качнулась, когда почувствовала, как внизу живота потянуло, — и ухватилась за плечо Михаила.

— Ха-а... — в ужасе застонала она.

Что-то мерзкое, липкое и тёплое, похожее на недержание, хлынуло из неё нескончаемым потоком. Она подняла растерянный взгляд на окружающих и не увидела ничего, кроме жутких сардонических улыбок, устремлённых на её живот. Нарастающая волна боли в пояснице и внизу живота исторгла из Анны пронзительный вой раненого зверя.

Михаил подхватил её на руки и подбросил, точно пушинку, будто её невыносимая, адская боль была ему невдомёк. Перед глазами всё плыло, и она не могла сфокусироваться ни на одном знакомом лице. Когда пульсирующая боль ненадолго затухала, перед ней вновь проступали радостные лица, прикованные взглядами к её раздвинутым ногам; и лишь его лицо оставалось пустым, чуждым — чужая маска, надетая на родные черты.

Она всё звала его, молила быть рядом, искала где-то на периферии сознания, цепляясь за ускользающий образ.

— Я здесь, — отвечал Михаил, ловя её руки.

Но она упрямо выдёргивала их обратно, потому что человек, который её держал, не был Михаилом. Её муж бросил её.

— Нет... Не трогайте... — Анна отталкивала от себя чужие руки, била ногами в лица акушерок, но тело было слабым и непослушным, почти ватным. От каждого прикосновения хотелось содрать с себя кожу.

— Держите ноги! — раздался чей-то пронзительный, раздражающий крик.

— Убью... Всех убью... — билось у неё в голове. — Я отрублю руки каждому, кто ко мне притронулся, выколю глаза тем, кто уставился в моё лоно горящими глазами, будто на самое восхитительное представление. Я придушу этого отпрыска собственными руками, как только он появится на свет, за то, что заставил меня пройти через всё это. Ещё немного — и, когда всё закончится, я обязательно сделаю это.

Комнату разорвал пронзительный крик новорождённого — резкий, требовательный, будто само его появление на свет уже вызывало у младенца возмущение и разочарование. Все тут же столпились вокруг ребёнка, забыв про распластанную на окровавленных простынях, опозоренную Анну. Она же чувствовала лишь облегчение от перерезанной пуповины и мучительное, всепоглощающее желание тишины.

— Госпожа, он очарователен. Хотите взглянуть? — спросила акушерка с той самой улыбкой, что раздражала Анну сильнее всего.

Анна через силу улыбнулась в ответ и медленно протянула руки. Пальцы её на мгновение окаменели, а в глубине глаз полыхнуло что-то чужое — мимолётное, почти неуловимое, но акушерка это заметила. Когда та наклонилась, чтобы передать младенца, Анна резко отняла руки обратно к груди с предвкушающем выражением лица — и женщина, вдруг осознав, что, только что могло произойти, прижала ребёнка к себе, закрыв его телом, как от хищника. Младенец зашёлся криком ещё надрывнее прежнего.

— Не получилось… — пронеслось где-то на краю сознания Анны.

Михаил проследил за отчуждённым лицом супруги, потом перевёл взгляд на перепуганную акушерку, вцепившуюся в орущего ребёнка так, словно из её рук его могли вырвать. И всё, что он сумел из себя выдавить, был лишь тихий, бессильный вздох.

***

Павел

Он никогда не чувствовал её ласки. Матушка всегда смотрела на него, как на насекомое, об которое не хотела марать руки. Но по ночам она неизменно приходила в его комнату. Тихое поскрипывание двери резко выбрасывало его из сна и погружало в беспросветную тьму, где слышалось лишь холодное дыхание матери, нависшей над кроватью, и её тихий, полный ненависти шёпот.

— Почему ты не такой, как она? — шептала матушка. — Габриэлла была чудесным дитя.

Он слышал это каждую ночь, сколько себя помнил, и никак не мог взять в толк, почему какое-то животное лучше него и отчего матушка говорит о ней в прошедшем времени. Но однажды она произнесла иное:

— Она выскользнула, будто смазанная маслом, а ты разорвал меня на куски...

Семилетний Павел не понимал смысла этих слов, зато знал наверняка: когда мать возьмёт подушку и скажет, что лучше бы не рожала его, дверь снова скрипнет и в комнату войдёт няня, чтобы оттащить её прочь. Это был непрекращающийся цикл, в котором он жил, не помня иного.

Отца он видел лишь за семейным столом. Тот всегда походил на иссохшее растение: вроде живое, но назвать его по-настоящему живым было трудно. Жуткие стеклянные глаза, впалые скулы, серое, измождённое лицо — он выглядел так, будто задыхался в этих стенах. Матушка почему-то побаивалась его и избегала, и Павла он тоже пугал, хотя, что именно было в нём столь отталкивающего, он понять не мог.

Трапезы проходили в молчании, под звяканье приборов и царапанье вилок по тарелкам, потому что кусок в горло не лез. Едва часы отбивали время, все поднимались из-за стола и разбегались по комнатам, чтобы вновь встретиться лишь во время семейного часа, где отца никогда не бывало, матушка играла с Габриэллой, а Павел смирно читал книгу, одним своим присутствием вызывая у неё глухое раздражение.

Дни сменяли друг друга, замыкая один и тот же круг: еда, уроки, семейный час, прогулка, снова еда, снова уроки, одиночество, сон... Скрип, шёпот матушки, подушка, опять скрип. Жизнь текла, но при этом стояла на месте, лишь изредка пополняясь новым пунктом в этом заведённом круговороте.

Когда Павлу исполнилось девять, отец перестал вставать с кровати. Впрочем, казалось, что ничего не изменилось: разница между его присутствием и отсутствием почти не ощущалась. Только теперь, проходя по коридору, Павел старался не заглядывать в дверной проём отцовской спальни, потому что иссохший до костей человек всегда молча подглядывал за прохожими, и от этого становилось не по себе.

По ночам, когда дверь в комнату отца запирали, было слышно, как он скребёт ногтями по дереву и зовёт матушку. Наверное, это пугало её не меньше, чем всё остальное, потому что она перестала приходить к Павлу. Но скрежет никуда не делся — он стал лишь громче, настойчивее, отчаяннее.

Впрочем, даже когда матушка перестала приходить, Павел всё равно ждал её. Он лежал в темноте и прислушивался к каждому шороху, каждой половице, каждому дуновению за дверью. Он ждал не потому, что ему нравилось, — нет, он ждал, потому что только в этом видел смысл. Пусть злая, пусть чужая, но мать была рядом. И он чувствовал её — её дыхание, её ненависть, её тепло. А потом она перестала приходить, и его ночи сделались пустыми.

Когда Павлу исполнилось десять, матушка привела в дом друга по имени Данко. О нём она ничего не рассказывала. Однако, сидя за семейным столом на месте отца, Данко иной раз делился бесполезными обрывками собственной жизни, и Павел невольно запоминал: Данко работал в поместье Говорливых; жена Данко умерла после родов их дочери Ирины; Данко восхищается отцом Павла; Данко работает на лесопилке. Павел молча смотрел, как этот чужой человек носит одежду отца и спит в комнате с матушкой.

А потом, одной глухой ночью, когда отец снова принялся звать матушку и скрестись в запертую дверь, Павел впервые сам поднялся с постели.

Он не знал, зачем идёт. Просто тишина, наступившая после очередного хриплого «Анна», вдруг показалась невыносимее самого крика. И тогда, сам не понимая, что делает, он сунул ноги в тапочки и вышел в темноту.

В лунном свете, на кухонном столе, свернувшись в белый комок, лежала Габриэлла. Павел подошёл тихо, крадучись, как зверь, и остановился. Ему всегда было любопытно, что будет, если дёрнуть её за хвост или стиснуть в объятиях. Но сегодня он хотел не этого. Сегодня ему нужно было понять.

Он осторожно протянул руку и провёл ладошкой по шелковистой шерсти.

Кошка мгновенно встрепенулась, полоснула его по руке — от локтя до запястья — и, кубарем слетев со стола, умчалась прочь.

Павел замер. Он не почувствовал боли, только пустоту. И раздражение. Обидное, жгучее и злое.

«Почему у неё прав больше?» — подумал он. Она может царапаться, шипеть, убегать — и всё равно мать целует её, зовёт «чудесным дитя». А он просто есть — и от этого ей тошно.

Впервые в жизни ему захотелось дать сдачи. Не Габриэлле даже — всему разом. Отцу, который зовёт мать, но не зовёт его. Матери, которая приходит только за тем, чтобы сказать, что лучше бы не рожала. Этой кошке, посмевшей оттолкнуть его.

Он крепко сжал здоровую руку в кулак, переждал вспышку, а потом взял гранёный стакан, наполнил его холодной водой и направился к отцовской двери.

— Анна... Анна... — голос отца походил на последние хриплые стоны умирающего. Ногти его были стёрты в кровь, пальцы усеяны занозами, а возле дверной скважины расползались глубокие царапины.

Отец вдруг замолчал.

— Павлик, это ты?

Павел замер. Никто никогда не обращался к нему так. Ни мать, ни слуги, ни учителя. В этом хриплом, надтреснутом голосе ему почудилось что-то незнакомое и тёплое.

Язык прилип к нёбу. Он хотел ответить, но не смог. Вместо этого медленно повернул замок. Тот поддался легко, с громким щелчком, и дверь сама приоткрылась с протяжным скрипом.

В дверном проёме показалась разгромленная, затхлая комната: обои ободраны, повсюду — на тумбочке, на столе, на полу — царапины; над кроватью темнело огромное пятно засохшей крови, и пахло внутри чем-то застоявшимся, тяжёлым, точно мертвечиной.

Павел вдруг почувствовал, как что-то тянет его за штанину пижамы, и опустил взгляд.

Снизу на него смотрел отец. Костлявый, измождённый, с пересохшими, растрескавшимися губами. Он сжимал ткань пижамы костлявыми пальцами и глядел на Павла — жадно, голодно, будто загнанное животное, готовое сожрать всё, что окажется рядом.

Павел не мог произнести ни слова. Он только сильнее сжал стакан, так, что побелели пальцы. Потом проглотил ком в горле, склонился над телом и дрожащей рукой протянул воду.

Отец потянулся к стакану, но пальцы не слушались — скользили по стеклу. Тогда Павел сам придержал дно и поднёс воду к его губам, стараясь не расплескать.

Отец пил жадно, глотая с хрипом, точно загнанный зверь. Вода лилась по подбородку, по шее, смешиваясь с засохшей кровью.

Глава 7

Глава 7

Исполненное обещание.

Женя

В тот миг пережитое отвращение оказалось сильнее страха. Оно несло меня вперёд по тёмным улицам — мимо скрипящих заброшенных домов, сквозь шелест ночной листвы. Жгучая ярость, поселившаяся в сердце, пускала метастазы в кровь и пульсировала в висках, сжимая череп непостижимой силой. В ушах снова раздавался тот самый таинственный звук — точно радиопомехи. Он был моей мукой и моим спасением от трусости ночи.

Я не заметил, как далеко успел уйти. Сердце сделало неожиданный кульбит и забилось с невероятной силой, будто норовило пробить грудную клетку.

— Ха-а... — я попятился, выронил узел с вещами, рюкзак и судорожно сжал рубаху на груди. Этот отвратительный, мерзкий звук становился всё громче, невыносимее, а когда начал медленно стихать, я различил посторонние голоса и свист летящих снарядов. Меня накрыло ощущение, что жизнь висит на волоске, и единственное, о чём я мог думать: «Неужели это всё? Неужели я закончусь здесь?.. Но я ведь ещё не успел...» Чего не успел? Какая-то раздражающая мысль витала на периферии сознания — и никак не давалась. Горло запершило, изо рта вырвался мощный сухой кашель. Неожиданная вспышка пронзила зрение, и из глаз брызнули слёзы. Я чувствовал порох, гарь, дым — вся эта гадость заполняла меня изнутри и беспощадно пожирала жизнь. Я не мог дышать, и, как бы жадно ни хватал воздух губами, он лишь сильнее отравлял. А потом — БАБАХ! — и всё оборвалось. Тепло покинуло тело, сердцебиение замедлилось, дрожь унялась, и наступила тишина.

Когда мутная пелена перед глазами рассеялась, я увидел перед собой старые, выщербленные каменные плиты. Подняв голову, я, точно заворожённый, уставился на днищевский центральный парк; даже скудное дуновение ветра казалось мне теперь совершенно незнакомым.

— Где я? — вопрос вырвался сам собой, и я схватился за затылок, пытаясь унять тупую пульсирующую боль. — Тс-с...

Какой странный вопрос. Почему он возник? Это ведь Днище. Я родился и вырос здесь, гулял по этим улицам, зубрил историю своего народа. Но на мгновение всё показалось чужим, не моим.

Пальцы всё ещё дрожали, и, когда я принялся собирать учебники, они снова выскальзывали и падали на землю. Казалось, после неведомого взрыва, прогремевшего в голове, я оглох — слух притупился, и мир звучал будто сквозь вату. За спиной по земле раздались тяжёлые, едва различимые шаги. Я оцепенел. Надо мной нависла чужая тень, и в памяти всплыл тот самый силуэт, затаившийся в кустах возле места смерти Убогой. Что-то тёплое капнуло мне на руку. Распахнув глаза, я увидел перед собой расползающееся по коже пятно крови.

— Найди… — раздался над самым ухом обрывистый, свистящий голос.

Я медленно запрокинул голову. Надо мной возвышался мужчина, лишённый части головы и туловища. Его единственный правый глаз, залитый кровью, неотрывно впивался в меня с жуткой, мёртвой серьёзностью. Уцелевшая рука, перепачканная в грязи, моляще тянулась ко мне, и, когда наконец упала на плечо, глухо ударив, он сжал его до хруста костей.

— Обещал… — хрипел он мне в лицо, и по впалой щеке скатилась алая, точно кровь, слеза.

Рот его широко разинулся, по бледному лицу исказилась мука. Внезапно он завыл, рухнул на колени и оттолкнул меня с нечеловеческой силой. И в этот самый миг я испытал неуместное, пронзительное ощущение дежавю. Руки будто приросли к земле; к горлу подступила тошнота от зловонного запаха обгоревшей плоти. В голове метались мысли — от попыток логического объяснения, что всё это лишь галлюцинации, до щемящего беспокойства за незнакомца. Тогда я ещё не мог поверить, что передо мной предстал мертвец.

Мужчина медленно поднял на меня изуродованную голову. Оттолкнувшись от земли, он встал, неловко заваливаясь влево, и сделал шаг вперёд, шаркнув по каменной плите. Я пополз назад. Незнакомец что-то промычал и снова потянулся ко мне, не переставая плакать. Кровь текла из его уха, глаза и рта, и я не мог разобрать ни слова из того, что он пытался сказать, — слышал лишь странные булькающие звуки и надсадные кряхтения. Он шёл медленно, еле перебирая ногами, но с каждым мгновением оказывался всё ближе.

Я перевернулся на живот и рванул вперёд, не успев толком подняться. Ноги запинались о каждый бугор, но я снова и снова вскакивал, слыша за спиной лишь собственное сбитое дыхание и шаркающие шаги. И как бы быстро я ни бежал, этот шум не отставал: несмотря на свою медлительность, он словно держался на одной и той же дистанции. Я оборачивался, проверяя, не почудилось ли мне, — но нет, он тянулся следом. Тогда я окончательно убедился: это не обман разума. Он действительно мёртв, потому что ни одно живое существо не способно двигаться столь неестественно быстро, оставаясь при этом таким медлительным. Ему не подвластны ни время, ни пространство.

Ветки хлестали по лицу, трава путала ноги, а темнота леса смыкалась вокруг, — но я всё оглядывался, боясь, что он уже вырос у меня за плечом. И вдруг в темноте мелькнули две пары жёлтых глаз, с любопытством наблюдавшие за мной. Вскоре они окружили всё пространство. А потом — резкая тупая боль, и я кувырком полетел вниз, в нечто вязкое, мокрое, холодное. Кажется, я оказался в воде, но не мог встать. Сознание ускользало, и сколько бы я ни пытался выплюнуть кислую, гниющую воду, её поток вливался обратно с ещё большей силой. Грудь жгло и разрывало изнутри, ноги щекотал ветер, а тело продолжало биться в судорогах, пока я безвольно захлёбывался болотом.

Вдруг что-то резко потянуло меня за ногу на сушу. Я, как рыба, выброшенная на берег, разевал рот, но не мог сделать ни единого вдоха. Перед глазами кружилось звёздное небо, выписывая неописуемые узоры. Что-то мягкое и тёплое тёрлось о мою ладонь, но этот шёлк, точно тысяча иголок, впивался в обледеневшие кончики пальцев. Внутри всё тряслось и поднималось наружу, будто меня вот-вот стошнит, — и вдруг я резко распахнул глаза, выплёвывая изо рта застоявшуюся тёплую воду. Жадно хватал воздух губами, но каждая попытка отдышаться отзывалась пронзительной болью. Кто-то что-то говорил над ухом и грубо хлопал по спине, но я всё ещё слышал сквозь густую пелену, не до конца понимая, что произошло и где я. Горло раздирало с такой силой, что хотелось вырвать собственную гортань, а безвольное, судорожно вздрагивающее тело колотило от холода.

— Малыш… — раздался тихий, обеспокоенный мужской голос.

Обернувшись, я увидел перед собой его. Без сомнений, именно он в тот день возник из ниоткуда и заговорил с Убогой. Тот, кого она с ужасом назвала — Булкин.

И этот мужчина сейчас смотрел прямо мне в душу, оценивая моё состояние с холодной серьёзностью и точностью, за которыми пряталась тревога. Вокруг него сидели кошки — десятки кошек, самых разных, пёстрых, непохожих друг на друга, — и все они тоже изучающе поглядывали на меня. Мужчина похлопал меня по щеке, снял с себя обшарпанную овечью шубу, укутал в неё и, легко, одной рукой, приподнял меня с земли и повёл за собой.

Где-то там, у дороги, остались мои учебники. Я выронил их, когда увидел мертвеца. Алгебра, история, тетради — всё, что ещё час назад казалось единственно важным, теперь валялось в грязи, размокая под ночной росой. И вдруг стало так смешно и горько от одной мысли, что я мог умереть из-за какого-то сочинения о Лукавых. «Бред…» — пронеслось в голове, и я тряхнул головой, пытаясь выбросить из неё школьные страхи. Жив. Я жив. Это было главное. Всё остальное — потом.

Он обернулся, бросил короткий взгляд на кошек — и те послушно двинулись следом, бесшумно перебирая лапами. Я не знал, куда меня ведут. От мужчины по-прежнему не исходило ни запаха, ни дыхания, ни стука сердца, но в его грязной шубе отчего-то было тепло. Наверное, если он спас меня, то не собирался причинять зла; впрочем, ни сил, ни желания разбираться у меня уже не осталось.

Я смотрел на раскинувшееся болото, в котором едва не утонул самой жалкой и нелепой смертью; на ветку дерева, об которую ударился и надломил её в беге; на странных созданий, послушно ступавших следом; на отражение неба в тёмной воде. Неужели в Днищах всегда существовало такое место? Столько звёзд…

Не помню, когда в последний раз видел столько неба. В Днищах его всегда было слишком мало — деревья сплетались в сплошной купол, оставляя лишь рваные клочки. А здесь оно раскинулось так низко и так широко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. И от этого чуда не становилось легче — только страшнее. Словно я и впрямь умер, а не спасся.

Я глядел в мутную гладь, где плавали прогнившие листья, пока не осознал: мы идём по воде. Ноги спасителя скользили по поверхности, словно он был невесом, и кошки тоже ступали по воде, не проваливаясь. Лишь круги, расходившиеся по глади, точно от дождевых капель, подтверждали: они касаются болота.

Оглянувшись, я увидел на берегу того самого мертвеца. Высокий, пугающе худой, в старых грязных окровавленных лохмотьях, висевших мешком, он больше не тянул ко мне руку и не шёл следом. Он просто стоял и провожал нас смиренным, тоскливым взглядом. На миг мне почудилось, что уголок его губ дрогнул вверх, — и он растворился в лёгком дуновении ветра. Я спрятал лицо в широкое плечо своего спасителя и почувствовал, как он подкинул меня, обхватывая удобнее.

Глава 8

Глава 8

Словно взмах крыла.

Женя

Моё состояние едва ли отличалось от безвольного мешка с картошкой: все те ошеломляющие вещи, на которые впору смотреть, удивлённо распахнув глаза, казались мне обыденностью.

— Ах, наверное, я всё-таки умер, — проносилось в голове, и я делал глубокий вдох, вновь ощущая сдавливающую тупую боль и жжение в носу. — Или всё же нет.

Услышав странное бодрое плескание, я невольно задержал взгляд на знакомой голубоглазой кошке, чьё поведение резко выделялось среди остальных её сородичей. Пока все плыли над поверхностью, едва касаясь лапами воды, она мчалась впереди, судорожно перебирая лапами, и хмуро косилась в мою сторону. В ней было столько жизни, раздражения и какой-то детской непосредственности; её чистые глаза, казалось, кричали: «Какого чёрта? Здесь холодно и грязно, мне это не нравится!»

Она проплыла мимо нас, первой выбираясь на сушу, и я проследил за ней взглядом. Кошка выкарабкалась на небольшой островок, окружённый болотом, и тут же принялась энергично отряхиваться, после чего сердито заскользила языком по каждому миллиметру своей перепачканной белоснежной шубки. За её маленьким силуэтом темнел ветхий деревянный домишко с проломленной крышей. Ещё в прошлый раз я отметил её капризный, бойкий нрав, и теперь, столкнувшись с ней снова, она опять заставила меня улыбнуться.

— Не крути головой, — сухо сказал мужчина, мягко, но настойчиво прижимая мой затылок обратно своей твёрдой рукой. — Много же ты выхлебал… — добавил он чуть тише и обеспокоеннее.

Я совершенно не понимал, что он за человек и как мне следует вести себя рядом с ним. Даже в его поступках было столько противоречий, что распознать настроение казалось невозможным; а уж о том, как он относится ко мне, я и думать боялся.

Раздался шелест травы под ногами. Шаги стали твёрже и увереннее — мы ступили на остров. Завидев нас, голубоглазая красавица оторвалась от своего умывания и поспешила догнать, весело перебирая лапами. Я ощутил сильный рывок и едва заметное напряжение в руках мужчины, когда он со скрипом отворил дверь избушки. Несколько животных, не дожидаясь хозяина, первыми бросились внутрь, путаясь у него под ногами. Мужчина выругался сквозь зубы и обозвал их «бесполезными клочками шерсти», но мне вовсе не показалось, что он и впрямь так считает.

Внутри не было ничего примечательного: одна потухшая свеча на столе, лунный свет, упавший на старый дырявый ковёр, а рядом — печь, на которой уже ютилось с десяток разномастных котов, безразлично глядевших в мою сторону. Ни штор, ни картин на стенах, ни даже дивана — только печь, ковёр, да стол с двумя табуретками. И всё же в этом месте было на удивление тепло и по-своему уютно, как у бабушки. Пахло здесь пылью, старым деревом, влажной шерстью и чуть-чуть — скипидаром. Я вдруг понял, что от самого мужчины не пахло ничем, а вот его жильё — пропиталось им.

Помещение было завалено холстами, аккуратно прикрытыми клеёнкой; на почерневших стенах темнели засохшие брызги краски. В углу скромно прятался накрытый мольберт, и повсюду валялись кисти и карандаши — самые разные, собранные, казалось, за долгую жизнь. На самом же мольберте бережно лежали лишь огрызок простого карандаша и облысевшая, потёртая временем кисть — точно самые любимые инструменты художника.

Мужчина согнал кошек с печи, но одна — сонная серая кошечка — так и не двинулась с места. Тогда он без церемоний сдвинул её в самый угол, а та лишь подняла голову, сонно огляделась и снова смежила веки. Впервые в жизни я видел человека способного так просто прикоснуться к кошке и не поморщить при этом брезгливо нос. Незнакомец усмехнулся, потрепал её по макушке и после этого бережно уложил меня на холодную печь. Я мгновенно съёжился, прижимая к себе дырявую шубу, и застучал зубами.

— Потерпи немного, — виновато пробурчал он, поправляя на мне шубу, после чего приложил свою мертвенно-холодную ладонь к моему лбу. От этого прикосновения меня пронзила дрожь отвращения.

Мужчина вдруг усмехнулся и проворчал:

— Какая глупая привычка...

Оттолкнувшись от печи, он развернулся и направился к выходу.

Знакомая белоснежка, сидевшая у самой двери, проводила его взглядом, потом обернулась ко мне — на секунду, не дольше, — и в её глазах мелькнуло что-то почти человеческое: то ли тревога, то ли предупреждение, то ли простое «не бойся». А затем она, дёрнув хвостом, бесшумно выскользнула следом.

— Пойду раздобуду дров, а ты, пока просуши мокрую одежду, чтобы не заболеть. — С этими словами он вышел и хлопнул за собой дверью.

Что-то замурчало у меня под боком, и я заметил, как серый неподвижный бочонок незаметно подобрался ближе, продолжая притворяться спящим. Из того немногого, что я успел узнать об этих созданиях, они были по-настоящему умны и хитры: умели давить на жалость, ловко симулировали и отличались редкой наблюдательностью, а с незнакомцами не теряли бдительности. Видимо, серая кошка отлично понимала: если прикинуться спящей, её не прогонят. К тому же, ей нравилось моё тепло, и, боясь, что я раскрою её игру, она подползала ко мне медленно, почти незаметно, извиваясь всем телом.

Проверяя догадку, я демонстративно отвернулся и, уловив шорох, резко обернулся. Животное уже вплотную прижималось к моему бедру и удивлённо таращилось на меня, понимая, что его застали на месте. Серая кошечка зевнула, с нарочитой ленцой потянулась и устроилась у меня на коленях с таким видом, будто всё так и было задумано. Не сдержавшись, я тихо рассмеялся и погладил её. На ощупь она оказалась мягкой, тёплой, мурчащей, но какой-то пустоватой — не то, что моя белоснежная незнакомка. Точно сгусток, способный издавать звуки; как тёплая шуба, хранящая жар лишь благодаря собственной шерсти. И всё же, несмотря на смутный дискомфорт, пальцы мои машинально продолжали гладить этот шумный мягкий комок.

Мне удалось осторожно стянуть мокрую рубашку и отбросить её на печь, но, чтобы снять штаны, пришлось всё-таки переложить кошку в сторону. Однако стоило мне закончить, как она тут же запрыгнула обратно, а следом потянулись и остальные — десяток пушистых существ облепили меня со всех сторон. Я сидел, с головы до ног укутанный в тёплую шерсть, и слушал их слитное, убаюкивающее мурчание. И было уже не разобрать, кто кого согревал.

К губам прилипла чужая шерсть, и, сколько бы я ни отплёвывался, она будто намертво приклеилась к устам. В носу нестерпимо щекотало, и, сколько бы я ни тёр его, казалось, что загоняю в ноздри новую порцию чужого меха. Подняв руку к лунному свету, я увидел, что она вся стала пушистой, — а этим клочкам хоть бы что: они, точно не замечая моих страданий, безмятежно помахивали хвостами у самого моего лица.

Я обречённо выдохнул, смиряясь с положением. Оглядывая созданий снизу доверху, я от скуки принялся придумывать им имена — неловко, ведь различать их только по цвету. Честно говоря, с воображением у меня было туговато, поэтому я просто произносил вслух первые же ассоциации, что приходили на ум. Так среди моих внезапных «друзей» и появились странные ребята: Толстячок — чёрный кот с вечно недовольной мордой; Дымок — то самое сонное серое создание; Бочок — трёхцветный кот, и впрямь похожий на пузатый бочонок; Добрячок — самый маленький, коричневый котёнок с огромными невинными глазами и улыбчивой мордочкой; Волчок — старый серый кот с порванным ухом, сидевший спиной ко всем; Жирок — толстая кошка, свесившая лапу с печи; Желток — худая желтоватая кошка, чей белоснежный хвост выдавал, что когда-то её шерсть была белой; и Степан Аркадьевич Знаток — старый кот с добрыми, мудрыми глазами, чёрной шерстью и сединой, особенно заметной под носом и вокруг пасти, отчего казалось, будто он носит благородную бороду.

— Так точно запомню, — кивнул я сам себе, одобряя собственный выбор, хотя, кто из них кошка, а кто кот, я, конечно, не проверял и просто подбирал имена под рифму.

Свою белокурую подружку я назвал Снежком — не изменяя собственному стилю. Но её здесь не было: когда незнакомец вышел за дверь, она увязалась следом вместе с самым громоздким котом, в котором я без сомнения узнал Светлячка. Я усмехнулся про себя тому, что его имя невольно вписалось в мою разношёрстную банду.

Оглядываясь, я приметил один из холстов, ютившихся подле меня, и в сомнении принялся покусывать губы. Наверное, заглядывать в чужие картины неправильно — всё равно что читать чужую переписку. Но, если быть честным с собой, этот поступок мало чем отличался от подслушанного мной недавно разговора, а о нём я не жалел ни минуты. Поэтому, поколебавшись ещё мгновение, я осторожно приподнял клеёнку, чтобы хоть одним глазком взглянуть на полотно.

Картина стояла вверх ногами, и поначалу я опешил, увидев перед собой лишь странную мазню. Из-за того, что я не сразу догадался посмотреть на неё под другим углом, моё внимание привлекла маленькая, куда более разборчивая деталь. В углу холста красовалась подпись художника, выведенная чёрными, слегка смазанными чернилами. Меня восхитил её благородный, уверенный размах, напоминавший расправленное орлиное крыло. Я склонился ниже, силясь разглядеть инициалы внимательнее.

— А.А.Б, — произнёс я вслух и в то же мгновение, будто обожжённый, отдёрнул руку. — Булкин Андрей Антонович, — хрипло прошептал я, сам себе озвучивая разгадку.

В голове вспыхнула фотография с памятной доски, увиденная однажды в участке: худое мальчишеское лицо, тёмные глаза, чёрная надпись «в розыске».

Меня не должно было это поражать: я, ведь уже не, раз отмечал их внешнее сходство и даже теперь, когда он вытащил меня на сушу, продолжал про себя называть незнакомца этой фамилией. Но всё же — как такое возможно? В то же мгновение я наконец взглянул на ситуацию целиком: он не дышит, сердце его молчит, он способен ходить по воде. Кто из живых на это способен? Тогда почему то, что я оказался в логове легендарного днищенского преступника, кажется мне чем-то невероятным?

На улице послышались тяжёлые шаги, и входная дверь распахнулась от удара ногой. Внутрь, пригнув голову, протиснулась высокая фигура; вместе с ней в дом ворвался холодный осенний ветер. Мужчина скинул с плеча охапку колотых бревён, разбросав их по полу, прикрыл за собой дверь и перевёл на меня суровый, пустой взгляд — потом перевёл его на полотно и снова на меня.

— Один человек сказал мне, — заговорил он, приближаясь, — что есть картины, на которые смотреть не стоит, потому что выветрить их из памяти будет невозможно.

Он грубо ухватился за шкуру шубы, потянул её на себя, достал из карманов спички — и на миг мне почудилось, будто он собрался сжечь меня заживо. Заставив каждую жилку в моём теле натянуться до предела, он вдруг рухнул вниз, к печи, открывая дымовую задвижку. Сердце моё брякнулось в пятки вместе с ним, и я судорожно помял ладонью грудь, убеждаясь, что оно всё ещё на месте.

Глава 9

Глава 9

Черепаха.

Женя

Несмотря на все мои страхи, он не сделал ничего, что могло бы мне навредить. Напротив, всё это время, казалось, будто Булкин пытается меня спасти — и даже заботится о моём комфорте. Но я не терял бдительности: с самого дня смерти старухи я всякий раз возвращался мыслями к тому, что произошло тогда, когда я оставил её одну. Когда в печи затрещало полено, я забился в самый угол и принялся внимательно следить за каждым движением хозяина дома. Вопросов к нему было много, но я сомневался, хочу ли знать ответы.

На сгорбленную, склонённую спину мужчины запрыгнул Светлячок. Он повернул голову набок и, не мигая, уставился на меня — и от этого мне стало не по себе. От него исходила та же аура пугающей неизвестности, что и от хозяина. Впрочем, все здешние кошки производили подобное впечатление; даже глупая Снежка, развалившаяся на скамье и державшаяся поодаль от остальных сородичей, не казалась существом изученным. Осознав это, я начал медленно отстраняться от облепивших меня кошек.

— Бессмысленно, — сказал мужчина.

— Что?

Он снял кота с плеча, поставил его на скамью и выпрямился, разминая кости — скорее по привычке, чем от действительной потребности.

— Они не тёплые, но их шерсть греет. Так ведь? — Булкин озвучил мои собственные наблюдения и посмотрел на меня. — Тебе холодно, но для них ты всё равно тёплый. Поэтому они и будут липнуть к тебе дальше.

Я перевёл взгляд на животных. Несмотря на моё отстранение, они двигались вместе со мной, стараясь держаться ближе.

— Какой смысл сопротивляться, если всем от этого только выгода? — справедливо заметил мужчина, и я опешил.

— А вы? — наконец заговорил я, чуть подавшись вперёд. — Какую выгоду получаете вы?

Булкин посмотрел вверх, словно задумавшись над моими словами, и почесал висок.

— Мне просто любопытно.

Я ждал продолжения, но незнакомец остановился на этом своём замысловатом ответе и сел за стол, устремив взгляд в окно. Казалось, он решил закончить разговор. Вот только я не мог не отметить противоречия.

— Если я так интересен, почему вы ни о чём меня не спрашиваете?

— Кажется, тебе недавно было плохо, — ответил он, вновь поворачиваясь ко мне.

Меня удивило, насколько простым и ясным оказался ответ. Я настолько привык говорить через силу со всеми вокруг, что обычная забота заставляет меня настораживаться.

Булкин опёрся щекой на руку и улыбнулся мне.

— Мне кажется, ты меня боишься, — сказал он.

Я отвернулся, пряча взгляд. Мне было стыдно признавать, что он прав.

— Если решишь сбежать, лучше скажи об этом прямо. Мост, ведущий к берегу, давно прогнил. Так что ты скорее провалишься в болото и утонешь, чем вернёшься домой.

Всё внутри меня сжалось в тугой узел тревоги. Неужели, я был абсолютно беспомощен? Ещё прежде я предчувствовал, что сейчас моё сопротивление окажется бесполезным, но потом всё же намеревался набраться сил и выбраться отсюда. Разумеется, мне хотелось узнать, что произошло, однако воля к жизни оказалась сильнее всякого любопытства. Кажется, меня загнали в угол.

— Неужели я настолько устрашающий? — спросил мужчина, похожий на говорящий труп, и невинно заморгал, глядя на меня.

Его вопрос больше походил на нелепую шутку. На мгновение я опешил и так же нелепо уставился на него в ответ, пытаясь понять, серьёзен ли он или издевается.

— Да.

От моего резкого и ясного ответа Булкин поджал губы и прижал к ним сжатый кулак, чтобы сдержать невольный смешок. Даже этот жест показался мне жутким.

— Расскажешь, что именно тебя настораживает? — деликатно спросил он, возвращая лицу прежнюю беспристрастность.

Я нахмурился. Для меня он ничем не отличался от хищника, который бродит вокруг, но не нападает. И чем больше я вспоминал странные обстоятельства, приведшие меня в это место, тем сильнее подозревал, что это могла быть его ловушка.

— Как минимум то, что ваше лицо любого днищевца отбросит в воспоминания о газетных вырезках и учебниках истории, — ответил я, боясь моргнуть лишний раз и потерять собеседника из виду.

Булкин изменился в лице — по нему пробежала едва заметная тень, — и поспешил увести свой тяжёлый взгляд в сторону. Я знал, что хожу по тонкому льду, и не хотел отвечать на его вопрос, но от давления, которое я ощущал рядом с ним, слова сами вырвались наружу. Теперь, наблюдая за тем, как он скучающе почёсывает ухо, пребывая в собственных мыслях, я пожалел, что повернул разговор в это русло.

— Если ты говоришь о моём розыске, можешь расслабиться: я никого и никогда не убивал. Хотя, если ты родом из Днища, вряд ли поверишь моим словам.

Сердце ёкнуло — и сомнений не осталось. Он буквально сам признался: мне не показалось, и он действительно тот самый Андрей Булкин, как я и подозревал. Каждая мышца моего тела натянулась, словно тетива, и в любой миг я готов был сорваться с места, чтобы выбраться отсюда.

— Тяжело верить, если вспомнить, что после столкновения с вами как минимум один человек точно умер.

Я впервые увидел, как его грудь наполняется воздухом, а затем он протяжно выпускает его через широкие ноздри. Я уже, который, раз замечал в нём человеческие повадки — и всё же он определённо не человек.

— Неправда, — сказал Булкин, и от этих слов во мне поднялась глухая волна раздражения. Он что, пытается запудрить мне голову столь нелепым образом? Я чувствовал себя так, будто спорил с Мирой, которую поймал на слове, а она до последнего отрицает очевидное.

— Неважно, — выпалил я, решив про себя, что дальнейший разговор бесполезен. — Просто верните меня домой.

— Думаешь, я настолько гостеприимный, чтобы задерживать тебя? — усмехнулся Андрей. — Просохни, а потом поговорим. У меня, знаешь ли, тоже накопились вопросы.

Я вскинул брови от удивления. Что могло интересовать днищевского убийцу во мне? Может, поэтому он и устроил мне засаду, обманом приведя сюда? Я перестал понимать что-либо, и тишина между нами стала неприлично протяжённой и густой; лишь треск полена в печи, да сопение животных нарушали её.

— Вы поэтому подговорили того монстра привести меня сюда? — тихо спросил я, крепче обнимая колени.

— Монстра? — тут же насторожился Булкин.

Его лицо застыло в выражении абсолютной непричастности.

— Да… — неуверенно протянул я, вглядываясь в хозяина дома, чтобы уличить во лжи, но он выглядел, куда напряжённее меня. — Тот обрубок мужчины, что меня преследовал. Это, ведь ваших рук дело?

— Обрубок? — переспросил он, удивлённый ещё больше прежнего, а потом отмахнулся и поднял руку, словно прося меня остановиться. — Можешь рассказать подробнее, как он выглядел?

— Да вы издеваетесь надо мной? — вскипел я и раздражённо взмахнул рукой. — Зачем вы притворяетесь, будто ничего об этом не знали? Да, вы же сами мертвец!

Кровь, мгновенно прилившая к лицу, начала медленно отступать. И вот, вновь столкнувшись лицом к лицу с Булкиным, что обалдело сидел передо мной, мы синхронно открыли рты, чувствуя, как языки прилипли к нёбу. Он первым прикрыл веки и выставил перед собой ладони, призывая остыть, — не знаю уж, кого он пытался успокоить в этот миг: меня или себя.

— Во-первых, я никого к тебе не подсылал. На кой чёрт ты мне сдался? Ты любопытен мне, но не настолько, чтобы я был способен на кражу ребёнка. — Я открыл рот, чтобы вставить свои пять копеек, но он перебил меня и заговорил громче. — Во-вторых, я повторюсь снова: никого и никогда в своей жизни я не убивал. И наконец, в-третьих, я — одиночка, — сказал он, ставя точку в этом вопросе.

— Тогда, почему Убогая умерла после вашей встречи?

— Нет, — снова твёрдо сказал мужчина. — Она умерла до нашей встречи. И именно потому, что ты видел её живой — и меня, — я и хотел поговорить с тобой в тот день.

«Что?» — глухо пронеслось у меня в голове, и весь мир вокруг медленно ушёл под воду. Мужчина всё ещё говорил, но дальше я не мог разобрать ни единого слова. Слова Булкина будто пустили во мне корни и проросли изнутри, причиняя почти физическую боль. В этот момент в голове засел некий голос — мой собственный, доносящийся из самых глубин сознания: «Я правда сумасшедший? Нет, ты же говорил с ней в тот день и ясно помнишь, как всё было на самом деле. Бабушка и дядя Вова всегда подозревали, что я странный. Нет, все окружающие это замечали. А что, если они были правы — и это я убил старуху? Не может такого быть, я никогда и ни на кого не поднимал руку». Эти два голоса устроили в голове спор, и я потерялся в реальности; лишь бормотание старика, точно нить, вытягивало меня на поверхность.

— С тобой всё хорошо? — с участием спросил мужчина. — Я же говорил, надо было обсудить это, когда тебе станет получше… — Он снова вздохнул и потёр переносицу.

***

Андрей

Этот мальчишка был совсем щуплым и бледным. В нём умещалось столько раздумий, переживаний и напряжения, что они никак не могли поместиться в таком слабом теле ребёнка. Вот только я видел эти глаза сотни раз — потому при всём желании в моей душе просто не оставалось таких эмоций, как сочувствие.

— Пожалуйста... — прохрипел мальчишка, слепо глядя на подрагивающие кончики своих пальцев. — Расскажите, как всё было в тот день.

«Хорошая ли это идея?» — подумал я, склонив голову набок. «Хотя жестоко будет замолчать после сказанного».

Я вдруг вспомнил давно минувшие дни детства, когда сам получал важные сведения жалкими крупицами и в конечном итоге, узнав больше, всё равно не сумел ничего изменить — и в итоге проиграл.

— Признаться, я и сам не знаю, с чего начать, — ответил я честно. Одно вело к другому, и всё в конце концов образовало порочный, бесконечный круг. Даже на такой простой вопрос я не мог отыскать начала, а вываливать всё на плечи хрупкого мальчишки казалось абсурдом. Наверное, так же чувствовали себя те, кто вечно недоговаривал мне.

— Да начните с чего-нибудь, иначе я правда поверю, что сошёл с ума! — закричал мальчишка, царапая края печи; лицо его сморщилось так, что казалось — вот-вот заплачет.

Я прекрасно понимал это чувство: абсолютное уединение со своими тревогами, которые никого вокруг не колышут, — или люди умело откидывают ненужное знание от себя и живут дальше, пока ты гниёшь позади, потому что не способен откинуть прошлое, как другие. Оно просто утягивает тебя в болото.

— Ты не спятил, — сказал я и похлопал мальчишку по плечу. Жест вышел скорее механическим, но он отнял у меня последние силы. — Не знаю, почему ты видишь меня, однако могу уверить: я существую.

— Чёрт... — выругался мальчишка сквозь смех и принялся тереть веки тыльной стороной ладони, пряча влагу в глазах. — Я что, правда сейчас вслушиваюсь в слова призрака, только чтобы убедить себя в здравом рассудке?

Я понимал его сомнения. Не знаю, как повёл бы себя на его месте, но, по крайней мере, у меня были доказательства, чтобы убедить его: всё вокруг настоящее. Я замахнулся и отвесил мальчишке отрезвляющий, самый, что ни на есть реальный подзатыльник. Давно, я не прикасался к живому, потому от лёгкого замаха сопляк полетел вперёд, чуть не выплюнув собственную черепушку.

— Насколько реально? — с любопытством спросил я, придерживая мальчугана за руку.

— Вполне себе... — застонал он, выпучив глаза от шока.

— Надеюсь, ты не попросишь у меня ещё доказательств, а то, знаешь ли, моя сила слегка ограничена.

Мальчишка медленно выпрямился, потирая ушибленный затылок, и принялся изучающе меня разглядывать. Наконец, он перестал походить на перепуганного до смерти оленёнка, и в нём загорелся неподдельный ребяческий интерес.

— Почему?

— Прошу прощения, — предупредил я и стал размахивать руками, которые прошли сквозь мальчишку. Видимо, готовясь к очередному замаху, он зажмурился, а когда ничего не почувствовал, осторожно открыл глаза — и увидел, как его нутро насквозь проткнула моя рука. Когда он истошно завопил, я вытащил её и с интересом оглядел свою ладонь.

— Как я и думал... — пробурчал я себе под нос. — Ты отчего-то можешь меня видеть, но, чтобы почувствовать физически, приходится использовать жизненную энергию.

Мальчишка, не переставая крутился во все стороны и чесал спину, из которой недавно торчала моя рука; он проверял на себе ранения, и оттого, что всё было в порядке, его сознание рушилось ещё сильнее.

— Энергию? — пропищал бледный мальчуган.

— Да. У каждого призрака есть жизненная память, которая поддерживает его облик, но если использовать её неаккуратно, можно полностью израсходоваться — и тогда от тебя ничего не останется.

— Получается, чтобы поднять меня в прошлый раз, вы использовали мышечную или как там её... память? — захлопал глазами мальчик.

— Мне не хотелось бы видеть труп у себя перед домом, к тому же ты помирал таким нелепым образом, — предаваясь воспоминаниям о том, как мальчик лежал лицом в болоте и болтал ножками, я невольно улыбнулся и стал пародировать его нелепые дрыганья пальцами.

— Я понял, — оборвал меня ребёнок, залившись смущённой краской.

— В общем, да, мне просто стало тебя немного жалко, — сдержанно закончил я, несмотря на его неловкость, потому что ненавидел недосказанные предложения. — Исходя из моей теории, ты мог увидеть старуху Убогую случайно — как раз из-за жизненной памяти. Знаешь, такое бывает, когда живые слышат, будто кто-то, лежащий в гробу, заговорил, или видят, как он дёрнулся.

Наверное, я и сам не заметил, как соскучился по живому общению, поэтому неосознанно стал жестикулировать, играя пальцами в воздухе и рисуя перед глазами мальчишки пугающую атмосферу, будто рассказывал деревенскую легенду. Заметив за собой этот жест, я остановился, посмотрел на свои руки, перевёл взгляд на горящие глаза ребёнка и неловко усмехнулся самому себе, спрятав ладони в карманы.

— Я просто пошёл за белой кошкой, и она привела меня к старухе, — голос мой понизился до привычного скучающего и монотонного. — Она упала, ударилась головой и умерла. А так как Убогая, скорее всего, и сама не успела этого осознать, то просто продолжила расходовать свою энергию перед тобой.

Мои слова немного успокоили его, и костлявые плечи медленно опустились.

— А как же кошки? — спросил мальчик.

— А что кошки?

— Когда я был маленьким, то увидел в поместье Лукавых жёлтые горящие глаза в окне, и сегодня в лесу тоже. Даже сейчас я облеплен мёртвой шубой.

Я несколько раз моргнул, пытаясь прикинуть варианты.

«Неужели он как я?» — подумал я про себя, а потом отмахнулся: это было невозможно. После исчезновения Лукавых фантомы больше не появлялись.

— С кошками немного сложнее, — сказал я мальчишке. — Понимаешь, они несколько от нас отличаются, и у каждой кошки есть свой близнец-фантом. Я знаю нескольких людей, которые видели их при жизни, но это было очень давно, и я сомневаюсь, что ты видел именно их.

Мои слова не особо его успокоили, и, казалось, его всё ещё что-то тревожило. И это правильно: если подумать, ни один из тех, кто видел фантомов, не кончил хорошо.

— А что касается этих негодников... — я кивнул в сторону пушистых созданий, отвлекая его от бесполезных мыслей, — их и вовсе может видеть каждый, кому они захотят показаться. Иногда мне кажется, что их энергия бесконечна, в отличие от нашей.

— Почему же Снежок захотела показаться именно мне?

— Снежок? — переспросил я, недоумевая, о ком речь, и мальчик кивнул в сторону белошёрстной негодницы, которую Светлячок привёл ко мне котёнком около полугода тому назад.

— А, так это обычная кошка, — ответил я, пожав плечами.

За полгода я не дал ей имени, привыкший жить в безымянном месте среди безымянных призраков. Увидев, как эта бестолочь подняла ушки, откликаясь на несуразное имечко, я примерил его на дурочку —, и оно перестало казаться мне глупым. Она и правда свалилась на меня неожиданно, как снег на голову посреди мая.

Мальчуган отреагировал на мои слова неоднозначно: в нём промелькнула тень лёгкого разочарования от мысли, что он не был кем-то особенным, — хотя ещё недавно мне казалось, что он хотел быть обыкновенным. Что уж взять с начинающего подростка.

— А тот обрубок... — снова завёл свою шарманку малыш, и я тут же выставил ладони перед собой, перебивая его.

— Вот тут я правда не понимаю, о чём речь. Если бы в Днищах кто-то собрался умереть, туда тут же ринулись бы кошки. А так как они всё это время крутились подле меня, я точно не при делах.

— Кошки приходят к тем, кто умирает? — сморщился пацан, пытаясь понять, о чём я говорю.

— Да, хобби у них такое — героически спасать людей от гибели. Ты разве не слышал: «Чёрные коты к беде, белые к смерти, рыжие к голодухе» и тому подобное? — Я скучающе закатил глаза и по привычке потянулся за пачкой папирос в штанах, но, вспомнив о живом малыше в хате, так и не достал её, решив не подавать дурной пример. Хотя какой пример можно взять с мертвеца? Скорее уж я — живое воплощение антирекламы.

— Но зачем вам идти за кошками?

И этот вопрос мальчишки застал меня врасплох. Я и сам задавал его себе многие годы. Зачем спасать тех, кто пытался тебя убить? Я мог бы долго философствовать и размышлять над этим, но, если быть честным, ничего из того, что произошло со мной и остальными, не случилось бы, не стань эти люди извращённой жертвой обстоятельств.

— Днище — по-настоящему особенное место, — сказал я. — Люди, рождённые здесь или попавшие сюда по воле случая, могут застрять навечно, барахтаясь, как черепаха на спине. Забавно понаблюдать какое-то время, но быстро надоедает.

— И что это значит?

— Что я просто помогаю им перевернуться на спину и наконец уйти.

В ином случае мне гораздо легче знать, что они пришли к логичному концу и покинули меня, чем вечно терпеть присутствие их душ рядом с собой. Я побывал во многих местах после смерти, но только в Днищах мертвецы отчего-то прилипают к земле и отчаянно игнорируют свет. Даже, я, раз за разом снова возвращался к этой точке.

— Тогда, кто поможет вам? — спросил меня мальчишка.

Я усмехнулся. Из всех извращённых душонок здесь я, пожалуй, самый закостенелый. Хочу ли я на самом деле быть перевёрнутым — или весело барахтаться ножками к небу до последнего вздоха? Наверное, последнее...