Читать книгу: «Фантомный синдром»

Глава 1

Серая вязкая мгла застилает мой путь, смыкаясь со всех сторон, стоит мне лишь шелохнуться. Боясь коснуться чего-то страшного, я вытягиваю руку вперед, и пальцы тут же тонут в густом тумане, быстро ползущем к запястью. Я иду медленно, почти вслепую, осторожно ощупывая босыми ногами бугристую землю и обходя темные деревья, вдруг всплывающие из ниоткуда.

Не опуская левую руку, затекшую от напряжения, правой я с трудом втыкаю в холодную твердую почву тяжелую лопату, подтягиваясь к ней всем телом, чтобы сделать очередной крошечный шаг. В ладонь впиваются заусеницы шероховатого черенка, будто заставляя меня бросить свою единственную опору, а ноги ноют, гудят, предательски тянут вниз, умоляя остановиться, сдаться, подчинившись туману, позволив ему поглотить меня целиком. Но в голове глухим молотом стучит: «Иди. Иди. Иди».

С висков давит так, словно их сжимают горячими чугунными щипцами. Мне трудно дышать, в груди тяжесть, сил почти нет. Онемевшими пальцами я отираю липкий пот со лба, убирая с глаз взмокшую челку. Мучительно вглядываюсь сквозь мутные силуэты деревьев в студенистую завесу и… вдруг она отступает, рассеивается.

Сквозь поредевшую мглу я различаю темную фигуру: высокий широкоплечий человек стремительно приближается ко мне, и этого мужчину я узнала бы из тысячи. Бросив лопату, забыв об усталости, я мчусь к нему навстречу, сердце бешено колотится, заходясь от счастья, и вот уже сильные руки подхватывают меня и кружат, кружат, кружат, а я не могу оторваться от этих небесно-голубых глаз, в которых искрится знакомая смешинка. «Ты нашлась, душа моя!» – радостно восклицает мужчина. «Дедушка-а-а…» – выдыхаю я, когда он наконец осторожно опускает меня на землю и сам присаживается на корточки рядом. «Устала, родная, ношу-то свою тяжкую нести? – ласково спрашивает дед, кивая в сторону лопаты. – Ну ничего, она нам пригодится, вот увидишь».

Дедушка поднимается, берет увесистую лопату как пушинку и раз за разом легко вонзает ее в замерзший грунт, ставший вдруг податливым под нажимом стального клинка. Выкопав яму, дед склоняется к тонкому иссохшему саженцу, что лежит неподалеку, бережно подносит его к углублению и опускает вялыми корнями внутрь. Я подхожу ближе, смотрю на деревце и не могу поверить своим глазам: полумертвые корни вдруг наполняются силой, стремительно врастая в глинистую почву; ствол саженца крепнет; на голых ветках, быстро удлиняющихся, зарождаются бутончики, тут же превращаясь в пышные розоватые цветки и затем вызревая в крупные ярко-багряные яблоки с блестящими боками. «Помни об этой яблоньке, душа моя. Помни…» – говорит дед, грустно улыбаясь.

Я непонимающе смотрю на помрачневшего дедушку и опускаю взгляд на его руку, что держит ствол окрепшего дерева: она дрожит, темнеет, истончается, постепенно лишаясь плоти, и наконец от нее остаются только голые кости, медленно тлеющие и осыпающиеся на землю белым прахом. Я боюсь поднять глаза на деда, боюсь того, что могу увидеть вместо его лица.

Пальцы мои немеют, в груди камнем застывает вдох, а сердце словно сжимает стальной кулак – бешено заколотившись в попытке вырваться, оно вдруг смиряется и бьется все реже: тук-тук-тук-тук… тук-тук… тук… И наступает тишина. Лишь еле слышно падают к подножию яблони белые пушистые хлопья – то ли дедушкиной светлой души, то ли странного искристого снега. И тело мое, безвольное, ватное, оседает за ним вслед…

***

– Лера-а-а, вставай! Ну давай же, скорее, поднимайся!

Холодная рука схватила меня за плечо и с силой затрясла, а затем тонкие пальцы коснулись моих век, пытаясь их разомкнуть. Я с трудом разлепила глаза, приподняв голову над подушкой: старшая сестра нависла надо мной, нахмурив брови, – по ее лицу было понятно, что случилось что-то нехорошее.

– В школу проспали? Или что? – испуганно прошептала я, взглянув на полутемное окно.

– На сегодня школа отменяется… – тяжело вздохнула Ника и, понизив голос, добавила: – Мама ушла к бабушке, и нам надо собираться. Дед умер.

Я оцепенела, не веря своим ушам. Голова гудела, в горле застыл ком, во рту вдруг стало сухо, и я могла только умоляюще смотреть на сестру, все еще надеясь, что это неправда, какая-то глупая, дурацкая шутка…

– Н-нет… – еле выдавила я из себя: язык не слушался, слов не находилось. Машинально я всем телом вжалась в дедушкину байковую рубашку, в которой уснула вчера. Мне дико захотелось хотя бы так ощутить ее хозяина.

– Лера, мне жаль, но дедушка умер, – повторила Ника. – Это случилось ночью. Сердце остановилось. Мама сказала, бабушке очень плохо, надо идти к ней, чтоб хоть как-то отвлечь, да и помочь надо будет, с похоронами-то… Только одеться нужно теплее: снег наконец-то выпал, на улице очень холодно.

Медленно встав с кровати, не ощущая ватных ног, я подошла к окну, за которым начинало светать. Стекло заиндевело, но сквозь ледяные узорчатые разводы было видно, что все кругом запорошило снегом и от нашего подъезда через двор тянулись глубокие следы – наверное, мамины. На землю, совершенно голую с начала января, а теперь укрытую блестящим белым одеялом, с неба продолжали падать пушистые крупные хлопья, и я живо вспомнила свое ночное видение, невольно содрогнувшись. Тук-тук. Тук-тук. Тук… Сердце сжалось, дрогнуло и затихло. Как тогда, во сне. Я машинально приложила все еще покалывающую ладонь к груди – фу-ух, вроде что-то там бьется. Но тут же испугалась другому ощущению: щеку больно обожгла слеза, быстро скатившаяся к подбородку и затем с гулким звуком капнувшая на подоконник. В ухо кто-то шепнул: «Помни».

Я резко обернулась. Сестра стояла у шкафа и плакала, жалобно всхлипывая, но при этом все же копошилась в одежде на полках, что-то ища.

– Ник, – тихо окликнула я ее, – мне снился странный сон, про дедушку… и…

– Давай потом расскажешь, Лерочка, – перебила меня сестра. – Сейчас не до этого: много дел предстоит, надо все организовать, устроить, ведь бабушка сама не сможет, а маме нужна наша помощь. Нам надо собраться с силами и поторопиться, а я никак не найду эти дурацкие свитера с горлом!

Сестра со злостью стукнула дверцу шкафа, и с верхней полки на нее свалились две пухлые вязаные водолазки, совершенно одинаковые, такие, что мы с Никой часто путали, какая из них ее, а какая – моя. Мама всегда старалась одевать нас в похожие вещи, хотя мы с сестрой разительно отличались друг от друга и внешне, и по характеру.

Ника была точной маминой копией: белокурая, голубоглазая, щупленькая, невысокая – она едва дотягивала мне до переносицы, хотя и была старше на два года. Я же с детства считалась девочкой крупной и в свои тринадцать лет больше походила на старшеклассницу. На мир я смотрела зелеными глазами из-под темной вечно взлохмаченной челки, жалея, что не могу закрыться ею от людей вовсе. Мне хватало собственной вселенной – в книгах, фильмах, воображении, и своими эмоциями я редко с кем делилась. Ника же всегда стремилась к общению, легко контактировала с окружающими, была активна и деятельна. Она запросто, никого не стесняясь, выражала свои чувства, громко, от души смеясь и заражая своим хохотом других, когда было весело, и заливаясь горькими слезами, если было грустно.

Мне казалось, что мы с Никой как два небесных явления одной природы, но разной сути: она – воздушное облачко, пропускающее солнечные лучи через себя и щедро одаряющее теплом и светом всех вокруг, ну а я – хмурая туча, грозящая вот-вот разразиться хлестким ливнем, но почему-то скупящаяся даже на дождинку… Вот и сейчас, узнав о смерти деда, я никак не могла выплеснуть бурю чувств, бушующих внутри, а Ника, дав эмоциям полную свободу и вволю нарыдавшись, словно перезарядилась и уже была готова действовать.

– Так, ну-ка одевайся побыстрее, – скомандовала сестра, бросив мне водолазку, – и выдвигаемся к бабушке. Пока дойдем, может, уже и другие родственники подтянутся – будет не так страшно.

***

Оказавшись около квартиры бабушки, мы переглянулись и обе прислонились к двери, прислушиваясь. Внутри было непривычно тихо, и когда Ника нажала на звонок, его трель, казалось, раздалась на весь подъезд. Нам открыла заплаканная мама, обняла нас и молча удалилась в зал. Мы разулись и последовали за ней.

На диване у балкона сидела поникшая бабушка, в ее растрепанных черных волосах в утреннем свете поблескивала седина, словно голова была припорошена снегом, что все еще падал за окном. Бабушка обернулась, взглянув на нас глазами, полными слез, и медленно кивнула, сжав дрожащие губы. Мы подошли и приникли к ней с двух сторон, не зная, что сказать, но пытаясь утешить ее хотя бы своими прикосновениями. Бабушка всхлипнула и запричитала:

– Нету больше дедушки вашего, девочки, увезли его уже, забрали у меня… Отняли моего Володю, и как же я теперь? Совсем одна-а-а, без него?.. Уйду к нему, уйду! Ох, скорей бы!

Ника испуганно покосилась на бабушку и затараторила:

– Ну что ты такое говоришь, ба? Ты нужна нам, и не выдумывай – жить тебе еще да жить, а дедушка… Царствие небесное ему, мы его всегда будем помнить, но ведь ты не одна – мы рядом, все вместе, и тебя не бросим.

Сестра и мама еще долго успокаивали бабушку, находя все новые и новые утешения и жизнеутверждающие аргументы, а я, не в силах вымолвить и слова, будто оцепенела, уставившись на большую пиалу, что стояла на тумбе у пустой кровати деда в соседней комнате. По краю черной глиняной чаши вился узор из тонких веточек с розоватыми пышными цветами, и над ними возвышались яблоки – крупные, блестящие, ярко-багряные. Точно такие, как в моем сне.

***

Дедушка умер девятнадцатого января 2016 года, и то утро стало в моей жизни самым черным, несмотря на то, что кругом было белым-бело. Снег сыпался с неба так часто и обильно, будто хотел щедро компенсировать свое отсутствие в последние три недели. Но особенно расстарался он в день похорон дедушки, словно пытался заморозить мою и без того заледеневшую душу.

Я все смотрела на тщедушное тело в гробу, обложенное искусственными вычурными цветами, и никак не могла поверить, что этот истощенный мужчина с узловатыми пальцами, скрещенными на худой груди, и есть мой дед – некогда крупный, статный, широкоплечий, каким я привыкла его видеть.

Еще настороженнее я вглядывалась в лицо дедушки, больше похожее на нелепую восковую маску, сделанную небрежно, будто неумелым, бездарным мастером. Я не узнавала деда – со впалыми щеками, заостренным носом, синюшными губами он казался мне совершенно чужим человеком.

«Куда делась ямочка на подбородке? И складка у переносицы? А волевой подбородок? Где он?! Какое-то бесформенное, помятое лицо…» – недоумевала я, стесняясь спросить обо всем этом маму или тем более бабушку. Они обе, как и остальные наши родственники, будто вовсе не замечали, что хоронят совершенно другого, какого-то постороннего мужчину.

В конце концов, умом понимая, что столько взрослых не могут ошибаться, я все же предпочла думать, что в глубокую яму закопали именно чужого старичка, а мой дедушка просто куда-то уехал – может, подлечиться, встретиться со своими давними друзьями, ну или еще по каким-то делам. Или же он вообще каким-то невероятным образом взял и переместился в мои сны, но уж точно не остался лежать в могиле под холодной землей, укрытой снежным покрывалом.

***

Вечером я рассказала Нике о своем странном видении про деда – первом в моей жизни сне, в котором я ощущала себя и все вокруг настолько реалистично.

– Вот же фантазерка! – хмыкнула сестра и тут же, словно испугавшись, что я обижусь, погладила меня по голове и ласково сказала: – Лер, просто ты сильно переживаешь, но не плачешь, не даешь выхода своим волнениям… Вот твои эмоции и отражаются в твоем же воображении, только несколько иначе, ведь надо же им хоть как-то проявляться, понимаешь? Дедушка неважно себя чувствовал в последнее время, и ты беспокоилась о нем, но ничем не могла помочь. Поэтому во сне подсознание нарисовало тебе деда счастливым и здоровым, каким он был раньше, каким ты хотела бы видеть его наяву.

Ника зачитывалась книгами по психологии и большинство вещей старалась объяснять именно с этой позиции, совершенно не веря в мистику. Только вот ход ее мыслей меня совсем не устраивал.

– Ник, ну а физические ощущения? – не унималась я. – Во сне я реально задыхалась, руки немели, а сердце… оно то бешено колотилось, то сжималось и затихало, как будто вот-вот прекратит биться. А ведь дедушка… Он же умер от остановки сердца…

Сестра нахмурилась на миг, но тут же нашлась что ответить:

– Слушай, я, конечно, пока еще не великий психолог и в медицине разбираюсь не очень, но, кажется, и тут есть вполне логичное объяснение, – улыбнулась она. – Знаешь, есть такое понятие – фантомный болевой синдром. Ну, например, когда у человека ампутирована рука или нога, а он как будто продолжает чувствовать в них боль…

– При чем тут… – попыталась было возмутиться я, но Ника перебила меня, поспешив продолжить свою мысль.

– Погоди, Лер, не кипятись, – выпалила сестра, приложив ладонь к моим губам, не давая мне вымолвить и слова. – Я не знаю, как это называется по-научному, но, думаю, ты как бы ощущала нечто подобное фантомным болям, только немного в другой плоскости. В комнате нашей было душновато, да ты еще и спала в неудобной позе, почти уткнувшись в подушку, с заломленными руками – я же видела это, когда подошла тебя будить. Ну вот… Твое тело просто сигнализировало тебе о том, что ему плохо… И дедушкина смерть тут совсем не при чем, не могла ты чувствовать его физические ощущения в этот момент, такого не бывает.

– То есть ты хочешь сказать, что во сне мой организм зеркалил собственный физический дискомфорт, а разум – душевный? – прищурилась я с недоверием.

– Именно! – торжествующе воскликнула Ника. – Ты красиво выразилась, сестричка, правильно уловив суть, ведь сны – это всего лишь отражение нашего состояния, телесного и эмоционального!

Рассуждения Ники выглядели довольно логичными, но все же что-то во мне сопротивлялось, не хотело принимать ее выводы, и я отправилась в зал, к маме. Она внимательно выслушала мою историю, порылась в своем старом соннике и сказала:

– Знаешь, иногда наши сны символизируют что-то и даже предвещают некие события: люди давно это подметили, но толкуют видения по-разному и не в прямом значении, а в переносном. В моем соннике написано, что копать во сне землю – это к смерти, к похоронам, – вздохнула мама. – А снег… Снег к новостям. Но уж точно не к тому, что к утру и впрямь все заметет – погоду и синоптики-то не всегда верно прогнозируют, что уж говорить про девочек-школьниц, у которых к тому же хромает успеваемость по всем предметам.

– А как же дерево, мам? – все еще не сдавалась я, проигнорировав намек на мои плохие оценки. – И яблоки? Красные, точно такие, как в моем сне? Они лежали в глиняной миске у деда на тумбочке…

– Это просто совпадение, дочь. Дедушка любил фрукты, и яблоки в том числе, ты прекрасно это знаешь. А черная чаша с узорами из веточек – да мало ли, может, запомнилась она тебе когда-то, а потом вот и приснилась в виде саженца с розоватыми цветочками, созревшими в плоды. Ну или…

– Или что? – встрепенулась я, с надеждой заглядывая в мамины глаза – небесно-голубые, со знакомой искринкой, как у деда.

– Все символично, Лер… – грустно улыбнулась она. – Дедушка – глава нашего рода, он посадил вместе с бабушкой семейное древо, пустившее корни и разветвившееся, мы с вами – и есть его продолжения, частички, плоды, в которых смешались гены обоих «садовников». Тебе, кстати, больше досталось от бабушки: ты очень похожа на нее в юности, – ласково сказала мама, взъерошив мою черную челку. – Может, поэтому дед и выделял тебя, любил сильнее остальных. Нам всем будет очень не хватать его. Но я рада, что ты переживаешь эту утрату достойно. Я боялась, что тебе будет труднее всех принять его уход, смириться с этим…

Мама всхлипнула, а я опустила глаза, испугавшись, что она поймет по моему взгляду, что я вовсе не смирилась со смертью деда, а просто не поверила в нее.

– Только, пожалуйста, не говори об этом своем сне бабушке, не расстраивай ее, она и так еле держится, – попросила мама.

Кивнув, я обняла ее, чмокнула в щеку и направилась в нашу с сестрой комнату.

***

Ника уже спала. Чтобы не разбудить ее, я тихонько, на цыпочках, подошла к подоконнику и едва не обожглась коленками о горячую батарею: топили так сильно, будто мороз лютовал не на улице, а в самих квартирах. В комнате было невероятно душно. Я приоткрыла форточку, улеглась на свою кровать и стала смотреть в окно.

Уличный фонарь разрезал темноту лучом тусклого света, в котором искрились большие снежинки, медленно кружащиеся в воздухе. Они смешивались друг с другом, превращаясь в крупные хлопья, оседающие вниз мягко, плавно, словно танцуя загадочный зимний танец. Я следила за ними взглядом, веки мои тяжелели, опускаясь все ниже и ниже, и наконец сомкнулись совсем. Я погрузилась в сон.

***

Снова туман. Он обвивает меня плотным серым коконом, сковывающим движения. Но я знаю, что надо идти вперед, чтобы найти деда и его яблоню, и сильнее сжимаю черенок лопаты, опять оказавшейся при мне. Я уже не опираюсь на нее, а просто тащу за собой, чувствуя, что она зачем-то нужна. Шаг, другой, третий. Не видно ни зги, даже редкие деревья тонут в густом полумраке, возникая передо мной внезапно, пугая этим появлением и вновь исчезая позади. Напряженно всматриваясь в каждый ствол, я надеюсь угадать ту самую яблоню, но попадается все не то: кора сухая и безжизненная, а голые ветки без всякого намека на листву или плоды тянутся вверх и вязнут в непроглядном мутном куполе.

Я иду долго, очень долго, думая лишь о дедушке, но мгла все не рассеивается, а только сгущается еще больше, будто пытаясь напрочь запутать меня, поглотить, не дать отыскать того, кого я так хочу увидеть. Отчаявшись встретить знакомую фигуру, я со злостью втыкаю лопату в твердую землю: клинок входит в нее едва ли на четверть, я со всей мочи нажимаю на него голой ступней, пытаясь вдавить глубже, но мерзлая почва не поддается, а пятка гудит от холода и боли. Я снова и снова стараюсь выкопать яму, в надежде найти в ней хоть какой-то дедушкин след – пусть даже его гроб или корни той самой яблони, но все тщетно: стоит мне вытащить лопату из грунта, как тот смыкается, не позволяя нарушить свою целостность…

Выбившись наконец из сил, я опускаюсь на студеную землю. Хочется плакать, но одинокая слеза, скатившись до подбородка, застыла на нем сосулькой. Я пытаюсь крикнуть, но не могу: горло заиндевело, язык онемел. Я не слышу даже собственного дыхания и больше не в состоянии шелохнуться – тело будто окоченело и вот-вот вмерзнет в ледяной туман, слившись с ним в единое целое…

***

– Лера, очнись! Лера, Лера! – донесся до моего сознания тонкий встревоженный голос.

Чья-то рука снова трясла меня за плечо. Мои веки дрогнули и разомкнулись.

– Ты с ума сошла, что ли?! – возмущенно шипела сестра. – Посмотри, что ты натворила: полкомнаты в снегу, у нас холодрыга как на улице! Зачем форточку открыла, дуреха?! Хорошо хоть, я под одеялом была, а вот ты заснула прямо на покрывале, вся как ледышка теперь. Ну-ка быстро вставай, беги в ванную, под горячий душ – и растираться. Не хватало еще заболеть!

Меня и впрямь колотило от холода. Голова гудела, руки и ноги не слушались. Я недоуменно огляделась: форточка была уже закрыта, но на подоконнике лежал внушительный сугробик и от него тянулась снежная дорожка почти до моей кровати, стоящей ближе к окну, чем кровать сестры. Видимо, ночью поднялся ветер, он-то и открыл форточку настежь и намел в нашу комнату столько снега, сколько успел, пока рано утром не проснулась Ника. Со свойственной ей энергичностью, сестра сгребала теперь с подоконника все это белое нашествие в большое ведро, сердито поглядывая в мою сторону.

– Ник… – жалобно начала я. – Мне снова снилось то странное поле. И я замерзла в нем чуть ли не намертво…

– Ну? И что я говорила? Фантомный синдром, а все оттого, что кому-то ночью было слишком жарко в комнате, и этот «кто-то» устроил тут настоящую Арктику, – усмехнулась Ника. – В ванную, быстро! – шикнула она, сверкнув на меня голубыми глазами, и я, мигом накинув на себя байковый халат, вышмыгнула из комнаты.

…Теплые струи воды стекали по моему телу, согревая кожу, но на душе было по-прежнему зябко, невероятно погано. Я тосковала по деду, и, хотя отказывалась верить в его смерть, горечь и обида переполняли меня: как, как он мог вот так просто взять и покинуть меня, исчезнуть, спрятаться куда-то?! Оставить меня и в этом, настоящем мире, и в мире моих туманных снов? Яблоню посадил – и та пропала, нет ее нигде, сколько бы ни блуждала я в этом странном бесконечном поле среди бесплодных темных деревьев под серым необъятным колпаком. Там нет ничего. И никого. Только я одна и моя боль, не проходящая даже после пробуждения.

Выключив воду, я обтерлась махровым полотенцем, высушила волосы и поплелась на кухню, из которой доносился запах яичницы. Мама уже ушла на работу, а Ника суетилась над плитой, гремя сковородкой и чайником. Увидев меня, она мило улыбнулась, будто и не было никакого ЧП с открытой форточкой, и привычно затараторила:

– Так-с, ну вот, завтрак готов – ешь скорее, и погнали в школу, а то опоздаем.

Я послушно уселась за стол, затолкнула в себя пару кусочков яичницы, отпила кофе. Ника нетерпеливо смотрела на меня и демонстративно постукивала пальцем по своим наручным часам. Глубоко вздохнув, я отставила тарелку в сторону и отправилась одеваться.

Глава 2

Дни тянулись невзрачной серой лентой: школа-дом, дом-школа, снова дом… Уроки, уборка в комнате, опять уроки, вечерами бездумное чтение книг, которые вдруг стали мне неинтересны, а по выходным тяжелые походы к бабушке. Тяжелые, потому что каждый предмет в ее квартире напоминал о дедушке, и с его смертью бабушка будто погасла и жила на автомате, как молчаливый робот, которому неведомы никакие чувства, кроме всепоглощающей скорби, ну а я была точно такой же, и когда мы встречались, атмосфера и вовсе становилась невыносимо гнетущей. Потом я вновь возвращалась к своим незатейливым алгоритмам и маршрутам, механически выполняя кем-то заложенные в мой разум функции, по будням курсируя между домом и школой, а по выходным опять приходя к бабушке и погружаясь в скорбь. И так по кругу.

Мама часто задерживалась на работе, в своем ателье, домой приходила уставшая, печальная, но, даже не отдохнув, снова садилась что-то шить на своей старенькой швейной машинке, которая тарахтела до самой полуночи, а то и дольше. Мама тоже напоминала мне робота, только запрограммированного на выполнение других задач, более технологичных и трудоемких в отличие от наших с бабушкой.

Сестра же моя постоянно пропадала на каких-то бесконечных семинарах, секциях и кружках, а вечерами тоннами поглощала учебники, немного сердясь, если ее что-то отвлекало, и тут же вновь с головой погружаясь в свои толстенные фолианты. Ника была, пожалуй, самым интересным экземплярчиком из всей нашей роботизированной семьи: заточенным на беспрерывное получение знаний, обладающим неисчерпаемым запасом позитива и энергии, и порой мне казалось, что подпитывалась она этой энергией как раз читая свои заумные книжки. Да-да. Стоило моей сестре засесть за какой-нибудь учебник, как ее лицо сразу приобретало донельзя просветленный вид, будто Ника коннектилась со страницами и с их помощью заряжала свой внутренний аккумулятор.

Пока мама беспрестанно работала, а Ника усердно грызла гранит науки, я, как и бабушка, продолжала пребывать в унылой прострации, избегая даже общения с подружками. Ну конечно, они у меня были, несмотря на мою природную замкнутость. Раньше мы часто гуляли, ходили на каток, в кино или парк, но теперь это все казалось мне никчемным и совершенно бессмысленным. Я была под корень подкошена своим горем, и занимало меня только одно – мои загадочные сны, участившиеся после смерти деда. В них я пыталась отыскать если уже не дедушку или ту самую волшебную яблоню, то хоть какую-то зацепку, хоть какой-то намек на то, зачем я в принципе почти каждую ночь оказываюсь в этом туманном пространстве, босоногая, да еще и с тяжеленной лопатой с шероховатым черенком.

Сны мои были донельзя однообразны: я бродила по пустому полю, изредка натыкаясь на деревья, терпя ноющую боль в висках, руках и ногах, уже без страха, но все еще с надеждой встретить хоть кого-то. Ориентироваться на местности было невозможно, ведь каждый раз, засыпая, я оказывалась окутана все тем же вязким туманом, не понимая, с какой именно точки начинаю путь, и единственное, что мне оставалось, это пытаться менять вектор движения. Иногда я шла вперед, иногда влево или вправо, пробовала идти и в обратную сторону, развернувшись вспять в самом начале сна. Но результат всегда был один и тот же – нулевой: я не видела никого и ничего, кроме темных стволов деревьев, чьи кроны прятались в тумане где-то там, вверху. Все мои перемещения были тщетны.

– Ау-у-у! Есть тут кто-нибудь?! – однажды закричала я что есть мочи, отчаянно желая услышать хотя бы шорох в ответ.

– Ау-у-у! Есть тут кто-нибудь?! – многократно повторило эхо моим же голосом и моими же словами. И в воздухе вновь повисла звенящая тишина.

– Черт побери! – с досадой заорала я. Как и стоило ожидать, фраза тут же прилетела обратно, будто хлесткая оплеуха, и, повторившись несколько раз, утонула в безмолвии тумана.

Впоследствии я еще не раз пыталась докричаться сама не знаю до кого, но туман возвращал мне лишь мои собственные возгласы, и я прекратила эти напрасные звуковые эксперименты.

Бесполезной ношей мне стала казаться и лопата, громоздкая, с грубо отесанным длинным черенком, доходящим мне, тринадцатилетней девчонке, почти до макушки. По этой причине опираться на лопату как на посох я не могла, втыкать же ее в мерзлую землю было все труднее, а тащить за собой – неудобно, да и незачем, ведь после многих неудачных попыток выкопать в этой туманной полупустыне хоть неглубокую ямку я поняла, что это бессмысленное занятие. Поэтому со временем я стала попросту оставлять лопату там, где оказывалась в самом начале сна, и брела по сумрачному полю, учась двигаться по его скользкой поверхности безо всякой подстраховки. Впрочем, и это занятие не приводило меня ровным счетом ни к чему, кроме боли в сбитых лодыжках.

Обычно по утрам после очередного такого сна я просыпалась в ужасном состоянии, как будто накануне в сотни раз перевыполнила нормативы по физкультуре, ну или участвовала в какой-то эпической битве, отчего дико болела голова и невыносимо ныли мышцы. Я долго лежала в кровати со страдальчески-задумчивым лицом, пытаясь справиться с неприятными ощущениями и мрачными мыслями.

– Лер, ты чего? Опять блуждала всю ночь в тумане? – сочувственно спрашивала Ника, наблюдая мои муки. – Может, пора уже не обращать внимания на эти видения? Глядишь, они и прекратятся.

– Мне кажется, что это поле и деревья снятся мне не случайно, – с грустью пыталась я объяснить сестре то, чего и сама не понимала. – Ну не могут же просто так повторяться одни и те же сны, с одним и тем же сюжетом.

– Согласна, это странно, – прикусывала губу Ника, но тут же находила аргументы, которые, конечно же, были связаны с психологией: – Я думаю, что это все – отражение твоей депрессии, ощущения одиночества, боли и пустоты в душе. В этих снах ты ищешь то, чего отыскать нельзя, увы… Дедушку не вернуть, но ты, видимо, подсознательно никак не хочешь это принять, вот и мучаешься, скитаешься в поисках невозможного. Кроме того, ты разогнала всех своих подруг, максимально ограничила круг общения, даже меня и маму избегаешь в те редкие минуты, когда мы все дома. А с бабушкой вы и вовсе как сговорились играть в коллективную молчанку, а могли бы хотя бы друг с другом общаться на какие-то отвлеченные темы. Вам обеим кажется, что с уходом деда вы остались совсем одни и мир померк. Но ведь это не так, Лер! И ей, и тебе пора начать наконец жить настоящей жизнью, а не где-то там, в далеком прошлом или ночных фантазиях…

Конечно, умом я понимала, что в словах моей сестры есть логика, и после очередной такой особенно пламенной речи Ники в какой-то момент я решила бороться не только со своим упадническим настроением, но и с бабушкиным. Мы начали гулять по выходным вдвоем, занялись чтением одних и тех же книг, которые потом увлеченно, а иногда даже очень горячо обсуждали. Постепенно мы перешли и на многие другие темы, за исключением моих снов – о них я никогда не рассказывала бабушке, помня просьбу мамы не расстраивать ее. Совместные прогулки и всякие философские беседы сблизили нас с бабушкой и вдохнули частичку умиротворения в наши души. Мы обе стали оживать.

Через какое-то время и к своим туманным снам я научилась относиться спокойнее, тем более что они по-прежнему не отличались оригинальностью: я видела все то же поле в серой мгле, редкие темные деревья и… все, ни единой души. Лишь однажды, заснув прямо в мамином ателье, где я дожидалась ее после долгой рабочей смены, во сне мое сердце екнуло от радости, но только на миг. Когда привычный туман внезапно рассеялся сам собой и впереди средь серых стволов деревьев показалась чья-то расплывчатая фигура, я ринулась к ней сломя голову, но… пролетела сквозь этот мутный силуэт, рухнув наземь и почувствовав вдруг дикий озноб, охвативший меня до самых костей. Я не успела даже толком разглядеть, кто это был, заметив только белую шелковую кофточку на незнакомке и ее вьющиеся темные волосы, прядь которых она отбросила с плеча. И, сколько бы ни искала я затем проскользнувшую фигуру в поле, сколько бы ни кричала, ни звала, найти ее так и не смогла. Проснувшись, я с удивлением обнаружила, что задремала рядом с остатками белой гладкой ткани, и обескураженно уставилась на эти обрезки шелка.

– Ма-ам… – ошеломленно протянула я. – А что это за выкройка была? Ты кому-то шила кофточку?

Мама растерянно посмотрела на меня, похлопав ресницами.

– Ну да, офисную блузку, – удивленно ответила она. И обрадованно добавила: – Ты научилась разбираться в выкройках?

– А кто ее заказывал? – заторможено поинтересовалась я, проигнорировав мамин вопрос.

– Да я уж и не помню, – пожала плечами мама, – это пару недель назад было. Вроде бы симпатичная брюнетка. А что?

Я промолчала, мысленно переваривая увиденное во сне и только что услышанное от мамы. Темноволосая незнакомка в белой кофточке потом еще долго не выходила из моей головы: я чувствовала, что ее постигла ужасная участь – наверняка брюнетка где-то замерзла насмерть. Но она больше не снилась мне, и спустя пару месяцев я забыла об этом случае.

Иногда сны мои вообще прекращались сами собой: резко засыпая вечером и открывая глаза утром, будто только-только сомкнула их, я совершенно не помнила того, что мне снилось, и не чувствовала никакого жуткого «отходняка», как всегда бывало от туманных видений. Честно говоря, разуверившись в их сакральном смысле и устав от диких болевых ощущений, я радовалась тому, что могу избавиться от этих мук хотя бы на время.

***

Спустя два года после смерти деда я уже не так сильно страдала по нему, приучив себя к мысли о том, что пусть его нет со мной рядом физически, но в душе моей он по-прежнему жив. Реабилитировалась и бабушка, но очень своеобразно, как будто сработал некий побочный эффект: в какой-то момент она словно очнулась от эмоциональной спячки, обнаружила в себе огромный сгусток накопившейся любви и решила обрушить всю эту лавину чувств на меня и Нику. Спокойных прогулок со мной по выходным и нашего совместного чтения книг бабушке вдруг стало мало, ну или вся эта литературно-философская болтология порядком надоела ей, и она переключилась на активную воспитательную деятельность.

Бабушка стала буквально одолевать нас с сестрой своей удушающей заботой и тотальным контролем. Вернее, отдуваться приходилось исключительно мне. Ника усердно готовилась к поступлению в институт, пропадая у репетиторов, и под этим предлогом частенько даже сбрасывала бабушкины звонки, впрочем, как и мамины. Мне же следовало отчитываться перед бабушкой по полной программе и рассказывать по телефону практически о каждом своем шаге – поела ли я, прогулялась ли, сделала ли уроки. Я пыталась перестраивать наш диалог, направляя его вектор на бабушку и засыпая ее уже своими вопросами: «Ты мерила давление, ба? И как? Опять высокое? А что кушала? Какой еще балык, тебе нельзя его, бабуль! И прекрати пить кофе в таких количествах!» Но срабатывал мой метод далеко не всегда – бабушку трудно было провести, а уж тем более сбить с железного курса моего воспитания.

– Не морочь мне голову, Лера! – строго пресекала она мои расспросы, принимая их за хитрые уловки. – Я уже в таком возрасте, когда мне можно есть и пить абсолютно все. И вообще позволительно делать то, что заблагорассудится. А вот ты, в свои пятнадцать лет, еще юна, неопытна и довольно рассеяна. А потому нуждаешься в контроле взрослых. И раз уж Ирине постоянно некогда воспитывать собственных дочерей, эту миссию беру на себя я. Так что давай рассказывай, как там у тебя в школе, что с успеваемостью?

И я послушно перечисляла свои отметки, но бабушке и этого было мало: приходилось подробно описывать, какие темы мы сейчас проходим по каждому предмету, когда планируются контрольные работы и так далее и тому подобное. Иногда я с грустью вспоминала те идиллические времена, когда столь пристального бабушкиного внимания к моей учебе не было и в помине и мы почти мирно обсуждали очередную прочитанную книгу, неспешно прогуливаясь по городскому бульвару, словно две аристократки. Когда же бабушка особенно усердствовала в своих нравоучениях, я ностальгировала даже по тем мрачным дням, когда мы обе просто молчали, сидя в полутемной квартире и скорбя по дедушке, думая о гораздо более важных вещах, чем о моих школьных оценках и предстоящих контрольных.

– Ну, зато вы вместе вылезли из жуткой депрессии и теперь крепко связаны друг с другом, – любила заметить Ника, когда я жаловалась ей на чрезмерную бабушкину опеку. – И потом: что тут такого, Лер? Даже и хорошо, что бабуля учит тебя жизни.

– Тебе легко говорить, – возмущалась я, – ни мама, ни бабушка не осаждают тебя вечными допросами…

– Да просто в этом нет совершенно никакой необходимости, – невозмутимо пожимала плечами Ника. – Я и сама знаю, что надо учиться, учиться и учиться. А вот ты у нас не совсем правильный ребенок, периодически сбиваешься с верного курса.

Что ж, спорить с этим было трудно. Я действительно иногда будто выпадала из ритма привычной для всех жизни и не очень-то соответствовала образу прилежной девочки, в отличие от Ники, которая с самого детства была гораздо более ответственной, целеустремленной и организованной, чем я. Бабушка и раньше частенько ставила мне старшую сестру в пример, а теперь и вовсе возвела ее в ранг образцовой внучки и ученицы, равняться на которую должен каждый, кто хочет чего-то добиться в жизни. Более того, из-за невероятного рвения к знаниям и умения грамотно выражать свои мысли Ника стала для бабушки непререкаемым авторитетом: к ней она всегда прислушивалась и никогда не спорила. А вот со мной – постоянно.

– Ничего, доченька, ты не сердись на нее, – утешала меня мама, с которой бабушка тоже частенько устраивала словесные перепалки, – она ворчунья та еще, но ведь «пилит» тебя без злобы, а лишь для проформы. Ты же знаешь, бабушка и с дедом так своеобразно общалась, любила пожурить его за какую-нибудь мелочь, такой уж у нее характер, что поделать. А намерения у нее благие, поверь. Просто она хочет, чтобы ты выбрала в жизни правильный путь, с отличием окончила школу, получила высшее образование и затем хорошо зарабатывала, а не горбатилась за швейной машинкой, как я…

Мама говорила этой с легкой грустью, и я понимала, почему. У нее была тяжелая работа: чтобы обеспечивать нас с Никой на достойном уровне, маме приходилось шить чужим людям костюмы и платья чуть ли не круглыми сутками, ведь наш отец после развода платил алименты только поначалу, а потом и думать забыл о какой-либо помощи собственным дочерям, да и вообще давно не появлялся в нашей жизни.

Тянуть финансово нашу семью выпало целиком и полностью маме, и она по-прежнему поздно возвращалась из швейного ателье, но теперь приходила домой довольная, улыбчивая, сияющая, с охапками цветов, которых с каждым днем в нашей квартире становилось все больше и больше. Вот и сегодня вечером эта коллекция пополнилась очередным благоухающим букетом, который мама застенчиво показала нам с Никой, заглянув перед сном в нашу комнату, и, ничего не объясняя, отправилась к себе в зал спать.

– Ник, у мамы кто-то появился? – тихо спросила я сестру, примерно догадываясь, почему наш дом постепенно превращается в ботанический сад.

– Все признаки налицо, – заговорщически улыбнулась Ника, понизив голос, чтобы за стеной мама не услышала наш разговор.

– А ты его видела? Ну, этого мужчину, который маму цветами осыпает? – шепотом произнесла я.

– Нет, я вообще понятия не имею, что это за тип, – слегка задумавшись, хмыкнула сестра и пожала плечами. – Но тип явно вполне воспитанный, романтичный и наверняка не бедный, раз так щедро одаривает маму дорогущими букетами. И нас с тобой заодно, – хихикнула Ника, метнув взгляд на наши прикроватные тумбочки, где стояли две вазы: рядом с кроватью Ники – с нежно-розовыми пышными гортензиями, а около моей постели – с шикарными тюльпанами с разноцветными лепестками.

Цветы эти, конечно, были подарены тоже маме, а не нам с сестрой, но в зале уже не хватало места для ваз и трехлитровых банок с разнообразными букетами, поэтому Ника утащила парочку особенно красивых в нашу комнату. Разглядывая причудливые тюльпаны, я все пыталась представить маминого кавалера. Мне казалось, что он должен быть непременно таким же приятным, необычным и радужным, что ли, как эти яркие переливчатые лепестки. А еще – добрым, веселым и очень легким в общении. Душа наполнялась каким-то светлым чувством: я была уверена, что с таким человеком мы с Никой обязательно поладим, ну а мама наконец будет счастлива. Мне очень хотелось в это верить.

Глава 3

– Лерочка? – раздался бодрый голос бабушки в трубке моего телефона. – Надеюсь, ты подготовилась к контрольной по математике?

– По алгебре, бабуль, – поправила я ее, с тоской взглянув на учебник. – Я все выучила, не переживай, как минимум на тройку напишу.

– Что значит «на тройку»? – возмутилась бабушка. – Твоя нижняя планка – четверка, и никак не меньше.

Пообещав, что приложу к этому все усилия, я отключила телефон и скорчила рожицу Нике, глядевшей на меня с легкой насмешкой. Кровать сестры, как всегда, была обложена книгами, и Ника с умным видом читала то одну, то другую, как будто собиралась посвятить этому всю ночь. Я же совсем не горела желанием следовать ее примеру.

– Девочки, я по делам, вернусь поздно! – смущенно проговорила мама, заглянув в нашу комнату, и протянула в дверной проем белые розы, обратившись ко мне: – Держи, Лер, на замену старым.

Я встала с кровати, взяла букет и с грустью посмотрела на поникшие разноцветные тюльпаны в вазе на моей тумбочке. Мне всегда было жаль выкидывать увядшие цветы, но что поделать – они отслужили свой срок… Сменив погрустневшие тюльпаны на горделивые голландские розы, я устроилась поуютнее на своей постели и стала любоваться свежим букетом.

Благородные розы притягивали меня своей удивительной текстурой: я несколько раз аккуратно провела пальцами круговыми движениями по нежной поверхности бутонов, восхищаясь их шелковистости, и один лепесток случайно оторвался… Я сомкнула ладонь, чувствуя, как тонкий запах цветка впитывается в мою кожу, и, приблизив руку к носу, стала вдыхать этот невероятно изысканный аромат.

Закрыв глаза, я стала представлять, что хожу в прелестном саду, касаясь растущих в нем белых роз, их настолько много, что даже листики кажутся снежно-мраморными, все вокруг белым-бело, и я кружусь в этом цветочном великолепии, все быстрее и быстрее, а вслед за мной поднимается вихрь лепестков. Они вращаются вокруг меня, источая дурманящий запах, и мне уже никак не остановиться. Но вдруг я замечаю, что лепестки темнеют, становятся серыми, сливаясь друг с другом и превращаясь в густую дымку. Она окутывает меня все плотнее, и я опять обнаруживаю себя в тумане, в том самом поле, о котором я уж почти позабыла…

***

Я сильно ущипнула себя, чтобы проснуться, но картина вокруг не изменилась. Я вновь стояла босиком на холодной земле, обвитая вязкой серой мглой, сквозь которую едва-едва виднелись мутные силуэты деревьев. Никаких роз, конечно же, и близко не было, а вместо лепестка моя ладонь обхватывала все тот же шероховатый черенок знакомой мне лопаты. Вздохнув, я с силой ткнула клинком в твердую почву и, в очередной раз убедившись, что смысла в копании нет, бросила лопату и побрела, как и раньше, наугад по опостылевшему полю, мечтая поскорее очнуться от этого сна, ведь все равно в нем не будет ничего особенного.

Шаг за шагом я привычно преодолевала сумрачное пространство, поглядывая на свои грязные ноги и размышляя о том, сколько же километров они успели намотать за два прошедших года, бесцельно блуждая по этой туманной пустыне. И ведь рекорды мои были бесполезны… Никто о них не узнает никогда, и медаль мне не выдаст, да что там – даже пятерку по физкультуре не поставит. А это мне уж точно не помешало бы.

Усмехнувшись собственным мыслям, я вытянула левую руку вперед, ожидая, что пальцы, как обычно, утонут в густом тумане. Однако мгла стала потихоньку расползаться. И это означало… это означало, что где-то там, вдали, кто-то есть! Все мое тело тут же напряглось, я чувствовала себя дикой пантерой, готовой в пару прыжков внезапно возникнуть перед своей потенциальной добычей и напасть на нее! Но… Нет-нет, я не повторю своей ошибки из последнего такого сна, когда помчалась сломя голову навстречу возникшей фигуре и лихо проскочила сквозь темноволосую девушку, а потом так и не смогла ее найти. Теперь я буду умнее.

«Пантеры умеют долго ждать», – подумала я, задержав дыхание и сжавшись, словно это могло мне помочь притаиться в сумрачной засаде. Хотя какая там засада – кругом голое поле, прореженное жалким десятком-другим деревьев, да еще и туман рассеивается все стремительнее, словно обнажая меня и выставляя напоказ. И все же я застыла, как бегун на старте, лишь медленно поворачивая головой из стороны в сторону, пытаясь угадать, откуда появится чья-то фигура. Наконец вдали показались очертания человека, и я сконцентрировала на нем все свое внимание, зрение, обоняние – как зверь, выследивший жертву и выжидающий подходящего момента, чтобы застать ее врасплох и повергнуть.

Силуэт все приближался, и я могла уже разглядеть, что он женский, а вскоре рассмотрела человека в деталях. Это была субтильная девушка с темными волосами, в легком коричневом пальтишке и сапожках бежевого цвета. Она напоминала меня саму, с раскосыми зелеными глазами, обрамленными густыми ресницами, и черными бровями дугой, но слегка вздернутый нос и пухлые щеки и губы придавали ее внешности какой-то слишком детский вид. Лицо девушки было мне незнакомо, однако я отчетливо различила на нем эмоции, которые сама ощущала в самом первом своем туманном сне: страх, нет, даже ужас – неописуемый, дикий, всепоглощающий, и безграничную растерянность из-за собственной беспомощности.

Практически не дыша, я стояла прямо по курсу движения девушки, надеясь, что она вот-вот заметит меня, мы поговорим и что-то прояснится наконец. Но… Незнакомка прошла сквозь мое тело, как через пустоту, словно я была незрима и неосязаема. Я опешила, но тут же развернулась за ней и крикнула: «Постойте! Эй! Погодите!» Никак на это не отреагировав, девушка продолжила свой хаотичный путь, ускоряя шаг, испуганно озираясь, спотыкаясь о склизкие комья земли и размахивая руками, силясь разогнать опять сгустившийся туман, не понимая, что сделать это невозможно.

Я торопливо шла за девушкой по пятам, отчаянно стараясь привлечь ее внимание, беспрестанно пытаясь окликнуть, коснуться, задержать, однако ничего не получалось, лишь коричневое пальто незнакомки мелькало передо мной, а рука моя, едва дотягиваясь до него, неизменно утопала в тумане. И все же я упорно преследовала девушку, невзирая на усталость, упрямо продираясь сквозь густой лес, непонятно откуда взявшийся: будто те редкие деревья, что изредка встречались мне раньше, вдруг сконцентрировались в одном месте и мгновенно размножились, разрослись с невероятной скоростью.

Остановиться меня заставила только резкая тупая боль в затылке – на миг мне показалось, что кто-то грохнул меня сзади здоровенным булыжником. Медленно обернувшись, я, конечно же, никого не увидела. Голова закружилась, в глазах все поплыло, и я рухнула наземь. Тело сковало что-то тяжелое, навалившееся на меня неподъемным весом. Горло будто сжали стальные пальцы, а в кадык впился то ли тонкий колючий ошейник, то ли ребристая проволока или цепь. Затем я почувствовала, что оковы ослабевают, и наконец сделала вдох, расслабив тело. Но минутное облегчение тут же сменилось новыми страданиями. Задыхаясь, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание, я жадно хватала губами горячий воздух, обжигающий рот и легкие. Вокруг сгущался едкий дым. Кожа словно пылала, трескаясь и слезая с моего тела ошметками. Не в силах вынести этот адский жар и страшные муки, я отключилась.

***

Проснувшись утром, я машинально ощупала макушку. Ни шишки, ни вмятины, ни тем более какой-то жуткой глубокой раны я не обнаружила, хотя голова просто раскалывалась от дикой боли. Во рту все пересохло, я с трудом сглотнула слюну и поморщилась: в горле сильно саднило.

– Ника-а… – позвала я сестру слабым хриплым голосом. – Кажется, я заболела.

– Ну ясное дело, – в своей манере хмыкнула она, – что, контрольную писать не хочется?

Вяло мотнув головой, я тут же пожалела об этом: в виски будто впились сотни иголок, заставив меня скорчиться от острой боли. Внимательно посмотрев на меня, Ника смягчилась. Сбегав в зал за градусником, она засунула его мне под мышку и прикоснулась ладонью ко лбу.

– Ого! Да ты вся горишь! – ахнула сестра. – Ну что, догулялась без шапки?

Я закрыла глаза. Оправдываться не было никакого желания. Как и рассказывать Нике про мой сон: она бы лишь утвердилась в собственной теории насчет моих личных фантомных болей. А может, все действительно так? Видимо, температура у меня поднялась еще ночью, потому я и ощущала столь явно этот невыносимый жар всей своей кожей, ну и давящее чувство в горле вполне объяснимо.

– Что ж, все не так уж и плохо: тридцать семь и девять, жить будешь, – тоном опытного врача провозгласила Ника, взглянув на градусник. – Дам тебе таблетку. Каким уроком контрольная? Первым, вторым? Выдержишь пару часиков?

Кивнув, я слабо улыбнулась. Ощущая себя мучеником, которому, несмотря на грядущие страдания, предстоит совершить самопожертвование во имя знаний и бабушкиного спокойствия, я приняла жаропонижающее, собралась на занятия и направилась в коридор. Проходя мамину комнату, я заметила, что ее постель с минувшего вечера осталась нетронутой.

– Ник?.. А что, мама вчера так и не вернулась? – удивилась я.

– Ну… Да, она не ночевала дома, – смущенно улыбнулась сестра.

– Как это?! – опешила я: мама никогда еще не оставляла нас с Никой одних в квартире на ночь.

– Да вот так! С кавалером своим, наверное, гуляла. Все, Лер! Побежали в школу, а то опоздаем, и придется краснеть перед всеми, – буркнула сестра и потянула меня в коридор.

***

Написав злосчастную контрольную по алгебре, я облегченно выдохнула: уф, подвиг позади. Да и таблетка, видимо, подействовала – лоб стал заметно холоднее. И все же я еле высидела уроки в школе, чувствуя себя разбитой, слабой, изможденной. «Эти сны меня угробят, – подумалось мне, – надо заканчивать с ними. Но как?»

Я действительно больше не хотела блуждать по ночам по полю, но и не знала, как остановить это безумие, ведь видения приходили сами по себе. И прекращались тоже. Иногда их не было неделями, но стоило мне расслабиться и забыть об этих странных снах, как они случались вновь. Пробуждалась после них я всегда усталая, с чугунной головой, однако такой острой, ощутимой, реалистичной боли, как после сегодняшнего видения с зеленоглазой девушкой, я не чувствовала очень давно – с тех пор, как приснился первый мой сон, про деда.

Вернувшись из школы, я застала дома маму. Хм, обычно в это время она была на работе. Впрочем, в последние месяцы мама вообще вела себя странно, не как раньше, а теперь уже дошло до того, что она даже ночевала непонятно где… Но выпытывать у нее какие-то подробности ни я, ни Ника не смели: у нас так было не принято.

– Дорогая, как самочувствие? – с порога встревоженно спросила мама. Ника, видимо, рассказала ей о том, что я заболела. – Может, вызовем врача?

– Все нормально уже, – отмахнулась я, с болью сглатывая слюну и через силу улыбаясь. – Впереди выходные, отлежусь, чай с малиной попью, и как рукой снимет.

– Вот и правильно! – обрадовалась мама моему напускному оптимизму. – Раздевайся, проходи скорее, у нас гости, – просияла она.

Взглянув на себя в большое зеркало в прихожей и поправив прическу, мама устремилась в зал. Я же по привычке взлохматила волосы, еще больше нахлобучив челку, и последовала за мамой, недоумевая, кто мог к нам прийти: подружек у нее в общем-то и не было, а ради бабушки она вряд ли бы отпросилась так рано с работы, да еще и оделась в свое любимое бархатное платье «для особых случаев».

Увидев в нашем зале высокого статного мужчину, я слегка опешила. Нет, конечно же, я прекрасно понимала, что мама с кем-то встречается и рано или поздно познакомит нас с Никой со своим кавалером, но не ожидала, что он окажется не совсем таким, каким рисовался в моем воображении… Да, гость был необычным и напоминал сказочного принца. Не знаю, что именно вызывало у меня такую ассоциацию: то ли царственная, горделивая осанка незнакомца, то ли его элегантный габардиновый костюм, с выглядывавшими из-под шлицев пиджака манжетами с черными запонками. Белоснежный воротник идеально выглаженной рубашки подчеркивал волевой гладко выбритый подбородок мужчины. Узкие губы, прямой греческий нос и высокий лоб с глубокими вертикальными бороздками на переносице, как у часто хмурящегося человека, придавали аристократизма его лицу, казавшемуся необычайно бледным. Темно-карие, почти черные, пронзительные глаза резко контрастировали со светлой кожей и белесыми волосами, аккуратно зачесанными назад. Мужчина был довольно привлекателен, но эта красота отдавала холодом и мрачностью. И он явно не соответствовал тому светлому образу, что сложился в моей голове: взгляд его казался тяжелым и колючим – было понятно, что этот человек вряд ли будет легок и весел в общении.

– Лерочка, знакомься, это Филипп Покровский, мой коллега, – нелепо солгала мама с сияющей улыбкой, по которой было совершенно очевидно, что наш гость для нее больше чем просто сотрудник. Да и мог ли этот ухоженный щеголь работать в захудалом мамином швейном ателье? Смешно… Скорее, он был главным его клиентом. И явно самым богатым.

Филипп подошел ко мне, протянув в знак приветствия ухоженную руку с длинными пальцами. Я машинально слегка пожала ладонь нашего гостя. Пальцы вдруг закололо, и я поспешила отдернуть их, испугавшись, что Филипп почувствует мою дрожь.

– Мне очень приятно наконец познакомиться с тобой, Валерия, – бархатным голосом произнес Филипп и слабо улыбнулся, как будто сделав над собой усилие.

– Мне тоже, – выдавила из себя я, стараясь не смотреть в пронзительные глаза мужчины, пугающие своей чернотой и серьезностью.

За столом, уставленном деликатесами, сидела довольная Ника. Подмигнув мне, она поманила меня рукой, призывая сесть рядом. Я неуклюже пробралась к сестре, которая, мельком взглянув на сосредоточенного Филиппа и маму, уже что-то увлеченно ему рассказывающую, стала нашептывать мне на ухо: «Лерка, это и есть мамин ухажер, прикинь? Тот самый, что заваливает ее цветами. Смотри, сколько он всего принес, как из ресторана прям! А ты машину его видела? Во дворе? Ну, черную такую, огромную?»

Я нахмурилась, вспомнив, что с трудом обошла громоздкий джип, чтобы войти в наш подъезд, и исподлобья посмотрела на счастливую маму и этого чужого, слишком серьезного мужчину. Я не знала, как реагировать на все это. Нет, конечно же, маме давно было пора наладить личную жизнь: с отцом она развелась лет семь назад, папа и думать о нас с Никой забыл, но все же что-то настораживало меня в этом новоявленном принце на черном джипе. Очень уж он контрастировал с мамой и нашей семьей вообще. Мы жили не бедно, но и вовсе не в роскоши, а мамин кавалер прямо-таки источал респектабельность, был слишком аристократичен, что ли, и весь его лощеный образ резко выбивался из нашей простенькой обстановки, смотрелся инородным в тесной двухкомнатной хрущевке.

– Девочки, вы тут кушайте, отдыхайте… А мы с Филиппом вас покинем, он пригласил меня в театр и ресторан, – проворковала радостная мама, вставая из-за стола и поправляя свое декольтированное бархатное платье нежно-бирюзового цвета, удачно оттеняющее ее голубые глаза. Это был один из лучших маминых нарядов, сшитых ею специально «на выход», и она всегда выглядела в нем великолепно, но сейчас, на фоне дорогущего костюма Филиппа, платье казалось дешевым и несколько нелепым.

– Мы еще увидимся, милые дамы, – сдержанно улыбнулся Филипп, сверкнув черными глазами и церемонно поклонившись.

Мне подумалось, что мы с Никой должны бы в ответ кротко опустить ресницы и изобразить почтительные реверансы, но сделать это сидя за столом было проблематично, и я лишь натянуто улыбнулась, а сестра, привстав, энергично закивала, залепетав:

– Конечно-конечно! Хорошего вам вечера!

Мама выпорхнула за порог вслед за своим экстравагантным кавалером, и мы с сестрой помчались на кухню, смотреть из окна, как они будут садиться в крутой джип Филиппа. Мне опять пришло на ум сравнение со сказочным сюжетом: вот хрупкая золушка робко смотрит на принца, тот изящным движением отворяет дверцу кареты, помогает своей спутнице подняться внутрь, и они уезжают на торжественный бал, где скромной девушке предстоит покорить высший свет своей красотой и грациозностью, попутно очаровав и сурового отца принца, чтобы тот дал добро на их брак. Вот только принц этот почему-то мне совсем не нравился. Не таким я его представляла.

– Значит, мама с ним была этой ночью?.. И что теперь? Он будет жить с нами? – настороженно спросила я у Ники. – Тебе не показалось, что он какой-то… странный?

– Ну… Загадочный тип, согласна. Но у богатых свои причуды, – пожала плечами сестра. – С нами этот денди вряд ли поселится: ну нет у нас места для его смокингов и роялей, – хмыкнула Ника. – Но мама точно достойна такого жениха! А мы как минимум заслужили королевский ужин!

Засмеявшись, Ника схватила меня за руку и потащила в зал. Взяв с тарелки крошечную корзиночку из теста, усыпанную блестящей красной икрой, моя сестра жеманно оттопырила мизинчик и скорчила надменное лицо.

– Милые дамы, не желаете ли отведать тарталетку с икрой заморской, баклажанной? – прогнусавила Ника, склонив голову, как Филипп, когда прощался с нами, и мы обе прыснули от смеха.

Глава 4

Наевшись до отвала устриц, мидий, омаров и других морских деликатесов, каких раньше я и не видела никогда, мы с Никой плюхнулись на мамин широкий диван и уставились друг на друга. У каждой так и вертелась на языке куча самых разных вопросов. И все они, естественно, касались маминого жениха.

– Ну а если честно, как он тебе, Ник? – опередила я сестру, пытливо вглядываясь в ее глаза. – Ты не находишь, что есть в нем что-то неприятное?

– Слушай, я уже сказала, что Филипп и мне тоже показался немного странным, – слегка нахмурившись, начала Ника. – Но ты же знаешь, что первое впечатление о человеке может быть обманчивым. Да, он выглядит как напыщенный мажор, не слишком разговорчив, хмур и вообще, мягко говоря, своеобразен, особенно в этих вот своих великосветских манерах. Но неприятным я его не могу назвать. Согласись, он довольно привлекателен, весьма щедр и очень учтив. Ну а что там внутри, за этой респектабельной оберткой… Маме виднее, но я думаю, что она не могла выбрать себе в пару плохого человека.

– Почему ты так уверена? Мама может ошибаться в нем, как раз-таки потому, что ее разум затуманен влюбленностью и этим аристократически-романтичным антуражем, театрами, ресторанами, букетами, – задумчиво произнесла я. – Но, знаешь, Ник, как-то не стыкуются в моем сознании все эти прелестные радужные цветы и тяжелый взгляд бледнолицего Филиппа. Такое ощущение, что букеты выбирал совсем другой человек, более обаятельный, что ли, более веселый и яркий. Вспомни тюльпаны с разноцветными лепестками…

– Лер, ну ты как ребенок, ей-богу! – хмыкнула сестра. – Если Филипп немножко… эм-м… внешне бесцветный, бледный, скажем так, это вовсе не означает, что он должен дарить своей даме сердца какие-то блеклые букеты. Или ты считаешь, что ему положено выбирать только монохромные цветы? – Ника закатила глаз, цокнув при этом языком и как бы осуждающе покачав головой. – Ты просто включаешь свой юношеский максимализм, делишь все на свете на белое и черное, но ведь жизнь имеет множество оттенков и спектров, как и люди не могут быть исключительно плохими или же образцово-хорошими, пойми. В каждом из нас живут свои ангелы и бесы.

– Даже в тебе? В безупречной умнице-отличнице? – усмехнулась я. – Эх, Ника-Ника, слышала бы твои слова бабушка… Уж она точно бы докопалась, что за бесов ты прячешь за ангельской внешностью.

– Ой, ну прекрати! Речь, во-первых, не обо мне, – хихикнула Ника, технично слившись с темы, и тут же стала серьезной, продолжив: – А во-вторых, бабушку надо бы морально подготовить к новости о Филиппе. Ты же знаешь, насколько она категорична в суждениях… Не хотелось бы, чтобы у нее с твоей подачи сложилось плохое мнение о Филиппе и потом она методично капала бы маме на мозги, в итоге разрушив ее хрупкое счастье. Так что ты помалкивай о своем негативном восприятии, Лер, пожалуйста, прошу! Ради мамы! Мы ведь еще не знаем этого Филиппа, вдруг он окажется все-таки хорошим человеком?

– Хороший человек не улыбается так искусственно, – не отступала я. – Ты заметила, как натянуто, как будто через силу, он выражал якобы радость от знакомства с нами?

– А ты хотела бы, чтобы он хлопал в ладоши и подпрыгивал до потолка от счастья, так, что ли? – стояла на своем Ника. – Люди по-разному реагируют на те или иные ситуации. Ты ведь и сама не особо обрадовалась появлению мужчины в жизни нашей мамы, так? А теперь поставь себя на место Филиппа. Он встречается с женщиной, у которой две практически взрослые дочери. Как он должен относиться к ним? Ну, то есть к нам с тобой? Ему, может быть, вообще неловко, он знать не знает, как лучше с нами обращаться, поскольку это и для него такой же новый опыт, как и для нас с тобой.

– Ну ладно, – сквозь зубы согласилась я, – в этом ты, возможно, права. Но вот другой настораживающий момент: почему же такой мужчина, привлекательный и богатый, не выбрал себе в спутницы женщину без детей? Уж ему-то наверняка легко и просто завести себе невесту без «отягчающих обстоятельств». Ты в курсе, есть ли у него свои дети? Вдруг он вообще женат, а маму держит в любовницах? Откуда вообще он взялся? Как мама с ним познакомилась, где и кем он работает?

– Оу, сколько посыпалось вопросов! Узнаю в тебе гены бабушки, с ее чрезмерной подозрительностью, – начала сердиться Ника. – Лер, ты сама прекрасно знаешь, что мы не можем выведывать у мамы подобные вещи, и таких подробностей мне неизвестно. Я могу лишь предполагать, что мама вряд ли бы связалась с женатым мужчиной, наверняка она проверила, свободен ли он. Что же до того, откуда Филипп взялся, думаю, мама для него что-то шила, какую-то одежду на заказ, может быть, даже тот самый костюмчик, в котором он и явился к нам в гости. Ну а работает Филипп архитектором, причем, судя по всему, довольно успешно. И это информация достоверная, – заключила моя сестра и горделиво посмотрела на меня.

– И откуда же у тебя эта достоверная информация? – прищурившись спросила я.

– Из первых уст! – засмеялась Ника, смахнув с себя серьезность. – Пока тебя не было, мы сидели за столом, и Филипп рассказывал маме о том, что его фирма сейчас занимается разработкой проекта какого-то крупного торгового центра. Вот и весь секрет, Шерлок Холмс ты мой! Все, хватит пустых расследований, со временем мы все узнаем про этого Филиппа. – Ника помолчала и вдруг, будто осененная какой-то догадкой, выпалила: – А не нравится он тебе лишь потому, что подсознательно ты сравниваешь его с нашим отцом. Но, знаешь, что? Папа ему явно проигрывает. Хотя бы потому, что Филипп здесь, с нами, а папы давно и след простыл. Вот ты и злишься.

– Ваши умозаключения ошибочны, дорогой доктор Ватсон! – в сердцах ответила я, почему-то дико рассердившись. – Или как вас лучше называть? Зигмунд Фрейд в юбке? Насколько хорошо вы умеете копаться в чужих душах? А в своей – хоть иногда пытаетесь разобраться? Вы сами-то уверены, что Филипп лучше отца только потому, что этот высокомерный осанистый блондин вдруг нарисовался в нашей жизни со своей цветочно-деликатесной бутафорией? – Я раздраженно махнула рукой в сторону стола и со злостью взглянула на подоконник, утопающий в разношерстных букетах.

Ника досадливо фыркнула и отвернулась, явно надувшись. Повисла неловкая пауза. Мне показалось, что мы обе вспомнили об отце, но не хотели в этом признаваться друг другу. Эта тема была негласным табу в нашей семье: ни мама, ни я, ни Ника никогда особо-то и не говорили о папе, не обсуждали развод и его причины. И лишь бабушка периодически то поминала бывшего зятя недобрым словом, то, наоборот, похваливала его, и это ставило меня в тупик: я попросту не понимала, как она относится к отцу. Впрочем, и в своих чувствах я вовсе не была уверена. Иногда мне его дико не хватало, а иногда в душе разгоралась настоящая ненависть…

Наше с Никой молчание затянулось. Первой, как всегда, от обиды отошла моя сестра.

– Лер, не хватало еще, чтоб мы из-за отца и маминых женихов ссорились, – примирительно сказала она. – Давай просто прекратим эту неоднозначную тему и в кои веки по-настоящему расслабимся. Пятница как-никак, может, телек наконец посмотрим?

Я протянула сестре пульт, давая ей возможность выбрать телепрограмму. Ника стала быстро щелкать каналы, пытаясь найти что-то интересное, как вдруг на экране мелькнуло знакомое мне лицо.

– Стой! Переключи обратно, – вскрикнула я так громко, что Ника испуганно вздрогнула и замерла, не понимая, чем я так взволнованна.

Удивленно посмотрев на меня, сестра растерянно повертела пульт в руках и все же нажала нужную кнопку.

– Просим всех, кто видел эту девушку, незамедлительно сообщить в полицию, – вещал голос ведущего криминальных новостей, в то время как на экране показывали фотографию миловидной незнакомки.

Я всматривалась в это лицо, ощущая, как по коже бегут волны мурашек. Темные волосы, зеленые раскосые глаза, брови дугой, чуть вздернутый миниатюрный носик и пухлые губы – так это же та самая девушка, что привиделась мне ночью!

– Ник… Ты, конечно же, не поверишь, но она мне снилась сегодня, – медленно проговорила я, сама слабо веря в такое невероятное совпадение.

Сестра раздраженно фыркнула:

– Опять ты за свое? Лер, у тебя просто богатое воображение… Или… Погоди, может, опять температура подскочила?

Ника потянулась к моему лбу, но я резко отдернула ее руку.

– Клянусь тебе, именно ее я видела во сне, в коричневом пальто и бежевых сапогах на тонких подошвах. И, по-моему, с ней что-то случилось.

– Ну естественно, что-то случилось, раз ее по телеку показывают, – скривилась в ироничной улыбке Ника.

– Ее ударили по голове, сзади, я уверена. А потом… Потом душили. Ну или она задыхалась в пожаре. Я все чувствовала, и не говори, что мои боли фантомные: я спала на супер-мягкой перьевой подушке, башкой о стены не билась, с кровати не падала, сама себя не душила и не поджигала дом! Но! Все ощущала, как наяву. Меня, а вернее, ее, эту девушку, тюкнули чем-то по затылку. И бросили умирать в задымленном пространстве. И если она еще каким-то чудом жива, то нуждается в помощи, – неожиданно с горечью выпалила я, укоризненно глядя на сестру. – Давай найдем информацию, проверим, а? Мы же не слышали, что говорил диктор в самом начале. Что с ней произошло, почему просят откликнуться тех, кто видел эту бедную девушку?..

– Хм, может, нам сразу в полицию позвонить, рассказать про твой сон? Ну а что, ведь ты как раз и видела пропавшую, пусть и в ночном кошмаре под воздействием высокой температуры, – продолжала ехидничать Ника.

Поворчав на меня еще немного, сестра открыла-таки мамин ноутбук и стала быстро клацать пальцами по клавиатуре. Я буквально вонзилась глазами в монитор.

– Та-ак… Ну вот, сводка криминальных новостей. Транспортное происшествие на Гагарина, драка на Советской, кража на Ольховской… – Ника быстро водила глазами по заголовкам сообщений и наконец выхватила нужную информацию. – О! Кажется, про нее, – ткнула она пальцем в экран, удивленно подняв брови.

Сестра открыла ссылку, и я впилась взглядом в фотографию девушки, размещенную в начале статьи, а затем быстро пробежалась по строкам ниже:

«Пропала 25-летняя жительница города Татьяна С. Последний раз ее видели в четверг, 11 января 2018 года, выходящей вечером из магазина, где девушка работала продавщицей. Она была одета в коричневое драповое пальто и бежевые кожаные сапоги без каблука. Рост 160 см, стройного телосложения, худощавая, волосы темные, длинные, глаза зеленые. Всех, кто может сообщить какую-либо информацию о местонахождении Татьяны, просим позвонить по телефонам…»

– Сегодня пятница, двенадцатое число, – заметила Ника, – странно, что полиция уже ищет ее, ведь еще даже суток не прошло с момента исчезновения. А ведь девушка достаточно взрослая, может, она просто у парня своего осталась ночевать, мало ли… Ну или у подруги какой-то. Впрочем, вряд ли бы родственники забили тревогу без причины, наверняка уже опросили всех знакомых этой самой Татьяны, обзвонили больницы и морги…

Ника внимательно посмотрела на меня, лицо ее было серьезным. Она попросила подробно пересказать ей сон. Выслушав мой сбивчивый рассказ, сестра заскринила на всякий случай заметку о пропавшей девушке и принялась задавать мне вопросы, словно заправский следователь.

– Лер, ты описала одежду этой Татьяны… Ты точно никогда не видела ее вживую, в реальной жизни? Ну, вдруг она мелькнула где-то около школы, или ты встречала ее во дворе, в магазине? – прищурилась Ника.

Я отрицательно замотала головой.

– Так, ладно. А вчера вечером ты не включала телевизор? Может, тебе уже попадались эти кадры, и ты просто забыла?

Поджав губы, я укоряюще уставилась на сестру.

– Ясно… Ты же не смотришь телевизор, ну и, конечно, вчера это еще не могли показывать. Да и заснула ты на моих глазах, с лепестком в руках, – вздохнула Ника, растерянно глядя на меня. – Хм… Ну-ка дай пощупаю твою макушку.

Я послушно обернулась к сестре затылком, и она с пару минут тщательно изучала его, трогая пальцами, прислоняя ладони и раздвигая мои волосы, которые могли скрыть рану.

– Никаких повреждений, – с явным разочарованием резюмировала Ника, вновь развернув меня лицом к себе. Приложив на всякий случай руку к моему лбу и поняв, что никакой температурной горячки у меня нет, сестра удрученно вздохнула. Ее теория о моем фантомном синдроме распадалась… Нахмурившись и почему-то перейдя на шепот, сестра произнесла: – Все это очень странно и антинаучно, но я вынуждена предположить, что ты действительно каким-то невероятным образом увидела во сне пропавшую девушку и почувствовала ее боль… Может, она, бедняжка, и впрямь стала жертвой какого-нибудь гопника, напавшего на нее в темном закоулке, или попала в задымленное здание, упала в обморок и теперь лежит там, задыхается… Но… Как нам помочь этой несчастной Тане?

Я с благодарностью посмотрела на Нику: наконец-то она поверила мне, ну, или хотя бы допустила вероятность того, что мои ночные видения – это нечто большее, чем отражение моих же собственных тревог и недомоганий. Но что делать дальше? Стоит ли бежать в полицию? Нет, это глупо: что я, в общем-то, могу рассказать? Что видела пропавшую Татьяну во сне, но та буреломом прошла сквозь меня и исчезла в тумане? Дядя-полицейский в лучшем случае покрутит пальцем у виска и отправит нас с Никой восвояси, а в худшем вызовет маму, и она затаскает меня по неврологам да психиатрам… По этой причине посвящать ее в наши дела тоже было нежелательно: мама хотя и смотрела иногда всякие передачи о мистических вещах, но все же по-настоящему не верила в них, а сны мои объясняла символизмом, мол, я ищу свой путь в этой жизни – именно так толковались видения о хождениях в тумане в старом соннике, что лежал в мамином шкафу. Однако же то, что сны повторялись и вызывали у меня боль, ее настораживало. Всякий раз, когда я рассказывала маме об очередном таком случае, она порывалась отвести меня к «специалистам», и потому я давно перестала вообще говорить с ней об этом.

Мы с Никой засиделись за ноутбуком допоздна, тщетно рыская в интернете в поисках еще хоть какой-то информации о Татьяне С., пока не вернулась мама.

– Девочки, это что за безобразие? Два часа ночи! Ну-ка брысь к себе, и быстро спать! – рассерженно сказала она, войдя в зал, и мы с Никой ретировались в свою комнату, успев заметить Филиппа в коридоре.

– Ты видела? – потрясенно зашептала я сестре, когда мама плотно закрыла за нами дверь. – Он что, останется у нас?! Ты же говорила, что…

– Лер, они взрослые люди, – хмыкнула Ника. – Ну, переночует Филипп у нас, и что? Жить он точно тут не станет, вот увидишь. Наверняка у него есть своя квартира, раз в десять больше нашей, дурак он, что ли, ютиться с нами в нашей-то каморке? Просто маму, наверное, заберет к себе…

– Ну да… – растерянно произнесла я, засмотревшись на белые розы, что все еще стояли на тумбочке, и вновь вернулась мыслями к Татьяне.

Еще долго мы с Никой перешептывались, обсуждая, что же нам делать, как помочь пропавшей девушке, которой, судя по моему сну, грозит ужасная смерть в пожаре. В конце концов, перебрав немыслимое количество вариантов и в итоге отринув их все, мы решили дождаться следующего дня: вдруг что-то мелькнет в новостях или же мне приснится нечто такое, за что можно будет хотя бы как-то зацепиться?..

Прошла ночь, наступил день, потом другой, третий. Никаких вестей о пропавшей Татьяне С. больше не было, и сны мои снова прекратились. Спустя месяц мы с сестрой почти забыли о случившемся, каждая закружившись в своем водовороте жизненных событий. А потом началась и вовсе напряженная пора: Ника оканчивала школу и была полностью поглощена подготовкой к выпускным экзаменам и грядущему поступлению в вуз, я тоже была вынуждена с головой погрузиться в учебу, чтобы достойно перейти в десятый класс под бдительным контролем бабушки, которая по-прежнему не давала мне в этих вопросах спуску.

Глава 5

– Эй, лентяйка, хватит валяться, погнали с нами! – прямо в ухо крикнула мне мокрая с ног до головы Ника, громко рассмеявшись и стянув с меня широкополую соломенную шляпу.

Я зажмурилась от яркого солнца, тут же защекотавшего мне лицо своими жаркими лучами. Сестра продолжала издеваться надо мной, с силой тормоша и пытаясь стащить меня с лежака своими скользкими от воды руками.

– Никуш, оставь Леру в покое, если она захочет, сама к нам присоединится, – мягко сказала мама, отстраняя от меня Нику, и они умчались по раскаленному песку к высоким пенным волнам, с разбега слившись с ними в единое целое.

Устроившись на лежаке поудобнее, я вновь надвинула на лоб свою шляпу и стала наблюдать за тем, как мама и Ника резвятся в воде, визжа и брызгаясь, словно малые дети. В голове мелькнула мысль: как же все хорошо, словно в прекрасном сне! Но – все происходило наяву, и это был чудеснейший август в моей жизни. Мы сто лет не отдыхали на море, и вот оно распласталось перед нами, причем пляж находился в нашем полном распоряжении: вокруг не было ни души. Мы могли приходить сюда в любое время – наш арендованный коттедж располагался всего в паре минут ходьбы от чистейшего моря необыкновенного бирюзового оттенка. Купаться я не любила, но с удовольствием загорала и созерцала красивейшие пейзажи вокруг.

Насмотревшись на волшебные голубые дали, я снова приняла горизонтальное положение и спрятала лицо от солнца шляпой, закрыв глаза и задумавшись. Как же много чего произошло за последние несколько месяцев! И как круто изменилась наша жизнь…

Мама весной, через пару месяцев после того, как познакомила нас с Никой со своим женихом, переехала к нему в огромный особняк, в пригородный поселок. Конечно же, Филипп предлагал перебраться к нему и нам с Никой, не очень, впрочем, настаивая, но мы обе отказались. Усадьба эта, как называла владения Филиппа мама, была слишком далеко от нашей школы, а менять ее не хотелось ни мне, ни тем более моей сестре, заканчивавшей на тот момент старшие классы. В июле она поступила в институт в другом городе и уже совсем скоро, осенью, уедет туда учиться. Чтобы квартира наша окончательно не опустела и «Лерочка всегда была под присмотром», бабушка, сдав в аренду свои хрущевские хоромы, решила переселиться к нам – сейчас она как раз наводила там порядок и обустраивалась в мамином зале, отказавшись под этим предлогом ехать с нами на море. Мы же с Никой с радостью ухватились за эту поездку как за возможность побыть с мамой «как раньше»: безо всяких там Филиппов и необходимости держать перед ним марку. И именно за это мы с сестрой были благодарны ему, ведь он не только оплатил все немалые расходы, организовав столь шикарный отдых, но и не навязал нам своего общества, сославшись на занятость и какие-то важные проекты в городе.

Тихая корректность Филиппа – пожалуй, единственное, что мне нравилось в нем. Все остальное меня раздражало, хотя я и старалась не выдавать этого. Меня злило, что он будто бы взял и отнял у нас маму, отдалив ее не только территориально, но и морально: наше общение все чаще сводилось к формальным смс с ее вопросами типа «как вы там?» и моими лаконичными ответами а-ля «норм». Мама вообще резко сузила круг своего общения, бросила работу в ателье и крепко обосновалась за городом, не особо-то желая покидать пределы владений своего ненаглядного жениха, в чем я винила исключительно Филиппа.

Бабушка тоже не жаловала молчаливого полузятя, как она его называла, сердясь на то, что мама жила с ним вне брака, да еще и вдали от нас, ее дочерей. Впрочем, хотя бабушка периодически и «пилила» маму за это, думаю, она была вполне довольна тем, что «Ирина строит личную жизнь», ведь такое положение дел как бы давало бабушке право еще больше распространять свое влияние на внучек, чем она успешно и занималась, особенно рьяно воспитывая меня. Ника же по-прежнему благополучно избегала усиленного бабушкиного контроля, продолжая оставаться в ее глазах образцово самостоятельной и ответственной девочкой.

Вопреки опасениям Ники, я никогда не очерняла Филиппа перед бабушкой, не озвучивала перед ней своего негативного отношения к нему, хотя, по словам сестры, мои эмоции было легко прочитать по выражению лица. Но нет, у бабушки сложилось собственное мнение о Филиппе, без моего участия.

– Культурная жизнь, реверансы и цветочки – это, конечно, приятно, но как общаться с этим человеком, если он практически нем как рыба? – неизменно возмущалась бабушка после очередного посещения с мамой и Филиппом какой-нибудь выставки, музея или театра по приглашению галантного, но молчаливого полузятя.

– Бабуль, но ведь он так внимателен ко всем, пусть и в своеобразной манере, – вступалась обычно за Филиппа наша добрая душа – Ника. Хотя она тоже немного настороженно воспринимала маминого жениха, но частенько выступала в роли его адвоката, предъявляя бабушке, например, такие аргументы: – Заметь, Филипп всегда вежливо интересуется тем, как ты поживаешь, как твое здоровье, не надо ли чем помочь, но ты сама отвечаешь довольно лаконично, как же ему в таком случае развивать диалог?

На это бабушка как-то неопределенно хмыкала и умолкала. Но, справедливости ради, надо сказать, что Филипп и впрямь проявлял учтивость в общении с нами, пусть и довольно сдержанную. При встречах со мной и Никой он спрашивал, как мы учимся, не нуждаемся ли в чем-либо, и к тому же щедро снабжал нас деньгами и подарками, правда, передавая это все через маму. Поначалу Филипп даже несколько неуклюже пытался втянуть в коллективные культпоходы и меня с Никой, но мы обе технично сливались, ссылаясь на безумную школьную нагрузку, и в какой-то момент нас попросту перестали звать с собой. Не особо горели мы желанием и выбираться к маме за город, несмотря на ее частые приглашения. В итоге за все это время мы гостили в доме Филиппа лишь дважды: в первый раз весной, когда вместе с бабушкой, Никой и мамой отправились «знакомиться» с особняком, и второй раз – совсем недавно, когда я и сестра побывали там перед поездкой на море. Оба наших визита длились недолго: мы переночевали в усадьбе, и утром вернулись в свою квартиру.

Не знаю, как бабушка и Ника, а я в гостях у Филиппа чувствовала себя некомфортно. Мне вообще не нравилось ни это место, вечно утопающее в туманах, ни сам дом. Расположенный на отшибе, в плотном кольце ветвистых деревьев-великанов, трехэтажный особняк в классическом стиле, с белыми стенами и непроглядными зеркальными черными окнами, скрывающими за собой слабоосвещенные коридоры и комнаты, напоминал мне самого Филиппа с его аристократическим бледным лицом и темными глазами, за которыми он прятал все свои эмоции. Мама как-то с гордостью обмолвилась, что дом был построен по собственному проекту ее жениха – суперталантливого архитектора Филиппа Покровского, всегда мечтавшего жить на лоне природы и потому обосновавшегося в этом «колоритном местечке». Что ж, неудивительно, что сие оригинальное строение, окруженное глухой чащей как неприступной крепостной стеной, стойко ассоциировалось у меня с его хозяином, который отгораживался от людей точно так же, как лесная глыба заслоняла от мира его одинокий особняк.

Мне вспомнилось, как мы все – мама, бабушка, Ника и я – впервые оказались во владениях Филиппа. Пока он отгонял машину в гараж, мама восхищенно озиралась по сторонам, шумно вдыхая воздух леса, обрамлявшего двор, бабушку же этот пейзаж, как она выразилась, у черта на куличках, не впечатлил, и она в своей манере недовольно заметила:

– И как ты собралась тут жить, Ирина? В этой глуши, да еще и с таким угрюмым полумужем? За всю дорогу и слова не вымолвил, только зыркал своими угольками то на приборную панель, то на дорогу… Бирюк какой-то, ей-богу!

– Мамулечка, перестань, – поморщилась мама. – Тебе не угодишь: Виктора балаболом называла, и, надо сказать, вполне заслуженно, Филиппа теперь вот бирюком окрестила, но совершенно зря… Что, лучше, если б он пустыми словами разбрасывался, как Витя? И где же сейчас мой бывший муженек, веселый да общительный, не подскажешь? Может, в рабство какое попал, что дочкам ни позвонить, ни написать, ни рубля выслать не в силах?

Бабушка, сраженная железным аргументом мамы, сердито поджала губы, успев буркнуть себе под нос: «Витенька хотя бы законным зятем был, а Филька этот… пф…»

Я мысленно улыбнулась: бабушка нечасто назвала нашего с Никой отца так ласково – Витенька. И хотя в душе кольнуло теплом, ведь я помнила папу хорошим – шутливым, задорным, ласковым, тут же дикая обида захлестнула меня. Мама права: отцу мы не нужны, раз за прошедшие годы он даже строчки нам не написал. Филипп же, каким бы он ни был, никуда не сбегал и пусть своеобразно, но заботился о чужих дочерях.

Мы прошли в дом и чуть не ахнули: за зеркальными дверями, в просторной празднично украшенной гостиной, больше похожей на необъятный тронный зал, был накрыт богатый стол, к которому вела длинная ковровая дорожка. Словно оказавшись на торжественном балу, мы чинной вереницей проследовали за Филиппом к стульям с высокими резными спинками и с его помощью расселись по местам, растерянно глядя на множество непонятных столовых приборов, разложенных по обе стороны белоснежных тарелок. Вдруг тишину разрезал громкий верещащий звук: засигналил джип Филиппа. Он бросился бежать по ковровой дорожке к выходу и скрылся за парадными дверями. А через секунду появился… на пороге кухни, совсем с другой стороны огромной гостиной, такой радостный и сияющий, каким мы никогда его раньше не видели. Мы все буквально разинули рты, не понимая, как Филипп мог так быстро оббежать большущий дом и зайти в него с заднего входа.

– Вуаля! – театрально воскликнул Филипп, щелкнул каблуками начищенных до блеска туфель и достал из-за спины четыре громадных букета, расплывшись в широкой улыбке.

– Ира, а твой жених умеет удивлять, – потрясенно проговорила бабушка. Достав очки из футляра, она нацепила их на нос и устремила взор вдаль, стараясь разглядеть то ли Филиппа, стоявшего метрах в тридцати от нашего стола, то ли цветы в его руках.

Мама сидела за столом растерянная, как-то настороженно всматриваясь в Филиппа и то и дело близоруко прищуриваясь – зрение подводило и ее. Мы с Никой непонимающе переглянулись. Скрипнула парадная дверь, и мы чуть не попадали со стульев, увидев, как в гостиную входит… еще один Филипп! Шагнув на ковровую дорожку, он отвесил нам поклон, и колыхавшиеся за его спиной разноцветные гелевые шарики взмыли вверх, к высокому потолку. Бабушка схватилась за сердце, Ника нервно засмеялась, а мама вскочила со стула и застыла, не зная, к какому из двух Филиппов кинуться.

– Дамы, спокойно, это был лишь первый сюрприз! – просиял Филипп с цветами. Его двойник без букетов стоял в отдалении молча, держа за ниточку единственный не улетевший шар небесно-голубого цвета.

– Не люблю сюрпризы, – недовольно хмыкнула бабушка. – Ирина, может, ты мне объяснишь наконец, кто из них твой кавалер? – начала сердиться она.

Мама же лишь ошеломленно хлопала ресницами, поворачивая голову то в сторону одного мужчины, то в сторону другого, точно такого же, вплоть до серебристого галстука на шее.

– Простите, Антонина Ивановна, – сказал серьезным тоном Филипп, стоявший в начале ковровой дорожки. – Пожалуй, шутка оказалась не совсем удачной. Знакомьтесь: это Феликс, мой старший брат…

Мужчина с цветами медленным шагом пересекал гостиную, и чем ближе он подходил к нам, тем явственнее становились его отличия от привычного нам Филиппа: подбородок Феликса был чуть шире, нос немного длиннее, чем у брата, на щеках виднелись симметричные ямочки и легкая щетина. Никаких вертикальных межбровных складок у Феликса не имелось, зато возле век пролегли тонкие паутинки морщинок, какие бывают у часто смеющихся людей. И только его глаза были точь-в-точь как у младшего брата: такие же черные, резко выделяющиеся на бледноватом лице и контрастирующие со светлыми бровями и волосами, аккуратно зачесанными назад, как и у Филиппа. Очень похожи братья были и телосложением: оба высокие, статные, с благородной осанкой.

По-прежнему улыбаясь во все тридцать два зуба, Феликс стал вручать свои букеты: сначала бабушке, затем маме и Нике, каждой из них целуя руки и артистично кланяясь. Это выглядело так мило и забавно, что мы все расслабились и заулыбались, и даже бабушка растаяла и наблюдала за происходящим посмеиваясь и одобрительно покачивая головой.

Когда старший брат Филиппа подошел наконец ко мне, уголки его рта дрогнули и резко опустились, а в черных зрачках вспыхнуло удивление. Возможно, мне это только показалось, я ведь натура впечатлительная. Тем более что в следующий момент Феликс заговорщически подмигнул мне, вновь нацепил на себя лучезарную улыбку и принялся развлекать присутствующих дам. Весь вечер он балагурил, неустанно шутил, успевая ухаживать за каждой из нас, в то время как серьезный Филипп помалкивал, поглядывая то на прицепленный к спинке стула мамы голубой шарик, то на ее такого же цвета глаза, устремленные на Феликса. Я тоже посматривала на маму – смеющуюся, сияющую, счастливую, и сожалела, что она выбрала в женихи не того брата, кого надо бы…

На следующий день, вернувшись домой, мы с Никой принялись делиться впечатлениями о Феликсе, о котором, судя по всему, раньше не знала даже мама, хотя на тот момент она уже несколько месяцев встречалась с Филиппом. Этот факт удивлял меня больше всего.

– Странно, что Филипп ни разу не обмолвился о своем брате, как будто хотел его скрыть, – начала я разговор, который пыталась завязать с сестрой еще в особняке, но тогда нам с Никой все никак не удавалось побыть наедине.

– Что тут странного? – как всегда, заняла позицию адвоката Филиппа моя сестра-будущий психолог. – И что значит «хотел его скрыть»? Вечно ты ищешь какую-то подоплеку в самых невинных вещах… Ты же видела, как они похожи. Филипп и Феликс хотели сыграть на этом, решили проявить оригинальность и придумали такое вот неординарное знакомство с нами, которое всем уж точно запомнится надолго!

– С этим не поспоришь, – согласилась я, с улыбкой вспомнив наши выражения лиц, когда братья появились в разных концах столовой. – Ника, мы с тобой, конечно, уже привыкли к особенностям Филиппа, но ты не думаешь, что маме больше подходит Феликс?

– Какой смысл об этом рассуждать? – хмыкнула Ника. – Переметнуться к Феликсу мама не сможет, да и вряд ли захочет, ведь она выразилась довольно четко, когда сказала бабушке, что ей по горло хватило пустого балагурства нашего отца. Зачем же наступать на те же грабли? Лерочка, я не раз говорила об этом, и ты, надеюсь, сама со временем поймешь, что главное не внешнее поведение человека, каким бы замечательным он ни казался, а то, что у него внутри. В жизни часто бывает так, что спокойный молчаливый человек намного порядочнее и надежнее залихватского весельчака, за бравурной маской которого может скрываться черная душа негодяя.

Поразмыслив над словами сестры и решив, что она тем самым проводит параллели с нашим отцом, считая его самым последним подлецом, пусть и веселым, я все же осталась при своем мнении о Феликсе, и с каждой встречей с ним оно лишь укреплялось во мне. В те редкие моменты, что мы виделись с Феликсом, я улавливала в его глазах гораздо более искренний ко мне интерес, чем в холодно-внимательном взгляде Филиппа, и интуитивно симпатизировала старшему брату сильнее, нежели младшему. Было в Феликсе что-то такое… необъяснимо притягательное, и это нравилось мне и одновременно приводило в смятение.

Вспомнив Феликса сейчас, лежа на берегу ласкового моря, я почему-то с легкой ноткой грусти подумала, что вот он бы точно не помешал нашему отдыху, а только придал бы ему очарованья. Живо представив ясную, открытую улыбку Феликса, я поддалась охватившей меня дреме и вскоре уснула под убаюкивающий шум морских волн.

Глава 6

Сладко потянувшись, я взглянула на экран смартфона: 19.01.2019, суббота, 08:00. Эх, можно бы поваляться еще часок, подремать, ведь сегодня в школу не надо, но… Спать уже ни в какую не хотелось: вот он, закон подлости в действии, ведь в учебные дни я еле заставляла себя встать, а в выходные бодрость так и тянула меня с кровати прочь. Тренькнул телефон – пришла смс-ка от мамы: «Как вы там, мои хорошие?» «Не переживай, все ок, собирайся спокойно к своему Хеопсу!», – быстро напечатала я ответ и поспешила на кухню, откуда доносился вкусный запах жареных гренок.

– Ну, и чего так рано встала? Спала бы еще, Лер, – увидев меня в дверном проеме, заворчала по-доброму бабушка, – а я бы как раз в магазин успела сбегать.

– Так а зачем в магазин-то, бабуль? – удивилась я. – Вчера я все купила. Сейчас позавтракаем с тобой и будем выдвигаться.

Я подошла к большой холщовой сумке и заглянула внутрь, все лежало в ней: конфеты, церковные свечки, искусственные цветы – традиционный набор, с которым каждый год, девятнадцатого января, в день смерти деда, мы с бабушкой ездили на его могилку.

– А яблоки? Он же их так любил, а мы без них на кладбище собрались, – грустно сказала бабушка.

Мне почему-то стало стыдно. Как же я могла забыть про яблоки? Впервые за три года…

– Я скоро, бабуль, ты, главное, не волнуйся, – крикнула я уже из коридора, быстро накинув на себя пуховик и обувшись.

Выскочив из подъезда, я быстрым шагом направилась к ближайшему овощному. Он был в двух кварталах от нашего дома, и я очень обрадовалась, увидев, что магазин уже работает. Шагнув за порог, я сразу же заметила то, что мне было нужно: ярко-красные яблоки лежали горкой в одном из лотков, призывно поблескивая глянцевыми боками. Выбрав несколько самых красивых фруктов и оплатив покупку, я поспешила домой, подрагивая от холода: зима в этом году выдалась на редкость морозная. Решив сократить путь, я свернула на улицу Ленина и, проходя мимо магазинчика со стеклянными стенами, невольно притормозила, пораженная интересным контрастом: там, внутри, отгороженная от высоких сугробов толстыми прозрачными перегородками, казалось, спряталась настоящая весна – на полу и на витринах стояли десятки вместительных ваз с самыми разнообразными цветами. Залюбовавшись этим прелестным видом, я невольно вспомнила о шикарных букетах, которые когда-то дарил маме Филипп и которые Ника утаскивала в нашу комнату.

«Надо же, как летит время и как все-таки непредсказуема жизнь, – подумалось мне, – еще год назад мама сутками сидела за швейной машинкой, а потом откуда ни возьмись явился Филипп и превратил ее жизнь в сказку. И уже завтра они вместе будут балдеть в теплом Египте, где уж точно не замерзнут так, как я сейчас».

С сожалением оторвав взгляд от цветочного великолепия и переведя его на искристый снег, слепящий глаза, я передернулась от слишком яркого света и от мороза и поспешила домой.

– Лерочка, ну что же ты так долго, я уже волноваться начала, – всплеснула руками бабушка, когда я, запыхавшись, чуть ли не вбежала в квартиру.

– Прости, бабуль, замечталась по дороге, – ответила я. – Зато, смотри, какие яблочки красивые добыла!

Быстро собравшись, мы отправились наконец на кладбище.

***

На дедушкиной могилке возвышался памятник из черного гранита, который мы поставили спустя год после похорон, еще в 2017-м. Мне прямо-таки хотелось поблагодарить талантливого мастера, который сумел настолько хорошо перенести на камень черты деда, что он выглядел очень похожим на себя, настоящим, живым. Бабушка обычно тихо плакала, всматриваясь в это лицо, ну а я ставила у надгробия чашку с конфетами и яблоками, обновляла во вкопанных в землю вазах цветы, зажигала свечу и наблюдала, как ее огонек словно оживлял искринки в глазах дедушки. В этом я видела особое волшебство. Конечно, глупости о том, что дед не похоронен, а куда-то на время уехал, я давно забыла. Но мне по-прежнему казалось, что между нами осталась какая-то загадочная связь, что дедушка пытался поведать о каком-то секрете, что-то открыть мне в том самом сне, и я внимательно вглядывалась в эти отблески огня в его глазах, надеясь, что на меня наконец снизойдет озарение.

– Тетенька, дайте яблочко, помянем вашего родственника, – раздался вдруг детский плаксивый голосок.

Я отвела глаза от дедушкиного портрета – за оградкой стоял цыганенок, а чуть поодаль от него такая же чумазая девчушка. Бабушка обрадовалась и стала совать детям в руки конфеты и яблоки.

– Ребята, поминайте, пожалуйста, раба божьего Владимира, – попросила она.

Цыганчата, распихав добычу по карманам, стали быстро удаляться, ловко снуя между могильными оградками. Вдруг девочка споткнулась, выронив яблоко, испуганно оглянулась на меня, сверкнув черными глазами, и ускорила шаг. Спустя пару минут парочка уже скрылась из виду, а яблоко осталось лежать метрах в тридцати от нас с бабушкой, алея ярким пятном на белом снегу. Я подошла к тому месту, подняла яблоко и машинально положила его на чужую, совсем свежую могилку с тремя ритуальными венками и простым деревянным крестом с привинченным на нем портретом в черной рамке. Скользнув по фотографии взглядом, я уже направилась было к бабушке, но что-то меня зацепило. Сделав шаг назад, я всмотрелась в снимок и похолодела: на нем была темноволосая курносая девушка с зелеными раскосыми глазами и пухлыми губами – та самая, пропавшая, из моего последнего туманного сна!

«Татьяна Смирнова. 10.03.1993 – 12.01.2018» – значилось на табличке. Опешив, я несколько раз перечитала эту короткую запись и крепко задумалась, потрясенно уставившись на припорошенный снегом бугорок земли, под которым упокоилась девушка… Из ступора меня вывел голос бабушки.

– Поехали домой, Лерочка, – крикнула она мне, – хватит тут мерзнуть. Володю нашего навестили, пора и возвращаться.

Я сфоткала портрет умершей девушки и сразу же отправила его сестре, добавив подпись: «Ник, смотри, кого я нашла на кладбище. Помнишь ее?» На быстрый ответ я не надеялась: в последнее время сестра была вечно занята и иногда не реагировала на мои сообщения весь день. Но тут телефон пиликнул мгновенно: «Охренеть! Значит, ты была права, и ее-таки грохнули… Бедняжка…»

***

Всю дорогу до дома, пока мы ехали с бабушкой в маршрутке, я не отлипала от телефона, пытаясь откопать в Интернете хоть какую-то информацию о Татьяне Смирновой, но ничего так и не нашла. Даже заметка годичной давности о пропаже девушки будто испарилась, никаких следов того случая я не обнаружила.

Вернувшись домой, я первым делом кинулась к маминому ноутбуку, вспомнив о том, что Ника делала скрин новостной заметки об исчезновении Татьяны С., и молясь, чтобы он сохранился в памяти лэптопа. Наконец, перерыв все папки, я наткнулась на этот файл. Информации было крайне мало, я перечитала ее несколько раз, а затем открыла снимок на своем телефоне, сделанный на кладбище, и стала мучительно в него вглядываться, словно чувствуя, что что-то не так. Фото в статье и на кресте на могиле Татьяны были одинаковыми, даты тоже вроде бы сходились: Таня пропала 11 января 2018 года, скриншот заметки о ней сделан 12-го, в тот вечер, год назад, мама познакомила нас с Филиппом, я это точно помнила. Выходит, Татьяна умерла на следующий день после своей пропажи, но… Почему же могилка девушки совсем свежая? Будто ее похоронили недавно, от силы неделю-две назад. Как так? Что за чертовщина?.. Где была умершая весь этот год?

«Что же с тобой случилось, Таня Смирнова?» – спрашивала я зеленоглазую девушку, вглядываясь в ее фото и сожалея, что уже давно не вижу туманных снов. А, может, их как-то вызвать? Вдруг получится? Вдруг я смогу найти Татьяну там, в сумрачном поле?

Устроившись в своей кровати, я изо всех сил стараясь расслабиться, но ничего не получалось. В голове носились самые разные мысли, они будоражили воображение, и от этого спать вовсе не хотелось. Устав без толку ворочаться, я походила по комнате, постояла у окна, заглянула в зал – бабушка смотрела телевизор, попивая чай, но, увидев меня, всполошилась: «Все нормально, Лерочка?» Я кивнула и закрыла дверь. Взор упал на кровать Ники. Как же мне все-таки не хватало ее! Сейчас бы сестра щебетала о своей психологии, а я засыпала бы себе спокойно под этот тоненький голосок…

Я прилегла на постель Ники. Под подушкой что-то хрустнуло. Засунув под нее руку, я выудила книжку. «Проработка психотравм: пять шагов к самоисцелению» – значилось на глянцевой обложке. «Ну естественно, чем еще может зачитываться будущий великий психолог», – хмыкнула я себе под нос.

Знакомиться с учебниками Ники мне не хотелось, но все же я открыла первую страницу. Как ни странно, я довольно легко одолела вступление. Это была, скорее, популярная психология, чем специализированная литература. Но встречалось множество неясных мне терминов типа «аннигиляций» и «интроспекций». Запутавшись в подобных заумных словечках, вскоре я начала уставать от всяких «триггеров» и «паттернов», перестав понимать, о чем вообще идет речь. Вчитываясь в строчки снова и снова, я чувствовала, что веки мои тяжелеют, глаза слипаются, и вот уже черные буквы стали расплываться на белой бумаге, постепенно растворяясь в ней и превращаясь в одно серое, туманное пятно…

***

Промозглая пелена обвивает меня, неприятно липнет со всех сторон, а я ликую: ну наконец-то, я снова очутилась здесь, ура! На этот раз я буду идти в точности как тогда, в самый первый раз. Так, где моя лопата? Ага, в правой руке, отлично. Теперь нести ее в разы легче: древко уже не такое длинное, ведь я выросла, а лопата – нет. Втыкать в землю клинок тоже стало гораздо сподручнее. Шаг за шагом я продвигаюсь вперед, держа левую руку вытянутой и стараясь не обращать внимания на то, как быстро она немеет от напряжения.

В ногах покалывает, в висках молоточком стучит: «Иди. Иди. Иди». И я иду, иногда спотыкаясь, но все же не падая, терпеливо ожидая момента, когда туман начнет наконец рассеиваться. И вот он, тот самый миг. Мгла редеет, я замираю, увидев хрупкий силуэт, он надвигается на меня все стремительнее, я же просто стою, не шелохнувшись, готовясь к тому, что Татьяна (а я уверена, что это она!) пройдет сквозь меня, и тогда я развернусь и последую за ней и буду идти по пятам до тех пор, пока мы вместе куда-нибудь не дойдем и что-нибудь не увидим.

Темноволосая фигура все ближе и ближе. Вот-вот я пропущу ее через себя. Пять, четыре, три, два… Б-ба-бах! Девушка налетает на меня и сносит с ног, я не успеваю опомниться, как мы обе падаем в разные стороны, резко поднимаемся и потрясенно смотрим друг на друга. Что-о-о?! Она меня видит?!

Зеленоглазая девушка настороженно глядит то на меня, то на мою лопату, что валяется рядом, а я мотаю головой, силясь осознать, как случилось это чудо. Впервые за последние три года я столкнулась в этом дурацком поле с человеком. Столкнулась, именно столкнулась! И очень даже ощутимо: лоб ныл от удара, и я несколько раз пощупала его, желая убедиться, что шишка реальна. Продолжая тереть ушиб, я обескураженно всматривалась в лицо девушки. Это была не Татьяна Смирнова.

– Кто вы? Где я? – испуганно спросила незнакомка, хлопая пушистыми черными ресницами.

– Меня зовут Валерия, а где мы находимся, я и сама не понимаю, – ответила я, умолчав о том, что бывала в этом странном месте уже раз пятьсот, если не больше. – А вы кто и как тут оказались?

– Я Тома… Тамара… – растерянно представилась зеленоглазая, приподняв соболиные брови. – Как я тут оказалась?.. – словно робот, повторила она мой вопрос и вновь опасливо взглянула на лопату. – Мой пациент, он… Я пыталась ему помочь, правда, я очень старалась, но… Я совершила ошибку, и он… он…

Тома широко раскрыла глаза, с ужасом уставившись на меня, а я, будто оглушенная обухом по голове, ватным комом повалилась наземь. Шею сдавило тугим ошейником, задыхаясь, я пыталась крикнуть: «Помоги!», но издавала лишь слабые хрипы, с ужасом слыша, как хрустит мое горло. В следующий миг взорвался дикой болью низ живота, в меня словно раз за разом впивался твердый холодный кол, раздирая лоно снова и снова, пока из него не хлынула кровь, быстро расползающаяся подо мной. В глазах все плыло, силы покидали меня. Последнее, что я увидела, это алые брызги моей крови на белоснежных сапожках Тамары, стоявшей рядом. Брызги стекались в пятна на лаковой поверхности, становясь все темнее: вот они уже красные, пунцовые, бурые и… резко черные. Занавес, я утонула во мраке.

***

Очнувшись ото сна, я первым делом ощупала горло и облегченно выдохнула, не обнаружив никаких повреждений. Что ж, возможно, я заснула просто в неудобном положении, потому и ощутила во сне боль в шее?.. Но низ живота мучительно ныл, а подо мной было подозрительно тепло и липко. Засунув руку под себя и вытащив обратно, я ошеломленно уставилась на нее: в свете уличного фонаря, услужливо освещавшего часть темной комнаты, я разглядела на ладони кровь. «Месячные, блин… Кто только их придумал», – с досадой подумала я и встала с кровати.

Сменив белье и улегшись уже на свою постель, я стала размышлять над смыслом только что увиденного сна. Ника наверняка опять уверяла бы, что все элементарно: мое физическое состояние, а именно – резко наступившая менструация, как бы отразилось в ночном видении. Что сказала бы мама, я прекрасно знала, ибо давно изучила ее сонник вдоль и поперек: кровь снится к родне, обувь – к женихам. Хм… Будет свадьба у кого-то из наших близких? Но при чем тут Тамара? Таких родственниц у нас нет. И имя какое-то… слишком редкое, восточное, что ли. Никаких Тамар я вообще не знаю, ну, разве что Гвердцители – бабушка любила эту певицу, часто ее слушала. Но в моем сне была явно не Гвердцители, хотя густые черные брови девушки и слишком пышные ресницы намекали на ее неславянское происхождение.

Что-то с этой Томой все-таки случилось, ведь я так остро ощущала боль. Впрочем… С чего я взяла, что это ее боль? Она говорила что-то о своем пациенте, о том, что ошиблась. Может, эта девушка хирург? И не справилась с операцией, задела скальпелем какой-то важный орган? Вот кровь и хлынула из нутра бедолаги, а я ощутила все на себе… Нет-нет! Это бред. Ведь я чувствовала боль в шее и между ног, но вряд ли бы Тамара душила своего пациента, да еще и тыкала в его промежность чем-то твердым: во сне она не производила впечатление неадекватной девицы. Нет, скорее всего, это какой-то ненормальный пациент напал на нее, возможно, даже изнасиловал… Я уверена, что ощутила все-таки боль самой Томы, как когда-то – Тани Смирновой и… моего дедушки. Но как же мне помочь Тамаре, как найти ее?

Вопросов возникало все больше, а ответов не было. Единственное, что я отчетливо понимала, это то, что Тамаре из моего сна грозит опасность. Или беда уже настигла ее. Ведь Татьяна Смирнова, которая приснилась мне год назад, умерла на следующий день после моего сна, но вдруг она могла бы уцелеть, если бы мы с Никой все-таки нашли ее, предприняли какие-то активные действия именно тогда, 12 января? Возможно, и у Тамары есть пусть маленький, но все же шанс на спасение, и я должна поскорее отыскать ее, предупредить, предотвратить несчастье, вместо того, чтобы преспокойненько лежать тут в теплой постели и распотякивать сама с собой.

Еле дождавшись, когда за окном забрезжит рассвет, я накатала сообщение Нике: «Привет. У тебя случайно нет знакомых девушек по имени Тамара?»

Естественно, сестра не ответила. Скорее всего, она еще спала. Я же не могла больше бездельно валяться в кровати и решительно открыла ноутбук.

Помучив поисковую строку браузера запросами с вариациями слов «Тамара, врач», «Тамара, медик», я быстро поняла, что ничего толкового из этого не выйдет: уж слишком никчемной информацией я располагала. Тома могла быть каким угодно врачом: хирургом, окулистом, участковым терапевтом, наконец. Докторов с таким именем нашлось очень много, но большинство было либо без фотографий, либо из других регионов, а мне почему-то казалось, что девушка из моего сна непременно живет в нашем городе. Ну, или жила… Как Таня Смирнова. Вспомнив о ней, я с новыми силами набросилась на Интернет, на этот раз атакуя соцсети. Ну ведь Татьяна молодая совсем была, неужели не селфилась, нигде не выставляла свои фотки, не вела какой-нибудь блог? Если я найду хоть что-то о Тане, возможно, это как-то выведет меня и к Тамаре, ну не зря же они обе являлись в мои сны, что-то должно их связывать.

Полных тезок несчастной Тани Смирновой, живущих в нашем городе, нашлось всего десять, но они и близко не были похожи на покойную бедняжку. Тогда я решила просмотреть странички людей с такой же фамилией, надеясь обнаружить среди их фотографий саму Татьяну. Занятие это оказалось муторным и неблагодарным: Смирновых в стране тьма тьмущая – только в нашем городе их было больше двухсот, и разгребать эти фотоархивы мне пришлось бы несколько недель подряд. Я пообещала себе, что буду изучать аккаунты этих бесчисленных Смирновых порциями: ну, скажем, по пять штук в день. На сегодня план был уже выполнен, да и голова гудела от обилия информации – мне нужна была передышка.

Глава 7

Я собралась выпить кофе и на цыпочках, дабы не разбудить бабушку, стала пробираться через зал на кухню. На полпути половица предательски скрипнула, и бабушка тут же открыла глаза.

– Ты чего опять встала ни свет ни заря? В воскресенье-то… Случилось что? – встревоженно спросила она.

– Не, бабуль, все нормально, спи, – шепнула я, невольно взглянув в ее сторону. На столе у дивана лежал толстый фотоальбом. Удивившись, я спросила: – А это что, ба? Ты фотки рассматривала какие-то?

– Да вот, когда вернулись мы с тобой вчера, с могилки-то дедушкиной, такая тоска одолела меня, что захотелось Володю моего увидеть, жизнь нашу с ним вспомнить. Иди, я покажу тебе, какими счастливыми мы были… – сказала бабушка и похлопала ладонью по дивану, призывая меня устроиться рядом.

Я села около бабушки, и она открыла альбом. Со старых черно-белых снимков на меня смотрели бабушка и дед, совсем молодые, улыбчивые, беззаботные. Вот они оба выпускники вуза – позируют на фоне института, вот идут в обнимку по красивой аллее, а вот купаются в море, брызгаясь и смеясь. С особым интересом я разглядывала свадебную фотографию: дед в слегка поношенном костюме и бабушка в светлом простеньком платье сияли от счастья, и лучики любви в их глазах делали снимок каким-то живым, казалось, будто вот-вот молодожены сдвинутся с места и выпрыгнут из пожелтевшего фото…

– Бабушка, какая же ты была красивая, – не удержалась я, с восхищением вглядываясь в ее лицо на снимке и затейливую высокую прическу. И тут же, спохватившись, исправилась: – Ну, то есть ты всегда была красивая, и сейчас тоже. Но здесь, рядом с дедушкой…

– Милая, не стоит меня утешать, – улыбнулась бабушка. – Моя красота померкла в тот же миг, когда Володи не стало. Не нужна она мне больше. Ты поймешь когда-нибудь потом, когда встретишь свою судьбу. Мы красивы, пока любимы и пока любим. Ну и пока не ленимся ухаживать за собой, как минимум причесываясь по утрам, – засмеялась она, взъерошив мою и без того растрепанную шевелюру. – Кстати, если ты наконец-то перестанешь вечно взлохмачивать волосы и стричь свою челку по брови, а отрастишь ее подлиннее и соберешь вот так, повыше, будешь ну прям вылитая я на этом снимке, – бабушка одной рукой приподняла мои черные пряди вверх и пригладила их, а другой ткнула в свадебное фото. – Только шпильками закрепить прическу надо, – добавила она.

– Ба, да эти шпильки – прошлый век, кто ими сейчас пользуется? – хмыкнула я, смахивая бабушкину руку со своей головы и вновь нахлобучивая волосы. Бабушка разжала пальцы, ладонь упала на фотоальбом, и от неосторожного движения пара страниц перелистнулась.

Я с удивлением уставилась на цветной снимок, на нем бабушка была особенно красива: ее зеленые глаза выгодно оттенялись темными распущенными гладкими волосами, присобранными сбоку затейливой заколкой с зеленым камушком, но еще больше меня зацепил парень, сидевший рядом вполоборота и не сводивший с бабушки влюбленных глаз.

– А это еще кто? – недоуменно спросила я.

– Да так… Никто, – нехотя ответила бабушка, поспешив перевернуть страницу.

– Погоди-погоди, – запротестовала я, снова раскрыв альбом на нужном месте. – Что за парень? Я нигде раньше не видела его на фотках. Твой кавалер? Еще до дедушки? Ты не рассказывала…

– Лер, да нечего тут рассказывать, – нахмурилась бабушка. – Ну был у меня ухажер, вот только не сложилось у нас ничего. Повстречались-повстречались, да разбежались. А потом я с Володей познакомилась и вовсе про этого парня забыла. Вот и вся история.

– Бабуль, ну а почему расстались-то? – не отставала я. Мне было очень интересно узнать побольше об этом парне, уж слишком пылким, если не сказать одержимым взглядом он впивался в бабушкино лицо на фото. – Прям красавчик! Да и явно тебя любил, может, даже сильнее, чем дедушка, тут ведь даже по снимку все очевидно, – сказала я и перевернула фотографию, восторженно добавив: – Ого! И подпись на обороте такая романтичная: «Навеки твой…»

– Ерунды не говори, – осекла меня бабушка, вырвав снимок из моих рук и не дав мне прочитать инициалы парня. – Больше, чем Володя, меня никто никогда не любил. И я никого не любила так, как своего единственного мужа. Царствие ему небесное, – перекрестилась она и захлопнула наконец альбом. – Все, хватит ностальгии и ненужных расспросов. Иди, ставь чайник, да не забудь причесаться наконец, чудовище ты лохнесское мое.

– Будет сделано, – кривляясь, взяла я под козырек и направилась было на кухню. Но вдруг вспомнила про свой сон и решила расспросить бабушку: – Ба, а у тебя случайно знакомых Тамар нет?

– Нет, а что? – удивилась она.

– Точно? И никогда не было? – прищурилась я.

– Ну еще скажи «до дедушки», – возмущенно покачала головой бабушка. – Нет, ни до дедушки, ни после никаких знакомых Тамар у меня не было. Все, допросы окончены? Иди уже, Эркюль Пуаро! – махнула она на меня рукой.

Изобразив, будто закручиваю короткие усики над губой, походкой Пуаро я засеменила на кухню под тихий смех бабушки.

***

Ника ответила на мое сообщение только вечером: «Нет, Лер, Тамару не знаю. А что случилось? У вас все нормально там?» «Да, все норм», – написала я в мессенджер, решив пока не пересказывать сестре свой свежий сон. Если Нике не знакома Тамара, то помочь она мне все равно ничем не сможет, а значит, незачем отвлекать нашу образцовую студентку от учебы.

Поразмыслив о том, как еще можно узнать что-нибудь о девушках из моих снов, Тамаре или Татьяне, которые могли быть как-то связаны друг с другом, я вновь открыла ноутбук и попыталась варьировать сочетания фраз, вводя в поисковую строку то оба имени, то по отдельности, дополняя их названием нашего города и словами: «убийство, пропажа девушек, трагедия в больнице, несчастный случай, нападение на врача». Все мимо: браузер выводил сотни ссылок на всякого рода ЧП, но глаз не цеплял нужные мне имена или фотографии. Отыскать следы Тамары, чьей фамилии я не знала, было невозможно. С горечью признав это, тяжело вздохнув, я принялась изучать очередную партию аккаунтов Смирновых в соцсетях, чтобы нащупать ниточки, ведущие хотя бы к Татьяне, но тоже тщетно: нигде на снимках не мелькнуло знакомое мне лицо с пухлыми губами.

Я с грустью посмотрела на бесконечный список однофамильцев умершей девушки: этак и жизни моей не хватит, чтобы их прошерстить. А, может, написать всем? Мол, не знаете ли вы такую-то Таню, недавно похороненную? Хм… Вроде бы неплохая мысль, но чем я объясню свой интерес к девушке? И ведь, действительно, зачем мне весь этот геморрой, непонятно. Татьяна снилась мне всего лишь раз, очень давно, а теперь она лежит в холодной земле неподалеку от могилы моего дедушки, и ничего уж не исправить…

«Могила, могила… – проговаривала я про себя, пытаясь уловить ускользающую мысль. – Точно! Там же были ритуальные венки!»

Найдя в телефоне фотку с кладбища, я увеличила снимок, чтобы разглядеть надписи на черных лентах, вплетенных в венки. На одном из них было выведено «Помним, скорбим. Коллеги», на другом – «Милой Танечке от верных подруг. Вечная память!». Эта информация ничем не могла мне помочь, и я с надеждой впилась взглядом в третий, самый большой венок, который подпирал деревянный крест с портретом Тани. «Любимой сестренке от брата Михаила. Покойся с миром!» – прочитала я текст на траурной ленте. Ура. Это зацепка: мне нужно искать Михаила Смирнова. Если, конечно, у Татьяны была девичья фамилия, а не по мужу. Впрочем, если бы у нее был муж, пусть даже бывший, то он наверняка бы тоже оставил памятный венок на могилке бедной Тани, так рано ушедшей в мир иной. Но венков было всего три, и один из них оставил точно ее брат.

Воодушевившись своим открытием, я быстро отфильтровала в соцсетях десятки ненужных Смирновых из нашего города и минут пять с удовольствием смотрела на результат: Михаилов среди них оказалось всего-то восемь, причем один сразу отпал в силу возраста и странного поведения: вряд ли у Тани был шестидесятилетний брат, обожающий фоткаться в самых разных нелепых позах и хвастливо выставлять эти шедевры на всеобщее обозрение, невзирая на недавнюю смерть сестры.

У остальных Михаилов аккаунты были оформлены по-мужски скупо: минимум информации о себе и лишь пара-тройка личных снимков, у одного так вообще фотографий не имелось. Впрочем, чему удивляться? Я тоже не любила светиться в интернете, и из правдивых сведений на моей страничке было лишь имя Валерия, а в качестве аватарки у меня красовалась черная кошка. Внимательно изучив ленты семерых Смирновых, я решила, что даже если все они сочтут меня сумасшедшей или организованно пошлют подальше, это все-таки лучше, чем отгребать люлей от сотен однофамильцев несчастной девушки, и стала сочинять свое письмо.

«Здравствуйте. Знакома ли вам Татьяна Смирнова, 10.03.1993 г.р.? Пожалуйста, ответьте, я ее ищу!» – сообщение такого содержания я отправила каждому из семи адресатов и, не надеясь на быструю их реакцию, с чувством выполненного долга легла наконец спать.

***

Утром моя рука первым делом потянулась к телефону, и я с замиранием сердца открыла соцсеть. Трое из семерых Смирновых вежливо отписались, что не знают Таню. Один настрочил длинную матерную тираду, послав меня подальше. Двое отмолчались, хотя по синим галочкам под сообщениями было понятно, что они прочитаны. И седьмой Смирнов, тот самый, у которого на страничке не было ни единой фотографии, в сеть заходил больше недели назад, соответственно, письмо мое не видел. Таким образом, у меня были неплохие шансы узнать что-то о Тане, ведь кто-то из этой троицы как раз мог оказаться ее братом и рано или поздно заинтересуется, почему я ищу умершую девушку. Конечно, я и сама не знала ответа на этот вопрос, но ощущение, что разгадка где-то совсем близко, невероятно окрыляло меня, и в школу я бежала чуть ли не вприпрыжку.

Эйфория не покидала меня неделю, пока я не поняла, что стоит повторить свое письмо троим Смирновым. Но и после этого никто из них мне так и не ответил. Может, кому-то из этих Михаилов слишком тяжело вспоминать об усопшей сестре? Тани нет в живых, это огромное горе для семьи, а тем более для единственного брата, если других родственников у них и нет вовсе…

Спустя еще несколько дней я почти отчаялась дождаться хоть какой-то реакции от молчаливых Смирновых, вечерами все же отупело обновляя свою страничку в соцсетях в глупой, почти утраченной надежде, что вот-вот замигает красная галочка нового сообщения от кого-то из Михаилов. Но все напрасно, они будто сговорились игнорировать меня.

Что ж, как известно, бог любит троицу. Поклявшись самой себе, что если никто мне не ответит и на третье мое сообщение, то я забуду обо всей этой странной истории, я в последний раз отправила одинаковые письма троим Михаилам, добавив красок и эмоций в текст. Мол, сильно переживаю, куда пропала моя подруга, никак не могу найти ее уже больше года, просто места себе не нахожу. И – о чудо! Двое отреагировали почти одновременно. Один сочувствовал, но извинялся, что ничем не может помочь, а второй настоятельно советовал обратиться в полицию. Оба ответа меня, естественно, совсем не устроили. Оставалось надеяться на то, что третий Смирнов однажды зайдет-таки в соцсеть, увидит мое плаксивое сообщение и наконец свяжется со мной.

Этой надеждой я жила следующие недели две, забросив полностью учебу и днями и ночами напролет рыская в Интернете теперь уже в поисках хоть какой-то информации о третьем Михаиле Смирнове, чья страничка в соцсети по-прежнему не посещалась хозяином. Бабушкины оханья по поводу моих хронических недосыпов, зависаний над компьютером и игнора учебы никак не могли остановить мою одержимость тайной Татьяны и Тамары, которую я еще наделась отыскать, выйдя на ее след через Михаила Смирнова. Параллельно я неустанно серфила интернет, пытаясь наткнуться на какие-то вести о самой Тамаре и, не находя никаких заметок о пропаже или смерти девушки с таким же именем или похожей внешностью, я даже радовалась: мне казалось, что это и есть признак того, что она пока еще жива и у меня есть время спасти ее.

***

К концу февраля я уже действовала на автомате, мучая интернет поисковыми запросами в разных вариациях о Татьяне, Михаиле и Тамаре – то вместе взятых, то попеременно, то в определенных комбинациях, причем бралась за это, не успев толком проснуться. Затем я шла в школу как зомби и на занятиях не могла дождаться перемены, чтобы вновь окунуться в глобальную паутину. Дома поиски возобновлялись. Порой я забывала поесть, не говоря уже о том, чтобы выучить уроки. И так, наверное, продолжалось бы еще долго, но…

Внезапно домой приехала Ника. Подозреваю, ее вызвала бабушка, которая не раз пыталась вразумить меня, но безуспешно. Жаловалась она, скорее всего, и маме, но и ее звонки и смс с тактичными вопросами а-ля «Лерочка, все ли у тебя хорошо с учебой?» на меня не действовали: я отвечала коротким «да, все ок» и тут же вновь погружалась «в свои интернеты», как это называла бабушка. Ника, видимо, должна была стать тем самым тяжелым оружием, которое способно наконец остановить мое саморазрушение.

Впорхнув в квартиру, как всегда вся легкая, светлая, радужная, моя сестра обняла бабушку и утащила меня в нашу комнату, с ходу приступив к выполнению своей миссии. Нет, конечно, для отвода глаз Ника расспросила меня о причинах моего грехопадения. И я, в глупой надежде получить от сестры если не содействие, то хотя бы совет, как мне дальше поступить в этой ситуации, рассказала ей все: и про тщетные попытки выведать что-то о Татьяне и ее брате, и про ужасный сон с Тамарой, и про свои догадки о том, почему обе девушки приходили в мои видения. Я ожидала, что Ника, которая прекрасно помнила, что уж с Таней Смирновой я точно оказалась права, заинтересуется историей с Тамарой, которую мы могли бы еще найти и спасти. Но в моей сестре вновь взыграл синдром будущего квалифицированного психолога, не верящего в мистику. И Ника стала убеждать меня в том, что я просто устала от школьной нагрузки, пытаясь «спрятаться» от нее в своих безумных фантазиях, запуталась в них и в самой себе и мне жизненно необходимо «выбросить из головы все эти глупости и взяться за ум». Продолжая увещевать меня, Ника потянула меня в коридор и затараторила с еще большей пылкостью:

– Лерочка, ведь не за горами окончание школы, ты же не пустишь коту под хвост все свои прежние успехи в учебе? Тебе нужно поехать за город, к маме, надышаться там свежим воздухом, отдохнуть и затем с новыми силами штурмовать бастионы знаний. Жаль, я не могу отправиться с тобой: дел по горло, учеба и все такое… А тебе вот прям остро необходимо выбраться! Впереди три выходных, с учетом Восьмого марта, – самое время развеяться. И бабушку заодно прихватишь, ей тоже полезно побыть на природе.

Из кухни, услышав, что ее упомянули, выскочила бабушка и энергично одобрительно закивала, заговорщически подмигивая Нике, видимо, думая, что я этого не замечаю.

– Посмотри на себя, на кого ты стала похожа! – не унималась сестра. Она чуть ли не силой подтащила меня к большому зеркалу, тут же отразившему вечный контраст белого и черного: сияющую, пышущую оптимизмом Нику и мрачную, угрюмую меня. – Исхудала совсем, взгляд какой-то нездоровый, недобрый, волосы взъерошены дальше некуда, еще и челку отрастила чуть ли не до кончика носа, ну вылитая хиппи!

– Так и я же ей давно говорю – убери ты эту челку, хоть заколочками по бокам пришпиль, открой лоб, прекрати лохматить волосы, и лицо не будет казаться таким хмурым, – вписалась бабушка со своей любимой темой, активно поддакивая Нике. – К ней же и подойти уже страшно: взгляд колючий, как у зверька дикого.

– Вот-вот! – воскликнула Ника. – Ты прям как ведьмочка какая-то косматая, только людей пугаешь, этак ты и парня никогда не заведешь.

– Ну, о парнях рано ей думать, в шестнадцать-то лет, – резко нахмурилась бабушка, осуждающе глядя на Нику и давая ей понять, что это неверная мотивация в вопросе ликвидации моей челки.

– Да-да, сначала, конечно, надо выучиться, – тут же исправилась Ника. – Но насчет челки я совершенно согласна с бабушкой: без нее тебе будет лучше, Лер. Зачесывай назад, ну или закалывай по бокам, измени в себе хотя бы прическу, и ты поймешь, что даже маленький шаг вперед ведет к большим преобразованиям в жизни, – пафосно заключила сестра.

– Ника, умница! Какие мудрые, прекрасные слова! – засияла бабушка. – Вот! Вот что значит человек с высшим образованием, а не с тройками в дневнике! – нравоучительно подняла она указательный палец вверх, торжествующе глядя на меня.

– Господи, ба… – закатила я глаза. – Ника только на первом курсе института, а ты ей уже чуть ли не красный диплом выдала и ученую степень присвоила.

– Ну, степень не степень, а Вероника дело говорит, – поджала губы бабушка. – Совсем погрязла ты в своих интернетах, запустила себя. Так что челку твою, Лера, – с глаз долой, и давай-ка действительно поедем к Ирине на выходные, давно с ней не виделись, а ведь она уж сто лет как из Египта вернулась. Заодно книжку Филиппу отдадим, а то неудобно как-то, полгода у нас лежит.

– Какую книжку? – не поняла я.

– А, да по психологии, брошюрка одна, – отмахнулась Ника, стараясь замять тему, бросающую тень на ее легендарную ответственность и обязательность. – Я ее нашла у Филиппа в библиотеке, еще летом, когда мы были в особняке во второй раз, помнишь? Спросила у Филиппа разрешения взять ее, ну а он сказал, мол, бери, можешь даже не возвращать, вот я и оставила себе, – хмыкнула сестра, изобразив невинную улыбку.

Бабушка неодобрительно взглянула на Нику, видимо, на секунду усомнившись в безупречности старшей внучки, но тут же расплылась в улыбке, обхватив нас обеих и потянув на кухню.

– Пойдемте же наконец поужинаем, я пельмешек твоих любимых налепила, Ника, и пирожков с капустой напекла, специально для тебя, Лерочка, – проворковала бабушка, и мы уселись за широкий стол.

Полвечера моя сестра без умолку рассказывала о своей учебе, о дикой нагрузке, о важном зачете, к которому ей предстоит усиленно готовиться все выходные, пока мы с бабушкой будем гостить у мамы, и я даже начала завидовать Нике, ведь у нее была веская причина не ехать с нами. Я же не могла придумать ни единой правдоподобной отмазки и мысленно кляла себя за то, что не уродилась такой же находчивой, как моя сестра, умевшая с блеском выкрутиться из любой невыгодной ей ситуации.

Глава 8

Проснувшись утром, я увидела, как Ника наспех собирает дорожную сумку, запихивая туда мои штаны, свитера и другие вещи.

– Вставай скорее, я такси уже заказала, с минуты на минуту подъедет, – быстро проговорила сестра, продолжая метаться по комнате и что-то ища. – Где же она?

– Кто? – спросонья не понимала я.

– Ну книжка эта, которую Филиппу вернуть надо, – нервничала Ника, прикусывая губу. – Ты не видела? Тоненькая такая, с глянцевой обложкой, про психотравмы.

– А, так она под подушкой у тебя, – показала я на кровать сестры, пытаясь уловить какую-то смутную мысль, мелькнувшую в голове и тут же ускользнувшую. – Эх ты, принцесса на горошине, как же ты спала и не почувствовала ворох ценных знаний под собой? – не удержалась я от колкости.

Ника фыркнула, бросив на меня сердитый взгляд, подлетела к своей постели, достала брошюру и засунула ее в сумку, резко застегнув молнию в знак того, что все готово к моей депортации за город.

– Передашь Филиппу эту книгу, а я потом позвоню ему, поблагодарю, – протараторила она.

– Слушай, Ник, а Филипп, что, психологией увлекается? – спросила я, зевая. – Откуда у него эта брошюрка вообще?

– Да не знаю я… – на миг задумалась сестра. – Она лежала в библиотеке, ну я и взяла. Филиппу книга эта сто процентов не нужна, он даже как-то растерялся, когда я нашла ее. Но все равно – отдай ему, бабушка права: нехорошо как-то присваивать себе чужую вещь.

Я вяло кивнула и укуталась получше в одеяло – вставать дико не хотелось. Строго взглянув на меня, Ника вдруг громко скомандовала, как когда-то давно, когда мы опаздывали в школу:

– Так, лентяйка, а ну хватит валяться, быстро одевайся и на выход! А то зубы заговариваешь мне тут!

Нехотя повиновавшись, я выскользнула из-под одеяла, юркнула в любимые джинсы, натянула водолазку и отправилась умываться. Медленно открывая зубную пасту и намазывая ее на щетку, я все еще отчаянно пытаясь придумать причину, по которой меня могли бы освободить от этой добровольно-принудительной поездки. Будто прочитав мои крамольные мысли, Ника и бабушка, едва я вышла из ванной, обступили меня с двух сторон с таким грозным видом, будто давали ясно понять, что избежать сей участи мне не удастся. И я предприняла последнюю попытку отвоевать хоть кусочек своей прежней свободы.

– А как я буду там заходить в интернет? Ноутбук-то можно взять с собой? – робко спросила я, заранее зная ответ.

– Никаких ноутбуков! – синхронно отчеканили Ника и бабушка, и обе тут же кинулись проверять сумки, не спрятала ли я там втихаря «запрещенку».

«Что ж, дорогие мои надзиратели, кое-что вы все-таки упустили», – злорадно подумала я, засунув ладонь в задний карман джинсов и убедившись, что мой смартфон находится там, куда я и положила его вчера вечером.

Перестав копошиться в сумках, Ника и бабушка как по команде выпрямились и стеной двинулись на меня, оттесняя ко входной двери в квартиру.

– Вперед! – скомандовал мой седовласый конвоир, видимо, забыв приставить к моему затылку пистолет и добавить: «Руки за спину!»

– Приятного заключения! – ехидно добавил бабушкин юный подельник, с ангельской улыбочкой всучил мне в руки тяжеленные сумки и отрезал все пути назад, громко хлопнув за моей спиной дверью, словно железной решеткой камеры.

«Ну, Ника, погоди, отольются кошке мышкины слезы!» – мысленно ответила я сестре и поплелась за бабушкой в такси.

***

Из машины вышел пожилой лысоватый мужчина плотного телосложения, приветливо улыбнулся и, уложив наши сумки в багажник, услужливо помог бабушке утроиться на заднем сиденье.

– Меня Федор Ильич зовут, – бодро представился таксист. – Кстати, с Восьмым марта вас! Если нужно, вы скажите, я прибавлю температуры в салоне. А то весна нас пока теплом не радует, а ехать долго, еще замерзнете, не дай бог, с дочкой-то.

– Это внучка моя, – поправила мужчину бабушка, – но спасибо за столь тонкий комплимент моему возрасту, вы очень галантны!

Таксист довольно улыбнулся, и я испугалась, что он всю дорогу будет о чем-нибудь болтать с бабушкой. Однако опасения мои оказались напрасными: включив спокойную тихую музыку, Федор Ильич еще немного порассуждал о погоде и сосредоточился на управлении машиной, лишь изредка с доброй улыбкой поглядывая через зеркало заднего вида на бабушку. Она же тем временем закрыла глаза и вскоре уснула.

Дорога от нашего дома до особняка Филиппа занимала не меньше часа, и я, притулившись к обивке салона, стала смотреть в окошко, как всегда делала в пути.

Пятничным утром, да еще и в праздник, Восьмого марта, улицы были пустынны, лишь изредка я видела спешащих куда-то мужчин с веточками мимозы, неизвестно где добытыми в столь ранний час. Пушистые желтые цветы оживляли своими теплыми оттенками ледяные пейзажи города, и мне почему-то вспомнилось лето, тот августовский день, когда незадолго до поездки на море мы с Никой приехали к маме в особняк Филиппа.

Пока мама возилась на кухне, готовя ужин, мы с сестрой решили прогуляться, и за разговорами сами не заметили, как оказались на опушке леса. Увидев в глубине чащи какие-то желтенькие цветочки, мы стали пробираться к ним, чтобы нарвать для мамы летний букет, и увлеклись этим занятием настолько, что, когда насобирали целую охапку, вдруг поняли, что заблудились. Наши телефоны, как назло, остались в особняке, и я потихоньку начала паниковать.

– Ник, что делать? В какую сторону нам возвращаться? Вдруг мы не сможем выбраться отсюда? – всхлипнула я, с надеждой глядя на сестру, которая всегда находила выход из любой ситуации. Но в тот раз она смотрела на меня тоже с растерянностью.

– Придется звать людей на помощь, – сказала Ника и принялась громко аукать. Я последовала ее примеру, но в ответ слышалось лишь гулкое эхо.

Мы стали озираться по сторонам, пытаясь понять, с какой стороны заходили в лес, однако вокруг были сплошные деревья, прореженные все теми же желтенькими цветочками, которые яркими пятнышками выделялись в траве, и эти однообразные пейзажи простирались, казалось, на сотни метров.

– Та-ак, – сосредоточенно произнесла Ника, мельком взглянув на букет в моих руках, – давай попробуем отследить наш путь по сорванным цветам.

Я радостно кивнула, мысленно поразившись, как сама не догадалась о таком легком способе вернуться назад, и стала напряженно всматриваться в траву, устремившись в ту сторону, где она казалась мне примятой, а цветы скошенными. Думая, что Ника идет следом за мной, я очень удивилась, когда обернулась и не увидела ее позади. Фигуру сестры я еле различила среди деревьев совсем в другом направлении.

– Ника! Ника! Подожди! Ты куда?! – испуганно закричала я и, догнав сестру, чуть ли не со слезами кинулась ей на шею.

– Все, все! Успокойся, Лерочка. Мы вместе, мы справимся… – утешала меня Ника, гладя по голове. Она была явно сама ошарашена тем, что мы едва не потеряли друг друга в этой чаще, но старалась сохранять самообладание, чтобы не нагнать на меня еще большей паники.

Начинало темнеть, и от этого лес стал казаться вообще бескрайним и даже страшным. Из-за каждого кустика мне слышались какие-то шорохи, и я непрестанно оглядывалась по сторонам, боясь, что вот сейчас откуда-нибудь выскочит свирепый дикий зверь и нападет на нас с сестрой, растерзав на кусочки. Ника же, взяв меня за руку, уверенно шла вперед, буквально таща меня за собой. Наконец она резко затормозила и радостно вскрикнула:

– Смотри! Здесь были люди, видишь, следы от костра?

Мы приблизились к темнеющему меж деревьев месту, где продолговатой кучей валялись сухие ветки вперемешку с блеклой травой и листвой, и, отложив в сторону свои букеты, стали разгребать это нагромождение. Под палками действительно оказалась выжженная земля. Я очень удивилась: как Ника сумела издалека рассмотреть этот неприметный участок и сразу понять, что именно находится под ветками?! Однако мне все равно было совершенно не ясно, каким образом бывшее кострище поможет нам выбраться из лесной западни, и я лишь растерянно хлопала ресницами. Радость моей сестры тоже угасла: она задумчиво ворошила длинной палкой давным-давно остывшие угли и только хмурилась еще сильнее, вглядываясь в толстый слой черного пепла.

– Ле-ер… – как-то пугающе тихо произнесла сестра, и я машинально уставилась туда, куда неотрывно смотрела Ника.

Конец палки уткнулся во что-то тускло-серебристое, пихнув ее сильнее в пепел и поддев предмет, Ника извлекла тоненькую разорванную цепочку с крохотным обуглившимся кулончиком, по форме напоминавшим сердце. Мне стало не по себе: кто мог сжечь в костре такое милое украшение посреди леса, забравшись в самую его глушь?

– Пойдем отсюда! – резко сказала Ника, отшвырнув палку с цепочкой подальше, и мы, схватив свои желтые охапки, поспешили прочь от этого жутковатого места.

Мы шли долго, судорожно сжимая в руках пожухшие букеты, молча продираясь через какие-то заросли и обходя бесконечные темные деревья, каждая погрузившись в свои мрачные мысли. Не знаю, сколько времени продолжались наши блуждания, но, когда совсем уже стемнело и я почти потеряла надежду на спасение, впереди вдруг замаячил свет и послышались встревоженные голоса:

– Лера-а-а! Ника-а-а! Ау-у-у! Где вы-ы?! Девочки, отзовитесь!

Как ошпаренные, мы с Никой ринулись на зов, и наконец среди деревьев увидели Филиппа, Феликса и маму, к которой мигом кинулись в объятия.

– Господи, как вы меня напугали! Никуша, Лерочка! Слава богу, что вы живы! – всхлипнула мама, крепко прижав нас к себе, а затем слегка отстранилась и растерянно взглянула на вялые желтые цветы в наших с сестрой руках.

– Мам, это тебе, – жалобно пискнула Ника, протянув ей свой букет.

– Боже мой, вы что, за этими цветами ходили? – расширила мама глаза от ужаса и вновь запричитала: – Я чуть с ума не сошла, уже хотела звонить в полицию, и если бы не Феликс…

Мама вновь стиснула нас в своих объятьях и залилась горькими слезами, мы же с Никой еле сдерживались от рыданий, чувствуя себя дико виноватыми перед мамой и сгорая от стыда перед Филиппом и Феликсом.

– Ира, успокойся, все обошлось, все позади, девочки невредимы, – сказал Филипп и неловко обхватил нас троих руками.

Мы простояли так минуты две, пока мама не прекратила плакать. Затем я тихонько высвободилась из объятий Филиппа и мамы и, оставив их с Никой позади, как во сне приблизилась к Феликсу. Я смущенно подняла на него глаза: он ободряюще подмигнул мне и мягко улыбнулся. В душе вдруг стало необычайно тепло и спокойно, и что-то невероятно легкое и приятное вспорхнуло в животе и затихло. Удивившись этому непривычному ощущению, я вновь несмело взглянула на Феликса и застенчиво спросила:

– Это вы нас нашли? Спасибо. Я очень испугалась…

– Тебе нечего бояться, – тихо сказал Феликс, сверкнув своими черными глазами. – Я… мы с братом всегда рядом. – Он обернулся к Филиппу, маме и Нике и произнес громче: – Пойдемте скорее домой, пора бы и поужинать наконец.

Мы побрели за Феликсом и вскоре вышли к особняку, вокруг которого начал сгущаться туман. «Слава Богу, что в лесу его не было!» – машинально подумала я, представив, насколько труднее было бы нас найти в такой мгле. Спустя пару часов, наевшись и отогревшись, мы с Никой поднялись на второй этаж, попросив маму позволить нам в этот раз ночевать в одной комнате, а не в разных, как в прошлый наш приезд.

– Девочки, никогда больше не ходите в лес, даже днем, – сказала нам мама перед сном, махнув в сторону окна, за которым темнела туманная чаща. – Хорошо, что Феликс знает эти места как свои пять пальцев, он быстро сориентировался и понял, в какой стороне вы могли оказаться. Но один бог ведает, что могло бы с вами там случиться… И, конечно же, не стоит рассказывать об этом случае бабушке, прошу вас.

Клятвенно пообещав не посвящать бабушку в эту историю, мы с Никой заснули мертвецким сном, как только коснулись кроватей. А утром, едва пробудившись, засобирались домой и уехали, упросив маму вызвать нам такси, а не везти нас на машине Филиппа. Мне почему-то было неловко перед ним, да и перед Феликсом тоже. Думаю, Ника испытывала те же самые чувства. И это лесное происшествие стало еще одной причиной, по которой мы с сестрой не горели желанием вновь посещать владения братьев. Но теперь мне было некуда деваться: километр за километром поместье у черта на куличках все приближалось.

***

Взглянув на своего конвоира, мирно посапывающего рядом, я грешным делом подумала, не признаться ли бабушке в том, что в прошлый приезд к маме мы с Никой потерялись в лесу. Узнав об этом, бабушка точно бы сейчас мгновенно развернула такси и больше никогда не позволила нам с сестрой выезжать за город. Но я быстро отмела эту шальную идею. Поступить так с мамой я не могла. И потом – я очень соскучилась по ней и хотела наконец увидеться. А еще я вдруг поймала себя на мысли, что жду встречи с… Феликсом. Воспоминания о нем почему-то вызывали странное щекочущее чувство в моей душе, в ней поднималось нечто такое, отчего хотелось смеяться и плакать одновременно, петь и танцевать, и дыхание замирало, стоило лишь представить, как Феликс заговорщически подмигивает мне, как тогда, в лесу, словно давая понять, что между нами существует какая-то незримая связь.

Я попыталась прогнать странное ощущение, но оно упорно не отпускало меня до того самого момента, пока такси не въехало наконец на территорию особняка. У бабушки словно сработал внутренний таймер, просигналивший ей, что мы прибыли в пункт назначения, и она тут же проснулась и строго посмотрела на меня, будто прочитав мои грешные мысли, которые вмиг разлетелись в разные стороны. Я вновь превратилась в преступницу школьного масштаба, доставленную к месту лишения свободы под неусыпным контролем ворчливого надзирателя в юбке.

***

Мама, Филипп и Феликс встретили нас во дворе особняка, утопающем в снегу, несмотря на солнечное мартовское утро.

Филипп выглядел, как всегда, безупречно и вел себя привычно сдержанно, если не сказать холодно, поблескивая на нас с бабушкой своими темными как ночь глазами. Мама стала еще прекраснее: слегка загорев под солнцем Египта, откуда они с Филиппом недавно вернулись, она благоухала свежестью и всем своим величественно-дорогим видом напоминала холеную королеву таинственного замка, что возвышался за ее спиной, а именно так я по-прежнему воспринимала этот огромный дом посреди леса. Теперь же мама вписывалась в эту атмосферу еще четче: перекрасив волосы в черный цвет, она напоминала мне готическую княжну – очень непривычный, прямо скажем, образ для женщины, большую часть своей жизни бывшей блондинкой. Бабушка, естественно, восприняла эти перемены в штыки, усмотрев в них некий египетский след.

– Ира, ну и зачем ты с собой сотворила такое? – хмыкнула она. – Прям Клеопатра какая-то, ей-богу! Но вспомни, чем она закончила…

– Мам, ну к чему такие параллели? И потом – не только же тебе и Лере брюнетками быть, – парировала мама, – а так мы будем больше похожи друг на друга.

– Хм, так я седая давно, – похлопала себя по голове бабушка, – поздновато ты опомнилась, Ирина. Ты бы лучше на дочь свою повлияла, челка у нее вон уже до носа – такая длинная, что глаз совсем не видно, – завела она опять свою старую песню и вдруг выудила из кармана ту самую заколку с зеленым камушком, что я видела на цветной фотографии из альбома. Не успела я опомниться, как бабушка ловким движением прицепила мне украшение сбоку на волосы, убрав таким образом челку с моего лба, и пригладила растрепанные пряди. – Так-то лучше, правда же? – Она многозначительно посмотрела на всех троих – маму, Филиппа и Феликса, будто требуя от них поддержки, но повисла пауза.

– Вот, Ника просила вернуть вам книгу, – поспешила я сменить неловкую для меня тему, умудрившись быстро вытащить из сумки брошюру по психологии и протянуть ее Филиппу.

– Она мне не нужна, Ника могла оставить ее себе, и я говорил ей об этом. Но спасибо тебе, Валерия, – ответил Филипп с натянутой улыбкой, взяв книгу и задумчиво повертев ее в руках.

Я смущенно отвела глаза, и мой взгляд машинально упал на Феликса. Тот, нахмурившись, смотрел то на Филиппа, то на меня, то на бабушку и маму, и я не могла понять, что же его так озадачило, ведь обычно он, не в пример своему брату, был приветлив и смешлив. Совсем не такой реакции я ждала от Феликса при встрече. Впрочем, нужно было выбросить из головы все те глупости, о которых я думала в такси. Узнай о моих фантазиях Ника, она бы, ссылаясь на свои любимые учебники по психологии, наверняка стала рассуждать о моем нездоровом влечении ко взрослому мужчине, который якобы напоминает мне по характеру собственного отца. Ну а бабушкину реакцию и представить было страшно. Я невольно поежилась. Заметив мое движение, мама наконец прервала затянувшуюся паузу, воскликнув:

– Что же мы стоим на холоде? Лера уже вся дрожит, да и я замерзла совсем, давайте пройдем в дом!

– Давно пора, – пробурчала бабушка, и мы направились к особняку.

Глава 9

Как и в первый наш приезд сюда, нас с бабушкой разместили на втором этаже дома: ее спальня находилась рядом с лестницей, а моя – через несколько пустующих комнат, в дальнем конце длинного коридора.

Сами хозяева особняка обитали на третьем этаже. Там была большая спальня Филиппа и мамы с ее вместительной гардеробной, до отказа забитой дорогими нарядами и обувью, комната Феликса, в которой мне, конечно, не довелось побывать, просторный зал, оборудованный всевозможной видеотехникой, и внушительная библиотека – с высокими, до потолка, книжными полками и огромными окнами в пол. Отсюда открывался красивый вид на лес, что обрамлял территорию особняка, и фруктовый сад на заднем дворе, в глубине которого ютился гостевой домик.

На первом этаже располагались кухня, просторная столовая-гостиная с той самой длинной ковровой дорожкой, по которой мы с мамой, Никой и бабушкой вышагивали, словно оказавшись на торжественном балу, когда впервые посетили этот дом. Также внизу находились рабочие кабинеты обоих братьев, мамина швейная мастерская, которой она, судя по всему, даже не пользовалась, и несколько других помещений, назначение которых оставалось неизвестным, как и то, почему все они были закрыты. Помню, когда мы с Никой приезжали в гости к маме в августе, я спросила ее, почему в доме понастроено столько «лишних» комнат.

– Не понимаю, зачем они? Причем на каждом этаже?.. – удивилась я тогда.

– Феликс и Филипп всегда мечтали о большом доме, в детстве они были лишены такой роскоши, – уклончиво ответила мама.

– Но какой смысл было строить столько комнат, если в особняке в итоге живут только три человека? – не унималась я. – Тут бывает вообще хоть кто-нибудь еще, кроме хозяев и тебя самой?

– Ну, не бывает, и что? – хмыкнула мама. – Каких-то близких друзей у Филиппа и Феликса не имеется, подчиненных приглашать сюда нет нужды, а с партнерами по бизнесу братья встречаются в любом другом месте, только не здесь. Дом – для семьи, только для своих, – гордо заключила она, видимо, цитируя слова своего возлюбленного.

– Но ведь мы – не семья Покровских, – задумчиво произнесла я, – а нас сюда все равно пускают…

– Не пускают, а всегда с радостью ждут и зовут жить здесь! – всплеснула мама руками. – Я очень жалею, что вы с бабушкой бываете тут редко и не хотите поселиться со мной, то есть – с нами. Поверь, Филипп не такой плохой, каким тебе, возможно, кажется. Он очень любит меня, уважает бабушку, хорошо относится к вам с Никой и считает нас всех вместе взятых своей семьей. Кстати, как и Феликс.

– Тогда почему же Филипп не делает тебе предложения?

– Ну, во-первых, я и сама пока не горю желанием: замужем уже побывала, знаю, что это такое. Во-вторых, Филипп пережил печальный опыт. Он любил одну женщину, но она бросила его, попросту исчезла, как только речь зашла о свадьбе. Филиппа это сильно потрясло, он даже посещал какое-то время психотерапевта. А потом повстречал меня. Но Филипп остался слегка суеверен в вопросах женитьбы, и я не хочу давить на него. Ну и в-третьих… – Мама замолчала, как будто сомневаясь, говорить ли дальше. Секунду поколебавшись, она продолжила: – А в-третьих, девочка моя, если честно, брак не укрепляет любовь, она не зависит от этого. Например, родители Филиппа и Феликса не были расписаны, а посмотри, каких сыновей на свет произвели!

– И где же они? Родители? Или какие-нибудь другие родственники? Почему Филипп познакомил нас только с братом?

– Да потому что больше знакомить не с кем, – грустно ответила мама. – Феликс и Филипп – детдомовские, они сироты, и никого у них нет, кроме друг друга. Родители погибли в пожаре, когда Филипп был совсем крохой, а Феликс, восьмилетний мальчишка, умудрился вытащить из горящего дома маленького брата, спас его. Филипп потом долго не говорил, с ним работали логопеды и психологи. Наверное, на нем отразился тот ужас на каком-то подсознательном уровне… Может, потому он и сейчас не слишком общительный, и нужно относиться к этому с пониманием.

Вспомнив этот разговор с мамой и неловкие объятия Филиппа в тот вечер, когда мы с Никой наконец нашлись в лесу, я задумалась. Может, мне действительно стоило бы пересмотреть свое отношение к маминому жениху? Может, он и впрямь просто не умеет выражать эмоции? Нелегко ему пришлось, столько трагедий и потерь пережил, да еще и этот детский дом… Но почему же Феликс совсем другой? Открытый и улыбчивый, несмотря на то, что прошел теми же печальными дорогами, что и младший брат? Это никак не укладывалось в моей голове. Мы с сестрой тоже отличались, причем не только характерами, но и внешностью, однако хотя бы понимали шутки друг друга. А Филипп, как я заметила, вообще никак не реагировал на юмор Феликса и, казалось, даже не разговаривал с ним. Да и с мамой обходился какими-то короткими фразами, хотя и всегда учтивыми. Зная общительную натуру мамы, я искренне удивлялась, как ей до сих пор не наскучил столь немногословный партнер. Да-да, я прекрасно помнила объяснения Ники по поводу того, что мама устала от пустых балагуров типа моего отца, ну или того же Феликса. Но… Неужели ее устраивал абсолютный их антипод?

***

Заслышав в коридоре чьи-то шаги, я выглянула из комнаты. Ко мне приближалась бабушка.

– Лерочка, ты уж прости, что напялила на тебя свою заколку при всех… – сказала она, виновато глядя на меня. – Ты знаешь, когда мы рассматривали с тобой старые фотографии из моего альбома и ты заинтересовалась тем снимком, где я… ну, где я с молодым человеком, мне показалось, что, если тебе присобрать челочку сбоку и приструнить наконец эту вечную взъерошенность, ты будешь очень похожа на меня, той поры, когда я была молода… И я решила, что сделаю это при Ирине, Феликсе и Филиппе, чтоб ты уж точно не отвертелась. Поверь, дорогая, тебе так действительно гораздо лучше! Ты же красивая девочка, зачем прятать лохматыми космами такое милое личико? И вообще…

– Все нормально, бабуль, – прервала я ее пламенную тираду, машинально потрогав украшение на своих волосах и еще больше пригладив их по бокам. – Мне она даже нравится, заколка эта. Такая вещица необычная и… раритетная, что ли, ни у кого такой нет. Так что я буду ее носить, не переживай. Но только…

– Что «только»? – насторожилась бабушка.

– Но только при одном условии, – хитро прищурилась я, – если ты мне расскажешь ту историю, про парня с цветной фотки. Ну пожалуйста, мне очень-очень интересно!

– Ладно, – вздохнула бабушка, – уговорила. Ближе к вечеру Ирина с Филиппом уедут по ресторанам-театрам, их долго не будет, ну а мы с тобой одни останемся, вот и расскажу тебе все. Прогуляемся, потом чаи погоняем. А сейчас нам пора спускаться, нас уже заждались внизу.

Я закатила глаза, всем своим видом показывая, как мне не хочется идти на первый этаж. Бабушка же критично осмотрела меня с ног до головы и не преминула сделать замечание:

– Лерочка, ты бы сменила свои джинсы на что-нибудь поприличнее, Ника должна была тебе в сумку положить нарядное платье. Все-таки торжественный обед в честь Восьмого марта – Филипп и Феликс постарались создать для нас праздник. Могла бы хоть раз одеться как девушка, а не хипстар какой-то, в порванных-то штанах.

– Ба! – не удержалась я от смешка. – Во-первых, с меня хватит и этих прилизанных по твоей прихоти волос. Во-вторых, джинсы не порваны, это стиль такой, и я их не сниму, хоть что со мной делай! А в-третьих, не хипстар, а хипстер. Ты хоть знаешь, кто это вообще?

– Хиппи, только зазвездившийся, – с умным видом заявила бабушка, даже не собираясь слушать мои объяснения. – Ладно, джинсы тоже сойдут, пойдем уже.

***

В гостиной-столовой был накрыт стол даже пышнее, чем тогда, когда мы впервые приехали сюда. Во главе его расположилась мама, а по обе стороны от нее – Филипп и Феликс, и мне опять пришло на ум сравнение с какой-то средневековой сказкой: вот на троне восседает величественная черноволосая королева, а рядом то ли белокурые принцы, то ли пажи, готовые по первому требованию выполнить любую прихоть своей госпожи. Ну, или угодить ее дочери и матери, ибо, как только мы с бабушкой вошли в зал, оба брата подорвались со своих мест и вручили нам с бабушкой по букету белых роз. Не зная, куда их деть, мы положили цветы на комод у стены, и Филипп и Феликс услужливо помогли нам сесть за стол, пододвинув стулья.

– Милые дамы, с праздником вас! – торжественно провозгласил Филипп, слабо улыбнувшись, и почти бесшумно открыл бутылку шампанского.

Мама тихонько захлопала в ладоши, мы с бабушкой вежливо поблагодарили Филиппа за поздравление, и начался званый обед: со множеством диковинных блюд и напитков, неимоверным количеством столовых приборов, хрустальными бокалами и всем, что еще полагается на таких светских мероприятиях. Не хватало лишь снующей туда-сюда прислуги или колоритного дворецкого, который бы распахивал парадные двери и торжественно объявлял прибывающих на прием гостей, бесконечно долго перечисляя их регалии и титулы… Как только я подумала об этом, мысленно усмехнувшись, двери и впрямь отворились, и на пороге возник мужчина. Вернее – высокий старик, с седыми волосами, аккуратно зачесанными назад, заплывшим левым глазом и большим, тянущимся от левого уголка рта до самого уха горизонтальным шрамом, отчего казалось, что мужчина, прищурившись, нелепо улыбается. Застыв на пороге, незнакомец уставился сначала на Филиппа, а затем на Феликса, глядя на него правым глазом как преданный пес, весь израненный, но все же терпеливо ожидающий команды хозяина.

– Игнат? – поднял бровь Феликс. – Что-то случилось?

– Нет, – ответил старик неожиданно приятным баритоном, – я просто хотел доложить, что снег перед домом расчистил, ворота подправил, и если требуется сделать что-то еще, то я готов…

– Ничего пока не нужно, – добродушно прервал его Феликс, – но прошу тебя не уезжать сегодня, ты можешь понадобиться.

Старик кротко кивнул и вышел прочь, а Феликс поспешил пояснить нам с бабушкой:

– Это наш садовник и по совместительству мастер на все руки и на все случаи жизни. Прибился к нам, еще когда только строили особняк, помогал во всем, уговорил сад не вырубать, хотя тот был совсем зачахший, но Игнат обещал ухаживать за ним. И мы решили: а почему бы и нет? С тех пор Игнат выполняет несложную работу по хозяйству, иногда остается ночевать в гостевом доме, так что не удивляйтесь и, пожалуйста, не бойтесь его, он только с виду такой… эм-м… своеобразный, а на самом деле – добрейшей души человек.

Феликс лучезарно улыбнулся, и я мысленно вздохнула с облегчением: его хмурый взгляд утром меня насторожил – мне показалось, что он был недоволен нашим с бабушкой приездом, но теперь передо мной сидел за столом привычный Феликс, веселый, приятный и галантный, как и всегда. Я незаметно поглядывала на него и в душе радовалась, что ошиблась в своих выводах утром.

Мама стала расспрашивать нас с бабушкой о том, как мы живем, как успехи Ники в институте, что у меня с учебой и обо всем прочем в таком же духе. Я отвечала нехотя: меня не покидало ощущение, что все это никому не нужные разговоры ради галочки, какая-то показуха, ведь мама и так благодаря регулярным телефонным рапортам бабушки была в курсе всего, что у нас происходит. Но обе они сейчас делали вид, будто вовсе не обсуждали все эти темы, включая мою ученическую деградацию.

– Ира, она совсем отбилась от рук, – горячо возмущалась бабушка, – днями и ночами сидит в своих интернетах, ни с кем не общается, почти не ест, исхудала совсем, а главное, учебу забросила – в дневнике сплошные тройки, и я не знаю, чем это все закончится, если ты не вразумишь нашу Леру. Ведь она когда-то даже отличницей была, а тут такое…

Мама с укором смотрела на меня, удрученно покачивая головой, Филипп помалкивал – было видно, что он смущен напором бабушки, а она распалялась все больше и больше, продолжая в красках описывать детали и масштабы моего грехопадения.

– Вы не переживайте так, Антонина Ивановна. Это переходный возраст, Лере ведь всего шестнадцать, – вдруг заступился за меня Феликс. – Я сам юношей был оторви да выбрось, чего только ни вытворял, даже дрался со всеми подряд, но потом взялся за ум. И ваша внучка тоже, уверен, очень скоро исправит все отметки и достойно окончит школу. Правда же, Валерия? – подмигнул он мне.

Я была благодарна Феликсу за его слова и вообще за вмешательство, ведь бабушка всегда прислушивалась к нему и сейчас тоже поубавила свой обвинительный пыл. Более того, Феликс технично перевел разговор совсем в другое русло и вскоре взрослые, переключившись на обсуждение предложенной темы, оставили меня в покое, чему я была несказанно рада.

***

Закончив есть, я поднялась к себе в комнату, не став дожидаться бабушку, увлеченную спором с Феликсом по какому-то непонятному для меня политическому вопросу. Честно говоря, я обиделась на нее: перед обедом она была так мила, извинилась за выходку с заколкой, которую я, между прочим, послушно не снимала с волос все это время, а за столом взяла и учинила мне настоящую расправу… Да и мама хороша – нет чтобы прекратить всю эту публичную экзекуцию, так она поддакивала бабушке, осуждающе смотрела на меня. Эх, что за подстава, да еще и при чужих людях. А Феликс и Филипп чужие мне, совершенно посторонние люди, как бы мама ни убеждала меня в обратном. И зачем только я согласилась приехать сюда?..

Я подошла к окну и стала всматриваться в гостевой домик в саду, где, как оказалось, периодически обитал загадочный Игнат – под стать своим необычным хозяевам. Интересно, почему я не видела его раньше? И откуда у него этот шрам наполовину лица? Что с левым глазом? Я вздрогнула, вдруг осознав, что из окошка гостевого домика на меня пристально смотрит Игнат, расплывшийся в своей улыбке Гуинплена и издалека выглядевший гораздо более зловеще, чем вблизи. Я спешно отошла от подоконника, в душе надеясь, что мне это только показалось: расстояние довольно приличное – не мог садовник пялиться именно на меня, скорее всего, он просто смотрел на дом. А я со своей богатой фантазией уже нарисовала себе страшные картины, что старик следит за обитателями особняка своим единственным глазом и чуть ли не натачивает острые ножи, чтобы ночью проникнуть в дом и убить всех нас вместе взятых.

– Добрейшей души человек, – вслух повторила я слова Феликса, будто пытаясь внушить себе это и перебороть внутреннюю неприязнь к Игнату.

После плотного обеда меня сильно клонило в сон, я прилегла на кровать и, видимо, заснула. Через какое-то время меня разбудил громкий стук в дверь, и она вмиг открылась нараспашку.

– Ой, Лерочка, я помешала тебе? Ты спала, милая? – приторным голоском произнесла бабушка. – Вставай, моя дорогая, уже четыре часа, скоро темнеть начнет, так что давай прогуляемся, пока не поздно. Помнишь, мы хотели пройтись вечерком?..

Я демонстративно уткнулась в стенку. Но бабушка не была бы бабушкой, если бы не подошла ко мне и не развернула к себе, и тогда я вонзила в нее испепеляюще обиженный взгляд.

– Ну хватит дуться, – мягко сказала бабушка, снова изобразив виноватое лицо, как тогда, перед обедом. – Ты пойми, детка, я переживаю за тебя, а воздействовать никак не могу – не слушаешься ты меня, вот и привлекла к проблеме родных людей, тех, кому ты не безразлична, тех, чье мнение ты могла бы учесть.

– Ба, неужели ты думаешь, что они могут на меня повлиять? Феликс, Филипп? Самой-то не смешно? Особенно учитывая то, что сказал про себя Феликс. В шестнадцать лет он был вообще хуже некуда.

– Однако же потом сумел выстроить с братом собственный бизнес, причем высокодоходный, а на это требуется воля и недюжинный ум, крепкие знания, – заметила бабушка.

– Опять ты за свое? – возмутилась я. – Мы вообще зачем сюда приехали? О моих тройках в дневнике всем подряд рассказывать? Или воздухом дышать, сил набираться, как рекомендовала твоя умница-разумница старшая внучка?

– Ну так я и зову тебя – пойдем, прогуляемся. Ирина с Филиппом скоро уедут, Феликс тоже куда-то засобирался. Все поместье у черта на куличках будет в нашем с тобой распоряжении, – заулыбалась бабушка.

Конечно, долго злиться на нее я не могла. Мы спустились на первый этаж и надели верхнюю одежду – на улице было морозно.

Глава 10

Выйдя во двор, я поразилась контрасту: еще утром, когда мы только приехали сюда, огромная территория утопала в снегу, а теперь она была очищена практически до гранитной плитки, покрывавшей поверхность участка перед домом. Что ж, Игнат постарался на славу. Стоило мне об этом подумать, как откуда ни возьмись перед нами с бабушкой возник садовник, криво улыбавшийся своим изуродованным ртом. Но Феликс был прав: при ближайшем рассмотрении Игнат и впрямь оказался вполне себе приятным старичком. Да и в общении, как выяснилось, он был не менее учтив, чем его вежливые хозяева.

– Простите, – бархатным голосом проговорил Игнат, – вам чем-нибудь помочь? Ничего не нужно? Может, посыпать дорожки песком, чтоб не скользко было?

– Нет-нет, что вы, – ответила бабушка, мило улыбнувшись, – все и так хорошо, спасибо за беспокойство.

– А в комнатах тепло ли? Отопления не надо прибавить? – не унимался Игнат.

– Да вроде тепло, даже жарко, правда, Лерочка? – обратилась ко мне за поддержкой бабушка. Я кивнула, с удивлением наблюдая за ней, как-то вмиг приосанившейся и посветлевшей.

– Ну, если вдруг что понадобится – я в своем домике, в саду, – произнес старичок и, поклонившись, обогнул угол особняка и скрылся за ним, удалившись на задний двор.

– Видишь, Лерочка, как обманчива бывает внешность человека, – нравоучительно заметила бабушка, – глянешь на Игната этого – пират пиратом, а ведь душа-то, судя по всему, добрая у него…

– Да понятно-понятно, – поморщилась я, – Ника мне постоянно подобные истины пропихивает, бабуль. Но все-таки интересно, что у него с глазом? И этот ужасный шрам у рта, откуда он?..

– Не знаю, Лерочка, – пожала плечами бабушка. – Видать, потрепала жизнь садовника-то, натерпелся он, бедолага. Но, надо признать, довольно приятный мужчина.

– Так может, в женихи тебе, бабуль, сгодится? – подмигнула я ей. Бабушка застенчиво фыркнула. Я миролюбиво засмеялась: – Эх, ладно, давай лучше про другого жениха расскажи, про того, с цветной фотографии. Ты обещала!

Бабушка вздохнула и укуталась получше в свою шубку, подаренную мамой, а вернее – Филиппом. Поглядывая на высокие деревья, обступившие территорию дома, бабушка медленно двинулась вперед, я пошла рядом. Некоторое время мы молчали, но потом бабушка наконец заговорила.

– Я только-только поступила в институт, совсем еще девчонка была – наивная-я, глупая-я-я, – протянула бабушка. – И вот засиделась я как-то в гостях у подруги, возвращалась к себе, в общежитие, было поздно, темно и страшно, и тут за спиной послышался голос: «Девушка, вас проводить?» Оглянулась я – стоит паренек, вроде бы симпатичный, улыбчивый, в чистеньком костюмчике, весь такой аккуратненький, да только пальцы сплошь в ярко-красных пятнах. У меня аж мурашки по коже побежали: ну, думаю, вот это я влипла! Кровь на руках у него – точно маньяк какой-то, сейчас затащит меня в безлюдное место и полоснет по горлу ножом… Но странно, что маньяк расхаживает по ночам в таком выглаженном костюмчике и улыбается во все тридцать два зуба. А парнишка заметил мой испуганный взгляд, засмеялся и говорит, дескать, не бойтесь, я никакой не убийца, а просто художник, это масляная краска на пальцах, извините, забыл отмыть. И представляется так, с широким поклоном: «Меня Федор зовут». Что ж, думаю, не может же преступник или изверг какой имя такое иметь – простое, доброе, теплое, но веское, как у Шаляпина или Достоевского. А вдруг и этот Федор не менее талантлив, вдруг даже прославится когда-нибудь?.. Но, конечно, не это меня подкупило. А его улыбка – сияющая, открытая, лучезарная, что ли… Как-то доверилась я ему сразу. Согласилась, мол, что ж, проводи, коль не шутишь. Всю дорогу Федя смешил меня, и я хохотала от души, так легко и хорошо мне с ним было.

Бабушка задумалась, в глазах мелькнула грусть. Я не стала никак комментировать ее слова, понимая, что сейчас она продолжит свой рассказ. И спустя минуту бабушка заговорила вновь.

– Да… Помню все так четко, как будто это вчера было, – сказала она, устремив взгляд куда-то вдаль. – Влюбилась я по уши, даже представить не могла, что такое бывает: мне казалось, что Федор – моя судьба, человек, с которым я готова пройти и огонь, и воду, и медные трубы. Мы почти не расставались: Федя встречал меня каждое утро у общежития и провожал на учебу, а после занятий дожидался на порожках института. И мы шли гулять, где только ни бывали, и везде он рисовал меня – на фоне леса, реки, парка… У Федора был явный талант, он мечтал о карьере портретиста, называл меня своей музой. Мы с трудом разлучались на ночь, а уж если я уезжала к родителям на каникулы – вообще еле выносила расставание со своим ненаглядным. Федя умел очень красиво изъясняться, а как ухаживал за мной – все девчонки завидовали! Цветами задаривал, украшениями всякими, прям как Филипп сейчас балует Ирину. И эту вот заколку, с зеленым камушком, тоже Федор мне преподнес. Сказал, что семейная реликвия, от матери покойной ему досталась, а ей когда-то украшение подарил отец Феди. У них в семье считалось, что эта старинная вещица необычная, якобы удачу приносит. Вручил мне ее Феденька торжественно и предложение сделал. Я была на седьмом небе от счастья. Сходили в ЗАГС, подали заявление, а после по такому случаю отправились в фотоателье, самое лучшее, где печатали цветные снимки. Да-да, та фотография, которую ты увидела в альбоме, как раз тогда и была сделана.

Вдруг помрачнев, бабушка глубоко вздохнула, но все же продолжила:

– Это был наш первый и последний совместный снимок. Распечатали нам то фото в двух экземплярах. Я подписала на обороте Федору: «Навеки твоя, Т.Ф.», он – мне: «Навеки твой, Ф.Т.». Вот так вот, удивительно, да? Наши инициалы были зеркальными, и мне это безумно нравилось, хотя, конечно, не совсем правильно я подписывалась, не полным своим именем. Но это было очень символично: Тоня Федорова, Федя Тонин. Ну а потом… Потом добрые люди нашептали: Федька-то твой, мол, непорядочный, сожительствует с женщиной одной, детей ей настругал, а теперь тебе, Тонька, жизнь испортить задумал. Дескать, замуж позвал, чтоб мозги запудрить, податливой сделать, а сам, небось, попользуется, да и бросит, как только забеременею.

– И? Что дальше-то было, бабуль? – нетерпеливо спросила я, когда она замолчала, глядя вдаль затуманенными глазами, будто погрузившись в воспоминания.

– Дальше-то? А дальше вот что было, Лерочка, – произнесла печально бабушка и продолжила свой рассказ. – Меня, конечно, слухи да наговоры людские сильно расстроили. Спросила Федю напрямую, правду ли мне сказали. Он клялся, что оклеветали его, умолял не верить наветам, все твердил, что завистницы, мол, счастье наше разрушить хотят. И я сдалась. Вот чуяла, что обманывает он меня, но так наделась, что моя интуиция подводит… Однако же нет. Не подвела она, и люди те и впрямь предостеречь меня хотели. Через пару дней я сама все увидела, собственными глазами. Случайно это вышло. Нас отпустили с занятий раньше, чем обычно. И я решила прогуляться в парке, чтобы потом вернуться к институту и ждать Федора на нашем месте, на ступеньках. Но тут заметила его. С ней, той самой женщиной, о которой мне злые языки-то поведали. Хорошая такая, красивая даже, белокурая. Федя ей что-то выговаривал, кричал, тыкал в живот… Округлившийся живот, не сильно большой, такой бывает месяце на пятом-шестом беременности. А мы с Федором уже почти год как встречались.

– Вот же мерзавец! – не выдержала я. – Получается, он обманывал тебя все это время?!

– Да, милая, выходит, что так, – печально сказала бабушка. – Они стояли вдали – что Федя говорил той блондинке, я не слышала, но видела, что она плачет, глаза все утирает платочком-то. Ну как я могла продолжить встречаться с Федором? Любила его, да, сильно. Но сделать несчастной беременную женщину и не рожденного пока малыша… Не могла я, никак не могла. И обида захлестнула: Феденька меня романтикой окутывал, а сам спал с другой женщиной, в те ночи, в которые я мучилась от разлуки с ним, храня целомудрие до свадьбы…

– А потом что? Надеюсь, ты плюнула своему Феденьке в лицо при встрече?

– Хм, очень хотелось это сделать. Но нет, ограничилась тем, что просто сказала, давай, мол, расстанемся мирно, не по пути нам, Федя. Он же к двум часам дня прибежал на ступеньки института, с охапкой цветов, как всегда. Радостный, сияющий. А у меня перед глазами другое его лицо: искаженное злобой, когда он кричал на ту бедную женщину. Знала она о нас или нет, не скажу, да и выяснять это мне не хотелось. Федору же я ровным, спокойным голосом предложила разбежаться, признавшись, что видела ту неприятную сцену в парке. Он изворачивался, божился, что это была его сестра, потом уверял, что ребенок не от него и… В общем, чем больше он оправдывался и выдумывал небылиц, тем сильнее крепла во мне неприязнь к нему. Сказала, чтобы больше и близко ко мне не подходил. Помню, Федя вдруг достал из кармана ту фотографию, где мы с ним были вдвоем, и с такой яростью спросил: «А как же это, а?! Тоня, ты ведь обещала!» и ткнул пальцем на мою подпись на обороте: «Навеки твоя, Т.Ф.». А мне так обидно стало, так горько за то, что не оправдались мои мечты, ты не представляешь даже! Хотела выхватить эту фотку и растоптать ее, да только Федор крепко карточку ту держал, лишь краешек оторвался и остался в моих руках, с буквой «Ф». «Нет больше Тони и Феди, мы по отдельности теперь, навеки!» – крикнула я ему, развернулась и ушла. Помню, смотрела на этот обрывок фотографии в своих ладонях и рыдала вовсю: это единственное, что осталось мне от Феденьки, только одна его буква…

– А свою фотографию, с подписью Федора, почему же ты ее сохранила, не выбросила к черту, не разодрала на кусочки?

– Сама не знаю. Рука не поднималась ее уничтожить. Все-таки Федя был моей первой любовью. Ну, и еще фотография напоминала мне о том, что нельзя верить красивым, но пустым словам. Так что в чем-то я Ирину понимаю: отец твой, Лера, тоже был таким красноречивым, да толку-то… – бабушка грустно улыбнулась. – На следующий день я сходила в ЗАГС, забрала свое заявление на регистрацию брака с Федором. Ну, и все.

– В смысле «ну, и все»? А Федя-то что? Так просто взял и отпустил тебя? Смирился?

– Нет. Не сразу. Долго преследовал меня, поджидал у общежития, после института, подкарауливал повсюду, где бы я ни была. Пытался оправдаться, просил прощения, клялся, что бросил ту женщину, отчего мне становилось только противнее. Вернее, не так: я по-прежнему любила Федю, дико страдала, но не могла переступить эту черту, не могла закрыть на все это глаза и буквально заставляла саму себя его ненавидеть. Наверное, в итоге это и произошло – сила внушения или моя воля, не знаю, что победило, но примерно через полгода я научилась испытывать к Федору вместо любви, граничащей с острой обидой, всего лишь холодное презрение. А потом, спустя какое-то время, он сам пропал.

– Как пропал? Все-таки сдался? Перестал тебя преследовать?

– Не знаю, Лерочка. Он просто в какой-то момент прекратил ходить за мной по пятам. Взял и исчез, как будто его и не было в моей жизни. К тому времени я поостыла к Феде, да и закружила меня студенческая суета, ну и постепенно все забылось. Вот, собственно, и вся история.

– Погоди, а как же дед? Ты его тогда уже знала? Почему он не вступился за тебя, не набил морду этому Федору?

– С Володей я познакомилась гораздо позже, уже когда была на последнем курсе института. И скажу тебе по секрету, никакой любовью с первого взгляда там и не пахло, по крайней мере с моей стороны. Наученная горьким опытом, я уже не кидалась в омут с головой. И Володе пришлось нелегко, долго он завоевывал мое сердце, кучу проверок прошел – как только я ни изгалялась, чем только ни испытывала его, все подстраховаться хотела, исключить любой подвох. Вот же глупая… Но в итоге Володя все мои выкрутасы вытерпел, мы поженились, вскоре Ирочку родили, и лучшего мужа и отца для своей дочери я и пожелать-то не могла.

– Ну а что все-таки случилось с Федором? Неужели ты больше о нем ничего не слышала, не узнавала?

– Да как-то не было нужды что-то узнавать. И не у кого. Общих знакомых у нас с Федей не имелось, а те девчонки из общежития, что нашептали мне про его беременную гражданскую жену, они с другого курса вообще были, после института мы с ними никогда не пересекались.

– Хм… У нас не такой уж большой город, бабуль, странно, что за столько лет ты ни разу нигде не встретила этого Федора, – сказала я, разочарованная тем, что у столь яркой драматичной истории оказался какой-то смазанный, невзрачный конец. Внезапно мне вспомнился пожилой таксист, что привез нас в особняк, и я не удержалась от возгласа: – Ба! Слушай, а что, если тот Федор Ильич, ну, который утром в такси был, и есть твой Феденька-художник?!

– Вот же фантазерка… – протянула бабушка, задумавшись. – Нет, вряд ли это он.

– Ты уверена? – не отставала я, почувствовав сомнение в ее голосе. – Какое отчество у Феди твоего было? А цвет глаз? Я вот сейчас вспоминаю того таксиста – вроде слегка похож он на парня на фотке. Понятно, что годы берут свое, но ты говорила, Федор улыбчивый был, смешливый, а этот дедос тоже все скалился в машине, да на тебя в зеркало пялился…

– Боже, Лера! Что за выражения! – округлила глаза бабушка. – «Дедос», «скалился», «пялился»… Кошмар! – Она возмущенно покачала головой, как будто сама так никогда не говорила, но тут же смягчилась и продолжила: – Тот ли это «дедос» или не тот, трудно сказать, я ведь таксиста особо и не разглядывала, спать сильно хотела. Да и лет уж сколько прошло, я и себя-то в зеркале не узнаю, а мужчины и вовсе стареют быстрее женщин. Может, и видела я где мельком Федю, может, и он меня когда-то встречал, может, мы вообще одними дорогами ходим, да только изменились оба так, что теперь уж не признать друг друга.

– Э-эх, жаль… – досадливо поджала я губы. – Было бы интересно выяснить, как сложилась жизнь романтично-лживого художника: стал ли он знаменитым или судьба наказала его за подлость?.. Но вообще, бабуль, я почему-то думала, что творческие люди не способны на низкие поступки. А теперь, после твоего рассказа, даже заколку эту дурацкую носить не хочу, – сказала я, стягивая украшение с волос. – Такому мерзавцу она принадлежала… Просто жуть.

– Не дури, Лерочка, заколка тут не при чем, – остановила меня бабушка и водрузила украшение обратно. – Вещь хорошая, старинная, я ее очень любила, и она, как ни странно, действительно часто приносила мне удачу. Даже на сессиях в институте: стоило не надеть мне заколку на экзамен, как я проваливала его, а с ней всегда везло – хоть и не учила билеты, а попадался легкий вопрос, и сдавала на отлично. Так что это тебе на счастье, чтобы по жизни везло, моя дорогая.

– А-а, так теперь можно и не учиться? Все равно будут пятерки? – хитро прищурилась я. – А ты меня ругала, еще и маме нажаловалась…

– Лерочка, шутки шутками, но возьми себя в руки. Учиться хорошо надо, а уж потом в интернетах своих сидеть, – строго ответила бабушка.

Услышав про «интернеты», я вспомнила, что давно не заглядывала в соцсети: вдруг брат Тани Смирновой наконец написал мне? И тайна ее смерти уже где-то там, в моем смартфоне. А значит, я смогу нащупать ниточки, которые помогут спасти Тамару, явившуюся мне в последнем туманном сне. В душе опять зашевелилось чувство, не дававшее мне покоя последние несколько недель. Мне захотелось как можно скорее укрыться в своей комнате, чтобы без лишних глаз проверить сообщения, а для этого надо было как-то спровадить бабушку в ее спальню.

– Пойдем в дом, я дико замерзла, – солгала я бабушке в надежде, что сыграю на ее чувстве гиперзаботливости, и это сработало.

– Конечно-конечно, – спохватилась бабушка, – разболталась я, дуреха, а ты дрожишь вся. Еще не хватало заболеть. Выехали, называется, сил набраться…

Бабушка подхватила меня под руку и чуть ли не бегом потащила в особняк: даже не знаю, откуда в ней взялась такая прыть. На пороге мы столкнулись с мамой и Филиппом, собравшимися в ресторан и театр. Феликс вышел вслед за ними. Пожелав всем им приятного вечера, мы с бабушкой выпили на кухне по чашке горячего чая, затем поднялись на второй этаж и направились каждая в свою комнату.

Глава 11

Едва закрыв за собой дверь, я кинулась на кровать и достала из-под подушки спрятанный там смартфон. Каково же было мое удивление, когда в соцсети и впрямь нашлось непрочитанное сообщение – от того самого молчуна Смирнова, который, как я изначально подозревала, и оказался настоящим братом погибшей Татьяны. Вот что он писал:

«Здравствуйте, Валерия. Таня пропала в прошлом году. Если вы действительно ее подруга, то странно, что не знаете об этом… как и о том, что она умерла. На похоронах сестры было мало людей: три ее приятельницы и пара сотрудниц, а вас я не припомню, таких знакомых у моей сестры не имелось. Полиция проверяла все контакты Тани, и, насколько я владею ситуацией, среди них вас тоже не было. Но если вы обладаете хоть какой-то информацией, которая бы пролила свет на то, что случилось с Татьяной, пожалуйста, оставьте свой телефон. Или позвоните мне…»

Я вбила в смартфон оставленный Михаилом номер, собираясь тут же набрать его, но призадумалась: а вдруг брат Тани решит, что я как-то замешана в ее исчезновении? Или, что еще хуже, в ее гибели? Что, вообще, мне сказать ему? Признаться, что мне всего шестнадцать? И что его сестра явилась мне во сне год назад? Господи, как же это все звучит глупо, нелепо… И как же я хочу наконец приблизиться к разгадке!

Отбросив сомнения, я набрала номер Михаила. Он ответил тут же, через пару гудков.

– Алло! Михаил, здравствуйте! Это Лера, ну… та, что вам писала по поводу Тани, – начала я, толком не представляя, что же мне сказать дальше. – Понимаете, я… мне… в общем…

– Валерия, – прервал мои лепетания Михаил, – признайтесь честно: вы журналистка?

Я опешила. И как мне самой не пришло в голову прикинуться сотрудницей какой-нибудь газеты?

– Да, я веду криминальную рубрику, хочу написать большую статью о пропавших в нашем городе девушках, – на ходу соврала я, поражаясь собственной изворотливости. – Понимаете, за последние пару лет бесследно исчезло несколько молодых жительниц, и одна из них – совсем недавно, месяц назад, – добавила я, имея в виду Тамару, ведь она, скорее всего, тоже пропала. Набрав воздуха в легкие, я затараторила вновь: – Знаете, все случаи очень странные, но похожие, я хочу разобраться в них, только вот полиция неохотно комментирует такие вещи, и я подумала, что помочь мне распутать этот клубок загадочных историй могли бы родственники. Возможно, мы вместе сможем нащупать что-то, вдруг за всем этим стоит маньяк или…

Михаил шумно вздохнул в трубку, а я судорожно соображала, чего бы такого еще наплести или какие наводящие вопросы задать, чтобы узнать, каким же образом умерла Татьяна и не связана ли она с Тамарой. Но тут Михаил заговорил сам.

– А из какого вы издания?

Сердце мое бешено заколотилось, в панике я чуть не бросила трубку, однако Михаил не дал мне ответить, поспешно добавив:

– Впрочем, неважно. Я не знаю, что именно вам известно о моей сестре, мне тяжело говорить обо всем этом и не хотелось бы раздувать из трагедии какую-то газетную сенсацию, но… – Михаил помолчал с пару секунд и продолжил: – Я согласен с вами: быть может, если вы напишете об этом статью, кто-нибудь из читателей откликнется – вдруг в тот злополучный вечер кто-то что-то видел, но побоялся признаться полиции или просто не придал значения.

– Да-да, именно на это и расчет, – подхватила я мысль Михаила, благодаря высшие силы за то, что он не стал спрашивать мою фамилию или докапываться, где же я работаю журналистской. Не давая Михаилу опомниться, я пошла в наступление: – Расскажите, пожалуйста, о своей сестре подробнее, что произошло, как она исчезла? И как она…

– Как она умерла? – закончил за меня вопрос Михаил. – Точно об этом никто не знает, даже полиция. Дело в том, что нашли Таню всего несколько месяцев назад. Вернее, то, что от нее осталось. Обугленные страшные останки – вот что я похоронил вместо своей сестры, – дрогнувшим голосом произнес он.

Я не знала, что сказать. Услышанное шокировало меня. Но теперь стало понятно, почему могила Тани была совсем свежей.

– Простите… – прервала я тишину в трубке. – Если вам трудно об этом говорить, мы могли бы отложить нашу беседу.

– Нет-нет, все нормально, – взял себя в руки Михаил. – Следствие продолжается, но я думаю, что полиции не удастся ничего выяснить. Останки обнаружили спустя почти год после того, как пропала Таня, они уже практически разложились, вернее, это была горстка обожженных костей…

– Так а где… м-м… все это нашли? – осторожно спросила я и передернулась, представив, во что превратилось тело бедной девушки. – Неужели на месте обнаружения не было каких-либо улик, ну, отпечатков пальцев преступника или чего-то еще?

– На останки случайно наткнулся грибник, в лесу, на окраине города, там Таня попросту не могла оказаться, поэтому полиция и не искала ее в том районе. Провели ДНК-экспертизу: тело, ну, то есть то, что от него осталось, идентифицировали… Обстоятельства и дату смерти установить не удалось, но следователи, да и я тоже, склоняются к тому, что Тани не стало 11 или 12 января, когда она пропала. Место сожжения тоже не нашли, хотя и прочистили весь лес, с собаками. Что случилось с моей сестрой, кто повинен в ее гибели?.. Все это остается открытыми вопросами.

– Скажите, пожалуйста, в каком именно лесу обнаружили останки? – спросила я, с опаской взглянув в окно, за которым темнела густая чаща в облаке серого тумана.

– В Приречном, – коротко ответил Михаил, и у меня отлегло от души: этот лесной массив находился на другом краю города, в юго-западной его части.

– Ну а что с исчезновением? Как Таня пропала? Это вы обратились в полицию? Или ваши родители? – продолжила я расспросы.

– Наши родители погибли три года назад в автокатастрофе, мы с сестрой жили вдвоем. У меня разъездная работа, той ночью, 12 января, я вернулся из командировки домой часа в два, но Тани в квартире не было – такого никогда не случалось раньше, и я запаниковал. Обзвонил всех наших немногочисленных знакомых – безрезультатно, и тогда я поднял на уши полицию. Вот только ни в ту ночь, ни на следующий день, ни через неделю, месяц Таню так и не нашли, она как сквозь землю провалилась. Вышла с работы после своей смены – и все, нет человека.

– А свидетели что говорили? Подруги, знакомые? Кто-то же все-таки что-то знал или видел?

– Полиция опросила всех, проверила все контакты Тани, все ее окружение и даже покупателей. Их показания не приблизили следователей к разгадке пропажи моей сестры, ну а про обстоятельства ее смерти я вообще молчу…

– Погодите, а как же видеокамеры? Сейчас же они повсюду. Неужели не смогли отследить перемещения Тани в тот вечер?

– Смогли. Отследили. Ровно до той зоны, где камер нет. Сестра закрыла магазин в десять вечера, прошла три квартала, и в районе недостроенных домов, ну, знаете, где все никак не возведут жилой комплекс «Купеческий», вот там ее следы и теряются.

– А что за магазин? Ну, тот, где работала Таня? Вы говорите, что опросили всех покупателей, но… Что это за покупатели и как их вычислили? По видеозаписям? Там камеры есть?

– Ну, магазин – это громко сказано. Так, ларек цветочный, крохотный совсем, на Ленина, 148, видеонаблюдения в нем никогда и не было. Следователи изучали кассовые чеки, онлайн-заказы цветов и по ним выходили на покупателей, всех опрашивали. Но это ничего не дало.

– Ленина, 148?! – воскликнула я, понимая, что этот магазинчик находится всего в паре дворов от нашего дома и я не раз его видела, проходя мимо и любуясь на прекрасные букеты сквозь стеклянные стенки помещения.

– Да, – недоуменно подтвердил Михаил, – а что? Вам это о чем-то говорит? Или в том районе пропал кто-то еще? Вы сказали в начале нашей беседы, что за год исчезло несколько девушек…

– Нет, я просто уточняю, это нужно для статьи, – выкрутилась я. – А подробностей про остальных девушек я и сама пока не знаю, сейчас как раз и занимаюсь этим вот журналистским расследованием. Но одну из пропавших, ту, что исчезла всего месяц назад, зовут Тамара Скрябина, – на ходу выдумала я фамилию второй девушки из моего туманного сна в надежде, что Михаил подправит меня. – Скажите, у Тани не было такой подруги или знакомой? Ну, или у вас самого?

– Тамара, Тамара… М-м-м… Как, простите? Скрябина?

– Да, – уверенно ляпнула я, – Скрябина она по мужу, а в девичестве, возможно, у нее была другая фамилия.

– Н-нет… Не знаю такой, извините, никаких знакомых Тамар ни у меня, ни у сестры не было, – расстроенно проговорил Михаил: чувствовалось, что он тоже пытался нащупать какую-то связь между пропавшими, но тщетно. – А другие девушки? Можете назвать их имена, вдруг с кем-то из них Таня была знакома? – встрепенулся Михаил.

– Сожалею, но пока я не владею всей информацией по пропавшим. Знаю только, что за последний год-два исчезло как минимум три девушки примерно одного возраста и с похожей внешностью – темноволосые, худенькие, – ответила я, внезапно вспомнив, что, помимо Тани и Тамары, в 2017 году видела во сне еще одну женщину, в белой блузке, только не успела разглядеть ту незнакомку, но волосы у нее тоже были черные, и это единственное, что точно объединяло всех троих.

– Что ж, – вздохнул Михаил, – надеюсь, этих девушек найдут живыми… Ну а вы, Валерия, если что-то выясните, обязательно позвоните мне, хорошо? И статью хотелось бы увидеть перед выходом в печать.

– Конечно, Михаил, я еще свяжусь с вами, – как можно искреннее проговорила я, сгорая от стыда за все то вранье, которое выдала за последние пятнадцать минут.

Мы попрощались, и я, нажав на кнопку завершения вызова, со злостью отшвырнула смартфон подальше на кровать, как будто он был виноват во всей той лжи, в которой я с головой утонула в беседе с Михаилом.

«Журналистка хренова, – с презрением думала я о себе, – навешала лапши на уши бедному Михаилу, а ведь он потерял сестру и надеется, что хоть кто-то польет свет на ее страшную смерть…» Но самобичевание мое длилось недолго: в голове вихрем вертелись ответы Михаила, а вокруг них еще быстрее вращались мои сумбурные мысли, и их надо было как-то упорядочить. Помочь мне в этом могло лишь одно средство – чашечка крепкого черного кофе.

***

Я спустилась по полутемной лестнице на первый этаж дома и, проходя длинную столовую, увидела на комоде одинокий букет белых роз, который забыла забрать с собой в комнату после торжественного обеда в честь Восьмого марта. Взяв цветы, я направилась на кухню, порылась в многочисленных шкафчиках и наконец нашла то, что мне нужно: большую керамическую вазу и пачку хорошего бразильского кофе. Налив воды в вазу и поставив в нее розы, я заварила в турке крепкий кофе и, устроившись на диванчике в углу, стала анализировать все, что услышала от Михаила.

Итак, Таня. Бедная, бедная Таня! Я же ощущала во сне этот невыносимый жар, нещадно жгущий каждую мою клеточку, проникающий в легкие, уничтожающий их… Михаил сказал, что нашли обугленные останки его сестры. Значит, Татьяну Смирнову кто-то действительно сжег, во сне мне все верно привиделось. Но кто? Почему? Сделать это мог тот, кто похитил ее.

– Ленина, 148, Ленина, 148, – повторяла я вслух, в деталях вспоминая тот самый цветочный ларек со стеклянными стенками, что находился в паре дворов от нашего дома, рядом с овощным, где я часто покупала яблоки. Надо же! Как мир тесен… Может, потому Таня и приснилась мне, что работала неподалеку? Нет, это бред, мало ли, кто еще живет и работает в радиусе ста, пятисот, тысячи метров от нашего дома, но они же не являются в мои сны!

Что-то вертелось в моей голове, какая-то важная мысль, но она ускользала от меня, не желая сформироваться четче. Я в задумчивости смотрела на белые розы в керамической вазе и обводила указательным пальцем ободок белоснежной чашки, внутри которой поблескивал ароматный кофе: вдыхая его тонкий запах, я закрыла глаза и… и тут же распахнула ресницы – вот оно! Точно! Белые мамины розы, чьих бутонов я касалась такими же круговыми движениями, а потом вдыхала тонкий, нежный аромат лепестков! Неужели это… Неужели это и помогло мне тогда, год назад, погрузиться в сон, где я и встретилась с Татьяной? Вдруг это были розы из ее магазинчика? Того самого, на улице Ленина. И потому девушка мне и приснилась! Через вещь, которой она касалась, я почувствовала боль Тани, то, что Ника так упорно называла фантомным синдромом, отражением моего собственного состояния, а не чьего-либо!

Вдруг во мне все похолодело: розы ведь те принесла в нашу квартиру мама, тогда мы с Никой еще не знали, кто ее задаривал цветами, но теперь-то все ясно – это был Филипп, это он покупал букет, а значит… А значит, Филипп был в том ларьке, где работала Таня Смирнова, и, скорее всего, его тоже допрашивали полицейские в связи с исчезновением продавщицы, может быть, даже не как свидетеля, а как подозреваемого. Жуть!

Я отхлебнула кофе, вновь уставилась на белую чашку, внутри которой чернел ароматный напиток, и аж вся передернулась – мне на ум вдруг пришла ассоциация с темными глазами Филиппа на его бледном лице. А ведь такими и бывают убийцы – молчаливыми и мрачными…

– Лерочка-а-а! – послышался до боли знакомый мне голос откуда-то из недр огромного дома.

Поставив недопитый кофе на стол, я вышла из кухни и увидела в столовой бабушку, медленно плывущую в мою сторону. В своем необъятном белом махровом халате в полутемной комнате она была похожа на большое неуклюжее привидение – я невольно улыбнулась.

– Я уж испугалась, где ты, – заохала бабушка, – в комнате тебя нет, на третьем этаже темно – никого, а ты тут сидишь, значит? Покушать захотела, Лерочка, проголодалась?

– Да нет, бабуль, спустилась просто кофе попить.

– Кофе? На ночь-то глядя? Ты с ума сошла?! – возмутилась бабушка с таким видом, будто в моей чашке был не кофе, а цианид.

– Ба, ну что тут такого? Еще только начало седьмого, – ответила я, машинально взглянув на настенные часы и затем в большое окно – на улице уже стемнело, но ведь это не означало, что на дворе ночь и всем пора спать. Особенно – мне. Но у бабушки были свои аргументы.

– Поверь мне, милая, после шести вечера кофе уже лучше не пить, а то не уснешь потом. А тебе необходимо отоспаться – за все те бессонные ночи, что ты безрассудно просидела за своим ноутбуком весь последний месяц, – назидательно провозгласила бабушка, энергично тряся указательным пальцем.

Я закатила глаза – опять нотации, ну сколько можно-то? Однако бабушка все не унималась:

– Ты бы чем кофеином да интернетом баловаться, лучше б достойную пищу для ума потребляла. Вон, вспомни, сколько сестра твоя читает, тоннами книжки поглощает, а ты?.. Пользуйся моментом – у Филиппа и Феликса богатейшая библиотека, грех не почитать что-нибудь из такой коллекции! Давай-ка, сходи наверх и возьми там себе что-то полезное, ну, например, что вы нынче в школе по литературе проходите? «Преступление и наказание»?

Я усмехнулась: сейчас эта книга вписывалась в мои мысли и ситуацию как нельзя лучше. Заметив мою ухмылку и приняв ее на свой счет, бабушка встрепенулась, вдруг принявшись оправдываться:

– Чего ты? Да не лазила я в твой дневник, клянусь, просто наугад Достоевского назвала, – она сделала невинные глаза, забыв о том, что всего пару часов назад жаловалась маме на мои «сплошные тройки в дневнике», который уж точно регулярно проверяла тайком от меня.

– Бабуль… – Я обняла ее. – Да это неважно. Смотри на здоровье мой дневник сколько хочешь. Я обещаю, скоро в нем опять будут красоваться одни пятерки! И творчество Федора Михайловича я изучу вдоль и поперек, тем более что у нас будет итоговое эссе по его произведениям.

Бабушка довольно хмыкнула, высвобождаясь из моих тисков.

– Ну вот и правильно. Все, иди уже! – махнула она на меня рукой и поуютнее укуталась в свой халат. – Я чаю пока попью, а ты найди и мне что-нибудь в библиотеке. Ну, скажем, «Войну и мир» – под Толстого я всегда отлично засыпаю.

– Ты только сильно-то долго не засиживайся здесь, бабуль, а то знаю я, насколько затягиваются твои чаепития, – хихикнула я, взяла из кухни громоздкую вазу с розами и с улыбкой направилась к лестнице.

Глава 12

Как только я оказалась за пределами бабушкиной теплой ауры, веселый настрой покинул меня и разум вновь принялся интенсивно копаться в теме, которая не давала мне покоя все последние месяцы, но никак не хотела проясняться. Раз ступенька, два, три… Я поднималась медленно, с трудом передвигая ноги, как будто одолевавшие меня мрачные мысли тянули тяжким грузом вниз, не давая пройти дальше, не позволяя сложить все пазлы воедино.

Мог ли Филипп быть как-то причастен к исчезновению и ужасной смерти Татьяны Смирновой? Или я опять все нагнетаю, возвожу напраслину на маминого странноватого жениха просто потому, что он мне антипатичен? Михаил же сказал, что следователи проверяли все окружение Тани, вплоть до покупателей цветов. Выходит, если среди этих покупателей и впрямь был Филипп, полицейские допросили и его – и ничего криминального не обнаружили. Иначе бы сидел он сейчас где-нибудь в СИЗО, а не в театре с мамой. И все же, все же, все же… Интуиция подсказывала мне, что каким-то образом Филипп, Татьяна, Тамара и та, неизвестная, девушка в белой блузке, из моего давнего сна, связаны. Только вот как именно?

Я доплелась до своей комнаты и поставила вазу с розами на подоконник. Еще раз взглянув на них, так напоминавших те белоснежные цветы, что год назад красовались на моей прикроватной тумбочке в нашей квартире, я усилием воли прогнала мысли о Тане Смирновой прочь, вышла в коридор и направилась на третий этаж особняка.

***

Включив свет в огромной библиотеке, я растерянно стала осматривать высокие длинные полки, полные книг. Где могли бы прятаться в этом массиве Толстой и Достоевский, одному богу известно. Ну, или хозяевам этой внушительной коллекции самых разных фолиантов. Но ни Феликса, ни Филиппа дома не было, и прокладывать путь к литературным знаниям мне пришлось самостоятельно.

Изучив ближайший стеллаж, а затем второй, третий, четвертый, я поняла, что книги упорядочены по направлениям: в первом шкафу были издания, так или иначе связанные с архитектурой и строительством – профессиональной сферой Феликса и Филиппа, далее шла зарубежная современная литература, затем – классическая. Следующая секция содержала произведения наших, отечественных авторов. Просмотрев корешки книг, стоявших на бесконечно длинных полках, я с досадой хмыкнула: все не то, это оказались современные русские романы. Ну а где же Лев Николаевич и Федор Михайлович с их нетленками, которые мне поручила добыть бабушка? Я шагнула к следующему стеллажу – здесь-то уж точно найдется то, что мне нужно. Присев на корточки, я стала изучать нижние полки, где стояли книги авторов, чьи фамилии начинались на первые буквы алфавита.

– Та-ак-с, Аверченко, Ахматова, Булгаков, Бунин, Гоголь, Горький… – вслух перечисляла я поэтов и писателей, чтобы собственным голосом нарушить звенящую тишину библиотеки.

Водя пальцем по корешкам книг и на минуту задержавшись на грибоедовском «Горе от ума», я задумалась, грозит ли и мне сие несчастье, но тут же отмела эту мысль – вряд ли. И бабушка наверняка бы с этим согласилась. Наконец я дошла до Достоевского. «Бедные люди», «Бесы», «Идиот»… Вот, нашла – «Преступление и наказание», в толстом добротном переплете. Вытащив книгу и отложив ее в сторону, я с отчаянием посмотрела вверх – где-то там, на полках у самого потолка, должен был быть Толстой, но до него мне не дотянуться. Оглядевшись по сторонам, я увидела деревянную громоздкую стремянку и, с трудом подтащив ее к стеллажу, стала осторожно карабкаться по ступенькам. Где-то на середине пути я заметила тонкий корешок книжицы, совсем не вписывающийся в общую картину внушительных фолиантов, и каково же было мое удивление, когда это оказалась… та сама брошюра по психологии, которую утром я вернула Филиппу. Видимо, он просто засунул ее между других книг, совершенно проигнорировав тот факт, что здесь собрана литература иного плана.

– Хм… Не по чину тебе среди таких-то грандов стоять, – почему-то вновь сказала я вслух, обращаясь к книжице как к живой. Но она и впрямь выбивалась из общих рядов книг, причем не только этого стеллажа, а библиотеки в целом. Нигде больше я не заметила ни единого издания по психологии – было понятно, что этой наукой братья не увлекались, так откуда же взялась здесь эта одинокая брошюрка?

– Как ты сюда затесалась? – опять спросила я книжку, будто она могла дать мне ответ. – «Проработка психотравм»… Хм-м… Оч-чень странно!

Я перелистнула несколько страниц, пытаясь вспомнить, о чем эта брошюра, ведь я читала ее всего месяц назад, тогда, на кровати Ники, но почему в памяти ничегошеньки не отложилось?

– Да потому что ты заснула на третьей странице! – на этот раз сказала я уже самой себе, а не книге, с силой захлопнув ее. Неожиданно потеряв равновесие, я рухнула вниз, не успев уловить мелькнувшую в голове мысль, которая тут же испарилась…

Шмякнувшись на пол и чудом не разбив себе голову, я потерла ушибленное бедро и, перевернувшись на спину, распласталась на ковре, с тоской глядя ввысь, на бесконечный стеллаж, вершину которого я так и не покорила. Где-то там, на самом пике, остался недосягаемый Толстой, но взбираться к нему вновь мне вовсе не хотелось. Может, в качестве литературного снотворного бабушке сгодится кто-нибудь другой? Тот, что ближе к земле, то есть к полу?.. Ну, например, Булгаков. Я потянулась к «Собачьему сердцу» и вдруг заметила, как внизу, между основанием стеллажа и паркетом, что-то блеснуло. Я подползла ближе и, засунув руку в проем, нащупала там что-то прямоугольное. Каково же было мое удивление, когда я вытащила предмет! Это оказалась плоская дамская сумочка-клатч, черная, с замочком впереди в виде крупной сверкающей жемчужины.

– Ты еще откуда здесь? – опешила я, обращаясь к сумке: похоже, разговаривать с самой собой и с окружающими предметами вошло уже у меня в привычку. – Ну-ка, посмотрим, что у тебя внутри…

Я взяла клатч и подошла поближе к французскому окну, подсвеченному по периметру яркими лампочками, – здесь можно было разглядеть сумку лучше. В ней было всего одно узкое отделение, вмещавшее минимум вещей: небольшой пухленький блокнот на крошечном замочке, шариковую ручку, связку ключей, ярко-красную губную помаду, лак для ногтей такого же цвета и флакончик духов. Понюхав их, я подумала, что мама вряд ли бы пользовалась такими, да и губы и ногти она обычно красила в более приглушенные, пастельные тона – клатч явно принадлежал не ей. Но тогда кому? Повозившись с замочком на блокноте и не сумев открыть его, я внимательно осмотрела связку ключей и обнаружила на ней совсем малюсенький ключик, который тут же справился с защитным механизмом на записной книжке.

– И зачем такие смешные предосторожности? – усмехнулась я, глядя на замочек, который легко можно было попросту сорвать. – Ну что ж, посмотрим, что за тайны скрыты тут за семью печатями…

Блокнотик напоминал телефонную книжку с буквами в алфавитном порядке в уголках листов. Раскрыв наугад страничку, я прочитала: «Пациент Г.С. Веду с февраля 2017 г. Нарушение сна, невроз, панические атаки. Выписаны препараты: …» – далее перечислялись названия лекарств. «Пациент И.Т. Веду с мая 2018 г. Когнитивная беспомощность…» – затем шли какие-то незнакомые, непонятные мне термины. В подобном духе были исписаны и другие страницы, где-то были пустые листочки, где-то совсем лаконичные заметки, где-то чрезмерно подробные, с личными комментариями типа: «Устаю от него сильно, аж голова болит», «Скукотище!», «Очень хочу разобраться, интересный случай». Создавалось ощущение, что этот блокнот – что-то вроде журнала учета пациентов или дневника психолога, ну или психиатра. Я прочитала еще пару-тройку записей. «Пациент Н.А. Веду с июня 2017 г. Неврастения, нарушение цикла сон-бодрствование»; «Пациент П.Ф. Веду с января 2018 г. Навязчивое воспроизведение психотравмы»; «Пациент У.Т. Веду с марта 2018 г. Биполярное аффективное расстройство».

– Стоп! – воскликнула я, испугавшись собственного голоса, и перелистнула странички назад, туда, где мне попалось знакомое слово: «психотравмы».

Чем внимательнее я вчитывалась в запись, которую только что просмотрела лишь бегло, тем больше хмурилась – что-то в этом П.Ф. мне решительно не нравилось.

«Пациент П.Ф. Веду с января 2018 г. Навязчивое воспроизведение психотравмы». Далее шли даты сеансов и их описания, где встречались фразы: «попытки запоздалого овладения травматической ситуацией», «эмоциональная нестабильность», «психогенная эректильная дисфункция», «приступы агрессии, жестокости», «триггер – образ темноволосой женщины», «резкий разрыв отношений с женщинами связывает с интимными проблемами». Заканчивалась хронология приемов припиской от 19.01.2019: «Вчера П.Ф. признался, что встретил прошлой зимой женщину, чувствует взаимность. Думаю, намекал на меня, ведь он зациклен на брюнетках. Похоже, П.Ф. истолковал мою чуткость неверно, завтра нужно объясниться. Нашла подходящую книгу для него, как дополнительный метод терапии».

– П. Ф. – Покровский Филипп? – осенило меня, едва я прочитала приписку про книгу. – Речь может быть о нем?.. Мама же говорила, что он вроде бы лечился у психолога. И этот блокнот… – Я осеклась, словно обжегшись внезапной догадкой, и принялась вновь тщательно изучать сумку.

Нащупав внутри клатча боковой кармашек на молнии и открыв его, я обнаружила тоненькую визитницу, а в ней карточки, на которых значилось: «Тамара Думбадзе, психотерапевт, групповая и индивидуальная работа». Я не могла поверить своим глазам. Господи! Тома, Тамара, которая явилась ко мне в последнем туманном сне, – это ее сумка и ее блокнот! Она не хирург, никакой не окулист и не невролог, не врач в привычном моем понимании, а психотерапевт, и тот пациент, о котором она говорила мне во сне, это и есть…

Я медленно перевела взгляд на брошюру по психологии: «Проработка психотравм» вполне могла принадлежать Тамаре – наверняка именно эту книгу она дала своему пациенту, Филиппу, он ее прочитал, а затем передарил Нике. И когда брошюрка оказалась в моих руках…

Пазлы в моей голове вдруг сошлись в единую картину, в цепочку взаимосвязей. Теперь я убедилась, что совершенно верно поняла механизм моих снов там, на кухне, когда пила кофе. Ну, конечно! Татьяна Смирнова приснилась мне после того, как я прикоснулась к цветам, скорее всего, купленным Филиппом в ее ларьке. С брошюркой по психологии было точно так же. Получается, что в мои видения приходили девушки, так или иначе державшие в руках предметы, которые затем трогала я. Розы из цветочного магазинчика Татьяны Смирновой, книга Тамары Думбадзе… Именно с ними в руках засыпала я оба раза и погружалась в боль, которую испытали бедные девушки. И именно через Филиппа и розы, и книга попали в нашу квартиру! Он точно замешан в этих жутких историях!

– И не просто замешан, а виноват в них! – заключила я вслух, продолжая мысленно сопоставлять свои сны и то, что только что обнаружила.

Я вертела в руках визитки Тамары, с щемящим чувством в груди осознавая, что звонить ей нет смысла – наверняка Филипп еще месяц назад сотворил с девушкой те жуткие вещи, что я ощущала в своем страшном видении с ее участием как раз в то самое время. Судя по последней записи Томы от девятнадцатого января, на следующий день она собиралась объясниться со своим ненормальным пациентом П.Ф., и он, разозлившись, вполне мог расправиться с ней двадцатого января, а труп привезти сюда и спрятать в собственном доме, ну, например, в одной из тех комнат, что были закрыты на первом этаже особняка. И сумочка с дневником Тамары была подтверждением тому, что ее нет в живых, иначе девушка давно бы забрала свои вещи отсюда.

– Но… Как же мама?! – всполошилась я. – И Феликс? Не могли же они спокойно смотреть на преступления Филиппа! Или ничего не подозревать. Где они оба были в это время?

Пазл снова рассыпался, однако, вспомнив о маме, я запаниковала. Если Филипп и впрямь психически болен, в чем я уже ни секунды не сомневалась, то над мамой нависла смертельная угроза, тем более теперь, когда она вдруг стала брюнеткой, и надо срочно предупредить ее об этом, надо позвонить ей!

– Телефон! Мне нужен телефон! – вскрикнула я и направилась к выходу из библиотеки – необходимо было как можно скорее спуститься в спальню, где я оставила свой смартфон, со злости забросив его на кровать после разговора с Михаилом.

***

Пока я осторожно шла по коридору к лестнице, бесшумно ступая по ковру в мягких тапочках, шторм мыслей, самых ужасных, еще сильнее разбушевался в моей голове. Мама! Как же она угодила в сети этого жуткого, изворотливого человека! Судя по всему, Филипп убивал брюнеток, а параллельно встречался с мамой, мастерски пудрил ей мозги, задаривал подарками ради одной цели – чтобы потешить свое мерзкое эго, отыграть некую психотравму, а потом расправиться с наивной женщиной самым изощренным способом. И ведь наверняка перекраситься в черный цвет маму заставил Филипп, помешанный на брюнетках. Видимо, он старался переломить эту тягу в себе, пытался справиться со своей зацикленностью на темноволосых девушках, даже к психотерапевту ходил, но так и не смог преодолеть сам себя. Тамара ошиблась: пациент П.Ф. встретил прошлой зимой не ее, и не с ней он чувствовал взаимность. Это была мама, моя мама, и она оказалась в самом логове маньяка, а сейчас и вовсе полностью в его власти где-то там, вдали от нас с бабушкой!

О, боже! Меня охватила дикая паника. Я совсем позабыла о бабушке, но ведь и ей может грозить опасность. Вдруг Филипп уже сотворил что-то с мамой и направляется в свой дом-крепость, чтобы расправиться и с бабушкой, пока она распивает чаи на кухне?!

Не зная, куда первым делом бежать – в свою комнату за телефоном или вниз, к бабушке, я на секунду застыла в коридоре на втором этаже у лестницы. В доме было пугающе темно и тихо, и лишь стрелки настенных часов, перескочив отметку 19:00, тикали отчетливо звонко, да какой-то монотонный глухой звук доносился непонятно откуда: тук, тук, тук…

– Бабуль?.. – неуверенно позвала я в слабой надежде, что она услышит меня в этом огромном доме.

Мне никто не ответил. Я позвала бабушку громче, но она не откликнулась. Я резко открыла дверь в ее комнату и, не обнаружив там никого, помчалась по длинному коридору в свою спальню, за телефоном, как будто он мог стать моим единственным спасением или оружием против маньяка-Филиппа.

Распахнув дверь в комнату, я бросилась к кровати и, схватив смартфон, дрожащими пальцами набрала номер мамы. «Абонент недоступен, перезвоните позже» – раздался противный голос робота в трубке. Я набрала бабушку. Но вместо нее снова услышала этот мерзкий, ехидный ответ: «Абонент недоступен, перезвоните позже».

– «Позже» будет слишком поздно! – в отчаянье крикнула я и стала набирать номер Ники. – Ответь, ответь, ответь! – умоляла я сестру, но она не брала трубку.

Я открыла мессенджер и наговорила сумбурное сообщение Нике, рассказав обо всем, что вдруг навалилось на меня, обо всех моих страшных догадках насчет Филиппа и его преступлений – уже совершенных и тех, что он задумал или уже сотворил с мамой и бабушкой. «Он убил Таню 12 января, в прошлом году, это был точно Филипп, он покупал у нее цветы! – истерично кричала я в телефон. – А Тамара собиралась встретиться с ним 20 января, всего месяц назад, и Филипп наверняка убил и ее тоже! А теперь пропали мама и бабушка… Поверь мне, Ника, умоляю! И помоги! Я не знаю, что делать!» – чуть ли не прорыдала я в конце и отправила голосовое сообщение сестре.

В коридоре послышались чьи-то шаги. Я застыла, в ужасе вглядываясь в темноту через открытую дверь своей комнаты. Ко мне приближался высокий мужчина: статная фигура, широкие плечи, светлые волосы, зачесанные назад, и сверкающие угольки глаз на бледном лице. Это Филипп! Я лихорадочно стала набирать полицию, но телефон вдруг резко пиликнул – пришло какое-то сообщение. От неожиданности я выронила смартфон на пол, и он предательски отскочил в сторону. Не в силах сдвинуться с места, я потянулась к голове и стащила с волос бабушкину заколку, вооружившись хотя бы таким нелепым оружием. Сжав пальцы в кулак, чувствуя, как в ладонь впивается холодное острие заколки, я приготовилась к неравному бою…

– Что же ты сидишь в темноте, совсем одна? – ступив на порог, усмехнулся мужчина, сверкнув белоснежными зубами.

– Ф-феликс-с… – заикаясь, еле проговорила я и наконец облегченно выдохнула. – Как хорошо, что это вы! Ваш брат, он… он сумасшедший! И нам надо срочно поговорить!

– Да, надо. Давно пора! – расплылся Феликс в своей фирменной лучезарной улыбке и обрушил на мою голову кулак.

Я свалилась на пол, совсем рядом с телефоном. На экране все еще светилось сообщение от Ники, и сквозь пелену в глазах я успела прочитать его часть: «…вспомни, в том году 12 января мама была с Филиппом! А месяц назад, 20 января, они улетали в Египет. Филипп не мог убить этих девушек, глупая…» Феликс медленно подошел ближе и наступил на смартфон, с силой вдавив в него каблук своих начищенных туфель. Экран жалобно хрустнул. Феликс снова ударил меня. Теряя сознание, ватными губами я тихо повторила слова Ники: «Глупая… Какая же я глупая…» И погрузилась в вязкий полумрак.

Глава 13

Туман обступает меня со всех сторон. Я снова в поле, утопающем в студенистой мгле. В правой руке опять лопата – та самая, с шероховатым черенком, заусеницы которого больно впиваются в мою ладонь. Босыми ногами я чувствую сырую скользкую землю. Ступни мерзнут. Но надо идти.

Шаг, другой. Мне очень холодно, и чем дальше я продвигаюсь, тем тело сильнее колотится в ознобе. Из тумана выступают редкие деревья. Их стволы мешают моему пути, но я терпеливо обхожу эти преграды. Я должна встретить кого-то. Но… кого?

Лопата непривычно тяжела. Рука ноет, голова невыносимо гудит. Наконец мгла рассеивается. Мое дыхание учащается: сейчас кто-то покажется там, впереди. Вот фигура все ближе, она движется медленно, очень медленно, сильно шатаясь и рискуя вот-вот упасть. Я вглядываюсь в силуэт, и мои глаза расширяются от ужаса: бабушка!

Нет! Нет-нет! Этого не может быть! Этого не должно быть! Я бросаю лопату и кидаюсь к бабушке навстречу, боясь пролететь мимо, и вижу ее глаза – растерянные, испуганные. В следующий момент она оседает на землю, хватаясь за тонкий ствол деревца, на котором угадываются едва завязавшиеся почки. Я с разбегу опускаюсь перед бабушкой на колени. «Бабуль! Бабуль!» – пытаюсь я докричаться до нее, но она не видит меня и валится набок. Я хватаю ее, однако ладони утопают в тумане: бабушки больше нет передо мной.

Голова кружится и гудит, перед глазами мельтешат мушки, я вдруг словно просачиваюсь куда-то вниз, сквозь землю, в холодную темную бездну, все дальше и дальше, и упираюсь наконец во что-то холодное, слыша хруст собственных костей. Руки заломлены за спину, их никак не вытащить, пальцы затекли под грузом моего тела, и я не могу пошевелиться. Изо рта рвется крик, но губы словно залеплены чем-то липким, и я издаю лишь глухой стон, похожий на предсмертный хрип…

***

Я с трудом разомкнула тяжелые веки. Руки занемели. Во рту все пересохло. Попытавшись сглотнуть слюну, я поперхнулась и закашлялась, при этом чуть не задохнувшись: мой рот был закрыт, залеплен то ли скотчем, то ли еще какой-то толстой липкой лентой, которую я ощущала кончиком языка.

Осмотрев себя, насколько это было возможно в моем положении, я поняла, что сижу на стуле, за спинкой которого скотчем были связаны мои руки, а к ножкам примотаны лодыжки. Я находилась все в той же комнате, где меня поселили мама и Филипп, лицом к темному окну, за которым на фоне вазы с белыми розами виднелся в тумане сад на заднем дворе: в гостевом домике Игната едва поблескивал свет. Я попробовала повернуть голову вправо, влево, но никого не заметила. «Бабушка!» – кольнуло у меня в груди. Мой сон, что привиделся в полузабытье, мог означать только одно: с бабушкой случилось несчастье. Филипп… Нет, Феликс добрался до нее, этот мерзавец куда-то столкнул мою бабушку! Боже…

– Очнулась? – вдруг раздался знакомый голос за моей спиной. – Ну что, поговорим?

Я с силой хмыкнула – через плотный слой скотча раздалось лишь какое-то хлипкое сипение. Феликс издевался надо мной, прекрасно понимая, что говорить у меня не получится.

– Знаю-знаю, ты не можешь. Ты ничего не можешь. Что ж, а я могу. Например, поучить тебя жизни, – ледяным тоном произнес Феликс. – Маленькая неблагодарная дрянь, как и твоя сестра. Вам все досталось просто так, в легкую, даром. Дом, семья, любящая мать, внимательный отчим. Почти даже два отчима – Филипп и я. Мы приняли вас с Никой как своих, пустили в наш дом, в наши души, заботимся о вас. Но разве это ценится?! Вы обе смотрите на нас как на врагов, да разнюхиваете все, роетесь повсюду… Не цените наше доверие, внимание. Не знаете, что надо ценить такое отношение. А вот я – знаю.

Феликс стоял за моей спиной, я не видела его, но каждой клеточкой ощущала напряжение, ту бурю чувств, которые он едва сдерживал в себе. И это не предвещало ничего хорошего.

– Мой отец и капли того внимания, что мы с Филиппом дарим вам, не проявлял ко мне, а ведь я был его родным сыном, его плотью и кровью, – тихо продолжал Феликс. – Но я получал только равнодушие, только презрение на грани ненависти. А вся моя вина заключалась в том, что… что я был просто похож на свою мать. Мать, которую отец никогда не любил, которую использовал тупо как машину для деторождения, для удовлетворения его мерзкой похоти, ведь он не мог утолить ее с той, другой женщиной. Она, высокообразованная тварь, строила из себя целку, не подпускала его к телу. И тем привязывала к себе еще больше. Это я понял, конечно, уже потом, когда вырос. А отдувалась моя мать. Я видел, как отец делал это. Как животное. Не стесняясь меня, совсем еще крохотного сына. Он мнил из себя художника – целыми днями где-то пропадал, все музу свою искал, а домой приходил злой, напивался, насиловал мою мать, душил ее, зная, что она не издаст ни звука. А потом долго сидел в своей мастерской, все пялился на незавершенные наброски и эту фотографию. На которой была та самая дрянь, что обещала отцу всегда быть с ним и никак не хотела его ни приблизить, ни отпустить. Уголок снимка был оборван, но надпись на обороте уцелела, я хорошо помню ее, читать-то к тому времени уже мог. «Навеки твоя, Т.» – вот что было написано на ненавистной мне фотографии с этой женщиной, с насмешливым взглядом и дурацкой зеленой заколкой на голове.

Во мне все похолодело. Феликс описывал тот самый цветной снимок, что я нашла у бабушки в фотоальбоме. Да! И она рассказывала, что оборвала краешек надписи на снимке Федора, когда узнала о нем правду. Неужели… Неужели братья Покровские – сыновья этого мужчины, художника-портретиста, сходившего с ума от бабушки и так коварно обманувшего ее?! Я сжала в ладони свою заколку: хорошо, что Феликс не заметил ее в моем кулаке, когда связывал мне руки. Но он, конечно же, ранее видел заколку на моих волосах, ведь бабушка при всех нацепила ее на меня… Я вспомнила хмурый взгляд Феликса утром – вот почему он так странно смотрел на маму, на бабушку, на меня. Он узнал эту вещь. И, конечно, догадался, что бабушка и есть та самая женщина с фотографии…

– Не знаю, почему мать не уходила от отца, может, потому что немая была, боялась, что ни с кем больше не построит отношения, – ровным голосом говорил Феликс. – А может, любила его. Хотя я не понимаю, как можно любить такое чудовище?.. Он бил ее, орал на меня. Нам доставалось все самое худшее от него – побои и оскорбления, а той целомудренной дряни – его светлая сторона, любовь, обожание, тьфу! Он не женился на матери, не дал нам с братом ни своей фамилии, ни отчества, ни-че-го. Когда мать была беременна Филиппом, отец вроде как смягчился. Все говорил ей: «Ну вот, родишь мне дочь, и пусть она будет красива! Мне нужна муза!» Но на свет появился Филипп – еще одна точная копия моей матери, и у нашего папеньки совсем поехала крыша. Он запил еще сильнее, окончательно забросил свои художества, стал чаще бить и насиловать мать. И вот однажды…

Феликс умолк, а я с ужасом ждала продолжения его жуткой истории, не смея пошелохнуться.

– Мы жили на окраине поселка, в хатенке, которая досталась маме от родителей в наследство. Филиппу тогда было года полтора, не больше, – вновь заговорил Феликс, – ну а я уже взрослый был бутуз, девятый год мне шел. Мог уже мать защитить. Так я думал… – вздохнул Феликс. – И когда однажды отец, напившись, опять накинулся на маму, я ринулся на него. Ну конечно, он отшвырнул меня, как котенка, и уже занес надо мной кулачище. Мать бросилась на него, защищая меня, и отец толкнул ее, она упала, головой на угол печки… И затихла. С открытыми глазами лежала там, смотрела на меня, и я видел, как в ее зрачках гаснет жизнь… И чем быстрее эта жизнь затухала, тем сильнее разгоралась во мне ярость. Конфорки на печке были включены – над ними сушились полотенца после стирки. Одно из них упало и воспламенилось. Я схватил его за край и пошел на отца, хотел испугать огнем. Но вспыхнули и другие вещи. Отец кинулся тушить, и одежда на нем загорелась тоже. Как-то быстро все задымилось, я стал задыхаться и ринулся в комнату, за Филиппом. Еле вытащил его наружу, на улицу. Хата уже вовсю пылала, когда наконец подоспели соседи: дом-то наш был на отшибе —люди заметили дым не сразу. Но внутрь хаты уже было не зайти – пламя вырывалось яркими жадными языками из окон, а я смотрел на это огненное безумие и молил бога, чтобы отец сгинул в том жарком аду, которого он заслуживал, вместе со своими пороками и никчемными картинами.

Замолчав, Феликс обошел стул со мной и встал у окна, спиной ко мне. Моя кожа покрылась мурашками от услышанного. Но я понимала, что у меня появился пусть маленький, но шанс, и стала острым краем заколки, что держала в ладони, потихоньку разрезать скотч, которым были связаны мои руки. Феликс же мрачным голосом продолжил свою исповедь:

– Потом потянулись годы в детском доме. Филипп долго не разговаривал, с ним занимались логопеды, психологи. А у меня все было норм: я научился быть сильным. Да, конечно, дерзил и дрался со всеми подряд, вымещал свою злость, и это давало мне облегчение. Я понятия не имел, что стало с отцом. Наделся, что он сгинул в том пожарище. И так, наверное, и случилось, потому что иначе он пришел бы хоть раз, пусть и не был нам с Филиппом отцом по документам, но по крови-то, по крови был! Но я о нем больше не слышал. Я старался обо всем забыть. Филипп же ничего толком и не помнил: мал был тогда совсем. Я никогда не рассказывал ему всех подробностей, но то, что мать погибла из-за отца, Филипп знает, я не смог держать это в себе. Мы выросли, оба без остатка погрузились в учебу, а потом и работу. Хотели забыть нищету детдома, выбиться в люди, разбогатеть. Мы по крупицам создавали нашу архитектурную компанию, рисовали эскизы зданий, проектировали дома, мечтая однажды обрести свой собственный. И наконец построили его – на том же месте, где была наша хатенка, сгоревшая дотла… Да, мы с Филиппом оба так решили, что возведем здесь в память о маме дом-крепость, куда не пустим жить никого чужого, никого, кто мог бы нам навредить.

Феликс обернулся ко мне, и я тут же застыла, прекратив елозить заколкой по скотчу за спиной. Мой мучитель подошел ближе, заглянул мне в глаза, как будто пытался прочитать в них мои эмоции – то, что я чувствовала, слушая его печальную историю. Прищурившись, он усмехнулся:

– Тебе совсем не жаль, правда же? Не жаль ни моей бедной матери, ни нашего с Филиппом загубленного детства. Ты думаешь только о своей шкуре, о том, как бы выбраться, сбежать от меня, ведь так?

Я отрицательно мотнула головой. Феликс обошел стул, потрогал скотч, которым я была связана, и, убедившись, что запястья мои все так же опутаны липкой лентой, вновь встал у окна, отвернувшись от меня. Я же благодарила небеса за то, что Феликс не стал проверять, что зажато в моем кулаке.

– Все вы, бабы, одинаковые… – с презрением хмыкнул Феликс. – Сначала маните, влечете, даете надежду… Влезаете в душу, чтобы потом плюнуть в нее, мерзко посмеяться и сбежать! – неожиданно злобно фыркнул Феликс. – Сколько таких было у меня?.. Десятки. Бабы всегда липли ко мне, да. Из-за денег, конечно. Я прекрасно понимал это. И готов был платить, ведь в этом мире у всего есть своя цена. Но что я получал в итоге? Насмешки! И ничего больше. От разных женщин – рыжих, блондинок, шатенок, брюнеток. Все они хотели моих денег, мечтали заполучить их через секс со мной, привязав меня к себе через постель. Да я и не против был, но… У меня ничего не получалось в плане интима, увы. И каждая, каждая красивая расчетливая дрянь считала своим долгом в этот момент скривить жалостливую улыбку и произнести фальшиво ласковым голосочком, мол, ничего страшного, это неважно… А в глазах я читал насмешку, презрение, превосходство!

Феликс стукнул кулаком по подоконнику настолько неожиданно и сильно, что я вздрогнула, а ваза с белыми розами опасно пошатнулась и задребезжала. Мне казалось, что вот-вот эмоции Феликса накалятся до предела, и всю свою злость он обрушит на меня, ведь я, именно я должна была в итоге расплатиться за все беды маленького мальчика, выросшего в несчастного мужчину. Он как будто едва сдерживал свою ярость, и мне вспомнились записи Тамары: «приступы агрессии, жестокости», «триггер – образ темноволосой женщины». Теперь-то было совершенно ясно, что за инициалами П.Ф. в блокноте психотерапевта Думбадзе прятался вовсе не Филипп, а Феликс Покровский. И он болен гораздо серьезнее, чем полагала Тамара, раз решился пленить меня, внучку женщины, которую винил в своей семейной трагедии. Я боялась даже думать о том, что стало с самой Тамарой Думбадзе, но осознавала лишь одно: меня постигнет намного более страшная участь.

Мне нужно было как можно скорее высвободиться, и я старалась интенсивнее царапать скотч на запястьях, с отчаяньем понимая, что он поддается с трудом. Я боялась, что шорохи могут быть слышны Феликсу, и потому прекращала свои движения, как только он умолкал. К счастью, в кармане моего мучителя пиликнул телефон, и Феликс, бегло прочитав сообщение, быстрым шагом покинул комнату. Из коридора доносился его приглушенный голос, он явно с кем-то говорил по телефону, а потом послышались удаляющиеся шаги – видимо, Феликс куда-то торопливо уходил.

Не веря своему счастью, я стала шаркать ступнями по полу, надеясь каким-то чудом приблизиться к тумбочке, на которой лежал канцелярский нож: если бы мне удалось схватить его, я сию же минуту смогла бы разрезать скотч на своих запястьях. Мои усилия ни к чему не привели – стул не сдвинулся ни на сантиметр, и тогда я принялась изо всех сил расшатываться на нем. Однако это оказалось глупым решением: после очередного моего рывка я с грохотом рухнула на пол вместе со стулом, больно ударившись плечом и выронив бабушкину заколку. Из глаз моих от отчаянья брызнули слезы. Я лежала на боку и судорожно соображала, что же мне делать теперь, как освободиться, пребывая в таком положении, гораздо более невыгодном, нежели прежде. Воображение рисовало страшные картинки о том, что могло произойти за это время с бабушкой, мамой, Никой, и такие жуткие мысли мешали мне думать о собственном спасении.

«Феликс ненормальный, он ненормальный, он хочет всем нам отомстить!» – пульсировало в моей голове, и я еле сдерживалась, чтобы не впасть в истерику.

Я стала шарить пальцами по полу в поисках спасительной заколки и наконец нащупала ее, с трудом подхватив и зажав в кулаке. Буквально в следующий момент из глубины коридора послышались торопливые шаги. Сердце затрепетало от страха, я заплакала еще сильнее, не в силах остановить душащие рыдания.

– Ты скучала по мне? – мягким голосом спросил Феликс, присев передо мной на корточки и принявшись заботливо утирать слезы с моих щек.

«Пропади ты пропадом, больной ублюдок!» – мысленно ответила я, метнув в Феликса взгляд, полный презрения и ненависти. Те бабочки, что совсем недавно при воспоминании о Феликсе порхали в моем животе, казалось, теперь раздирали мою душу в клочья своими противными лапками, и я с омерзением сморщилась и отвернулась от своего мучителя.

Феликс тяжело вздохнул, приподняв брови, как будто был разочарован моей реакцией, а затем подхватил меня вместе со стулом и поставил на пол. Я наконец приняла вертикальное положение.

– Ну что ж, продолжим нашу увлекательную беседу? – произнес Феликс и, усмехнувшись, пощупал пальцами скотч на моем рту, будто удостоверяясь, что ответить я ему по-прежнему не смогу.

Подойдя к окну, Феликс снова уставил вдаль и стал поглаживать белые розы в вазе. Я поняла, что мне предстоит и дальше слушать ужасную исповедь этого душевно искалеченного человека. Однако во мне не возникало и крупицы жалости к нему. Мой мозг усиленно продумывал план освобождения из плена сумасшедшего Феликса, и единственным, что меня могло спасти, оставалась та самая зеленая заколка, которую отец братьев Покровских подарил, увы, не их матери, а моей бабушке – на счастье. И я очень рассчитывала на то, что старинная вещица принесет удачу и мне, пусть даже и в такой безнадежной ситуации.

Глава 14

Стоило Феликсу отвернуться и заговорить, как я вновь принялась елозить острием заколки по скотчу, стараясь делать это как можно тише.

– Как ты уже поняла, дорогая Валерия, – приступил к продолжению своей исповеди Феликс, – мне дико не везло в личной жизни. И Филиппу, к сожалению, тоже. Мой младший брат довольно длительное время не мог найти себе достойную пару. Но вот наконец по-настоящему влюбился в одну женщину, долго ухлестывал за ней, даже жениться хотел, глупый… Только вот она сбежала от него, неизвестно почему. Может, и брат мой был не силен в сексе, не знаю, мы такие вещи никогда не обсуждали. Но факт остается фактом: невеста Филиппа бросила его, и он, немного попереживав, смирился. Ну а я хотел свою проблему решить во что бы то ни стало. Посещал лучших специалистов: неврологов, урологов, андрологов. Лечился долго, но безуспешно. Пока не понял, что дело не во мне, не в моих якобы физических отклонениях, а в женщинах, которые мне попадались. Все они не подходили мне. Мне требовалось совсем иное – та женщина, что была на фото вместе с моим отцом, та, которой он был одержим. Та самая – черноволосая, зеленоглазая Т., которая… которая стала и моим наваждением тоже. Ведь все эти годы, с какой бы бабой я ни оказывался в постели, передо мной возникал ее образ. Мне нужно было живое его воплощение. И однажды Т. сама явилась в мою жизнь.

Раскрыв шире занавеси на окне, Феликс впустил в комнату тусклый свет луны, всплывшей в туманном темном небе. Теперь, на этом мрачном фоне, его фигура выглядела еще более зловещей, и я с замиранием сердца ждала продолжения истории, не прекращая попыток разрезать скотч за своей спиной.

– Таисия пришла устраиваться секретаршей к нам в офис, – сказал Феликс. – Смазливая глупая девчонка, в белоснежной блузке, с алчными зелеными глазами и ухоженными черными вьющимися локонами, совершенно непригодная к работе. Филипп, естественно, отказал ей. А я в тот же вечер, пока брат встречался с нашими партнерами по бизнесу, пригласил Таисию в особняк, на повторное собеседование. И она сама прыгнула мне в койку, чуть ли не с порога ловко сорвав с себя шелковую кофточку. Надеялась, как и все остальные, привязать к себе богатенького мужика через постель… Но у меня опять ничего не вышло. Ни-че-го. Таисия стала меня утешать. Представляешь? Утешать! Так наигранно, так неумело! И тогда… Меня охватила ярость. Я стал душить ее. Как отец душил мать. Чтобы эта гадина, фальшиво-жалостливая Таисия, не могла издать ни звука. Она захрипела, но умудрилась как-то схватить вазу с тумбы и шибанула меня по башке. В глазах потемнело. Я вырубился. А наутро… Наутро эта тварь тупо сбежала. Я не стал искать ее. Я понял, что это всего лишь жалкая копия Т. А мне нужна была другая, новая, которая походила бы на Т. на все сто процентов. Но такой в моем окружении не было, увы.

Слушая Феликса, я внутренне содрогалась, понимая, что он рассказывал о девушке из давнего моего сна, той самой, в белой офисной блузке, что проскользнула мимо меня, откинув с плеча черную волнистую прядь волос. Господи! Ведь ту самую шелковую кофточку шила бедняжке мама! Я уснула тогда на обрезках шелковой ткани, принесенной в ателье заказчицей… Значит, ее тоже звали на «Т» – Таисия. Феликс намеренно искал девушек, похожих на мою бабушку в молодости, видимо, не зная, ее имени. У него в памяти была лишь первая буква, оставшаяся на надписи сзади фотографии: «Навеки твоя, Т.». Интересно, а если бы бабушка подписалась «А.» – Антонина, то Феликса влекло бы к темноволосым Аннам, Аринам и Аллам?..

– Я поклялся забыть о личной жизни, и какое-то время неплохо держался, – продолжал Феликс свой рассказ. – Но вот Филипп признался, что уже пару месяцев как встречается с женщиной. В дом не решался ее привести, все по гостиницам мыкался с ней, ночевал не пойми где. Выходит, все у них в сексе было отлично… Не так, как с той, что была у Филиппа до Ирины и в итоге сбежала. Теперь у брата все было иначе. Филипп восхищался Ирой, ее красотой, талантом – все хвалился, какие шикарные костюмы она шьет. Я, конечно, был рад за брата, и с самого начала помогал ему, креативил, подсказывал, какие цветы дарить, о чем говорить с его избранницей, куда водить ее. Думал, пусть будет счастлив хотя бы он. Но и мне ведь хотелось того же! И однажды… Однажды Филипп позвонил мне, попросил кое о чем: он заказал через интернет-приложение для своей Ирочки очередной букет, который я посоветовал ему купить, но брат не успевал забрать эти цветы, и за ними поехал я. Когда продавщица протянула мне белые розы, я взял их и уже хотел уйти. Но меня резанули ее глаза – зеленые-презеленые! И эти смоляные волосы – ну просто загляденье! А губы? Манящие, сочные, пухлые, будто созданные для поцелуев. На бейджике девушки было имя – Татьяна. Естественно, я не смог устоять. Она была так похожа на ту самую Т.!

Я затаила дыхание: боже, речь о Тане Смирновой! Сейчас я узнаю наконец, как она погибла… И почему же я сразу стала подозревать в этих жутких преступлениях именно Филиппа, навесив на него всех собак и ни разу не вспомнив о старшем брате?! Что ж, Феликс всегда мне нравился, разве могла я подумать плохо о таком обаятельном и веселом человеке?.. В памяти всплыли речи Ники и мамы о том, что Филипп не так уж и плох внутри, и слова бабушки о садовнике братьев Покровских, безобразном старике Игнате: «Видишь, Лерочка, как обманчива бывает внешность человека?» Да уж, теперь-то я вижу, что все бывает в точности до наоборот: за приятным обликом Феликса и его сияющей улыбкой скрывались полчища чертей и душевные шрамы пострашнее физических увечий того же Игната…

Забыв о заколке и скотче, плохо поддающемся моему царапанью, я вся обратилась в слух, с болью и ужасом впитывая каждое слово Феликса. Он вновь стал методично поглаживать белые розы на подоконнике, так напоминавшие те, что когда-то держала в руках Татьяна, а затем и я, погружаясь в сон о ней. И от этого мне становилось еще хуже на душе.

– Я отвез букет Филиппу в офис и вечером вернулся к цветочному магазину, – безэмоционально описывал свои действия Феликс. – Татьяна закрыла ларек и собралась идти домой, я проследил за ней. Через три квартала как бы случайно встретил. Пригласил на кофе – все чин чином, как полагается, но… она отказалась. Все выпендривалась! – вдруг злобно вскрикнул он. – Цену себе набивала! И пошла гордо так по улице. Я догнал. Оглушил сзади, затащил в машину. Привез к себе. Когда Татьяна очнулась, я тут же извинился и даже хотел устроить романтический ужин. Но она принялась орать как резаная, стала убегать. Такая прыткая оказалась. Помчалась в лес, дуреха, да шустро так продиралась сквозь чащу, надеясь скрыться. Но кому как не мне знать эти места словно свои пять пальцев! Я быстро нашел ее. Нагнал. Ударил по затылку камнем, чтоб не вопила. Она упала, но не вырубилась, а лишь вскрикнула. Я перевернул ее, навалился. Я просто хотел любви. Просто хотел раствориться в ней, в этой девушке, жаждал ощутить ее тепло. Но у меня опять ничегошеньки не вышло. Тогда Татьяна стала смеяться. Сначала тихо, потом все громе и громче. Я больше не мог выносить этого. И принялся душить эту тварь, чтобы она заткнулась наконец. Я со всей силы вдавливал в ее шею цепочку с дурацким кулоном-сердцем, которого в груди этой пустышки попросту не было. И опомнился только тогда, когда она захрипела… Что-то забулькало у нее там, в горле. Этот противный звук был невыносим: я сорвал с Тани цепочку, бросив в сторону, и оставил эту бездушную девку лежать распластанной в лесу. А она все не унималась. Я шел к дому и слышал тихий, сиплый смех Татьяны. Такое мерзкое ехидное хихиканье. Оно долго стояло в моих ушах. Пока я не доплелся до особняка и не вырубился мертвецким сном в своей спальне. Утром я первым делом вернулся в лес. Но Тани нигде не было. Она сбежала. Посмеялась надо мной и сбежала. Чтобы и дальше смеяться надо мной, жалким импотентом.

Слушая Феликса, я все больше хмурилась – что-то не сходилось в моей голове. Он описывал в точности то, что я ощущала во сне с Таней Смирновой: удар по затылку, удушение, но… Но как же тот ужасный жар, что охватил меня тогда? Быть может, Феликс не помнил, что сжег Татьяну в лесу?! В моей памяти живо вспыхнул момент, когда мы с Никой, потерявшись в чаще, нашли в замаскированном ветками кострище цепочку с кулочником в виде сердечка. По телу пошли мурашки: наверняка то обугленное украшение принадлежало Татьяне, и Феликс сорвал с ее шеи именно эту вещь. И ведь в своем сне я чувствовала, как в горло впивалось что-то тонкое, колючее, а теперь совершенно ясно, что за «ошейник» это был… Однако же – как так вышло, что спустя год останки девушки нашли совсем в другом конце города, в Приречном лесу? Феликс перенес их туда, но забыл об этом?! Как и о том, что забросал настоящее кострище близ своего особняка палками? Неужели у него настолько глубокие провалы в памяти? Но тогда почему все остальное он помнит в мельчайших деталях?..

– Через несколько дней я понял, что дальше так нельзя, – вновь ровным, холодным голосом сказал Феликс. – Нашел психотерапевта. Хм… Конечно, ее звали на «Т», ну как же иначе? Тамара… Она была божественна. Мне было легко и спокойно с ней. Я рассказал этой чуткой женщине все, о чем она просила. Никогда и ни с кем я не был так откровенен. Я поведал ей о детстве, о моем чудовищном отце и несчастной матери. О девушках, с которыми столько лет я не мог утолить свое желание. О ярости, которая охватывала меня при неудачах в сексе. Да! Я признался и в этом тоже, как и в том, что девушки исчезали бесследно из моей жизни после неудачного соития… Они сбегали, тупо бросали меня, прятались! И Тома приняла все мои слабости и пороки, она чувствовала меня, понимала, искренне жалела.

Феликс прервался, поднял руки вверх и завел их за голову, сладко потянувшись, как будто эти воспоминания доставляли ему явное удовольствие. Я же, словно очнувшись от той страшной картины, что рисовали в моем воображении слова Феликса, принялась с тройным усердием царапать заколкой скотч, чувствуя, что мне наконец удается понемногу прорезать его. Феликс, вздохнув полной грудью, с воодушевлением продолжил:

– Я просто летал от счастья. Ждал каждый сеанс, бросал все дела и мчался к Тамаре. Она каждый раз давала мне понять, что я небезразличен ей. Слушала меня так внимательно, с милой, проникновенной, многообещающей улыбкой. И я открывался все охотнее. Она смотрела на меня такими добрыми глазами! И однажды наконец сказала, что нам нужно объясниться. Я был окрылен, предвкушая ее признание! Я пригласил Тому к себе. Все складывалось очень удачно: Филипп с Ириной как раз должны были улететь в тот вечер в Египет и уехали в город еще днем, так что дом был в моем полном распоряжении. Я продумал и сделал все, чтобы наша встреча стала для Тамары незабываемой – цветы, свечи, романтический ужин, экскурсия по дому, приятная беседа в библиотеке, с бокалами шампанского у окна с видом на сад. Однако… Тамара призналась, что я ей нравлюсь, очень нравлюсь. Но я – пациент, сказала она, подчеркнув, что не может быть со мной. Не может, хоть убей! Все твердила, что я болен, что мне требуется серьезная терапия, возможно, даже медикаментозная. Тома вытащила из своей сумочки какую-то дурацкую книжку и давай махать ей перед моим носом, мол, там описаны случаи, подобные моему.

Замолчав, Феликс шумно сглотнул, как будто в его горле застрял ком невыносимой обиды, а я с ужасом смотрела ему в спину, продолжая отчаянно пилить скотч заколкой – оставалось совсем немного.

– Я не мог поверить своим ушам, – продолжил Феликс ровным тоном, совладав с собой. – Выхватил, не глядя, эту жалкую брошюрку вместе с сумкой из рук Томы и отшвырнул их подальше. Я ждал совсем других слов от Тамары, я хотел ее любви, ласки, тепла! А она вместо этого предлагала мне тупые книжонки и антидепрессанты! Я был для нее интересным случаем в практике, не более! – вскрикнул Феликс, сжав пальцы в кулаки, будто снова еле сдерживая невероятный гнев, клокочущий в его душе. – Меня охватила дикая ярость, я так долго подавлял ее, я почти забыл об этом чувстве, но теперь оно прорвалось изнутри неукротимой вулканической лавой. Я схватил бутылку от шампанского со стола и ударил Тамару по голове, она обмякла, упала, я накинулся на нее. Руки мои сами собой сжались вокруг этой тоненькой шейки, я чувствовал, как она хрустит под моими пальцами. Но Тома никак не хотела сдаваться, она извивалась подо мной, как змея, я с трудом раздвинул ее ноги. Как же я хотел войти в Тамару, ощутить ее жар внутри, вбить ее в пол своими жесткими движениями. И… мне почти удалось! Но я заметил насмешку в глазах Тамары, в этих зеленых презрительных глазах, как у той женщины, что была на фото с моим отцом. И мужская сила тут же покинула меня. Тогда я вновь схватил бутылку от шампанского. И стал любить Тамару таким способом, вонзая в нее горлышко бутылки тем глубже и сильнее, чем громче вопила эта лживая, насквозь фальшивая дрянь! Я вгонял в ее лоно бутылку еще, и еще, и еще, пока Тома не ослабла и не затихла, истекая кровью.

Феликс опустил голову, а я потрясенно осмысливала все, что он только что описал, и буквально физически вновь ощущала этот невероятный ужас, что чувствовала во сне с Тамарой. Меня словно парализовало, я не могла пошевелиться. «Опомнись, Лера, надо действовать!» – кричал мне мой же разум. Неимоверным усилием я снова царапнула заколкой скотч на запястьях и наконец прорезала его – руки мои были свободны, и я судорожно соображала, как же мне теперь незаметно избавиться от оков на ногах. Но Феликс вдруг обернулся, подошел ко мне и сорвал липкую ленту с моего рта. Я тут же сделала глубокий жадный вдох. Сердце мое чуть ли не выскакивало из груди.

– Что с ней стало потом?! – выкрикнула я.

– С кем? С этой никчемной Тамарой? – лучезарно заулыбался Феликс, и меня резанула мысль: как мог мне нравиться раньше этот мерзкий звериный оскал?! Феликс же пожал плечами и равнодушно произнес: – Не знаю – исчезла, спряталась, сбежала, как и все другие. Да плевать! Теперь это вообще не важно. Знаешь, когда я увидел тебя в первый раз, что-то екнуло внутри меня, мне показалось знакомым твое лицо, но я никак не мог поверить в это… – задумчиво сказал Феликс.

Я сразу вспомнила наш самый первый приезд сюда, в особняк, с мамой, бабушкой и Никой, и тот момент, когда Филипп представил нам своего брата: я ведь заметила тогда странное замешательство в глазах Феликса, но не придала этому значения. Он, меж тем, воодушевленно продолжал:

– Да! Ты показалась мне довольно похожей на ту женщину с фотографии, сводившую с ума моего порочного папеньку. Вот только упорно скрывала глаза и брови за дурацкой челкой. Пряталась от меня! Глупышка… Я долго наблюдал за тобой, как и за твоей бабкой. Но меня смущало то, что я не узнавал в ней той прекрасной юной Т. – слишком она постарела, подурнела, совсем утратила былую прелесть… Да и имя другое – Антонина Ивановна. Но сегодня, когда я увидел тебя с чудесными гладкими прядями и открытым ясным взглядом, все встало на свои места. Какой же я был дурак! Ну конечно же, твоя бабка и была той самой Т. – Тоней, так, наверное, звал свою ненаглядную мой монстр-отец. Хм… И я понял, почему у меня ничего не выходило с другими похожими женщинами. Они были лишь бледными копиями Т., ее никчемными тусклыми кальками! А ты – совсем другое дело, ты вылитая она, даже лучше во сто крат. И с тобой у меня все получится. Пойми, я больше не могу сдерживать себя…

Феликс дрожащими руками пригладил мои волосы, будто желая придать мне еще большего сходства с моей бабушкой в молодости, как-то болезненно улыбнулся и приблизил свое лицо, намереваясь поцеловать меня. В этот миг я вытащила руку из-за спины и, сама от себя того не ожидая, воткнула острие заколки ему в левый глаз. Феликс взвыл, как оборотень, и отшатнулся в сторону, схватившись за рану. Воспользовавшись моментом, я каким-то чудом дотянулась до канцелярского ножа, что все еще лежал на тумбочке у моей кровати, и быстро разрезала скотч на своих ногах. Вскочив со стула, я с ненавистью крикнула:

– Ты, больной ублюдок! Это ты убил всех тех девушек! Но ни одна из них не виновата в мучениях твоей матери! Убийца! Что ты сделал с мамой и бабушкой? Где они, отвечай!

Я занесла нож над лицом Феликса. Он уже успел вытащить из глаза мою заколку и откинул ее на пол, скорчившись от боли и прищурив набухшее веко, из которого текла кровь. Перехватив мою руку с ножом и выбив его, Феликс ловко развернул меня и повалил на кровать, лицом вниз. Я резко дернула головой, угодив затылком в челюсть Феликса, и тот, вдруг ослабив хватку, отпрянул в сторону. Мне удалось выскользнуть.

Вскочив с кровати, я ринулась к выходу, но Феликс нагнал меня и накинулся сзади. Я упала ничком на пороге, мой преследователь рухнул рядом, я стала ползти, он ухватился за мою левую лодыжку. Я со всей мочи лягнула его свободной правой ногой в голову, и Феликс отлетел назад, ударившись затылком о дверной косяк и наконец вырубившись. В руке его был зажат тапок, соскочивший с моей ступни в тот момент, когда Феликс пытался меня задержать. Второй тапочек был на мне, но я сбросила его с ноги за ненадобностью.

Пнув обездвиженное тело Феликса, я убедилась, что он в глубоком обмороке. Не веря своему счастью, я взяла с подоконника тяжелую керамическую вазу с белыми розами и со всей силы обрушила ее на своего мучителя для верности, чтобы он не очнулся и не погнался за мной. Ваза треснула, цветы пошатнулись в ней, ну а Феликс, дернувшись, издал глухой всхлип и обмяк еще больше, словно старая тряпичная кукла, которую шмякнули об пол. Я взглянула на него, теперь похожего на Игната, с таким же заплывшим левым глазом и застывшей ухмылкой на лице, и зачем-то поставила вазу с розами прямо перед ним. Затем я подняла нож, бабушкину заколку и свой телефон, валявшиеся у кровати, и вышла вон из комнаты.

Глава 15

Медленно ступая босыми ногами по темному коридору, зажав в правой руке окровавленную заколку и канцелярский нож, левой я пыталась оживить свой смартфон, но треснувший под каблуком Феликса экран не реагировал на мои прикосновения, а лишь слабо светился.

Я дошла до лестницы и машинально взглянула на часы на стене: было начало девятого. «Значит, Феликс удерживал меня примерно час», – на автомате отметила я, с ужасом думая о том, где все это время пропадала бабушка. Я заглянула в ее комнату в надежде, что там найдется хотя бы бабушкин телефон. Перерыв все ее вещи, я ничего не обнаружила. Рассовав испорченный смартфон и заколку по задним карманам джинсов и вновь вооружившись книжным ножом, я решилась спуститься наконец на первый этаж.

В огромной столовой было пусто, из кухни не доносилось ни звука. Осторожно войдя в нее, я увидела на столе две чашки недопитого чая и разбросанные печенья. Тревога, не покидавшая меня все это время, во сто крат усилилась: что здесь произошло, куда могла запропаститься бабушка?

Двинувшись дальше, я стала тщательно осматривать все открытые комнаты на первом этаже и прислоняться к дверям запертых помещений, хорошенько прислушиваясь, но за ними была лишь тишина. Вдруг снова раздалось странное глухое постукивание: тук, тук, тук. Теперь я различала этот шум гораздо отчетливее. Вернувшись в столовую и преодолев ее, я распахнула парадные двери и зашла в прихожую. Входные двери оказались открыты: створки бились от ветра друг о друга, издавая тот самый глухой звук. Внезапно откуда-то сверху донесся грохот. Испугавшись, что это очнулся Феликс и уже бежит вниз по ступенькам, я тихонько вынырнула из дома и постаралась поплотнее закрыть входные двери.

Едва я оказалась на улице, меня окутал густой серый туман. Практически наощупь, касаясь руками стен особняка, я стала огибать его, чтобы пробраться на задний двор. Там ведь был Игнат, в своем домике в саду. Он непременно поможет мне отыскать бабушку, маму, ну или позвонит в полицию, в конце концов!

Ступая голыми ногами по ледяной гранитной плитке, сотрясаясь от холода, шаг за шагом я приближалась к своей цели, прижимаясь к стенам как можно ближе, чтобы Феликс не смог заметить меня из окон особняка изнутри. Оказавшись наконец на заднем дворе, покрепче сжав книжный нож в руке, я двинулась вперед, к редким деревьям в саду, что были едва различимы в серой мгле.

Тротуарная плитка под моими закоченевшими ногами сменилась бугристой землей. Боясь поскользнуться, я шла медленно, вытянув левую руку вперед и тщетно пытаясь разогнать пелену мутного тумана, тут же поглощавшего мои дрожащие пальцы. Идти становилось все труднее – меня всю колотило от холода, и я едва сохраняла равновесие. Вдруг я что-то заметила у одного из деревьев и стала пробираться к нему. С трудом приблизившись, я застыла в оцепенении: у ствола валялась лопата, с длинным деревянным черенком, до боли похожая на ту, что я не раз тащила с собой в своих туманных снах! Бросив нож, я ухватилась за лопату и подняла ее, тут же ощутив, как заусеницы шероховатого черенка больно впились в мою ладонь. Словно вновь оказавшись в одном из моих странных ночных видений, я опять вытянула левую руку вперед, а правой стала с усилием втыкать лопату в твердую землю – подтягиваясь к ней, я делала таким образом очередной шаг.

Мое сердце колотилось все сильнее, в висках стучало молотком: «Иди! Иди! Иди!» Преодолев несколько метров и вновь вонзив лопату в землю, я вдруг почувствовала, что ее клинок вошел в почву слишком легко. Всмотревшись себе под ноги, я заметила, что земля на этом участке, рядом с тоненьким деревцем, как будто вскопана. Я ткнула лопату снова. Еще и еще раз. Грунт был мягкий, податливый, клинок входил в него как нож в масло. И вдруг острие заскрежетало, коснувшись чего-то твердого. Отбросив лопату и рухнув на колени, я стала разгребать холодные комья ладонями и вскоре очистила квадратную железную поверхность, похожую на крышку подземного погреба. Нащупав большое кольцо-ручку, я потянула ее, но дверца не поддалась. Я напрягла все свои силы и попробовала опять: крышка не сдвинулась ни на йоту. «Боже, помоги мне!» – взмолилась я, чувствуя, что там, внизу, находится что-то очень важное для меня. Небеса словно услышали мой отчаянный крик: я вдруг разглядела с другого края люка щеколду, которая не давала мне его отпереть. Перебравшись на ту сторону, я с трудом, но все же наконец приоткрыла тяжелую заслонку в подземелье.

Еле дыша, подпирая люк рукой, я заглянула в зияющую черноту образовавшегося узкого проема. В слабом свете луны, едва продиравшемся сквозь туман, который медленно стал заползать в открывшуюся щель, я заметила ступеньки, ведущие вниз, и что-то блеклое в самом их конце. Всмотревшись, я ахнула: бабушка! Это была она, в своем белом халате!

Слезы брызнули из моих глаз, я изо всех сил налегла на крышку погреба, пытаясь поднять ее еще чуть-чуть, чтобы можно было пролезть внутрь, но люк будто заклинило.

– Бабушка! Бабуль! Это я, Лера! Очнись, бабулечка! – в исступлении кричала я, тщетно пытаясь открыть крышку шире.

Внизу послышался стон. Жива! Бабушка была жива! И я должна проникнуть к ней, пролезть в эту дыру во что бы то ни стало. Сотрясаясь от рыданий и холода, я продолжала налегать всем телом на люк, стремясь сдвинуть его вверх хоть на миллиметр, и вот он вроде бы чуть поддался…

– Простите, – вдруг раздался голос откуда-то сзади, – вам чем-нибудь помочь?

Я резко обернулась: из тумана выплыла фигура Игната. Он криво улыбался своим безобразным шрамом, но сейчас я была рада видеть эту ухмылку Квазимодо как никогда.

– Да-да! Прошу вас, помогите! – взмолилась я. – Я не могу сама…

– Конечно-конечно, деточка. Я всегда помогаю тем, кто не может справиться сам… – пробормотал Игнат и занес надо мной лопату.

В глазах резко потемнело. Я рухнула во тьму.

***

Холодно, как же холодно! Мои руки и ноги просто окоченели, в мышцах неприятно покалывало. Спина саднила болью, в лопатку уперлось что-то твердое: похоже, я лежала на ступеньках. Темнота, окутавшая меня с головы до ног, не давала понять, где я нахожусь. Приподнявшись на локте, я достала из джинсов смартфон и поводила им по сторонам: туклый свет выхватил из тьмы серые стены и потолок. Я направила экран вниз – там, вдали, что-то белело.

Сознание возвращалось ко мне, и в памяти начали всплывать события последних нескольких минут. Я вспомнила, как откопала люк в земле, как пыталась приподнять его. Как увидела в проеме бабушку, лежавшую в этом подземелье. И как Игнат ударил меня черенком той самой лопаты, что я так неосмотрительно бросила неподалеку. Потом я вырубилась. Так неужели… неужели теперь я тут, в этой чертовой яме?

Раздался тихий стон. Бабушка! Я сползла вниз, преодолев пару ступенек, и стала осторожно двигаться к блеклому пятну, что виднелось впереди, у дальней стены напротив лестницы. Присев на корточки, я ощупала мягкое и еле теплое тело бабушки, посветила смартфоном ей в лицо и негромко позвала: «Бабуль…» Она вновь застонала, но глаз не открыла и ничего не ответила мне. Я прислушалась к ее сердцу: стучит, слава богу! Облегченно вздохнув, я откинулась назад и вдруг уперлась в гладкую поверхность, еще более холодную, чем был пол в этом подземелье. Отпрянув, я направила смартфон на предмет и различила сероватый прямоугольный бокс, высотой примерно в метр и длиной в два. Он напоминал холодильник, который кто-то просто взял и положил навзничь, крышкой вверх. Что ж, в этой морозильной камере могли храниться всякие пищевые припасы братьев Покровских, и это хоть как-то утешало: с едой мы с бабушкой могли продержаться в этом погребе до тех пор, пока не выберемся из него. «Но если есть морозильник, то тут должно быть электричество!» – осенило меня.

Все еще сотрясаясь от озноба, я осторожно встала в полный рост и двинулась вдоль промышленного морозильника, освещая его экраном телефона и тщательно ощупывая. Обнаружив сбоку толстый кабель, воткнутый в старую розетку, я обрадовалась и пошла дальше, вдоль следующей стены, водя по ней ладонью снизу-вверх, насколько хватало моего роста, и подсвечивая бетонную поверхность смартфоном. Через пару шагов я вновь оказалась у ступенек, на которых и очнулась несколько минут назад, и наконец на уровне своего плеча нашла выключатель.

Слабый свет озарил пространство. Я сунула в джинсы смартфон и осмотрелась. Бетонная стена, вдоль которой я шла к лестнице, была пуста, в дальнем углу лежала бабушка, рядом с двумя темно-серыми морозильниками, а у третьей стены, примыкавшей к лестнице с другой стороны, стоял широкий стеллаж с многочисленными закрутками, консервами, какими-то бумагами и большой картонной коробкой. Я стала рыться в ней и, к своей несказанной радости, обнаружила чью-то обувь и ворох теплой одежды. Выхватив первое из вещей, что попалось в руки, я быстро облачилась в пальтишко и сапоги, оказавшиеся мне по размеру. Наконец-то мое донельзя продрогшее тело перестало трястись от холода.

Найдя в коробке шерстяную кофту и грязноватый плотный плед, я кинулась к бабушке, поспешив укрыть ее ими. Хорошо, что она была в своем толстом махровом халате, иначе бы попросту уже давно замерзла здесь, лежа на бетонном полу. Нужно было приподнять бабушку, подложить под низ еще что-нибудь теплое, но у меня не хватало сил сдвинуть ее с места. Кроме того, руки бабушки были заведены за спину, и я боялась навредить ей неловкими действиями. Ведь я отчетливо помнила свои болевые ощущения, что испытала за бабушку в обмороке, когда Феликс оглушил меня в моей комнате. Хруст костей из того видения все еще стоял в моих ушах, и я очень переживала, что у бабушки что-нибудь сломалось при падении в это подземелье. Бог его знает, как она тут вообще оказалась…

– Бабуль… – позвала я, приблизившись к ее лицу. – Бабушка-а-а!

Неожиданно она дернулась и открыла глаза. Мутными зрачками глядя на меня, бабушка произнесла медленным слабым голосом:

– Лерочка?.. Я что, заснула?.. А где…

– Ба, как ты себя чувствуешь? – встревоженно перебила я ее.

– Да ничего… Только голова чугунная, чуть кружится, и почему-то в глазах все плывет…

– Пожалуйста, осторожно пошевелись, – попросила я. – Ничего не болит у тебя?

Заторможено качнув головой, бабушка вытащила руки из-за спины и обескураженно уставилась на них, как будто видела в первый раз.

– Вроде не болит… – недоуменно ответила она. – Пальцы вот только затекли слегка.

– Ты помнишь, как здесь оказалась? – спросила я.

Бабушка наконец стала оглядываться по сторонам, при этом ее брови все больше ползли вверх, а глаза все сильнее расширялись от потрясения. Осмотревшись, она вновь устремила на меня ошарашенный взор.

– Я… я не знаю, – растерянно пожала она плечами. – Ничего не понимаю… Где мы? И где Игнат?

– Кто?! – не поверила я своим ушам. – Игнат? Это он тебя сюда заманил?!

– Ну не знаю я! – вдруг в сердцах вскрикнула бабушка. – Я сидела на кухне, ждала, когда ты принесешь книги из библиотеки. И тут пришел Игнат, спросил, не нужно ли мне чего, ну я и предложила ему выпить вместе чаю… Он услужливо заварил две чашки, мы сидели, мило беседовали, смеялись, Игнат оказался тем еще шутником, и… и все, дальше я ничего не помню.

– Так, все ясно, – нахмурилась я, – Этот шутник подсыпал тебе в чай снотворное, и ты выключилась, а потом он притащил тебя в эту дыру.

– Но зачем?! – не понимала бабушка.

Я и сама толком не могла сообразить, почему садовник усыпил бабушку и спрятал ее в подземелье, а затем стукнул меня лопатой и свалил сюда же, но ясно было одно: у Игната явно были проблемы с психикой ничуть не меньше, чем у Феликса Покровского. Возможно, они являлись сообщниками и вместе расправлялись с девушками, попавшими в их сети. И если это так, то нам с бабушкой лучше чем-то вооружиться, чтобы оказать сопротивление двум неадекватным мужикам, которые вот-вот придут со своими тараканами в головах за нашими с бабушкой душами.

– Бабуль, ты только не волнуйся, – сказала я, – но, пожалуйста, выслушай меня, не перебивая. Все это кажется совершенно невероятным, но Феликс и Филипп… Они сыновья того самого Федора, который преследовал тебя в молодости. Да-да! У него их было двое, двое детей! Одному в то время, когда вы встречались с Федей, было уже лет шесть, а другой только формировался в утробе матери, которую ты и видела заплаканную в парке, и…

– Не может этого быть! – безапелляционно заявила бабушка, все-таки перебив меня. – Это что-то из области фантастики, ей-богу! Ни Феликс, ни Филипп ни капельки не похожи на Федю.

– В том-то все и дело, бабуль, – затараторила я, не давая ей вставить больше ни слова, – понимаешь, сыновья Федора никогда и не были похожи на него, они оба – точные копии их матери, и это бесило твоего неудавшегося жениха. Он оказался тем еще больным ублюдком. Бегал за тобой, портретики рисовал, романтикой окутывал, а сам параллельно не только спал с другой женщиной, заделывая ей детей, но и избивал ее, измывался, отыгрывался за то, что она как будто бы мешала его любви к тебе. В ненормальной башке Федора, видимо, сложилась такая цепочка причин и следствий: ты узнала о его семье, которую он скрывал, рассталась с ним, бросила, а виноваты в этом были его гражданская жена и внебрачные сыновья. От них Федор никак не мог взять и избавиться, они были непреодолимой преградой на пути к его счастью с тобой. Так считал Федор, вот и бесился, издевался над ними! Не понимая, что бедные дети и их мать не при чем, это он, он сам был во всем виноват.

– Чушь какая-то… Откуда ты все это знаешь? – недоверчиво покосилась на меня бабушка. – К чему ты ведешь вообще?

– Да к тому, что твой Феденька в пьяном угаре убил мать Феликса и Филиппа, – возбужденно продолжила я, проигнорировав первый бабушкин вопрос. – Вспыхнул пожар, и в доме сгорели и та женщина, мать братьев Покровских, и сам Федор. Вот почему ты больше ничего не слышала о нем! Его сыновья уцелели лишь каким-то чудом, потом попали в детдом. Для Феликса, на тот момент восьмилетнего мальчишки, смерть матери стала огромным потрясением, и он видел тебя на фотографии с Федором, помнил, из-за чего, а вернее, из-за кого произошла эта трагедия. Понимаешь, ба? Филипп тогда был совсем еще малышом и ничего не знал, а вот Феликс, когда вырос, обезумел, стал насиловать и убивать всех девушек, так или иначе похожих на тебя. А теперь, когда до него дошло, что ты и есть та самая женщина с фотографии, он хочет отомстить и тебе, и мне, потому что я – вылитая ты в молодости! – почему-то торжественно заключила я и довольно выдохнула.

– О каких убитых девушках ты говоришь?! Что за кошмарная фантазия? – никак не могла оправиться бабушка от информации, которую я бурным потоком обрушила на нее. – Феликс хочет отомстить нам с тобой? Феликс?! Который был с нами всегда так мил? – Она усмехнулась. – Кто тебе рассказал все эти бредни?

– Сам Феликс и рассказал! – в сердцах воскликнула я, прекрасно понимая, как нелепо это все звучит для бабушки, и поспешила добавить: – Он связал меня и все выложил как на духу, но я воткнула ему в глаз твою заколку и вдобавок шибанула вазой. И как только я вырвалась из его лап, побежала искать тебя, но тут появился Игнат и оглушил меня лопатой, наверняка это Феликс послал его за мной… – я осеклась и умолкла, видя бабушкин взгляд: она смотрела на меня как на умалишенную, невзирая на то, что мы обе находились сейчас в подземном погребе, что, в общем-то, являлось веским аргументом в пользу моих слов.

Бабушка не сводила с меня настороженных глаз, красноречиво говорящих о ее сомнениях в моей адекватности, а не Феликса или Игната. Я в досаде опустила голову, уставившись себе под ноги, не зная, как еще убедить бабушку в своей правоте, и тут… меня охватила дрожь: я была обута в слегка потемневшие белые лаковые сапожки – точь-в-точь такие, в каких снилась мне Тамара Думбадзе месяц назад, и даже бурые брызги крови были заметны на их поверхности!

«Значит, Тома действительно уже мертва», – машинально подумала я, захотев тут же сбросить обувь, которую носила убитая Феликсом девушка, а заодно и потертое коричневое пальтишко, бывшее на мне, – оно вполне могло принадлежать Тане Смирновой. Но обе вещи были вескими уликами против маньяка-Феликса, оставалось только рассказать бабушке про мои сны, находки и умозаключения, но сделать это нужно как-то настолько осторожно, чтобы она окончательно не утвердилась в мысли, что у меня поехала крыша. Впрочем, сначала нам надо выбраться из этой подземной ловушки, ну или хотя бы чем-то вооружиться на случай прихода Игната и Феликса. А в том, что Игнат был его сообщником, я теперь нисколько не сомневалась.

Едва я начала осматриваться, чтобы найти что-то, более или менее годившееся на роль оружия, как сверху послышался шорох – кто-то отпирал заслонку погреба. Бабушка тоже уловила звук и с интересом глядела в сторону люка, я же заметалась по подземелью, лихорадочно ища хоть какой-нибудь острый предмет и не находя ничего подобного.

– Бабуль! Прячься, пожалуйста! Иди скорей сюда! – крикнула я ей, показывая, что надо встать у стенки рядом с лестницей, и сама притаилась с другой стороны, вырубив свет и схватив с полки стеллажа увесистую литровую банку с малиновым вареньем.

Крышка погреба противно заскрежетала, и лестница озарилась блеклым лунным сиянием, а затем на ступеньки упала чья-то зловещая длинная тень. Я подняла банку повыше, готовясь обрушить ее на голову того, кто спустится к нам с бабушкой, и молясь, чтобы это был кто-то один из мужчин, ведь сразу с двумя я точно не справлюсь.

Шаг, другой, третий… Вот скрипнула последняя ступенька, и я с силой бабахнула вошедшего «гостя» банкой варенья – она со звоном разбилась на его голове. Словно неуязвимый Терминатор, визитер повернулся ко мне как ни в чем не бывало, стряхивая с себя осколки банки и растирая по лицу вязкую малиновую жижу, похожую на густую кровь.

– Деточка, жизнь меня била так часто и сильно, что твой удар мне кажется пушинкой, – скривился в жуткой ухмылке Игнат и вонзил в мою шею шприц.

В глазах моих помутилось, веки резко налились тяжестью, я стала медленно оседать на пол. Будто сквозь толстый слой ваты я услышала напоследок все тот же приятный баритон Игната:

– Неужели ты так и не признала меня, Тоня?..

Глава 16

Честно говоря, погружаться в страшное небытие и выныривать из него в новый кошмар мне порядком поднадоело: за последние сутки это случалось со мной уже три раза, и больше всего меня удручало то, что возвращение в реальность вовсе не означало, что ужас наконец позади. Это было совсем не так, как с моими туманными снами, от которых я рано или поздно пробуждалась. Мои фантомные ощущения слишком быстро становились явью, да еще какой! И они никак не прекращались, обрушившись на меня бесконечной чередой. Я словно попала в бурный водоворот жутких событий, из которого никак не могла выбраться, как бы ни старалась.

Придя в себя в очередной раз, я поняла, что нахожусь все так же под землей, в слабоосвещенном погребе, и где-то рядом снова злодей, а может, даже два или больше. Голова гудела, руки мои опять были заломлены за спину и замотаны скотчем, как и рот: я будто испытывала ужасное дежавю или проходила бесконечные пробы в хоррор-киностудии, вновь и вновь играя роль жертвы неугомонного маньяка. Роль эта мне дико не нравилась, как и сам сюжет фильма с крайне неприятными действующими лицами. И одно такое лицо было в настоящий момент прямо передо мной.

– Ну что, проснулась, деточка? – растянул свой шрам в мерзкой улыбке старый садовник, внимательно глядя на меня правым глазом. Левый, заплывший, был все еще заляпан малиновым вареньем, словно кровью, отчего я сразу вспомнила Феликса с его раной в этой области, полученной благодаря бабушкиной заколке.

Осмотревшись по сторонам, самого Феликса я не обнаружила, чему очень удивилась. Ведь в подземелье мы с бабушкой оказались наверняка по его злой воле, исполнил которую верный одноглазый пес братьев Покровских. Зато вместо Феликса я увидела бабушку. Она сидела на полу чуть поодаль от меня, прислоненная, как и я, к пустующей бетонной стене справа от входа в погреб, ее руки и рот были тоже замотаны скотчем, в расширенных зрачках читался страх. Я вновь посмотрела на старика. Тот неотрывно следил за мной взглядом, как лаборант наблюдает за подопытной мышью. Ну или как сытый кот, загнавший ее в западню и решивший позабавиться, оттянув съедение.

– Давненько мы не виделись с твоей бабушкой, Лера, – сказал садовник. – Так давно, что она и не признала меня, даже имя-отчество позабыла. Что ж, представлюсь сам: Федор Игнатьевич. Прошу любить и жаловать. Впрочем, любить уже совсем необязательно.

Старик ухмыльнулся, а я с ужасом уставилась на него, переваривая услышанное. Как так?! Игнат и есть тот самый Федор?! Лживый художник, который когда-то был настолько одержим бабушкой, что из-за нее погубил свою жену и чуть не угробил собственных детей?.. Феликс надеялся, что его отец сгинул в пожаре, но тот, как оказалось, выжил по злой иронии судьбы. Теперь ясно, откуда у садовника жуткие увечья на лице: огонь пощадил его, но оставил эти метки как вечные напоминания о зверствах Федора.

– Что, не нравлюсь я тебе? – будто прочитав мои мысли, усмехнулся старик, похлопав ладонью по своей страшной щеке. – А ведь шрамы украшают мужчину. Особенно те, что получены в битвах за любовь. – Он перевел свой тяжелый взгляд на бабушку и обратился к ней: – Я любил тебя, Тоня, как никого и никогда, я душу дьяволу был готов отдать, лишь бы быть с тобой, лишь бы отвоевать тебя у всех, кто мешал нашему счастью. Я горел в адском пожарище, видя, как плавится моя жена, как задыхаются дети, и чувствуя вонь собственной плоти, сжираемой пламенем, но радуясь, что наконец освобожусь от своего груза и смогу быть с тобой! Но возникла новая преграда – я сел за решетку, будь она неладна. Я лишился глаза в драке с сокамерниками, посмевшими поглумиться над моим высоким чувством к тебе, я стал уродом, защищая твои портреты, которые зеки хотели изрезать. Я и потом, на воле, часто рисовал тебя, Тоня, стараясь воспроизвести тот образ, который не отпускал меня столько лет. Вот, взгляни!

Федор потянулся к стеллажу и достал оттуда стопку листов, бросив их к нашим с бабушкой ногам. Рисунки веером раскинулись перед нами. Я удивилась: бабушка была изображена на этих портретах очень похоже: ее старинный жених и впрямь обладал художественным талантом, и это единственное, что унаследовали от него Филипп и Феликс, предпочитавшие, правда, рисовать здания, а не людей. Впрочем, отец сполна наделил сыновей еще кое чем – большими проблемами с психикой… Словно опять уловив мои мысли, Федор-Игнат вдруг заговорил о своей семье.

– Знаешь, Тоня, я ведь до тебя и Полину пытался рисовать, – вздохнул он. – Было в ее немоте что-то такое… неуловимо прекрасное, и я старался передать это хрупкое безмолвие на холсте. Но выходили тусклые, слабые образы – Полина была слишком блеклой, невзрачной. Она и сына родила мне такого же – белесого, бледного, хилого. А твои черты пленили меня своей яркостью, силой, сочностью. И с тех пор, как я тебя встретил, ни Поля, ни Феликс больше вообще не вдохновляли меня, не интересовали как художника. Разве же я виноват в этом? Я думал, что второй наш ребенок будет другим, но Полина явила на свет еще одну свою точную копию. Ты, Тоня, тогда уже давно бросила меня, но рисовать я перестал еще раньше, в тот момент, когда так резко и нелепо разрушилось наше с тобой счастье. Я не мог написать и простейшего натюрморта! Я литрами вливал в себя спиртное, чтобы вернуться к творчеству, но и это не помогало: максимум, что я осиливал, это жалкие наброски. Меня раздирали демоны и в итоге скинули в адскую клоаку, из которой я не мог уже выбраться, загубив собственную жизнь и потеряв все – Полину, детей, тебя, свою музу и свободу, самого себя, наконец. Я вспыхнул ярким пламенем страсти к тебе, Тоня, но быстро сгорел дотла, угас, превратившись в никому не нужный пепел.

Я слушала Федора завороженно, поражаясь, какие красивые слова слетали с его изуродованных губ: ему бы книжки писать, как его великий тезка Достоевский, а не вот это вот все… Потихоньку я даже проникалась сочувствием к Федору. Но трагически погибшую Полину мне было еще жальче. А уж маму, бабушку и себя – тем более, ведь что задумали сотворить с нами сумасшедший старик и его такие же безумные сыновья, было известно одному богу. А вернее – дьяволу…

– Да, я теперь всего лишь пепел, – продолжал меж тем Федор, – я человек с черной, выжженной душой, чужим именем и безобразным лицом, которого не узнают даже мои родные дети. Любовь к тебе убила меня, уничтожила, Тоня. Сидя в вонючей тюрьме и потом, на воле, в одинокой съемной квартире, я собирал остатки своих чувств к тебе и оживлял их на бумаге, рисуя твой образ вновь и вновь, в надежде, что в груди моей опять вспыхнет что-то невероятно яркое, и это вдохнет в меня прежнюю страсть к художеству. Портреты получались неплохими, да… Но все-таки посредственными! Совсем не такими, как тогда, когда мы были вместе. И однажды я наконец понял, что былой огонь безвозвратно погас во мне, как и любовь к тебе, Тоня, как и желание творить, вдохновляясь твоей красотой. Все это выгорело, потухло и сгинуло…

Закрыв правый глаз, Федор притих, как будто погрузился в свои печальные воспоминания. Безобразный шрам, растягивавший лицо старика в искусственную улыбку, служил немым свидетелем горькой доли, которая выпала несчастному художнику, растерявшему свой талант. Вдруг уголки его рта дернулись, отчего улыбка ожила, и Федор, словно опомнившись, резко распахнул ресницы и впился в бабушку каким-то странно-возбужденным взглядом.

– Ты стала детонатором, взорвав меня изнутри, – лихорадочно облизнув высохшие губы, быстро заговорил Федор. – Да, ты уничтожила меня, истребила. Но! Частицы меня сохранились. В моих сыновьях. И я должен помочь им, хотя бы сейчас! Я не позволю, чтобы они сгинули в пламени своих страстей и пороков! Филипп одурманен твоей дочерью, Тоня, он одержим ею, как когда-то я тобой, и это начало его конца, но я не допущу такого финала. Я должен спасти младшего сына, как спасаю и старшего все это время. Они не догадываются о том, кто я, не знают о моей незримой помощи, но однажды я им откроюсь! И уверен: Феликс и Филипп все поймут, простят меня за мать, ведь я почти искупил свою вину.

Федор отвел взгляд от бабушки и воззрился на меня, перекошенный в своей страшной улыбке, вполне соответствующей его недобрым намерениям.

– Вы так похожи с Тоней, – сказал он и усмехнулся, – вот только эти колдовские чары уже не действуют на меня. Как жаль, что того же не скажешь о Феликсе. Надо признать, он впитал от меня намного больше, чем я думал. Но как же я зол, что в главном мой старший сын по-прежнему весь в мать: такой же хлипкий, слабый, немощный! Не в силах совладать с собой и с тем злом, что сам же навлекает на себя! Не исправляет своих ошибок… Но ничего, я подчищаю. И, кажется, знаю, как подчистить оплошности Феликса и в этот раз.

Повернувшись к дальней стене, Федор подошел к серым морозильникам. Я неотрывно смотрела на них, внутреннее холодея: они напоминали мне теперь два ледяных гроба, приготовленных специально для нас с бабушкой! Нужно было срочно что-то предпринять, и вдруг я вспомнила о том, что засунула бабушкину заколку в задний карман своих джинсов. Старинная вещица, принадлежавшая когда-то матери Федора, уже помогла мне освободиться от плена его сына, Феликса, так пусть же она снова принесет мне удачу. Я нащупала заколку и принялась пилить скотч на своих руках – опыт у меня уже был, так что дело пошло довольно неплохо.

– Здесь хватит места на четверых, – довольно сказал Федор, поочередно открывая крышки двух холодильников, и я с ужасом поняла, что он приготовил эти ящики не только для меня с бабушкой, но еще и для мамы с Никой. – Даже хорошо, что с той курносой пигалицей так получилось. Иначе пришлось бы и ей усыпальницу покупать, а сейчас и вовсе придумывать что-то новенькое, ну или… или сильно потеснить мои экземплярчики, – как будто сам с собой продолжал говорить безумный старик. – Феликс притащил ту брюнетку в дом прошлой зимой. Любви хотел мой мальчик, всего лишь жаждал женской ласки. И девица-то какая попалась! Губки бантиком, пухленькие, влекущие – ну какой мужчина не соблазнится? Феликс желал ее, очень. Но… девчонка взбрыкнула, убежала в лес. Глупая. Мой сын настиг ее там, а вскоре и я подоспел, да притаился в кустах. Девица все вопила как резаная, ну, Феликс и пришиб ее маленько камушком, чтоб сбить спесь, и почти получил свою порцию любви, но что-то пошло не так. Я видел, я постоянно держал в поле зрения своих сыновей, как только сумел устроиться к ним в работники. Феликс чуть помял эту пухлощекую дуреху, потискал ее, да и оставил в покое. А она лежала и смеялась над ним. И мне это о-о-очень не понравилось. Негоже смеяться над моими мальчиками. Я вколол этой девице свое чудо-средство: оно всегда при мне с тех пор, как я помог Феликсу решить первую его проблему, с горе-секретаршей. Вот и эта девчонка, в лесочке, наконец перестала хохотать, вырубилась от моего «лекарства» почти сразу, и я поджарил ее, почти что до косточек. Мне пришлось. Я не мог дотащить ее в погреб, слишком далеко она умчалась от дома. Я все подчистил потом: отвез останки в другой лес, а в нашем, на месте пожара, прибрался, замаскировал костерок-то. Ну и взял в прихожей пальто, сапожки, сумочку этой мамзель, да и спрятал их здесь, в своем укрытии. Тепло ли тебе, деточка, в пальтишке-то этом? – поинтересовался Федор, взглянув на меня и усмехнувшись.

Машинально слегка поежившись, мысленно я буквально билась в конвульсиях от того, что мои догадки полностью подтверждались, и сейчас на мне действительно были вещи убитых девушек: пальто Тани и сапоги Томы. Только вот Феликс, судя по всему, не виновен в их смерти. По крайней мере, в смерти одной из них, ведь из слов Федора было совершенно понятно, что это именно он сжег Татьяну Смирнову, а потом избавился от ее обгоревших костей, припрятав их совсем в другой части города, в Приречном лесу. Однако, старик, вероятно, не знает о том, что останки несчастной девушки найдены. Как и о том, что в истинном месте ее убийства до сих пор валяется улика – цепочка с сердечком, которую Феликс сорвал с шеи несчастной Тани и которую мы с Никой нашли летом, когда собирали цветы для мамы в лесу. И это казалось мне теперь очень странным: почему изворотливый старик не закопал где-нибудь поглубже цепочку? Не заметил ее? Своим-то единственным глазом…

Я взглянула на бабушку: по ее щекам ручьем текли слезы, на лице застыл невообразимый ужас, смешанный с болью, – могла ли она подумать, что Федор, тот самый веселый и талантливый Федор, что писал ее портреты, осыпал цветами и подарками, говорил пылкие речи, в итоге обернулся столь хладнокровным, жестоким убийцей?.. Старик же мельком равнодушно посмотрел на бабушку и затем снова воззрился правым глазом на меня.

– А я недооценил тебя! – с напускным восхищением воскликнул он. – Ты оказалась прозорливой девочкой, отыскала даже то, что я упустил из виду. Я наблюдал за тобой с улицы, прямо отсюда, из сада, когда ты была в библиотеке и с таким интересом рылась в черной сумочке, стоя у окна. Я понял: Феликс допустил оплошность, он опять в опасности, я подвел его, не подчистил ошибки сына до конца… Ну и поспешил исправлять огрехи-то. А как же иначе?

Федор окинул меня, связанную, насмешливым взглядом, явно довольный тем, что вовремя подсуетился, заманив нас с бабушкой в западню. И спокойно продолжил свою мерзкую исповедь:

– Уж не знаю, что Феликс нашел в той психиатричке – она-то уж точно была непохожа на Тоню. Слишком грубые черты, вульгарный вкус: как только Феликс повелся на эти вычурно-красные губы и ногти?.. И манеры у нее были дурные: в дом не разувшись зашла, все выхаживала тут в своих нелепых лаковых сапожищах, важная такая, напомаженная. Но чем-то зацепила сия мадам моего мальчика. Он хотел ее любви. Да, видно, перестарался, с любовью-то: девица вся в крови была после страстных оргий, я потом еле оттер полы библиотеки от этой липкой жижи. Пока сыночек спал у себя, я вколол «пациентке» дозу своего «лекарства», книжечку ее подобрал, меж других на полку аккуратно втиснул. Затем сапожки со спящей красавицы снял, да вместе с пальтишком отнес утихшую мадам к себе, в погребок-то, на заморозку. Ну а что? Присмотрелся я к ней – не такой уж и плохой экземплярчик оказался, даже экзотический. Вишь, и обувка психиатрички пригодилась, правда?

Заливисто рассмеявшись, Федор показал на белые сапоги Тамары на моих ногах, а до меня стал медленно доходить ужасный смысл его фразы: «отнес мадам на заморозку» – неужели в холодильной камере находилась…

– Она чудесно сохранилась, – прервал мои жуткие мысли Федор, указав на правый морозильник. Запустив пальцы внутрь, он приподнял наружу бледную женскую руку с ярко-красным маникюром: лак точно такого цвета всего пару часов назад я обнаружила в сумочке Тамары. – Свеженькая совсем! – хохотнул Федор и откинул безжизненную руку обратно, направившись к другому морозильнику. – Тут у меня экземплярчик похуже, давно уж хранится, но тоже целехонький, – похвалился он, добавив: – И места вполне достаточно.

Федор вдруг развернулся, подошел ко мне, взял меня за шкирку и подтащил ко второму морозильнику. Я потрясенно уставилась внутрь: словно в ледяной гробнице, в камере лежала девушка с закрытыми глазами, ее бледно-серое лицо с темными пятнами обрамляли черные волнистые локоны, спадающие на белую блестящую блузку. Похоже, это была та самая бедняжка, которую я видела мельком в своем давнем сне, через год после смерти дедушки, когда заснула в мамином ателье у обрезков шелковой ткани. Я вся сжалась, вспомнив, как пролетела тогда сквозь незнакомку, чуть не околев от жуткого озноба. И теперь, судя по всему, мне предстоит испытать этот холод вновь, только уже наяву и соседствуя с мертвым телом двухгодичной давности. С той самой Таисией, горе-секретаршей, о которой упомянул Федор и с которой Феликс потерпел фиаско в сексе после собеседования у себя дома.

– Ну, что? Какая тебе больше нравится? – указывая на камеры, спросил Федор таким услужливым тоном, как будто предлагал мне определиться с солярием для искусственного загара, а не с боксом для моей заморозки, да еще и вместе с убитыми девушками. – Ладно, я помогу тебе с выбором и даже предложу другие варианты. Я всегда помогаю тем, кто не может справиться сам, – произнес Федор свою излюбленную фразу и отшвырнул меня обратно, к бабушке.

Больно ударившись о стенку, я чуть не выронила заколку, мой единственный шанс на спасение. Как только Федор перестал смотреть на меня, я с утроенным рвением принялась царапать скотч на своих запястьях, чувствуя, что вот-вот разорву его.

– Что ж, займемся арифметикой, – сказал Федор, встав у первой холодильной камеры и с улыбкой глядя на замороженную в ней Тамару. – Одна девица хотела захомутать наивного Филиппа и теперь плавает на дне озера за поселком, три других околдовали слабого Феликса: две из них прохлаждаются нынче здесь, во льду под землей, ну а самая прыткая поджарилась в лесочке. Итого четыре. Все они чуть не сгубили моих сыновей, заморочив им головы, как ты, Тоня, когда-то заморочила мне. Но я не допустил беды, вовремя подсуетился, спас Филиппа и Феликса. И готов спасать дальше. Выходит, что у нас четыре устраненные угрозы и четыре пока не ликвидированные: бабулька, мамулька и две дочурки, всем семейством решившие опутать моих мальчиков и навредить им. Вот и выбирайте свою участь из имеющихся вариантов, пока я сам не придумал что-нибудь поинтереснее, а фантазия у меня еще не истощилась, не выгорела, – ухмыльнулся Федор. – Итак, где и как вы предпочитаете гнить и разлагаться? На земле, под землей, во льду или в воде?

В моей памяти мелькнул рассказ мамы о «сбежавшей» невесте Филиппа. Так вот кто помог ей исчезнуть – Федор! И теперь этот «добрейшей души человек» великодушно предлагал нам с бабушкой выбрать, где и как умереть. Насколько же больным должен быть рассудок этого ублюдка, чтобы избавлять собственных сыновей от проблем с женщинами такими страшными способами, попросту убивая их! Высвободив наконец свои руки, я сжала их за спиной в кулаки. Мне хотелось накинуться на этого сумасшедшего старика и воткнуть ему заколку в единственный глаз еще сильнее, чем я вонзила ее в Феликса. Пусть этот горе-художник ослепнет совсем, чтобы не смог больше творить свои жуткие картины ни на холсте, ни в жизни, истребляя тех, кто не годился ему в музы.

Я собрала все свои силы, готовясь наброситься на Федора, как вдруг что-то пиликнуло. Он достал из кармана штанов телефон, прочитал сообщение и нахмурился. Воспользовавшись моментом, я рывком кинулась старику под ноги, обхватила их и резко дернула. Федор упал, я занесла острие заколки над его лицом, но он вцепился в мое запястье, задержав удар, а другой рукой всадил мне в плечо шприц, затем извернулся и подскочил к лестнице. Я выдернула из себя иголку и прыгнула старику на спину, словно пантера, – под моим весом Федор упал на ступеньки, прямо на осколки от банки с вареньем, но тут же откинул меня назад, устремившись вверх. Я вновь бросилась за ним, умудрившись со всей мочи воткнуть заколку ему в ногу, но Федор сильно пнул меня, и я отлетела вниз. Не успела я опомниться, как прыткий старик распахнул заслонку погреба, выбрался наружу и с грохотом захлопнул люк. Я мигом поднялась к крышке подземелья, однако было слишком поздно: с той стороны звонко щелкнула щеколда. В отчаянье я затарабанила по железной поверхности, но из-за нее раздался лишь насмешливый голос Федора:

– Вы сделали свой выбор, милые дамы! Скорейшего гниения-я-я, – весело протянул он. – Под землей вам самое место. И не надейтесь выбраться оттуда: никто и никогда не найдет вас. О погребе знаю только я, да раба божья Полина, царствие ей небесное! Помяните ее душу, а заодно и о своих помолитесь – недолго вам осталось. Адью, мои зеленоглазые!

Постоянно напевая «шерше ля фам» и мерзко хихикая над своей же шуткой, Федор, видимо, принялся закапывать заслонку погреба: были слышны звуки падающих на железную поверхность комьев земли. Звуки становились все тише и тише, как и смех безумного садовника, и наконец заглохли совсем.

Содрав со своего лица скотч, я подняла с пола осколок банки из-под малинового варенья, спустилась к бабушке и, разрезав острой стекляшкой путы на ее запястьях, уселась рядом. Бабушка сотрясалась в рыданиях, освобождая рот от остатков липкой ленты.

– Лерочка-а-а, – сквозь слезы запричитала она, – милая-я-я, прости, прости-и-и, что втянула тебя во все это! Если бы я знала, если бы только знала-а… И как же я не поняла-а, не додумалась-то, а-а? Напоминала ж мне Федю улыбка Феликса, да отгоняла я мысли эти глупые… Дура старая-я!

– Бабуль, успокойся, пожалуйста, – попыталась я привести ее в чувство. – Нам надо думать, как выбраться отсюда. И спасти маму и Нику. Они в опасности.

– Бу-бу-бу-у-у… – пробулькала бабушка угасающим глухим звуком, и я поняла, что вновь выпадаю из реальности: Федор успел-таки вколоть мне свое «чудо-средство». Тяжко вздохнув, я лишь успела с досадой подумать: «Ну вот опять… Боже, за что мне все это?..»

Глава 17

– Лерочка-а-а! – донесся издалека знакомый голос.

Сознание медленно возвращалось ко мне, но глаза открывать не хотелось. Я понимала, что мой кошмар все еще продолжается. И не ошиблась.

Разомкнув-таки веки, я увидела заплаканную бабушку, с тревогой склонившуюся надо мной в своем белом халате, словно доктор, испугавшийся за жизнь пациентки. Нас окружал все тот же мрачный антураж подземелья, с бетонными стенами, липкой малиновой жижей вперемешку с осколками банки варенья на лестнице, серыми морозильниками с убитыми девушками и разбросанными на полу рисунками Федора.

– Слава богу! Ты пришла в себя! – обрадовалась бабушка. – Я уж испугалась, что ты… что он тебя…

Из глаз бабушки вновь брызнули слезы. Мне и самой хотелось зареветь от отчаяния и бессилия: я не знала, что делать дальше, как нам выбраться из погреба и вообще из всей этой жуткой ситуации. Но радовало одно: я все еще была жива – видимо, Федор не рассчитал дозу своего «чудо-средства», она оказалась маловата, ну или я вовремя вытащила из своего плеча шприц. Теперь было понятно, что это и являлось излюбленным орудием убийства Федора: он вкалывал девушкам лошадиные дозы снотворного, транквилизаторов или еще чего-то, тем самым усыпляя их навечно, а потом сжигал, скидывал в озеро или отправлял в свой секретный погреб «на заморозку».

Действительно ли, как утверждал Федор, Феликс и Филипп даже не догадывались о том, что Игнат и есть их отец, и не знали о его убийственных «спасительных операциях»? Неизвестно. Но даже если это было так, весьма странно, что ни один из братьев Покровских не задался вопросом, куда же подевались все эти девушки, с которыми они так или иначе контактировали. С Феликсом все ясно: в его неадекватности я и сама убедилась недавно – терапия Тамары не обуздала его демонов, а, наоборот, выпустила наружу. Но почему же и Филипп не стал искать свою пропавшую невесту? Почему он не обратился в полицию, а взял и побежал к психологу? Помогли ли эти сеансы хотя бы ему? Или, как и в случае с Феликсом, лишь разбередили душу, разбудили спавшие дотоле пороки?.. Ох и не зря я с самого начала невзлюбила его. Все-таки у Филиппа тараканов в голове ничуть не меньше, чем у старшего брата и папеньки. Как там говорится? Яблоко от яблони…

– Яблоня! – вдруг вскрикнула я.

Бабушка вздрогнула и непонимающе уставилась на меня.

– Яблоня, бабуль! Она должна что-то означать, должна как-то нам помочь. Я пока не знаю, как именно, но вдруг мы вместе сможем понять это? Ты только не перебивай меня, хорошо?

Бабушка послушно кивнула, и на этот раз я рассказала ей обо всем, что мучило меня последние три года: по порядку, начиная с самого давнего своего туманного сна, в котором дедушка посадил яблоню, а я впервые ощутила фантомную боль – его боль, предсмертную. Да, мама просила тогда не говорить бабушке об этом, не расстраивать ее, но теперь уж было не до деликатности, ведь мы с ней находились в самом логове троих безумцев с маниакальными наклонностями, от которых в любой момент могли пострадать еще и мама с Никой. Необходимо было разгадать тайны моих снов, в них точно кроется что-то, что поможет всем нам выжить.

Когда я закончила свой рассказ, бабушка, какое-то время помолчав, задумчиво произнесла:

– Я верю тебе, Лера. Теперь верю каждому твоему слову. Ты знаешь, как скептически отношусь я ко всяким пророчествам, предсказаниям, вещим снам. Но то, что произошло в последние несколько часов… и то, что ты рассказала мне сейчас, все это не может быть простым совпадением. Федор и его дети, с их изломанными душами, способны на ужасные вещи, и мертвые девушки в морозильниках тому подтверждение. Думаю, рано или поздно Федя, либо кто-то из его сыновей, либо они все вместе придут сюда, и не факт, что мы с тобой сможем оказать сопротивление. В опасности и Ирина с Никой. Ты права, Лерочка, нам следует как можно скорее выбраться отсюда, но я совсем не понимаю, как это сделать…

– Бабуль, ну а телефон твой где? – со слабой надеждой спросила я, понимая, что Федор, скорее всего, давно избавился от него.

Бабушка растерянно похлопала себя по бокам и вдруг вытащила из кармана толстого халата свой старенький крохотный кнопочный телефон.

– Здесь он, родненький! – обрадованно воскликнула она и тут же принялась нажимать на кнопки, чтобы позвонить в полицию, но тщетно. – Связи нет, как же так?.. – Бабушка в отчаянье смотрела то на свой телефон, то на меня.

Я удрученно вздохнула: ну конечно же, ведь мы под землей, в погребе с бетонными стенами. Телефон, только что подаривший надежду на спасение, оказался здесь, в этой проклятой яме, бесполезным куском пластика. Взяв его из рук бабушки, я прошлась по погребу, поднялась на самый верх лестницы, но и там, у люка, сеть не ловилась. Я вернулась к бабушке и устало села на пол, тупо уставившись на экран телефона, показывавшего только время – 22:30 – и всего два деления на шкале заряда.

– Лерочка, – вдруг обратилась ко мне бабушка, глядя на меня горящими глазами, – ты сказала, что Володя в твоем сне посадил яблоню?

– Да, бабуль, саженец был совсем хилый, но потом корни налились силой, дерево разрослось. Мама сказала, что мне приснился символ нашей семьи, и…

– Я помню-помню, что ты рассказывала, – в нетерпении перебила меня бабушка. – Послушай, а вдруг это и есть подсказка для нас? Мы же с тобой где находимся? Под землей, в саду, верно? То есть над нами растут фруктовые деревья, может быть, и яблоня среди них есть. Но не это важно. Если мы не в силах открыть железный люк погреба, то нужно хотя бы попытаться прорыть вверх земляной лаз, вот к чему тебе снились корни яблони…

– Бабуль, – на этот раз с досадой прервала я ее, еле сдерживая слезы, – посмотри вокруг: тут бетонные стены и потолок, мы с тобой просто в каком-то каменном мешке, и из него не выбраться! Мама была права: яблоня всего лишь символ нашей семьи. Дедушка, видимо, просто пытался предупредить меня о том, что нашему роду угрожает опасность, а я не поняла, не смогла уберечь, не сообразила вовремя! Хотя ведь чувствовала неладное, Филипп сразу не понравился мне, с первой же минуты! Как и его ужасный дом!

– Так, стоп! – вдруг резко повысила голос бабушка. – Ну-ка хватит истерик и самобичеваний. Соберись, Лерочка, рано слезы лить – мы еще повоюем, – решительно сказала та, что сама полчаса назад плакала навзрыд.

Бабушка резко поднялась с пола и стала внимательно осматривать погреб, а затем принялась ощупывать стены. Я последовала ее примеру, не совсем понимая, зачем мы это делаем. Не обнаружив ни единой щели в стенах, мы приблизились к стеллажу с закрутками.

– Ну хотя бы с голоду не умрем, – оптимистично провозгласила бабушка, изучая банки с разносолами и жестяные консервы.

– Да, вот только открыть мы их не сможем, – резонно заметила я, горько сожалея о том, что бросила канцелярский нож всего в каких-то паре метров от погреба, когда нашла лопату.

– Ну почему же не сможем? Давай попробуем, – сказала бабушка, взяв с полки железные консервы с тушенкой. – Бери-ка вот эту, с компотом, – указала она мне на трехлитровую банку, – а то пить ужасно хочется.

Поняв, что задумала бабушка, я поставила банку с компотом на пол, крепко ухватив ее руками по бокам, а бабушка принялась поддевать жестяную крышку краем консервов. С третьей попытки крышка поддалась, но в последний момент я не удержала банку, она опрокинулась и разбилась.

– Вот тебе и яблоня с яблоками… – удрученно вздохнула я, глядя, как вокруг моих ног растекается яблочный компот.

– У нас полно других компотов! – с неугасаемым оптимизмом произнесла бабушка, вновь подошла к стеллажу и стала раздвигать трехлитровые банки, разглядывая их. – Вишневый, грушевый, абрикосовый. Какой хочешь? Ой! Смотри, что тут…

Я подскочила к полке. За банками показалась часть стены, и она была… земляной! Мы с бабушкой обрадованно переглянулись и стали рыскать по стеллажу в поисках предметов, которыми можно было бы прорыть лаз, но так и не нашли ничего подходящего. Тогда я взяла с полки большую картонную коробку с вещами и вывалила их на пол. О бетонную поверхность что-то стукнуло. Я разгребла одежду и увидела под ней пару туфель с крепкими железными набойками на каблуках. Возможно, обувь принадлежала одной из жертв Федора, но сейчас это было неважно. Мы с бабушкой с трудом отодвинули стеллаж сантиметров на пятьдесят в сторону, схватили по туфельке и синхронно принялись царапать каблуками стенку. Свобода была «совсем близко» – всего-то в нескольких метрах земли, которые нам предстояло прокопать смехотворным орудием…

Спустя примерно полчаса мы с бабушкой рухнули от усталости на пол. За это время нам удалось пробить в стене отверстие едва ли сантиметров в тридцать глубиной и такого же диаметра. Рыть каблуками твердую холодную почву было очень тяжело, да и силы наши истощились.

– Бабуль… Как ты думаешь, мама еще жива?.. – задала я вопрос, который не решалась озвучить с тех пор, как мы оказались в ловушке безумного семейства Федора.

Бабушка строго посмотрела на меня, сдвинув брови.

– Конечно, жива! И Ника тоже. Даже не смей думать иначе. И мы выживем, выберемся отсюда и засадим за решетку этих мерзавцев! – сказала она, сотрясая грязной туфлей в воздухе.

Воинственный настрой бабушки передался и мне. Злость на братьев Покровских и их безобразного папашу придала сил, и я вновь приступила к рытью лаза, стараясь не оглядываться на морозильники с трупами. Перед глазами стоял образ счастливой мамы, в тот день, когда она познакомила с Филиппом меня и Нику. Всего за несколько часов до этого, скорее всего, еще ночью, Феликс надругался над бедной Таней Смирновой, а Федор вколол ей какую-то гадость и преспокойненько сжег. До меня вдруг дошло, что Филипп все-таки не мог не знать об одном из этих страшных деяний, не мог хотя бы не подозревать Феликса. Ведь Филиппа сто процентов допрашивали полицейские – как одного из покупателей цветов в магазинчике Татьяны. Он точно был в курсе истории с ее исчезновением и прекрасно знал, что Феликс забирал заказанный для мамы букет белых роз именно в вечер пропажи Тани, так неужели не рассказал об этом следователям, не выдал брата?!

Мне вспомнилось лицо Филиппа в тот момент, когда я отдавала ему книгу про психотравмы. Он позволил Нике взять ее себе, лишь слегка удивившись, что она нашла в семейной библиотеке эту брошюрку, никак не вписывающуюся в книжный фонд братьев. И когда книга вернулась к Филиппу, он просто взял и засунул ее обратно, на полку с классиками русской литературы. Но разве мог Филипп не знать о том, что это была книга Феликса, что он посещал психотерапевта? И о том, в связи с чем вообще он ходил на сеансы? Неужели братья даже не обсуждали это, как и таинственное исчезновение женщины, на которой хотел жениться Филипп? Я посмотрела на грязную, всю в земле, туфлю в своей руке: быть может, она принадлежала той самой невесте Филиппа, безвестно пропавшей, а на самом деле утопленной Федором в поселковом озере? Что-то подсказывало мне, что Филипп так или иначе причастен ко всем тем ужасам, что вытворяли его брат и отец. Вся троица в сговоре, они сообщники, ну, или как минимум покрывают друг друга.

Обуреваемая своими мыслями, я и не заметила, как прорыла еще добрые полметра в земле. Уставшая бабушка уже присела на пол, расстелив на нем грязный плед, которым я утепляла ее, когда только нашла в этом погребе. Я тоже не чувствовала в себе сил копать дальше. Соорудив из вещей, вываленных из коробки, некое подобие подушек, я устроилась рядом с бабушкой, укрыла нас обеих оставшейся частью тряпья и закрыла глаза.

***

Оказавшись в вязком сером тумане, среди темных силуэтов деревьев, едва различимых сквозь мглу, я не сразу поняла, удалось ли мне выбраться из погреба в реальности или это все мне снова только снится. В правой руке была знакомая лопата с шероховатым черенком. Тяжело вздохнув, я вытянула левую руку вперед и двинулась в путь.

Холодная земля скользила под моими голыми ногами, я опиралась на лопату и шла вперед, понимая, что скоро увижу кого-то, и безумно боясь, что это окажется мама или Ника. «Только не это, только не они!» – заклинала я туман, пробираясь сквозь него все дальше и дальше.

Наконец я почувствовала, что мгла рассеивается. С тяжелым сердцем я остановилась, ожидая, что вот-вот впереди замаячит чей-то силуэт. Но из-за деревьев показались сразу две женские фигуры. «О, нет! Нет-нет!» – вырвался из груди то ли хриплый крик, то ли стон. В горле застрял ком. Я различала уже цвет волос приближавшихся девушек: одна из них была брюнеткой, а другая… «Мама-а-а! Ника-а-а!» – завопила я и бросилась навстречу к тем, кого так отчаянно не хотела видеть здесь.

Обе фигуры шли все быстрее, и вдруг позади них всплыл еще один силуэт. А затем другой, третий, четвертый… Я с ужасом смотрела на них: это были разные девушки – рыжие, шатенки, блондинки, брюнетки. Они стремительно приближались, скользили сквозь меня и удалялись, а я сотрясалась в конвульсиях, чувствуя во всем своем теле дикую боль, попеременно поражавшую разные органы. Меня будто раз за разом било током, боль вонзалась в каждую мою клеточку, прошибая до самого нутра. В какой-то момент я потеряла счет девушкам, проходившим сквозь меня и причинявшим мне невыносимые страдания. «Господи, помоги! Помоги мне! Я больше не вынесу этого…» – взмолилась я. И Бог услышал меня. Ну, или бабушка вместо него.

– Проснись, Лерочка! Проснись! – испуганно кричала она, тряся меня за плечи. – Ну наконец-то! Ты вся дергалась, громко стонала. Что с тобой? Опять кошмар?

Я резко отбросила в сторону тряпки, которыми укрывалась, и потрясенно уставилась на них.

– Бабуль… – медленно произнесла я, все еще отказываясь верить собственной догадке. – Кажется, убитых девушек гораздо больше, чем говорил Федор. Все эти вещи… Я касалась их, как и книги Тамары, как и цветов Татьяны, и жертвы явились ко мне во сне, я чувствовала фантомную боль каждой из них.

На моих глазах выступили слезы. Бабушка стала гладить меня по голове.

– Милая, милая моя девочка, сколько ж ты всего натерпелась, – запричитала она.

– Ты слышишь, о чем я говорю?! – вспылила я, скинув бабушкину руку со своих волос. – Убитых девушек десятки! Вот кто натерпелся! И Феликс говорил мне, что у него было о-очень много женщин, самых разных. Значит… Значит, он сам или в паре с Федором избавлялся от них, и одному дьяволу известно, каким ужасным способом. Как и то, где спрятаны все трупы.

– Ты хочешь сказать, что вся эта одежда из коробки принадлежала убитым девушкам? – округлила глаза бабушка, отодвинувшись от вороха тряпья. – Выходит, Федор раздевал их перед тем, как… Вот же извращенец чертов!

– Скорее хитрец! Впрочем, не очень-то дальновидный, ведь сейчас существует масса технологий, позволяющих раскрывать даже самые загадочные преступления, – сказала я. – А Федор, наверное, думал, что если полиция когда-то где-то обнаружит тела его жертв, без личных вещей их будет труднее опознать. Вот и насобирал целую коллекцию одежды девушек тут, в этом каменном склепе.

Бабушка оглянулась на морозильники с трупами Тамары и Таисии и поежилась.

– Как думаешь, а их-то почему Федя заморозил здесь? – вдруг перешла на шепот бабушка. – Остальных же тут нет, они где-то в других местах…

– Я не знаю, бабуль. Может, утащить этих бедняжек куда-то подальше старик попросту не смог, силы-то уже не те у него. Ну а если Федор, Феликс и Филипп замешаны в этом все вместе, может, они решили сохранять себе «на память» только тех девушек, которые были наиболее похожи на тебя. Вся троица же свихнулась на этой теме. Нам остается надеяться, что следователи докопаются до истины, как только мы докопаемся до выхода из этого чертова погреба и сможем позвонить в полицию, – заключила я и схватилась опять за туфлю одной из жертв сумасшедшего семейства.

Бабушка последовала моему примеру, и мы принялись снова исступленно выдалбливать земляную стену, по сантиметру прокладывая путь к нашей свободе.

Глава 18

Бабушкин телефон несколько раз жалобно пиликнул, подавая сигнал о том, что в нем осталось совсем мало заряда. Сердце мое екнуло. С тех пор, как мы начали долбить стену, прошло уже больше часа, а углубление образовалось от силы лишь в метр. Копать становилось все труднее, к тому же следовало пробивать отверстие по косой вверх, к поверхности земли. Плечи предательски ныли, руки не слушались. Бабушкин белый халат давно стал серым от грязи, впрочем, как и моя одежда, лицо и руки, и теперь мы обе напоминали чумазых измученных шахтеров, застрявших в обрушившейся штольне.

– Все, я больше не могу! – сказала бабушка и присела на грязный плед.

Я тоже совершенно выбилась из сил и опустилась рядом с ней. Мы с тоской уставились на плоды своей титанической работы: в стене зияло углубление, совсем не внушающее оптимизма.

– С такими смехотворными копалками мы будем возиться здесь целую вечность, – грустно констатировала бабушка, повертев в руках измазанную в земле туфлю с истерзанным долбежкой каблуком.

Мы обе машинально стали осматриваться по сторонам в поисках более серьезного орудия труда. Но на стеллаже были лишь стеклянные и жестяные банки, другая стена была пуста, а у третьей стояли морозильные камеры, подходить к которым не было желания ни у меня, ни у бабушки. И все-таки, переглянувшись, мы решились приблизиться к ним.

Первым мы вскрыли снежный склеп Таисии. Я уже видела, что было внутри, когда Федор подтащил меня сюда за шкирку, но все равно содрогнулась от ужаса, снова рассматривая безжизненное сероватое тело с крупными темными пятнами, похожими на застарелые синяки. Вокруг девушки был только лед. Примерно такую же картину мы увидели и во второй камере, разве что Тамара выглядела гораздо лучше своей замороженной соседки, если, конечно, корректно сравнивать привлекательность трупов… Федор не солгал: Тома и впрямь отлично сохранилась, да и вообще казалась живой – она как будто просто безмятежно заснула здесь, на белоснежной холодной перине, и только ярко-красные ногти на руках девушки резко выделялись на фоне ее фарфоровой кожи, напоминая сгустки крови. Большая часть тела Тамары утопала во льду, но в дальнем углу морозильника вдруг сверкнуло что-то серебристое. Я потянула предмет за край – показалась толстая рукоятка, и я вытащила… блестящую лопатку для льда. Хромированная, прочная – рыть в стене лаз таким орудием будет гораздо удобнее и быстрее. Схватив совок и захлопнув поскорее крышку морозильника, я вернулась к своей грязной работе. Бабушка устремилась за мной следом.

Воодушевленные удачной находкой, мы принялись с новыми силами копать лаз. От бабушкиных действий толку было маловато, да и возиться со стеной бок о бок нам было не очень-то удобно: я уже могла влезть в углубление по пояс и выдалбливала землю там, внутри, а бабушка копошилась чуть позади, расширяя пространство каблуком туфли и вываливая на пол погреба почву, которую я порциями сгребала к краю отверстия.

– Бабуль, ты отдохни, я сама справлюсь, – сказала я, и бабушка с благодарностью мне подчинилась, усевшись на плед на полу.

Через какое-то время я продвинулась настолько, что уже почти целиком вмещалась в образовавшийся мини-туннель. Рыть землю лопаткой оказалось намного сподручнее, но внутри ниши было душно и очень темно: слабый свет от лампочки в погребе я закрывала собственным телом. И все же я, словно слепой крот, настойчиво ковыряла почву, надеясь, что действую в правильном направлении и на меня не обрушится какой-нибудь пласт земли, прибив в этой лазейке насмерть. Вот бы Федор обрадовался, узнав, что я сама себе вырыла могилу…

Бабушка затихла, видимо, заснув, и я слышала только звуки собственных скребков по почве, внедрившись в нее уже метра на три. Мрачные мысли я решительно отгоняла, стараясь не думать о том, что могло случиться за это время с мамой и Никой. В последнем своем туманном сне я, слава богу, ошиблась, приняв за них фигуры, идущие впереди всей толпы. И это меня радовало. Да, убитых девушек мне было безумно жаль, но их уже не спасти. А шанс выцепить из лап маньяков маму и Нику у меня еще оставался. И эта мысль придавала мне сил, помогая продвигаться все глубже и глубже вверх, к свободе.

Копнув в очередной раз землю совком, я с омерзением отшатнулась, больно ударившись о вырытую поверхность головой: впереди висело что-то, похожее на большого червя. С трудом вытащив из заднего кармана джинсов свой смартфон и подсветив мерцающим экраном туннель, я наконец осознала, что передо мной никакой не червь, а край корня дерева. Он напомнил мне мой первый туманный сон, тот самый, когда корни саженца, что был в руках дедушки, вдруг стали крепнуть, питая деревце живительной силой. И это окрылило меня: я понимала, что поверхность земли совсем близко! В то же время было ясно, что если я буду рыть и дальше в этом направлении, то наткнусь на более толстые корни, в итоге оказавшись чуть ли не под самым основанием дерева. А значит, вектор копания следовало слегка сменить, только вот в какую сторону?..

Призадумавшись, я уж хотела полезть обратно в погреб, чтобы посоветоваться с бабушкой, но поняла, что сделать это проблематично: вырытую почву никто больше не выталкивал из проема наружу – я лишь отбрасывала ее за себя и слегка отпихивала ногами назад. В итоге за мной образовалась внушительная кучка, не дававшая мне выбраться из лаза обратно в подземелье. Продираться сквозь эту преграду вспять мне ужасно не хотелось, и я решила на свой страх и риск продолжить движение вперед, взяв курс чуть левее обнаруженных корней.

Я оказалась практически замкнутой со всех сторон землей и чувствовала, что мне не хватает воздуха, но упрямо, из последних сил, копала грунт. Мне почудилось, что я слышу где-то впереди шорохи – ура, кто-то пробивался ко мне сверху! И я стала еще усерднее рыть совком, как вдруг с ужасом поняла, что на меня надвигается пласт почвы. Сползти назад я не смогла: комья обрушились на меня быстрее, чем я успела сообразить, что сейчас попросту задохнусь. И я опять вырубилась. Быть может, теперь уж навсегда.

***

Ночное звездное небо разверзлось надо мной, прорезанное узкими темными полосками. Нет-нет, это не полоски, это – тоненькие веточки, едва качающиеся на ветру. Я медленно перевожу взгляд слегка в сторону и натыкаюсь на голубые глаза, заволоченные влажной пеленой. Кап-кап… Горячие слезы обжигают мне лоб. «Мама-а-а», – шепчу я ватными губами, но в ее зрачках испуг, она меня не слышит. И я не слышу ее тоже: в ушах гудит, голова будто в толстом шлеме, из-за которого доносятся лишь глухие звуки: бу-бу-бу. Родное лицо исчезает из поля моего зрения, и теперь я вижу другие черты: сосредоточенные серые глаза, сдвинутые к переносице рыжеватые брови. Холодная уверенная рука касается моего лба, слегка хлопает по щекам, потом гладит по волосам. Усатый рот шевелится и расплывается в улыбке.

– Она очнулась! Все будет хорошо, – наконец расслышала я то, что говорил незнакомый человек с волосами пшеничного цвета и такой же эспаньолкой на подбородке. – Можете подойти.

Тут же я вновь увидела пару родных голубых глаз. И еще одну пару, таких же небесно-синих.

– Лерка, ох и напугала ты нас! – склонилась надо мной Ника, пощекотав прядью светлых волос, коснувшихся моего лица.

– Родная моя, хорошая! Ты пришла в себя, слава богу! – ласково защебетала мама, упавшая на колени с другой стороны от меня.

– Что с бабушкой? – слабым голосом еле выдавила я из себя, надеясь, что весь кошмар последних часов мне лишь приснился или привиделся в глубоком обмороке.

– С бабушкой все нормально, давление только подскочило, врачи сейчас ей помогают, – ответила мама.

– А где…

– Милая, не говори пока ничего, помолчи, полежи, тебе надо оправиться, подышать. Ты чуть не задохнулась… – голубые глаза мамы вновь налились слезами.

Я попробовала осмотреться. Мама и Ника загораживали вид, но за их спинами ходили какие-то люди, слышался гул голосов. Я оглядела себя и поняла, что лежу на носилках, на земле в саду, рядом с каким-то деревцем.

– Она вас спасла, – затараторила моя сестра, указав на тоненький ствол. – Яблоня, да, именно она! Как же хорошо, что я вспомнила твой сон, про деда…

– Мы с Никой искали вас повсюду, и я уже почти отчаялась, – перебила Нику мама. – Господи! Кошмар-то какой! Телефоны недоступны, не отвечал ни твой, ни бабушкин. В особняке никого, в твоей комнате все верх дном, следы крови, я так испугалась за тебя! Это была твоя кровь, ты ранена? – Я отрицательно покачала головой. Мама взволнованно продолжила: – У бабушки в спальне вещи повсюду раскиданы, на кухне бардак. А в прихожей ваша верхняя одежда, обувь… И во всем доме ни единой живой души! Пока приехала полиция, я чуть с ума не сошла. И если бы Ника вовремя не рассказала про твои сны… И про эту лопату с яблоней… Я не знаю, успели бы тебя откопать или…

– Прикинь, я им говорю, а они не верят! И тут выбегаю я снова в сад, ношусь между деревьями и вдруг вижу… лопату! Ну, ту самую, что ты описывала, длинную такую, с которой в своих видениях расхаживала! – снова застрекотала Ника. – А чуть поодаль яблонька стоит, и земля рядом вроде плотная, как и вокруг, но какая-то странная, будто специально утрамбованная. Я полицейских позвала, они нашли еще лопаты и давай копать сразу в нескольких местах. Вырыли люк, открыли, а там, внизу, бабушка спит себе преспокойно, грязная вся, среди всякой ветоши! Представляешь?! И дырка в стене, как в фильмах ужасов. Тут вдруг ка-а-к жахнуло что-то внутри проема. Это когда наверху землю копали, часть провалилась вдруг вниз. А там ты застряла. Кинулись комья разгребать, достали тебя, еле откачали. У-ух, ну и дела!

– С тобой побеседуют следователи, – наконец вмешалась в тираду Ники мама. – Но ты не волнуйся, это будет не сию минуту, а позже, когда нормализуется твое состояние. Сейчас тебя отвезут в больницу, обследуют. Мы поедем, конечно, с тобой.

– Я… я не хочу в больницу, – запротестовала я. – Со мной все нормально, мне нужно увидеть бабушку.

– Бабушка в доме, – пробасил подошедший к нам мужчина с усами, который хлопал меня по щекам минут десять назад. – Тебе точно не нужна помощь? Сможешь встать?

Я кивнула и поднялась на ноги. Голова слегка кружилась. Мама и Ника поддерживали меня с двух сторон под руки.

– Ирина, ваша дочь должна пройти судмедэкспертизу, нужно провести осмотр, зафиксировать повреждения, и сделать это необходимо как можно быстрее, – обратился усач к маме. Она тяжело вздохнула и отошла вместе с ним в сторону, начав что-то тихо объяснять. Мужчина, нахмурившись, внимательно ее слушал.

Мы с Никой медленно двинулись к особняку.

– Где Филипп, Феликс? Их поймали? – с надеждой спросила я сестру.

– Слушай, тут такое дело… – Ника настороженно посмотрела на меня, не решаясь продолжить. Вздохнув, она все-таки заговорила: – У Филиппа алиби, я писала тебе. Он не мог убить тех двух девушек, о которых нам известно из твоих снов. Полиция, конечно, разберется, но…

– Что «но»?! – с нетерпением воскликнула я, примерно представляя, что сейчас услышу в ответ.

– Филипп бесследно исчез, – досадливо цокнув языком, ответила Ника. – Когда ты прислала голосовое сообщение про все те ужасы, что он якобы совершил, я, конечно, сначала решила, что это очередные твои фантазии. Но потом обдумала все, переслушала несколько раз запись – ты была так взволнована, что я прям всерьез испугалась! Но я не смогла связаться с ни тобой, ни с бабушкой – ваши номера оказались недоступны. Я заволновалась, давай звонить маме, вот только и она не отвечала. Потом выяснилось, что мама была в театре с Филиппом, ну и вырубила телефон, чтобы он случайно не запиликал посреди спектакля, а включила его уже после девяти вечера, когда все закончилось, и ей сразу посыпались оповещения о твоих и моих звонках. Мама замешкалась с телефоном, а Филипп в это время спустился в гардероб, за одеждой, ну и как сквозь землю провалился. Я наконец поговорила с мамой, все ей рассказала. Естественно, она мне не поверила, а про твои подозрения насчет Филиппа и вовсе слушать не хотела. Но когда узнала, что ты и бабушка уже часа три как недоступны, не на шутку распереживалась. А тут еще и это странное исчезновение Филиппа – трубку он не брал, вообще будто испарился, и это заставило маму усомниться в нем.

Ника облизнула пересохшие губы, и тут же с воодушевлением продолжила свой рассказ:

– Короче, я приехала за мамой на такси, и мы помчались за город, и весь этот час в дороге сидели как на иголках. Наконец добрались в особняк. А тут та-а-кое… Кровь в твоей комнате, у бабушки в спальне как ураган пронесся. И, главное, пусто кругом, нет никого! Мы повсюду вас искали, и в саду тоже, и даже в лес сунулись, правда, не очень далеко – страшно там было, темно, один туманище непроглядный. Ну, мама и вызвала полицию, и около двенадцати в поместье нагрянула целая опергруппа. Тут долго все осматривали, по сто раз допрашивали нас, столько времени зря потеряли! Я следователю талдычила про твои сны, про убитых девушек, а потом вдруг вспомнила твой самый первый сон, про деда, лопату и яблоню. Полицейские заново пошли сад изучать, я тоже туда побежала. Даже не знаю, почему раньше никто не заметил ту лопату. Но, как только я ее увидела, да потом еще и землю эту притоптанную, у яблоньки… Ну, в общем, откопали вас с бабушкой. Слава богу, что вы нашлись живыми! Неужели это все Филипп устроил, но как он…

– Ник, погоди ты с Филиппом, – перебила я сестру. – Тут важнее Феликс и… Его-то нашли? Вы хотя бы звонили ему?

– Звонили, искали, – непонимающе ответила Ника. – И полиция, естественно, тоже. Но и Феликса нет нигде. Ни в доме, ни на территории особняка, ни в окрестностях, ни в офисе. Братья Покровские как будто испарились. Они объявлены в розыск. Такая каша заварилась – просто жесть! Стой… Это что, Феликс вас с бабушкой в погреб скинул? – Глаза Ники расширились от ужаса.

– Не совсем, – расплывчато сказала я и без особой надежды спросила: – Игната тоже, видимо, не нашли?..

– Какого Игната? А-а, садовника, что ли? Да, мама что-то такое говорила следователям. Но нет, и он исчез. И домик его пуст, там только всякие тяпки-грабельки да топчан старый. А что?

– Да то, что этот Игнат, который совсем не Игнат, а Федор, вот он-то как раз и упек нас с бабушкой в подземелье, – мрачно пояснила я сестре. – Этот садовник – отец Феликса и Филиппа. Страшный человек. И внешне, и внутренне. Если бы ты только знала, какую жуть он прятал в этом погребе…

Ника ошарашенно посмотрела на меня и остановилась как вкопанная.

– Ничего не понимаю, какую жуть?.. – растерянно произнесла она, хлопая ресницами. – Игнат оказался Федором? Что еще за Федор такой? Откуда у братьев отец? И почему мы о нем ничего не знали? Мама же говорила, что Феликс и Филипп круглые сироты…

– Пойдем в дом, там расскажу, – потянула я сестру за руку, и мы зашли в особняк. В нем повсюду сновали люди.

– Девочки, наверх пока нельзя, – остановил нас у лестницы полицейский. – Вы можете побыть только вот здесь. – Он указал в сторону маминой мастерской, и мы с Никой направились туда.

На диванчике лежала бабушка, все в том же своем грязном махровом халате. Я кинулась к ней.

– Лерочка, как же я счастлива, что ты цела! – заохала бабушка. – Как хорошо, что мы все живы! Ника, иди я и тебя обниму. Внучки мои любимые. Скорей бы покинуть это чертово место… Ох и угораздило Ирину связаться с Филиппом, еще и нас в эту кошмарную семейку втянула. А ведь говорила я ей, предупреждала… Впрочем, я и сама виновата, как же я была глупа и слепа, не видела очевидного!

– Бабуль, успокойся, все позади. А то опять давление подскочит, и тогда врачи точно упекут тебя в больницу, – стала увещевать бабушку Ника, а затем принялась в красках рассказывать ей об операции нашего спасения.

Глаза Ники блестели, она чувствовала себя настоящей героиней, благодаря которой нас вызволили из подземного плена.

– …и вдруг я увидела яблоню, ту самую, из Леркиного сна! – воодушевленно продолжала описывать бабушке недавние события моя сестра.

– Постой, – непонимающе перебила я ее, – а как ты догадалась, что это дерево – яблоня? А не груша, например, ну или слива какая? На ней же голые ветки, как и на всех других в саду…

– Эх ты, невежда, – усмехнулась Ника, взлохматив мои и без того спутанные волосы. – Ботанику лучше надо было учить в школе! У деревьев же и стволы разные, и веточки, и даже почки отличаются! А на яблоньке той они уже завязались – март же на дворе, весна!

– Во-от, – протянула бабушка, с готовностью подхватив нравоучительный тон Ники и свою излюбленную тему, – вот что значит человек с высшим образованием, а не тройками в дневнике!

– Господи, вы это серьезно? Опять за свое? – закатила я глаза, поражаясь, что после всех стрессов и страшных событий, едва не лишившись дочери, внучек и собственной жизни, бабушка может думать о моих школьных отметках.

– Последняя четверть на носу, Лерочка, – не унималась бабушка, – тебе хотя бы по литературе надо выправить оценки, а ты так и не прочла «Преступление и наказание»!

– Преступлений, бабуль, нам с тобой и так хватило, – хмыкнула я. – Жаль только, что наказывать некого: раскольниковы все поразбежались… Да и Федор из талантливого творца в гениального маньяка превратился.

– Да, кстати, Лер, – всполошилась Ника, – ты обещала рассказать про Федора! Откуда он взялся вообще? Я совсем запуталась, так это он убил тех девушек?..

Словно услышав, что речь зашла об убийствах, в дверях возник полицейский в форме, а за ним вошел тот самый улыбчиво-хмурый усач с волосами пшеничного цвета, что приводил меня в чувство в саду.

– Следователь Максимов, Сергей Викторович, – представился он. – Мне нужно побеседовать с вами. Со всеми троими.

Мы с бабушкой и Никой настороженно переглянулись и синхронно кивнули. За окном начинало потихоньку светлеть.

Глава 19

Наконец-то я нормально выспалась и, главное, совершенно не помнила своего сна. С удовольствием потянувшись, я посмотрела на соседнюю кровать: она была аккуратно заправлена и пуста – Ника уехала на учебу еще вчера. Медленно переведя взгляд в сторону окна, я невольно залюбовалась открывшейся мне картиной. За стеклом бесшумно покачивались зеленые кроны деревьев, солнце лилось в комнату золотистыми теплыми лучами, подсвечивая блики на глянцевых боках яблок – крупных, ярко-багряных. Они возвышались над черной глиняной чашкой, по краю которой вился узор из тонких веточек с розоватыми пышными цветами. Эту дедушкину пиалу бабушка принесла в нашу квартиру из своей и регулярно наполняла фруктами – «чтобы Лерочка питалась витаминами и хорошо училась». Я не любила яблоки, но их любил дед. А теперь они и вовсе ассоциировались у меня с чем-то семейным, основательным, тем, что хранит наш род от всяких бед. И благодаря стараниям бабушки, эти символические фрукты каждый день красовались на моем подоконнике.

За дверью послышались голоса. Мама и бабушка, как всегда, о чем-то тихо спорили в зале.

– Я уже сто раз тебе говорила: нет, не звонил, нигде не подстерегал, никуда не заявлялся и вряд ли уже вообще когда-нибудь появится, – немного сердясь, шептала мама.

– Вот и замечательно, – бубнила бабушка, – но если что, сразу звони Максимову!

Мама вздохнула так глубоко и шумно, что было совершенно ясно: ей порядком надоела тема, которую они с бабушкой обсуждали, и я прекрасно понимала, о чем идет речь. А вернее, о ком.

***

С тех пор, как мы с бабушкой выбрались из подземелья Федора, прошло два месяца. Ни безумного старика, ни его сыновей – Феликса и Филиппа – полиция так и не нашла, они попросту исчезли. Следствие же по этому запутанному делу продолжалось, и, несмотря на обилие улик и множество наших показаний, продвигалось оно довольно тяжело, обрастая все новыми и новыми версиями.

В тот день, а вернее ночь, когда благодаря моим туманным снам и догадливости Ники мы с бабушкой спаслись от верной гибели, следователь Максимов долго допрашивал всех нас, и особенно тщательно – меня. Слушая о моих видениях, подозрениях, находках и о том, что я узнала со слов Феликса и Федора, когда была их пленницей, Сергей Викторович скептически щурился, однако постоянно что-то записывал в свой планшет.

Впоследствии мы еще не раз встречались с Максимовым, и из наших бесед я поняла, что во многом была права. Так, например, все те старые вещи, что коллекционировал в своем подвале Федор, действительно принадлежали пропавшим в разные годы женщинам. Их одежда, как и трупы Тамары и Таисии в морозильниках, стала неопровержимым доказательством того, что Федор был причастен как минимум к сокрытию многочисленных преступлений. Его отпечатков, хотя и измененных, было полно вокруг. Хитрый художник пытался стереть папиллярные рисунки на своих пальцах, видимо, пользуясь кислотой или наждачкой, ведь он сидел в тюрьме и прекрасно понимал, что по биометрическим данным, хранящимся в полицейских базах, его могут легко идентифицировать. Однако в погребе и домике Федора нашлось достаточно других его биологических следов, позволивших следователям подтвердить его истинную личность и убедиться в том, что он действительно являлся отцом братьев Покровских.

Мать Феликса и Филиппа сгорела много лет назад в своем доме, Федору же, как выяснилось, удалось выбраться из того адского пламени практически невредимым. Он пытался скрыться, долго был в бегах, однако через какое-то время правосудие все же настигло его. Федор отбыл срок за непредумышленное убийство своей гражданской жены, Полины Покровской, и давно вышел на свободу, а затем затерялся. Каким образом он обзавелся чужим именем и изменил свою внешность, полиции было неизвестно. По словам следователя Максимова, увечья Федор получил точно не в тюрьме, иначе это было бы зафиксировано документально, а в базах правоохранительных органов появилось бы фото с новым, обезображенным, лицом заключенного. Так что красивая история старика о том, что он стал уродом, якобы героически защищая в драке с сокамерниками свои наброски с бабушкой, оказалась просто выдуманной им. И только он один знал, при каких обстоятельствах на самом деле были повреждены его глаз и щека, «украшенная» теперь огромным грубым шрамом. Возможно, талантливый художник сам же и «нарисовал» себе новый «портрет», сотворив с собой нечто такое, что помогло ему стать неузнаваемым для тех, кто его когда-либо видел. Также раны старику могла нанести одна из его жертв, активно сопротивлявшаяся, но, увы, так и не сумевшая побороть убийцу. Эта версия казалась мне вполне состоятельной, ведь я сама, пытаясь вырваться из плена Феликса, неожиданно для себя со всей дури воткнула в лицо своего мучителя острую заколку. И, может быть, Феликс теперь тоже, как и его отец, на всю жизнь останется одноглазым…

К остальным россказням старика с богатой фантазией и поехавшей крышей, ко всему тому, что он пафосно вещал перед нами с бабушкой, связанными в погребе, следователь Максимов тоже относился довольно скептически. В первую очередь, он сомневался в утверждении Федора о том, будто Феликс и Филипп даже не догадывались, что садовник является их отцом, что не ведали о его злодеяниях и сами в них никак не участвовали. Сергей Викторович считал, что они были сообщниками или же покрывали друг друга, ведь в тот самый вечер, восьмого марта, все трое были явно предупреждены о чем-то по телефону и весьма своевременно испарились. По крайней мере Федор знал, что в особняк вот-вот нагрянет полиция, иначе вряд ли бы он так поспешно бросил нас с бабушкой в подземелье, не доведя дело до конца. То есть не умертвив нас, как других девушек. И вот здесь опять возникал главный вопрос: а точно ли именно старик и только ли он один расправлялся с жертвами?

– Полная картина преступлений пока не ясна, степень участия братьев Покровских и их отца в этих зверских убийствах установить затруднительно, – каждый раз произносил Сергей Максимов, когда я спрашивала его, удалось ли наконец вычислить конкретного виновника гибели девушек.

Я и сама понимала, насколько нелегко приходилось Сергею Викторовичу, ведь он был вынужден во многом опираться исключительно на мои пересказы собственных же снов да речей Феликса и Федора, которые подтверждала бабушка, тоже слышавшая исповедь безумного старика. Однако же если он и говорил тогда правду, то лишь частично, к тому же совершил как минимум одну грубую ошибку, отправив «на заморозку» пару особо приглянувшихся ему трупов девушек и тем самым все-таки подставив под удар сына. Ибо эти «экземплярчики», как называл их старик, свидетельствовали о причастности к преступлениям не одного лишь Федора. Так, психотерапевт Тамара Думбадзе не только лучше всех других жертв сохранилась после своей жуткой гибели, но и оставила на себе достаточно следов Феликса, подтверждавших, что он нападал на нее и действовал с особой жестокостью.

– Достоверных данных о том, что смертельную дозу снотворного вколол этой женщине именно Федор, не имеется, – комментировал данный случай следователь Максимов.

Кстати, сумочку Томы, как и ее дневник, полицейские не обнаружили ни в библиотеке, где я нашла эти вещи, ни в других помещениях особняка, ни в офисе братьев Покровских. Конечно же, я подробно описала Сергею Викторовичу все, что отыскала в черном клатче психотерапевта. И почти дословно пересказала заметки Томы в блокноте, в том числе упомянула ее ремарку о намерениях объясниться с пациентом П.Ф., что наверняка и сыграло роковую роль в судьбе несчастной девушки. У Феликса были веские мотивы для расправы над Тамарой Думбадзе, якобы обманувшей его любовные надежды, о чем, собственно, он и говорил мне в приступе откровенности. Вот только Феликс мог не просто зверски изнасиловать Тому бутылкой, но и в конечном счете убить ее и не помнить об этом, учитывая его проблемы с психикой. Поэтому нельзя было исключать того, что Федор намеренно выдумал свои небылицы, взяв вину на себя, чтобы в случае чего избавить сына от уголовной ответственности за это преступление. Как, впрочем, и за другие. Включая убийство Таисии и Тани Смирновой.

Местом сожжения Татьяны действительно оказалось то самое замаскированное ветками кострище, что нашли мы с Никой, когда заблудились в лесу, собирая цветы для мамы. Обугленная цепочка с кулоном-сердечком принадлежала Тане – украшение узнали ее подруги, которые, как выяснилось, и подарили его девушке буквально накануне исчезновения. Но как раз эта улика и вносила сумятицу в расследование данного случая. Ведь если Татьяну убил Феликс, душивший ее цепочкой, о чем он явно помнил, то почему не избавился от этого украшения, так неосмотрительно оставив его на месте преступления? Ну а если орудовал Федор, утверждавший, что якобы наблюдал за неудавшимся соитием старшего сына с девушкой, а затем сжег ее, странно, что и старик упустил столь важную деталь, когда «подчищал» следы за Феликсом. То же самое, в общем-то, касалось и черной сумочки Тамары: почему ни Феликс, ни Федор не удосужились вовремя найти ее в библиотеке и спрятать, скажем, в том же погребе в саду? Быть может, последствия расправ над девушками устранял человек, не знавший ни о цепочке, ни о сумочке? Тот, кто не видел самих нападений, но с завидным постоянством обнаруживал трупы на своей территории?

– Вы уверены, что Филипп Покровский в ночь с 11 на 12 января 2018 года и вплоть до утра 13 января никуда не отлучался и был с вами все это время? – строго спрашивал следователь Максимов маму, когда вновь и вновь беседовал с ней по поводу алиби Филиппа в предполагаемые дни сожжения Татьяны Смирновой.

Мама бледнела, краснела, но все же утверждала, что в этот период была рядом со своим женихом. Сергей Викторович недоверчиво хмурился и сердито поджимал губы, из чего я делала вывод, что он сомневался в показаниях мамы и допускал причастность Филиппа к гибели Тани наравне с Феликсом и Федором. Тем более что точного времени, да, в общем-то, и даты смерти Татьяны установить так и не удалось. Кроме того, обнаружилось, что в день смерти Тамары Думбадзе, 20 января, мама и Филипп должны были улететь в Египет самым поздним рейсом, практически ночью. Максимов предъявил маме какой-то документ, и ей пришлось признаться, что часов за шесть до посадки Филипп уговорил ее посетить элитный спа-салон, пока он решит один важный вопрос, и они едва не опоздали на самолет, потому что Филипп сильно задержался. Где он был все это время, неизвестно.

Филипп вообще оставался для меня, да и для следователя Максимова наиболее темной лошадкой из всей этой безумной семейки. Однако многочисленные допросы Сергея Викторовича и мои попытки пролить свет на мрачные стороны души Филиппа никак не отрезвляли маму и не действовали на нее: она упорно старалась всячески оправдать его и обелить.

– Никогда! Слышите, никогда Филипп не делал ничего плохого! – с горячностью восклицала мама, стоило кому-либо из членов нашей семьи завести разговор о ее бывшем женихе. – Да, он был молчалив и странноват, но очень добр и приятен, и я уверена, что Филипп за всю свою жизнь и мухи не обидел.

– Мухи-то, может, он и не обидел – зачем ему насекомые? А вот беззащитных женщин – вполне мог и прикончить, – обычно парировала бабушка. – Я ведь, Ирина, тоже о Феде думала совсем иначе, пока влюблена в него была. Но пойми, твой Филипп не сбежал бы, если б его совесть была чиста!

Раздраженно фыркая, мама умолкала, не желая продолжать беседу. Понятно, что ей тяжелее нас троих было осмысливать и переживать случившееся, ведь она, скорее всего, до сих пор любила Филиппа. Я щадила мамины чувства, стараясь не приставать к ней со своими версиями произошедшего, но все-таки иногда не могла удержаться от расспросов.

– Мам, ну скажи честно, неужели тебя никогда не настораживало поведение Филиппа? Или Феликса? – как-то спросила я ее. – Ведь ты жила с ними в одном доме, буквально бок о бок.

– Ничего необычного я не замечала, – безапелляционно ответила мама. – И Филипп, и Феликс много работали, часто уезжали в командировки, но в целом все было просто замечательно!

– А Федор? Ну, который Игнатом прикидывался? Он не казался тебе подозрительным?

– Да я его практически и не видела, – пожала плечами мама. – Возился себе в саду с деревьями, иногда в доме что-то чинил. Ничего особенного. Мы и не общались-то почти.

– Ну а с Филиппом, Феликсом он общался?

– Да, но исключительно как наемный работник со своими хозяевами. Спрашивал, что ему делать по дому и потом просто отчитывался о своей работе, вот и все, собственно.

– Хорошо, а что насчет твоих волос? – не отставала я. – Признайся, мам, это Филипп попросил тебя перекраситься в черный цвет?

– Н-нет, – дрогнувшим голосом сказала мама и опустила глаза, что было красноречивее всяких более распространенных ответов.

– Мам, почему ты так упорствуешь? Ты понимаешь вообще, что до тебя у Филиппа была женщина, которая бесследно исчезла, и он даже не пытался ее найти? Разве это нормально? – еле сдерживая эмоции, спросила я. Мама молчала. Тогда я сказала ей то, что она наверняка уже слышала от следователя Максимова: – Та самая якобы сбежавшая невеста Филиппа была очень похожа на тебя! Только волосы у нее были черные. И она давно мертва, кто-то утопил ее, и этим «кто-то» вполне мог быть сам Филипп.

– Нет, нет, и еще раз нет! – энергично замотала головой мама, будто желая отмести прочь эту мысль от самой себя. – Этого не может быть, и у следствия нет никаких доказательств. Все. Точка.

После этого разговора мама старательно избегала с нами обсуждения всего, что было связано с братьями Покровскими и их отцом. Но в целом она была права: полиция действительно не располагала уликами, которые бы доказывали причастность к утоплению невесты Филиппа кого бы то ни было из его семейства. Следователю Сергею Максимову вообще стоило больших усилий организовать поиски несчастной женщины на дне поселкового озера. Ведь в данном случае он опирался только лишь на мои с бабушкой показания, которые, в свою очередь, зиждились на неосмотрительной и довольно сомнительной исповеди Федора в подземелье. В итоге в том самом пруду водолазы выловили бесформенное опухшее нечто, что осталось от несчастной девушки, пролежавшей в воде более трех лет. Тот, кто спрятал ее там, очень хорошо постарался, чтобы тело не смогло всплыть, буквально сковав его толстыми цепями среди коряг с привязанными к конечностям грузами, в разы превышающими вес самой жертвы. Вот только кто непосредственно был повинен в гибели утонувшей – сумасшедший старик, один из его сыновей, все они вместе взятые или же вообще никто из них, по-прежнему оставалось загадкой.

В общем, при обилии трупов, улик, показаний и версий общая картина преступлений пока была расплывчатой: кто из семейства Федора выступал главным творцом этого чудовищного полотна, а кто лишь соавтором, полиции только предстояло определить, и этой виделось крайне тяжелой задачей. Кстати, с братом Татьяны Смирновой, Михаилом, я однажды столкнулась в коридоре, выходя из кабинета следователя Сергея Максимова, у которого бывала довольно часто. Михаил Смирнов оказался очень похож на сестру, я сразу узнала его, но поспешно опустила голову и стрелой вылетела из полицейского участка на улицу. Я испугалась, что Михаил, выяснив мое имя, конечно же, вспомнит, как нагло я врала ему по телефону, представившись журналисткой. Мне было ужасно неловко перед ним. Да и перед следователем, которому я все-таки давно призналась в этом постыдном поступке, сокрушаясь, что так и не вышло вычислить конкретного виновника гибели Тани.

– Все тайное однажды становится явным, – сказал тогда следователь Максимов, и это прозвучало так, будто он говорил не только о нераскрытых еще преступлениях, но и о моей лжи Михаилу Смирнову. Внимательно посмотрев в мои глаза, Сергей Викторович добавил в тот день: – Поверь, Лера, рано или поздно я докопаюсь до истины.

Хотела докопаться до нее и я, однако мои попытки были похожи на рытье лаза туфлями убитой девушки, чем мы с бабушкой безуспешно занимались, стремясь вырваться из подземной ловушки Федора. Я никак не могла пробиться к свету истины, как бы тщательно ни анализировала все произошедшее и как бы ни старалась увидеть вновь туманные сны. Сергей Викторович однажды сдался моим уговорам и ради эксперимента выдал мне пару вещей, принадлежавших жертвам. Неделю я безрезультатно билась с собственным подсознанием, пытаясь вызвать видения, непрестанно щупая вязаную кофту, ту самую, которой в подземелье укрывала от холода бабушку. Все тщетно: я с трудом засыпала, но утром совсем не помнила своих снов. Не случилось чуда и со второй уликой: я держала в руках истерзанные туфли с железными набойками, но вспоминала лишь сам процесс практически тщетного копания дыры в стене погреба.

Неудачи удручали меня, а бабушка активно препятствовала моему расследованию своими вечными нотациями.

– Ну сколько можно мучить себя? – возмущалась она, наблюдая за моими экспериментами. – Хватит, брось это гиблое дело! Лучше оценки в дневнике исправляй, а не чужие ошибки в жизни.

Последняя в этом году школьная четверть действительно близилась к завершению, и, чтобы не сойти с ума из-за всей этой страшной истории, в которую наша семья оказалась втянута из-за давнего романа бабушки с Федором, я с головой погрузилась в учебу. Вскоре моя успеваемость наконец начала устраивать и меня саму, и особенно – бабушку. Она радовалась как дитя каждой моей пятерке, довольно демонстрируя дневник с отметками маме.

– Посмотри, Ирина! – восклицала бабушка. – Лерочка взялась-таки за ум. Выйдет из нее толк, не хуже Ники, а может, даже и лучше!

Больше всего бабушка гордилась моими успехами в литературе. Мое эссе по мотивам «Преступления и наказания» Достоевского неожиданно оказалось лучшим в классе, и бабушка знала сей опус, наверное, наизусть. Она много раз перечитывала его и периодически цитировала наиболее удачные, по ее мнению, фразы, комментируя их собственными философскими измышлениями.

– Да… Никакое преступление, а особенно убийство, не может быть оправдано высшей целью, во благо ли человечества в целом или ради призрачного счастья собственных детей, – пафосно провозглашала бабушка, намекая на параллели с Федором и его «спасительными операциями» и каждый раз удовлетворенно глядя на жирную пятерку в конце моего эссе.

– И любого злодея неминуемо настигнет наказание, – обычно вторила я бабушке, отчего она улыбалась еще довольнее.

Иногда я заводила с бабушкой разговоры о Федоре, Феликсе и Филиппе, надеясь вместе с ней разобраться во всем, ну или хотя бы понять, куда они могли запропаститься. Но бабушкины реплики неизменно сводились к самобичеванию, мол, это она разбудила в тонкой душе художника кошмарный пожар пороков, а мама по злой иронии судьбы связалась с отродьем Федора и заодно всех нас втянула в его безумное семейство. Дальше горьких сожалений о «грехах молодости» бабушка обычно не заходила. Ника же, казалось, вообще старательно избегала темы случившегося с нами. Быть может, она думала, что с исчезновением Федора и его сыновей пропала и опасность, совсем недавно нависшая над нами смертельным дамокловым мечом? Я же так не считала, хотя тоже пыталась отвлечься от мыслей об этом. И все же они периодически обуревали меня, не давая покоя. Где теперь братья Покровские? Где их безумный отец? Вдруг они незаметно следят за нами, готовясь к новой атаке на тех, кого навечно записали в виновниц всех своих бед?..

***

События минувших месяцев черно-белой лентой пролетели перед моими глазами, и меня вновь охватила паранойя – я стала настороженно всматриваться через окно вниз и вдруг уловила за одним из деревьев какое-то движение. «Господи, Лера, прекрати! – скомандовала я сама себе. – Мало ли кто там, во дворе, ходит. Может, кошка пробежала, а ты уже невесть чего понапридумала себе!»

Прогнав остатки сомнений и размышлений, я наконец вышла в зал.

– А мы тебя уже будить собрались, – ласково заулыбалась мама. – Беги на кухню: позавтракай быстренько, и поедем, а то бабушка волнуется, что припозднимся.

– Так обед уж скоро, а мы все дома сидим, прохлаждаемся – с укором произнесла бабушка, укладывая в свою холщовую сумку яблоки и церковные свечки. – Радоница, как-никак, к Володе нам нужно, но не на ночь же глядя ехать!

– Мамулечка, ну никуда же папа не денется от нас, с кладбища-то, правда? – неудачно пошутила мама, тут же исправившись: – До ночи еще далеко, мы все успеем сделать, не переживай.

Бабушка возмущенно взглянула на маму, а затем метнула искры гнева на меня и уже открыла рот, чтобы вновь разразиться в упреках, но я успела ретироваться на кухню. Быстро перекусив, я оделась, собралась, и мы все вместе отправились к деду.

Глава 20

На кладбище было непривычно много народу: в Радоницу оно будто превратилось в густонаселенный городок, где стерлись границы между миром живых и мертвых. Люди несли цветы усопшим и раздавали друг другу поминальные угощения, таким образом бесконечно обмениваясь ими. Бабушка и мама тоже хорошенько запаслись конфетами, печеньем и фруктами, но пока мы дошли до дедушкиной могилки, наших сладких даров заметно поубавилось, и на надгробие я положила лишь четыре краснобоких яблока.

– Ну что ж, все очень символично, – печально вздохнула мама, – нас же четверо, родных душ, папиных любимых девочек, и от каждой из нас ему достанется по яблочку.

– Спасибо тебе, Володя, что помог нам, показал Лерочке во сне путь к нашему спасению, – подхватила бабушка мамин грустный тон, обращаясь к дедушкиному портрету на каменной плите. Но с каждым словом голос бабушки становился все трагичнее. – Если бы не твоя подсказка, бог знает, чем бы это все закончилось, – всхлипнула она. – Может, лежали бы мы сейчас с тобой под разной землей, разлученные навеки: ты здесь, а я – там, вдали от тебя, в чужом саду, в ужасной темной яме. А так, благодаря тебе, Володенька, я пока жива, сама уж не знаю, зачем… Но скоро воссоединимся мы, и прилягу я к тебе под бочок, вот тут вот, рядышком…

– Мам, – резко вмешалась мама, – ну опять ты за свое? Зачем смерть торопить, накликивать? Не для того же папа с того света нас всех спасал, чтоб вот так вот взять да забрать тебя к себе, опять под землю. Ты нам тут нужна, еще и на свадьбах внучек своих погуляешь. Или, думаешь, я сама их замуж выдавать буду, в одиночку?

– Не поняла, о каких свадьбах речь? – подозрительно прищурилась бабушка, мигом сменив плаксивый тон на привычно ворчливый. – У Ники, что, кто-то появился?! Ох уж эти мне удаленные институты, так и знала, что девочка от рук отобьется, вдали от дома-то. Или у тебя, Лера, кто-то есть? А? Ну-ка признавайся! – Она посмотрела на меня таким испепеляющим взглядом, будто перед ней стояла донельзя распутная девица, погрязшая в самых страшных грехах.

– Бабуль, да мама так, на будущее говорит, – хмыкнула я, на мгновенье представив реакцию бабушки, если бы ее подозрения неожиданно подтвердились. – Нескоро это все случится. Сама знаешь, Ника у нас тот еще синий чулок, кроме книжек своих никого не замечает, ну и мне сейчас совсем не до женихов, клянусь!

– Валерия?.. – вдруг раздался за моей спиной знакомый мужской голос.

Я медленно обернулась. Позади меня стоял симпатичный темноволосый парень, с зелеными глазами, слегка вздернутым носом и открытой доброй улыбкой. Это был Михаил, брат Тани Смирновой. «Как он мог узнать меня?» – с ужасом подумала я, готовая провалиться от неловкости сквозь землю.

– Отойдем на пару минут? – мягко спросил Михаил. – Вы не против, если я украду у вас на какое-то время Валерию? – обратился он к бабушке и маме. Те согласно кивнули, растерянно хлопая ресницами.

– Все-таки вы от меня явно что-то скрывали, – услышала я тихое ворчание бабушки, когда отходила с Михаилом в сторону.

***

Мы молча направились к Таниной могиле. Лишь когда оба зашли за оградку, Михаил заговорил:

– Вы же та самая Валерия? Я же с вами общался по телефону, по поводу смерти Тани, верно? Вы еще писали мне сообщения в соцсетях…

Удрученно кивнув, не зная, как загладить свою вину, я уткнулась глазами куда-то вниз, себе под ноги.

– Я видел вас, когда приходил к следователю Максимову, ну и спросил его, кто вы. Ну а сейчас еще и голос узнал, – миролюбиво продолжил Михаил. – Я не сержусь, вы не думайте, и ни в чем вас не обвиняю. Наоборот, я очень вам благодарен за то, что разворотили это осиное гнездо, пролили свет на многие неясные следствию моменты. К тому же и другие жертвы теперь смогут упокоиться в земле. Как моя Таня… Сергей Викторович все мне рассказал, в том числе и о том, что у вас есть… э-эм… некая особенность, как он выразился, ну а я считаю это благословенным даром.

Я удивленно подняла глаза.

– Да-да! – воодушевленно вскрикнул Михаил. – Ну а как это еще можно объяснить? Ведь вы видели в своих снах всех убитых девушек, и, если бы полиция более серьезно относилась к таким вещам, я уверен, нераскрытых преступлений стало бы гораздо меньше, а многие из злодеяний и вовсе удалось бы предотвратить.

– Хм… Вы называете мои видения благословенным даром, моя сестра окрестила это фантомным синдромом, ну а я воспринимаю, скорее, как проклятье, – наконец смущенно вымолвила я. – Как бы там ни было, к сожалению, теперь от меня мало толку, если не сказать, что вообще никакого. Ко мне перестали приходить туманные сны. Да и в тех, что были раньше, я лишь ощущала предсмертные муки жертв, но не видела, кто и как их убивал. Сначала я подозревала в этом одного человека, потом другого, но оказалось, что есть еще и третий… И, возможно, у них у всех руки в крови.

– Вы имеете в виду братьев Покровских и их отца? – нахмурившись произнес Михаил. – Не удивляйтесь, я в курсе многих подробностей расследования, хотя Сергей Викторович и не очень-то охотно делится деталями, а о чем-то вообще умалчивает. Но… Дело сложное, громкое. Тут трудно утаить что-то от родственников погибших девушек, да и от широкой общественности тоже. Думаю, скоро информация просочится в прессу, даже странно, что до сих пор ни один журналист ничего не пронюхал.

Услышав эти слова, я вновь виновато потупила голову и еле выдавила из себя:

– Простите, что солгала вам тогда насчет статьи, ну и вообще… Я никакая не журналистка, я школьница, заканчиваю десятый класс. Просто я не знала, как…

– Я же сказал: мне не в чем вас упрекнуть, вам не стоит извиняться, – мягко перебил меня Михаил. – Все нормально. Я и сам бы так поступил, а может, даже придумал бы и что-нибудь похлеще, – хмыкнул он. – Кстати, я звонил вам несколько раз, но номер был недоступен.

– Мне пришлось сменить сим-карту, она повредилась, – робко подняла я глаза на своего собеседника. – Мой телефон разбил Феликс… Он…

– Да, я знаю, он напал на вас и удерживал в плену. Даже не представляю, как вы сумели выбраться из его лап. Хрупкая девушка против взрослого высоченного мужчины. И еще этот сумасшедший старик, Федор. Кто бы мог подумать, что в жизни бывает такое! Спустя десятки лет судьба закрутила все так лихо… И вовлекла в этот безумный круговорот стольких людей, невинных душ…

С грустью посмотрев на портрет своей сестры на деревянном кресте, Михаил замолчал. По его лицу было видно, что он не решался еще что-то сказать. Будто наконец пересилив себя, Михаил тихо заговорил:

– Можно вас спросить кое о чем? Вы же в своих снах ощущали все… ну, то, что чувствовала Таня перед смертью. Я хочу знать, она сильно мучилась, когда… когда горела?

Я вспомнила свой жуткий сон с Татьяной Смирновой и тот невыносимый жар, что обжигал мои легкие и словно сдирал с меня заживо кожу. Михаилу не стоило рассказывать такие подробности о страшной гибели Тани, встретившей ее пусть и в помутненном, но все же сознании и ощущавшей дикую боль каждой клеточкой – так же, как и я в своем видении.

– Девушкам кололи что-то типа сильного снотворного или мощных транквилизаторов, – сказала я. – И вашей сестре тоже. Она умерла без мук, просто уснула, очень быстро. В своем сне я не чувствовала ее страданий: резко отключилась, и все…

Михаил внимательно всмотрелся в мои глаза, словно пытаясь прочитать в них, не обманываю ли я его. Я стойко выдержала его пронзительный взгляд, вновь ощущая стыд за свою ложь и надеясь, что Михаил не уловит этого.

– Спасибо, – грустно улыбнулся он. – Кстати, я на машине, могу отвезти вас всех домой.

– Мне нужно спросить маму и бабушку, – ответила я.

– Конечно. Я подожду вас здесь.

***

Едва я оказалась в поле зрения бабушки, как она обрушила на меня целую лавину праведного гнева и нескончаемых вопросов.

– Лера! Он же старше тебя как минимум лет на десять! – расширив глаза от неописуемого возмущения, воскликнула бабушка. – Где ты с ним познакомилась? Кто он? Где и кем работает? Как долго длятся ваши отношения? Почему ты от меня все скрывала? Откуда он тут взялся вообще?

Мама развела руки в стороны, давая мне понять, что ее увещевания на бабушку не подействовали: видимо, все это время здесь шли жаркие дискуссии по поводу черноволосого незнакомца и его роли в моей жизни.

– Бабуль, успокойся, пожалуйста, этот парень – брат одной из жертв Федора, – терпеливо пояснила я. – Я рассказывала тебе о той девушке, помнишь, в погребе? Таня Смирнова, которая была сожжена в лесу. Она снилась мне, бедняжка погибла в страшном пожарище. И похоронена здесь, недалеко от могилки дедушки. – Я махнула головой в направлении оградки метрах в тридцати от нас.

Мама и бабушка взглянули в ту сторону, а затем обе потрясенно уставились на меня.

– Какой кошмар! И он никак не отпускает нас, даже здесь, – всплеснула руками бабушка. – Бедная, бедная девушка. Значит, и она пострадала от этих мерзавцев. Какое горе пережил ее брат, несчастный парень…

Она вновь устремила взор на могилку Тани и прищурилась, стараясь получше разглядеть Михаила, склонившегося над надгробием, а затем деловито достала очки из сумочки, нацепила их на нос и опять уставилась в ту сторону. Мама тоже с интересом рассматривала Михаила.

– А он ничего, симпатичный, и на нашу породу похож, – улыбнулась она.

– Действительно, на редкость приятный парень, – согласилась с мамой бабушка. – Да еще и чернявенький такой, вихрастый. В общем, Лера, вы подходите друг другу, – констатировала она, сняв свои очки.

– Да елки-палки! Михаил… Он просто… – попыталась я снова объяснить, что брат Тани вовсе не мой жених, но меня бесцеремонно перебили.

– Михаи-и-ил, значит, – нараспев произнесла бабушка и пошевелила губами так, будто попробовала это имя на вкус. – Миши все хорошие, добрые, я ни одного подлеца с таким именем не встречала в жизни.

Я чуть не выпала в осадок, не удержавшись от комментария:

– Да тебе и Федор казался добрейшей души человеком!

– Ну… Я тебе говорила, что внешность обманчива, – нравоучительно начала бабушка, а я с интересом ждала, как же она теперь аргументирует свою любимую теорию. Однако бабушка, как всегда, выкрутилась блестяще: – Федор-то в молодости тоже был красавцем, это потом шрамы его испортили… Ну и больная психика, конечно, наложила свой отпечаток. А все же ощущения при первой встрече обычно самые верные. Помнишь, я рассказывала, как познакомилась с Федей? Пальцы у него были в красных пятнах, будто он убил кого. Бежать мне надо было без оглядки от этого странного парня, да я, глупая, проигнорировала свой порыв, отмела страшные мысли от себя. И вот же как вышло: руки-то Федора аж по локоть в крови оказались, столько душ он загубил… Но Миша твой – совсем другое дело, у него открытый, искренний взгляд и чистая совесть, я это сразу почувствовала. Интуиция подсказывает мне, что он хороший парень.

– И этот хороший парень предлагает отвезти нас домой на своей машине, – наконец удалось мне втиснуть в разговор то, что, собственно, я и собиралась сказать еще минут десять назад. Бабушка расплылась в довольной улыбке.

– Мы согласны! – чуть ли не захлопала в ладоши мама, обрадованная таким поворотом дел и тем, что бабушка столь неожиданно легко сменила гнев на милость. Она мельком взглянула на бабушку, будто боясь спугнуть ее благодушный настрой, и добавила: – Лера, скажи Михаилу, что мы ему очень признательны и непременно угостим чаем, если он будет не против остаться у нас в гостях.

Вернувшись к могилке Тани Смирновой, я передала слова мамы Михаилу, и тот, с улыбкой выслушав меня, сказал:

– Спасибо, Валерия. От чая я не откажусь. И вообще буду рад познакомиться с тобой и твоей семьей поближе.

***

– Искренне соболезнуем вам, – сказала мама Михаилу, когда мы с ним подошли к дедушкиной оградке. – Вы потеряли сестру, при таких ужасных обстоятельствах…

Михаил потупился. Бабушка тоже стала говорить какие-то утешительные слова, но я потянула ее за рукав, призывая свернуть больную тему: мне показалось, что Михаил не очень хотел обсуждать это.

– Спасибо за сочувствие, – сказал он, – я все еще не могу поверить, что Тани больше нет. Надеюсь, следствие во всем разберется и виновные будут наказаны по всей строгости закона. Ведь рано или поздно полиция найдет всех троих преступников, и кто-то из них обязательно проколется, правда выйдет наружу, я уверен. Ну а сейчас… Жизнь продолжается, не так ли? И даже за самой долгой и холодной зимой всегда приходит чудесная теплая весна, – Михаил улыбнулся, и бабушка охотно подхватила его слова, принявшись рассуждать о вечном круговороте плохого и хорошего в нашей жизни и природе.

Когда мы все дошли до машины Михаила, он, галантно открыв пассажирские двери, помог маме и бабушке устроиться на задних сиденьях, а мне предложил сесть рядом с ним.

Всю дорогу мама и бабушка старались вести вроде как непринужденную беседу с Михаилом, технично выведывая информацию о нем – сколько ему лет, кем и где работает. При этом они обе умудрялись как бы невзначай расхваливать меня. Как ни странно, особенно преуспевала в этом бабушка, еще недавно ругавшая меня за «связь» со взрослым мужчиной. Теперь же она, будто сватая меня к Михаилу, с воодушевлением рассказывала ему о моих достоинствах, талантах, успехах в учебе и, конечно же, упомянула то самое эссе, по мотивам романа Достоевского, гордо процитировав из него некоторые мои умозаключения.

«Преступление и наказание» вернуло разговор к теме, объединявшей всех нас и вновь заставившей вспомнить об убитых девушках, Федоре и его сыновьях. Михаил вдруг спросил, каким именно образом мне удалось сбежать от Феликса, когда тот связал меня в комнате. Я нехотя описала, как, пользуясь тем, что Феликс был увлечен собственной исповедью, разрезала скотч на руках старинной заколкой с зеленым камушком, а затем, после паузы, смущенно добавила, что вонзила эту заколку в левый глаз своего мучителя. Мне до сих пор самой не верилось, что я нанесла Феликсу такое страшное увечье, и почему-то всегда было неловко рассказывать об этой своей жестокости кому бы то ни было. Бабушка же, подхватив мои слова, воодушевленно затараторила:

– Знаете, Михаил, а ведь эту самую заколку когда-то мне подарил именно Федор, на удачу. Он говорил, что вещь эта счастливая, и она действительно часто помогала мне по жизни. Я сохранила ее и передала Лерочке как раз в тот самый день, когда… когда с нами все это случилось. И вот же какова ирония судьбы: именно эта зеленая заколка позволила нам вырваться из лап самого Федора. Правда, и вернулась она к нему же – Лера успела воткнуть ее в ногу старому мерзавцу, он и улизнул из погреба вместе с заколкой, исчез без следа. Надеюсь, что навсегда.

– Я тоже на это надеюсь, – вдруг тихо сказала мама, – пропади они пропадом, все трое.

Не поверив своим ушам, я ошарашенно обернулась на нее: неужели мама наконец перестала тосковать по Филиппу и осознала, что он ничуть не лучше своего отца и брата? Впрочем, я и сама долго не могла привыкнуть к мысли о том, что Феликс, при виде которого я когда-то буквально млела, тоже не заслуживал и капли моего сочувствия, а уж тем более любви.

Мы подъехали к нашему дому, и разговор прервался. Михаил опять услужливо открыл задние двери и помог маме и бабушке выйти из машины. Я к тому времени успела выпорхнуть наружу сама и ждала у подъезда остальных, вновь увлекшихся какой-то беседой и совсем не спешивших подниматься к нам в квартиру.

На улице была прекрасная погода, вокруг все оживало и расцветало: май раскрасил в сочные зеленые краски и деревья, и траву, сквозь которую уже кое-где желтели одуванчики… Засмотревшись на это весеннее великолепие, я подумала: «А ведь Михаил верно сказал: жизнь продолжается, и все плохое рано или поздно сменяется хорошим. Быть может, и то зло, что нависало над нами так долго, теперь позади и больше не вернется? Филипп, Феликс и Федор знают, что полиция ищет их и присматривает за нами: вряд ли они сунутся к нам опять. Возможно, следователь Максимов прав, и вся троица, заранее позаботившись об отходных путях, вообще уже давно покинула пределы нашей страны. Волноваться не о чем, пора перевернуть эту страницу».

Наконец я дождалась маму, бабушку и Михаила, и мы вместе поднялись на третий этаж. Вдруг у порога нашей квартиры я заметила какой-то конверт. Словно в замедленном кино, я наклонилась к нему, взяла в руки и раскрыла. В мою ладонь скользнула старинная заколка с зеленым камушком, а глаза застыли на надписи внутри конверта: «Навеки твой, Ф.».

– О, боже! – воскликнула бабушка, схватившись за сердце.

– О, черт… – испуганно прошептала мама.

– Это та самая заколка? – ошарашенно спросил Михаил. – Но от кого она? И кому из вас предназначена?..

Мы с бабушкой и мамой обескураженно переглянулись: никто из нас не понимал, кто именно кроется за инициалом Ф. – Федор, Филипп или Феликс?

В окне подъезда, где-то внизу, среди деревьев, мелькнула фигура высокого мужчины со светлыми волосами, зачесанными назад. Вздрогнув, я крепче сжала заколку в кулаке. Кем бы ты ни был, безумный Ф., ты поступил весьма опрометчиво, вернув оружие против тебя же. Оно теперь в моих руках. Навеки. И я всегда готова к бою.