Читать книгу: «Иволга. Цена разума»

Пролог

Дорога, дорога, дорога.

Всё не меняется уже второй день кряду: справа — жёлтые поля, слева — пересохший канал и глухая стена леса, а впереди — всё то же самое до самого горизонта. От тряски на бесконечных кочках внутренности превратились в отбивную. А солнце, щедро прожаривающее землю, кажется, позабыло, что лето давно закончилось.

Кальдрик Серебряная Вода ненавидел дорогу. Дорожная пыль, ночёвки в грязных трактирах и лошадиный пот — всё это было уделом черни. Но даже трактирные клопы не бесили его так, как необходимость делить воздух со стариком Бьёрном.

Молодой лорд восседал рядом с возницей на облучке экипажа, подложив под зад бархатную подушку. Он перебрался сюда полчаса назад исключительно от скуки, проигнорировав робкое блеяние старика о том, что господину не по статусу трястись на козлах. Но уж лучше так, чем вариться заживо в душной чёрной коробке кареты.

Кальдрик брезгливо прижимал к носу надушенный шёлковый платочек, пытаясь приглушить исходящую от старика вонь кислого пота и навоза. Но от этого клочка ткани было не больше толку, чем от его прежней обладательницы — младшей дочери какого-то третьесортного лорда, недостойного даже того, чтобы наследник Серебряной Воды помнил его имя.

Солнце стояло в зените и слепило глаза. Молодой лорд недовольно опустил пониже чёрную треуголку, покосился на возницу. Под взглядом серо-зелёных глаз господина старик напрягся, облизнул губы.

Нервничает.

— Бьёрн, дружище, расслабься, не съем я тебя, — Кальдрик хохотнул, похлопал старика по плечу. Вытер кожаную перчатку надушенным платком и без сожаления бросил его в дорожную пыль.

Бьёрн зыркнул серыми подслеповатыми глазами на господина, натянуто улыбнулся, коротко кивнул и вернулся к созерцанию дороги.

Но лорду Кальдрику было скучно. И он искал, чем бы себя развлечь. Столкнуть забавы ради старика с козел? Или, может, снова пострелять в его дырявую шляпу из арбалета? Нет, не интересно.

Кальдрик зевнул, откинулся на стену экипажа. Скривился. Жёстко, неудобно. Рука привычным жестом нырнула во внутренний карман камзола, выудила шёлковый мешочек. В нём Кальдрик хранил большую ценность, которую даже не всякий лорд мог себе позволить — сигареты, плотно набитые лучшим южным табаком.

Молодой человек небрежно вытряхнул портсигар на ладонь. На серебряной крышке коробочки сверкнул герб — лебедь, бурная река и меч в лавровом венке. Символы, которые заставляли скрежетать зубами всех врагов дома Серебряной Воды. А их было немало.

Кальдрик ловким движением руки раскрыл портсигар, провёл кончиками пальцев по белым округлым бокам сигарет. Пересчитал. Осталось двенадцать штук из четырнадцати. Хватит, чтобы еще двенадцать раз получить удовольствие.

Бьёрн покосился на заморское диво в руках господина. До возницы донесся тонкий аромат дорогого табака, и он с упоением вдохнул его — это всё, на что он мог рассчитывать. Кальдрик заметил, как возбуждённо принюхивается возница, и ему в голову пришла блестящая мысль.

Он протянул Бьёрну раскрытый портсигар.

— Хочешь? На, бери.

Возница недоверчиво посмотрел на угощение, затем поднял взгляд на Кальдрика. На его лице читалась смесь недоумения, ожидания подвоха и робкой надежды. Старик протянул руку и почти коснулся хрупкой гладкой поверхности тишью. И в это же мгновение портсигар с издевательским щелчком захлопнулся.

Кальдрик загоготал.

— Ха-ха-ха! Право, ты бы себя сейчас видел, старик! Ха-ха! Ты думал, я действительно тебя угощаю? Этим? Да ты знаешь, сколько они стоят! Такому как ты за всю жизнь не заработать даже на одну!

Лицо Бьёрна стало непроницаемым. Он отвернулся и уставился на дорогу. Нижняя губа старика дрожала — то ли от гнева, то ли от обиды.

— Ладно, не серчай, — Кальдрик взял в зубы сигарету, а портсигар убрал обратно в карман. — Будешь паинькой, отдам тебе окурок. Давай, смотри на дорогу. А я наверх.

Кальдрик встал, ухватился пальцами за край крыши, подтянулся и забрался наверх. Бьёрн же буркнул под нос, что бы он сделал с этим окурком и высокостатусной задницей, и подстегнул лошадей. К его удаче, господин этого не услышал.

Молодой лорд небрежно швырнул плащ на крышу экипажа, устроился сверху и закурил. А когда сигарета закончилась, швырнул окурок на дорогу и надвинул на глаза треуголку. Убаюканный покачиванием кареты, солнцем и сигаретным дымом, он скоро забылся сном. Поэтому не заметил, как спустя полчаса карета свернула с Университетского большака в лес.

Кроны сомкнулись над экипажем, отрезав солнечный свет. Карета медленно продвигалась по узкой, заросшей высокой травой, дороге. Ветки заскребли по чёрным деревянным бокам. Лошади настороженно прядали ушами, фыркали и дёргали головами. Но Бьёрн лишь подстегнул их, заставляя ускориться.

Кальдрик открыл глаза и вместо слепящего голубого неба увидел низко нависший плотный свод листвы. Осень здесь уже вступила в свои права, окрасив листья в багровые, едко-жёлтые и болезненно-зелёные цвета. Они не шевелились. Застыли, будто приклеенные к пространству. Воздух, еще недавно плавившийся от жары, теперь обжигал лёгкие промозглым холодом. И тоже был неподвижен, будто мёртв.

Лес? В каком это месте Университетский тракт сворачивает в лес? Кальдрик путешествовал этой дорогой слишком часто, чтобы забыть такую деталь. Значит, экипаж сбился с пути.

Удивление быстро сменилось нарастающим ужасом. Соваться в эти места без следопытов, без вооружённых людей было самоубийством. А Кальдрик самоубийцей не был.

Лорд подтянул к себе ноги, встал на четвереньки и подполз к краю крыши экипажа. Навис над возницей. Бьёрн, ссутулившись, смотрел прямо перед собой. Его узловатые пальцы побелели, намертво вцепившись в поводья, а шея мелко, ритмично подёргивалась, словно старик беззвучно с кем-то разговаривал. Он даже не услышал проснувшегося господина.

— Бьёрн, мох тебя забери! — рявкнул ему на ухо Кальдрик. Возница подпрыгнул на месте, испуганно обернулся к нему и быстро заморгал, будто вынырнув из транса. — Куда ты свернул с тракта?

— Так это, — возница стушевался и сдвинул шляпу на затылок. — Вы же сами и велели. Пару вёрст тому назад.

Сам велел? Лицо лорда вытянулось. Он не помнил, чтобы отдавал подобные приказы. Безумные приказы.

— Ты, старый пень! — выплюнул Кальдрик. — Безумный старик! Смерти моей хочешь?!

Бьёрн, может, и хотел смерти молодого лорда, но виду не подал. Напротив, его лицо выглядело озадаченным и испуганным.

Кальдрик спрыгнул на козлы, попытался вырвать поводья, но старик так и не разомкнул пальцы, крепко держась за них.

— Останови этих кляч! — голос наследника Серебряной Воды звенел от напряжения. — Поворачивай назад!

— Но, милорд, дорога слишком узкая, ветки карету царапают, — затараторил возница, но послушно натянул поводья, останавливая лошадей. Животные встали как вкопанные, экипаж, вздрогнув, застыл.

— И чем ты думал, кретин, когда совался на эту дорогу?

Кальдрик в сердцах сорвал со старика шляпу и швырнул её на землю. Бьёрн от испуга вжал голову в плечи, мелко задрожал, тараща на господина подслеповатые глаза. Наследный лорд Серебряной Воды замахнулся, чтобы отвесить старику оплеуху. Но удара не последовало.

Звук вдруг исчез. Лопнул, как мыльный пузырь, погрузив лесную дорогу в абсолютную тишину. Ни скрипа веток, ни птичьего гомона в чаще, ни испуганного храпа лошадей. Абсолютный вакуум. Будто кто-то заткнул уши плотной ватой.Гнев в глазах Кальдрика сменился растерянностью. Он медленно опустил руку. Собственное дыхание и пыхтение Бьёрна звучали в этой тишине оглушительно громко. Неправильно.

Кальдрик положил пальцы на эфес кинжала. Серо-зелёные глаза напряжённо вглядывались в сплетение ветвей.

— Делай что хочешь, — тихо выдохнул он, не глядя на Бьёрна.— Но увези меня отсюда.

Что-то мелькнуло за спиной возничего. Листья лишь слегка шевельнулись. Беззвучно, без единого шороха. Вот дрогнула ветка правее. Кальдрик вытянул шею, безуспешно пытаясь что-то рассмотреть за каретой.

И тут экипаж едва заметно качнуло. Рессоры тихо скрипнули. А затем с крыши донёсся звонкий холодный голос:

— Ты оглушил Лес своим присутствием, человек.

Кальдрик резко, хрустнув шеей, обернулся. Взгляд упал на стопы с длинными цепкими пальцами, поднялся выше по бесконечным худым ногам, скользнул по стройной фигурке, остановился на лице — округлом, с острым подбородком, вздернутым носиком, россыпью веснушек на скулах и лбу и утонул в зелёных, как юная весенняя листва, неестественно больших, чуть раскосых глазах. В золотых волнистых волосах запутались веточки, хвоя и сухие листья и торчали острые длинные ушки. Кожа девушки была светлая, с едва заметным зеленоватым оттенком. И всю её — от пят до ушей покрывала белая вязь шрамов, сливающихся в замысловатый растительный узор.

Эльфийка. Она в полный рост стояла на крыше экипажа и, казалось, что сам лес расступился над её головой.

Кальдрик замер. Он впервые видел эльфийку так близко. Перед ним будто застыла одновременно и дивная птица, и дикий, опасный зверь. Прекрасная, но чужая — и оттого пугающая.

Во рту пересохло. Наследник Серебряной Воды облизнул губы кончиком языка, с трудом сглотнул. Рука сжала навершие эфеса. Холод витого серебра помог ему прийти в себя и вернул уверенность.

— Надо же, какая экзотика, — Кальдрик постучал пальцем по сапфиру в эфесе и сально ухмыльнулся, пожирая взглядом фигуру эльфийки. — Пожалуй, я не стану резать тебе уши. Такую диковинку можно и в спальню притащить. Если, конечно, хорошенько отмыть от лесной грязи. Иди-ка сюда...

Он встал, протянул руку, чтобы схватить девушку за тонкую лодыжку. Но эльфийка незаметно, пугающе плавно, ускользнула — словно была соткана из тени. Пальцы схватили пустоту. По инерции Кальдрик шагнул следом, упал вперёд с силой ударившись подбородком о край крыши. Перед глазами вспыхнули звёзды. Лорд громко взвыл от боли.

— Дряная девка! — заорал наследник Серебряной Воды, вытерев кровь с разбитой губы. — Да я тебя!..

Вся его спесь и напускное хладнокровие мигом исчезли, смытые болью и оскорбленным достоинством. Кальдрик рванул на крышу, как бык на красную тряпку укротителя. И лес обрушил на него свой купол. Ветки ударили молодого наглеца наотмашь, расцарапали лицо, опрокинули на спину, впились в кожу острыми шипами. Кальдрик закричал от боли. Из глаз брызнули слёзы.

— Shuum, — прошелестел голос эльфийки над головой. Лес послушно застыл. И поднял ветки, позволяя девушке подойти.

Эльфийка нависла над Кальдриком. Гибкая, но непреклонная, как ветка молодой осины. Она с холодной жалостью смотрела на корчавшегося от боли человека у своих ног.

— Я пришла увидеть, кто потревожил Лес своей грязной душой, — голос эльфийки был холоднее льда. — И я вижу лишь испуганного муравья.

— Пошла... пошла прочь, — прохрипел Кальдрик, сплевывая кровь.Эльфийка медленно покачала головой. В её огромных зелёных глазах не было ненависти — только пугающее безразличие. На Кальдрика никто никогда так не смотрел. Как она смеет...

— Как скажешь. Но не зови меня, когда Лес возьмёт свою плату.

Девушка шагнула назад, прямо в стену сплетённых ветвей. Листья сомкнулись, поглотив её, словно она была лишь иллюзией.

Кальдрик остался лежать на крыше, тяжело дыша. Она ушла? Эта зеленокожая тварь просто так взяла и исчезла? Он истерично хохотнул, приложил тыльную сторону ладони к пульсирующей губе и поморщился от боли. Напряжённо всмотрелся в зелёную полутьму над головой. Но смог увидеть только тугое сплетение ветвей. И ему вдруг показалось, что они шевельнулись.

— Дрянь, — плюнул молодой лорд, и ему вдруг стало тошно от дрожи, прозвучавшей в его собственном голосе.

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву, вдруг стали недружелюбными, словно лес подглядывал за ним. Кальдрик с трудом встал на четвереньки, сполз с крыши на козлы рядом с Бьёрном.

— Ну, — бросил он недовольно. — Вывези меня из этого проклятого места!Возница не ответил. Просто молча повернулся к господину, уставился на него пустыми глазами. Морщинистый старческий рот начал расползаться в улыбке, обнажая пеньки кривых зубов — пока не затрещала, лопаясь, кожа в уголках губ.

— Бьёрн? — растерянно позвал Кальдрик, но взгляд старика остался всё таким же отсутствующим, а под его кожей слабо мерцали зелёные отметины в виде скрученных побегов. Эта листоухая что, его отравила?!

Старик резко подался к нему. Лорд вскрикнул, попятился назад. Скамья внезапно кончилась, и, не удержав равновесия, молодой человек свалился на землю.

От удара копчик вспыхнул острой болью, из глаз посыпались искры. Но закричать Кальдрик не успел. Бьёрн, с несвойственным старческому телу проворством, прыгнул сверху. Слюна — зловонная, тягучая, — капнула на исцарапанную щёку.Наследник Серебряной Воды широко раскрыл глаза от ужаса, сердце сначала подскочило в горло, а затем с силой рухнуло в живот и в агонии затрепыхалось там. Это конец?

Возница схватил юношу за грудки, с силой усадил. А потом чёрные гнилые зубы вонзились в шею лорда.

Кальдрик захлебнулся в крике. Горячая кровь толчком ударила в лицо возницы. Старик с утробным урчанием дёрнул головой, вырвал кусок гортани.

— Sha'riel mor'an?

Звонкий, как лесной ручей, голос заставил Бьёрна замереть. Безумный старик поднял голову, немигающим взглядом уставился на эльфийку. Та беззвучно вынырнула из стены деревьев и теперь, стоя возле экипажа, смотрела куда-то за спину возницы. Впервые на лице эльфийки появилась яркая эмоция — отвращение.Старик медленно открыл рот, выронив клок плоти. Молодой лорд лежал у ног возницы. Взгляд серо-зелёных глаз потух, рот раскрыт в оборвавшемся крике, пальцы скрючились, вонзились в землю, на шее, там, где кадык, рваная рана.

— Seln'th ves en, — вытолкал из окровавленного рта старик и склонил голову к плечу.

Эльфийка поджала пухлые губы. Возница вызвал глубоко в её сердце волну жалости. Он стал всего лишь игрушкой, марионеткой. И он этого не заслуживал.

— Fhael va, — тихо, но твердо произнесла эльфийка. — Он больше не нужен.

— Na-rueth? — задумчиво пробулькал старик.

— Na, — эльфийка кивнула. — Faelan. Luen.

Возница растянул рот в улыбке, медленно кивнул.

— Sha'il, Слышащая, — сказал он. И вдруг обмяк, повалившись на бездыханное тело молодого лорда.

Эльфийка осторожно приблизилась, плавно опустилась рядом, коснулась длинными пальцами лысого затылка старика. Шрамы на её руке вспыхнули мягким зелёным светом, и этот свет перетёк под кожу человека.

— Старик, — тихо позвала она.

Бьёрн вздрогнул, пробуждаясь от забытья и резко сел. Взгляд подслеповатых глаз обежал стену деревьев, жмущихся к ней от страха лошадей, остановился на лице эльфийки. Та всё ещё сидела рядом на корточках, внимательно всматриваясь в лицо мужчины: под его кожей, на щеках, шее, ключицах остались метки — скрученные зелёные побеги.

Слышащая нахмурила брови. Старик отшатнулся, прикрылся руками, очевидно думая, что она сейчас нападёт. Но тут его взгляд упал на тело, застыл на вырванном клочке гортани молодого лорда. Глаза округлились, человека бросило в крупную дрожь.

— Ты убила его — зашептал он. — Ты убила молодого господина!

Он, побелев от ужаса, уставился на эльфийку. Она покачала головой, указала пальцем на свой рот. Старик машинально повторил этот жест, коснулся окровавленных губ, уставился на ладонь. Кровь. Не его — ему не больно. Разве что только зубы болят, будто он жевал жёсткое мясо.

— Это я убил?.. — голос Бьёрна сорвался, стал сиплым, свистящим.

— Лес убил, — Слышащая встала. — Не ты.

— Но ведь...

— Вставай, — она не дала договорить. — Или Лес заберёт и тебя.

— Н-но куда же мне теперь? Как же быть... Молодой господин. Как я без него? Меня же повесят.

Дед обхватил себя руками, начал раскачиваться вперёд-назад, глядя ровно перед собой. Слёзы крупными каплями закапали из глаз. Он будто снова погружался в транс.

Слышащая удивлённо смотрела на старика. Юноша бил его, издевался, относился хуже, чем к собаке. А теперь старик льёт по нему слёзы? Поистине, люди — сломанные, непостижимые создания.

Наконец, человек отпустил редкие волосы, которые едва не начал рвать, посмотрел на эльфийку. Нижняя губа его дрожала, пальцы тряслись, зрачки бегали туда-сюда, будто не в силах сфокусироваться.

— Что мне теперь делать? — спросил он, будто надеясь, что девушка знает ответ. Но она лишь развела руками:

— Выбирай сам.

— А как же молодой господин?

— Лес его не отдаст, — эльфийка покачала головой. — Забудь. Вставай, я выведу тебя.

Старик, крякнув от натуги, встал на ноги. Неловко двигаясь, словно конечности одеревенели, он прошел к лошадям, стал дрожащими пальцами расстегивать ремни упряжи.

Слышащая следила за ним и слушала Лес, но тот молчал. Лишь птицы то и дело свистели в ветвях, да живность шуршала лесной подстилкой в привычной для этих мест борьбе за жизнь.

Дорогая, украшенная позолотой и тиснением, упряжь тяжело упала на вытоптанную траву. Её заменила грубая конопляная веревка.

— Лошадей продам, — бубнил старик, — слишком заметные. И уеду подальше.

Он стащил с кареты сундук, начал ковыряться в нём, выбрасывая шелка и бархат, собирая украшения и что-то бормоча себе под нос. Затем нырнул в карету, повозился внутри, выудил звенящий монетами кошелёк из-под подушек.

Остановился, осмотрел хаос, посреди которого стоял, покосился на труп молодого господина и жадно облизнулся, зацепившись взглядом за портсигар, лежавший в кровавой луже.

Губы девушки искривила ухмылка. Эльфийка покачала головой и вздохнула: жадность — один из сильнейших людских пороков. Если бы не она, Лес не стал бы таким. Человечество пропитало землю кровью. А что, кроме уродства и жестокости, может родить такая земля?..

— Забирай и это, — Слышащая ногой подтолкнула портсигар к старику. Тот схватил серебряный футляр, затравленно посмотрел на девушку, огляделся и, не найдя больше ничего подходящего, вытер кровь о бархатную жилетку на теле молодого лорда, а затем поспешил спрятать заморское сокровище за пазухой.

В глубине чащи взвыли волки. Лошади встревоженно фыркнули и переступили с ноги на ногу. Под кронами деревьев стало темнее — значит, солнце уже цепляет брюхом линию горизонта. Нужно идти: ночью здесь станет ещё опаснее.

— Я готов, — старик перекинул через спину одной из лошадей тюки с намарадёренным добром, покосился на труп. Лицо Кальдрика уже начало сереть, по белкам широко открытых глаз ползала муха.

— Хорошо, — эльфийка кивнула. — Иди за мной. И не отставай.

В полумраке зелёные глаза Слышащей опасно сверкнули. Старик ощутил, как на спине выступил холодный пот. Коротко кивнул и, вцепившись в лошадиные поводья, двинулся следом за девушкой.

Через дюжину шагов он позволил себе оглянуться. В сгущающихся сумерках силуэт экипажа казался размытым пятном, но тело молодого лорда... Бьёрн моргнул. Там, где лежал Кальдрик, земля едва заметно шевелилась, будто дышала. А может, старику просто показалось — ведь в такой темноте легко обмануться.

Он поспешно отвернулся, но краем глаза успел заметить, как тёмная фигура господина словно бы медленно оседает, погружаясь в лесную подстилку. Когда через несколько шагов Бьёрн всё же решился бросить последний взгляд назад, на том месте остался лишь примятый ковёр из палых листьев.

Лес получил свою плату. И над оборвавшейся жизнью молодого лорда снова сомкнулась идеальная, мёртвая тишина.

Глава первая

Оглушительный грохот сотряс старые стены замка Эмберкрост. От взрыва в одной из хозяйственных построек вылетела дверь с такой силой, будто ею выстрелили из пушки. Она со свистом пересекла добрую дюжину метров, с треском ударилась об землю и разлетелась в щепки. Следом за дверью, громко кашляя от клубов сизого дыма, из постройки выскочил высокий худощавый молодой человек. Покрытые копотью и обожжённые на концах огненно-рыжие вьющиеся волосы выдавали в нём единственного сына лорда Янтарного Пламени.

Он слепо шарил руками перед собой, пытаясь нащупать бочку с водой. Глаза щипало от едкого дыма, кожа на лице горела, в лёгких, казалось, не осталось воздуха. Но всё это не шло ни в какое сравнение с ликованием, распирающем грудь. Он смог! Он сделал это!

Десятки бессонных ночей, бесконечная вереница неудачных опытов, бессчётное количество часов в библиотеках не прошли даром: молодому лорду удалось соединить несоединяемое и создать горючее вещество с добавлением янтарной крошки и смолы. Правда, столь сильного взрыва он не ожидал… Но какие блестящие выводы удалось сделать!

Бочка, бочка… где же… а, вот она!

Молодой человек набрал полные ладони воды, плеснул в лицо. Зашипел сквозь зубы — ледяные струи хлестнули по обожжённым щекам и острым скулам. Он снова зачерпнул, замер на мгновение, раздумывая. Задержал дыхание и под удивлённые вздохи прислуги окунул голову в бочку. Холодная вода коснулась горящей огнём кожи, ласково обволокла её, принося облегчение.

Эйден потёр лицо ладонями, стирая остатки копоти, и вынырнул из бочки, отфыркиваясь. Капли воды стекали по щекам и подбородку, волосы прилипли ко лбу. Он откинул мокрую прядь за ухо, поднял взгляд и замер — прямо перед ним стоял невысокий и худой, словно щепка, человек лет сорока пяти — мажордом.

Мужчина молчал, но взгляд его карих глаз — строгий, встревоженный — говорил больше любых слов. Руки сложены на груди, спина прямая, но в уголках тонких губ угадывалось облегчение.

— Всё под контролем, Мордрейк, — заверил Эйден, вытирая лицо краем рубахи, и одарил мажордома сияющей улыбкой. — Почти.

Мажордом вздохнул, перевёл красноречивый взгляд на валящий из мастерской дым:

— То есть, пожар был задуман?

— Пожар? Нет там никакого… — Эйден перевёл взгляд на мастерскую и осёкся на полуслове. — О, нет, мои чертежи!

Он выпрямился — резко, словно внутри него была пружина, — и рванул к дымящемуся дверному проёму. Закрыл рот и нос рукой, нырнул во тьму.

— А вы что встали? — на удивление громко и мощно для своего невысокого роста и худощавого телосложения гаркнул мажордом, грозно зыркнув на столпившихся людей. Прислуга, вовсю глазевшая на происходящее, вздрогнула, будто просыпаясь. — Несите воду, тушите!

— Не поможет, — Эйден, кашляя, вывалился из мастерской, прижимая к себе исчерченные бумаги, всунул их в руки Мордрейку. Тот перехватил взгляд молодого лорда и с удивлением обнаружил в нём ликование.

— Не поможет, Мордрейк! — повторил Эйден и сложился пополам в сильном приступе хриплого кашля. Откашлялся, выпрямился, схватил мажордома за плечи. Глаза лорда — один серый, другой золотисто-карий, — возбуждённо горели. Давно мажордом не видел Эйдена таким. — Огонь от янтарного пороха водой не погасить!

— Вы... радуетесь? — Мордрейк отступил на шаг, глядя на безумную улыбку наследника Янтарного Пламени.

— Пять месяцев! — Эйден встряхнул мажордома, глаза его лихорадочно блестели. — Пять месяцев работы, и вот оно!

— Да, замечательно горит, — хмыкнул Мордрейк, косясь на дымящийся флигель. — И как вы собираетесь это тушить?

— Песок! — Эйден подмигнул мажордому, отпустил его, повернулся к людям и уже крикнул громче: — Несите быстро песок! Помогайте, ну же! За мной!

Он снова бросился спасать мастерскую. Несколько рабочих, на секунду замешкавшись, направились следом.

Мажордом проследил взглядом за молодым лордом, который метался между тлеющими обломками, выхватывая уцелевшие склянки и свитки. Двое рабочих послушно таскали за ним трубки, железки и какие-то деревянные конструкции — изобретения Эйдена.

Когда последний тлеющий уголёк был засыпан песком, молодой лорд выпрямился, вытирая копоть с лица. Волдыри на руках болели, но улыбка не сходила с губ.

— Господин, — Мордрейк подошёл ближе, понизив голос. — Вы закончили?

— Отнесите всё в резервный флигель. Только осторожно. — Эйден мотнул головой в сторону конюшен. Рабочие поспешно поклонились и скрылись за углом.

Молодой лорд обернулся к мажордому, и улыбка растаяла — он прочёл в глазах Мордрейка предупреждение.

— Отец? — негромко спросил он.

Мажордом кивнул:

— Лорд Бреннар волнуется о вас. Направляется сюда.

Эйден напрягся. Стук металлического наконечника трости по брусчатке эхом отозвался в арке — старый лорд уже близко.

Эйден с трудом сглотнул, пробежал длинными пальцами по ткани камзола, тщетно пытаясь расправить обгоревшие края и смахнуть толстый слой сажи. Вытянулся, вглядываясь в фигуру отца.

Лорд Бреннар неспешно шёл к нему, тяжело опираясь на медную рукоять массивной трости. Даже сейчас, сражённый артритом, с волосами и густой бородой, посеребрёнными сединой, он выглядел грозно. Настоящий хозяин этого замка и прилегающих земель. Он правил Пламенным Пределом больше тридцати лет — твёрдо, жёстко и, порой, даже жестоко. Его боялись соседи, уважали союзники и почитали подданные. Не мудрено, что на фоне своего отца лорд Эйден выглядел совсем не впечатляюще. Слишком худой, слишком слабый, слишком тихий, слишком мягкий, слишком… не такой. Отец видел эту разницу, подмечали её и остальные. И все каждый раз считали своим проклятым долгом напомнить молодому лорду об этом.

И никто, совершенно никто, не замечал в нём настоящего Эйдена. Эйдена-ученого, Эйдена-миротворца, Эйдена-новатора. А ещё человека, бесконечно преданного своей семье.

Лорд Бреннар остановился, подслеповато прищурился, разглядывая сына. Тот под взглядом отца вытянулся в струнку и замер в напряжении — как добыча перед хищником в тщетной надежде, что тот не заметит.

— Мордрейк, — Бреннар обратился к мажордому, не сводя глаз с сына. — Вели лекарю приготовить лекарства от ожогов и ожидать лорда Эйдена в саду.

— Да, милорд, — Мордрейк поклонился, бросил короткий взгляд на наследника Янтарного Пламени и ободряюще улыбнулся ему уголком рта. Молодой лорд едва заметно кивнул и нервно сглотную.

— Пройдёмся? — Бреннар обернулся к Эйдену и едва сдержал вздох. Ему было больно смотреть на своего сына, на то, в кого он себя превратил. Эти ожоги, изодранная от взрыва одежда, настороженность и затравленный взгляд. Не таким должен быть будущий хозяин этих земель.

Эйден кивнул и подхватил отца под локоть. Десяток шагов они прошли молча, сопровождаемые взглядами. В воздухе всё ещё едко пахло дымом, а вокруг суетились слуги, убирая последствия экспериментов Эйдена.

— Во что ты себя превратил, — не спросил, а твёрдо и печально сказал лорд Бреннар. Эйден усилием воли задавил в себе огонёк раздражения: в последнее время каждый второй их с отцом разговор начинался с этих слов. Старый лорд Янтарного пламени тяжело вздохнул и сильнее обычного ударил тростью о брусчатку:

— Сколько может это продолжаться, Эйден?

— Это? О чём вы, отец? — наследник Пламенного Предела покосился на пожилого лорда.

— Это всё, — Бреннар обвёл рукой двор, указал на зиявший чёрными провалами окон флигель, разбитую дверь, обугленные остатки мебели, которые задыхающиеся от запаха гари мужики выволакивали на улицу. — В последнее время твои, как ты их называешь, изыскания, наносят замку больше урона, чем самые жестокие осады прошлых лет. Какая это по счёту постройка за минувшие месяцы? Третья?

— Четвёртая, — глухо ответил Эйден. Что ж, тут отец был прав: пиротехнические эксперименты потребовали определённых жертв. — Только в этот раз всё не так!

В голос Эйдена вернулись нотки торжества.

— Не так? Я вижу только своего искалеченного сына и разрушенный замок. Что в этот раз изменилось?

— Я нашёл рецепт, — заговорил Эйден быстро, как будто опасаясь, что лорд Бреннар передумает его слушать. — Рецепт янтарного пороха. Та же сила при половинной навеске и без сернистого дыма.

— Да? — лорд Бреннар изогнул бровь. — Дым из окон флигеля валит вполне настоящий.

— Это всего лишь небольшая… гм… погрешность. Но я нашёл идеальное соотношение! Собрал янтарь в зерно и укротил вспышку, — Эйден говорил сбивчиво, но его глаза горели.

— Будет ли с этого польза? — Лорд Бреннар остановился, вперил взгляд в сына. Сквозь усталое раздражение в его голосе проступили нотки любопытства, в глазах загорелись и тут же погасли нотки предвкушения. Хоть сын его и был хил и излишне мягок, его мозг порой рождал совершенно блестящие идеи. Эта была похожа на такую.

— О, есть три вещи! — глаза Эйдена загорелись. Он поднял руку ладонью к отцу и начал загибать пальцы. — Видимость после залпа, дальность при меньшей мерке, и ствол не плюётся на третьем выстреле.

При разговорах о науке глаза Эйдена блестели, в них разгорался тот огонь, что когда-то горел в глазах самого лорда Бреннара в пылу сражения. В такие минуты он становился похожим на сына своего отца. Но этого было недостаточно. Такими разговорами земли не взять, врагов не победить, людей не прокормить. Взгляд Бреннера потяжелел — и потеплел на миг, слишком короткий, чтобы назвать его одобрением.

— Громкие слова, — наконец, сказал Бреннар. — А где доказательства? Когда ты покажешь этот порох в деле?

Эйден едва сдержал вздох. Он понимал нетерпение отца, но в таких вещах, как усовершенствование оружия оно было не просто излишним, а губительным.

— Отец, янтарный порох слишком силён для обычных стволов, — Эйден говорил медленно, подбирая слова. — Он горит иначе, чем обычный. Обычный порох сгорает постепенно, пока пуля идёт по стволу. Янтарный — взрывается в казённой части, давит в три раза сильнее. Если зарядить им обычный мушкетон — ствол разорвёт на третьем, может, на пятом выстреле. Осколками в лицо стрелку. Или в руки. Я видел, как рвутся стволы, и это не просто трещина на металле. — Он прикоснулся к своему обожжённому лицу, словно в подтверждение. — Нужно усилить казённую часть. Сделать стенки толще, изменить сплав. Может, даже переделать замок — кремень бьёт слишком близко к заряду, нужен запас прочности. На это уйдёт время. Месяц, может, два. Но зато потом мы получим оружие, которое не подведёт в бою.

— Снова ждать? — Лицо старого лорда пошло пунцовыми пятнами от едва сдерживаемого раздражения. — Сколько можно? Сколько ещё взрывов нас ждёт? Сколько ещё раз ты поставишь под угрозу свою жизнь? Ты хоть понимаешь, насколько это серьёзно?

С каждым вопросом голос лорда Бреннара звучал всё громче. Эйден физически ощущал, как между ними растёт напряжение — ещё немного, и полетят искры. Громкий голос лорда Янтарного Пламени привлекал внимание: люди во дворе замирали на мгновение, с опаской поглядывая на господ, а затем быстро убегали прочь, будто муравьи в потревоженном муравейнике.

Эйден сжал кулаки. Ему хотелось прямо сейчас дать отпор на обвинения отца. Но нет, нельзя выставлять семейные склоки на всеобщее обозрение. Молодой лорд опустил голову, чтобы никто не увидел, как он борется с собой, закрыл глаза, разжал кулаки. И только после этого посмел снова посмотреть на отца.

— Обещаю, отец, все испытания я вынесу за пределы замка. — Тихо сказал Эйден, едва коснувшись руки лорда Бреннара пальцами и глядя ему в глаза. — Подготовлю образцы, велю построить площадку в поле за замковой стеной, выставлю манекены. Выберу добровольцев из мушкетёров, позабочусь об их защите. Сам лично буду контролировать испытания…

Эйден осёкся: лорд Бреннар наклонился к нему вплотную, не отрывая взгляда от его глаз. Молодой человек почувствовал запах отца — пыльный пергамент из кабинета, резкую горечь мази от артрита и застоявшийся пот под тяжёлой одеждой. Этот запах был давно ему знаком, и он означал близкую опасность. Эйден отступил на полшага, но взгляд не отвёл.

— Мушкетёры, поле, манекены — всё это полная чушь. — Отец, наконец, отстранился, речь замедллилась, голос его снова стал громким, а слова — пронзающими, как острые стрелы. — Враги не будут ждать, когда ты закончишь возиться со своими игрушками. Войска Железного Кулака снова собираются у наших северных границ. Дом Серебряной Воды, как и прежде, только и ждет, когда мы проявим слабость — чтобы зайти с запада. Защити Янтарный Предел! Сейчас. С мушкетом или мечом — мне всё равно. Я хочу, чтобы слава Янтарного Пламени прогремела на весь мир так же громко, как взрыв в твоей мастерской сегодня.

Эйден подавил вздох. И почему он надеялся, что отец его услышит и поймёт? Эти разговоры всегда заканчивались одинаково — отец кричал, Эйден молчал, а между ними росла стена непонимания. Лорд Бреннар жаждал битв. Сам он уже был не в силах держаться в седле и вести войска в бой. Поэтому возлагал надежды… нет, требовал, чтобы сын стал тем воином, которым он сам больше не мог быть.

— Опять кровопролитие? — в голосе Эйдена зазвучало доселе сдерживаемое отчаяние. Он снова сжал кулаки, подался вперёд, уже не заботясь о том, что их слышат. — Отец, когда ты, наконец, успокоишься? Я создал это не для убийства ради жестокости…

— А для чего? Для фейерверков? — голос старого лорда взвился ввысь, отразился от стены, зазвенел в воздухе. Во дворе повисла тишина.

Эйден сжал челюсти, чувствуя взгляды людей, сверлящие его затылок. Сейчас ему так не хватало поддержки, хоть кого-то — знакомого сержанта, Мордрейка, друга.

Взгляд скользнул по толпе за правым плечом отца — и замер на знакомом лице. Резкие, угловатые черты, короткие пепельно-русые волосы, тёмно-серые, словно железо, глаза. Исмар. Друг. Единственный, кто понимал. Исмар едва заметно кивнул, как будто говоря «Держись», и на сердце сразу стало не так погано. Дыхание выровнялось, кулаки разжались. Эйден снова заговорил, глядя уже на друга:

— Для защиты. И не от людей из-за горизонта, а от того, что гораздо ближе. Лес отвоёвывает наши земли быстрее людей. — Эйден снова посмотрел на отца. — И его не остановить простым мечом. Я хочу защитить наш дом, наших людей от ужасов, которые скрываются под сенью деревьев. А соседи… они люди, и они поймут язык дипломатии.

Бреннар проследил за взглядом сына, обернулся через плечо. Его тонкие губы искривились в усмешке. Исмар замер.

— Вот он, — Бреннар кивнул на молодого человека. — В семнадцать лет повёл людей в бой и не спрятался за чужой спиной. А ты? Ты создаёшь игрушки и болтаешь о дипломатии, как купец на рынке. Враг не станет слушать твои речи — он встанет на твои земли.

На лице Исмара застыла непроницаемая маска, взгляд устремился в сторону — лишь бы не пересекаться с глазами пожилого лорда. Но Эйден заметил, как шевельнулись желваки на его лице, как пальцы быстро сжались в кулаки и тут же разжались, как дрогнули ресницы — Исмара больно укололи эти слова. Но он не посмел возразить.

Эйден со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы, расправил плечи и, не скрывая своего разочарования, посмотрел на отца.

— Так, может, ты его сделаешь наследником, раз собственный сын не соответствует твоим амбициям?

Он сказал это тихо, почти прошипел. И это подействовало на Бреннара как пощёчина. Старый лорд вздрогнул, отшатнулся, на секунду ярость в его глазах погасла, уступив место растерянности и боли — и вспыхнула вновь.

— Вон, — сказал он хрипло. — С глаз моих. Оба.

Лорд Бреннар выпрямился, окинул пламенным взглядом толпу зевак.

— Вы! Что встали? За работу! — уже громко крикнул он и, больше не взглянув на сына, захромал прочь.

Люди зашевелились, засуетились. И в этой суете растворился коренастый силуэт Исмара. А Эйден остался стоять на месте — среди своих людей, но совершенно один.

***

Вечер наступил быстро. На востоке небо потемнело, а на западе солнце окрасило его в торжественные багряно-алые цвета с широкими мазками позолоченных облаков. Эти краски с каждым мгновением менялись, становились то нежно персиковыми, то ярко-малиновыми, чтобы совсем скоро угаснуть.

Людей во внутреннем дворе почти не осталось: замок готовился ко сну. Это было любимое время Эйдена: нет разговоров, нет глаз, нет ушей — лучшее время, чтобы разобраться в себе.

Он медленно брёл по внутреннему двору. В голове роились мысли одна другой хуже. «Я перегнул палку», «Я выставил отца дураком», «Что подумают люди, видя этот разлад?», «Почему отец не хочет слышать меня?», «Я так больше не могу». Эйден пытался упорядочить их, загнать самые мрачные мысли в глубины подсознания, как будто это могло помочь стереть сегодняшний день.

Замковый двор уже погрузился во мрак. Но солнце ещё освещало чёрный камень старого донжона, окрашивая его в огненно-рыжий цвет. Замок как будто бы горел. Или светился как драгоценный янтарь.

Эйден нырнул в тень внутренней стены, привратник услужливо открыл перед ним тяжёлую деревянную калитку. Молодой лорд кивнул ему, вышел. Триста лет назад здесь не было почти ничего — лишь несколько крестьянских домов, притулившихся к стенам хозяйского замка. Сейчас эта территория превратилась во внешний двор замка — вымощенный камнем, разделённый на участки: конюшни справа, за ними — кузница, плац и казармы; слева — склады, загоны для скота, хозяйственные постройки, дома для прислуги. Внешний двор был огорожен высокой каменной стеной с круглыми башнями по углам и возле двух ворот. За этой стеной уже следовал ров, а там — небольшой городок.

Взгляд уловил на зубчатом краю стены фигуру. Эйден всмотрелся и едва заметно улыбнулся. Исмар. Снова пришёл любоваться закатом. Молодой лорд перевёл взгляд на пыльную бутылку вина в руке, хмыкнул — не зря захватил.

Он пересёк внешний двор замка, нырнул в маленькую дверку привратной башни и стремительно взлетел по лестнице. Вышел на стену и замер, восхищенно любуясь творением природы. Закатное солнце освещало черепичные крыши домов под стеной. Замковые башни отбрасывали тени на внешний двор, и там, в полумраке, стражники уже разжигали масляные фонари.

Исмар сидел на парапете в центральной части стены. Спина чуть согнута, плечи расслаблены, взгляд устремлен на запад, обычно аккуратно уложенные пепельно-русые волосы взъерошены. Рядом — глиняный кувшин с вином.

— Исмар, — Эйден с улыбкой приблизился. — Так и знал, что найду тебя здесь.

Молодой человек повернул голову, медленно обвёл взглядом долговязую фигуру лорда-наследника.

— А я знал, что ты будешь меня искать, — губы Исмара тронула улыбка, но взгляд остался отстранённым. Он нащупал рукой кувшин с вином, протянул Эйдену. — Будешь? Здесь ещё осталось.

— Ха, — Эйден просиял, поднимая свою бутылку. — А если не хватит, у меня есть ещё. Стащил из личного погреба отца!

Исмар изумлённо изогнул бровь, взгляд его потеплел.

— Ты ради меня пошёл на такой риск! — Наигранно восхитился он. — Какая приятная неожиданность!

Эйден едва заметно выдохнул. Напряжение, возникшее между ними после того неловкого разговора с отцом, спало, и от этого словно камень с плеч свалился.

— Чего не сделаешь ради прощения друга, — Эйден хмыкнул и кивнул на парапет рядом с Исмаром. — Не возражаешь?

Короткий кивок. Исмар подвинулся и пригубил вина прямо из кувшина. Сделал два больших глотка, протянул кувшин Эйдену и молча уставился на стремительно затухающий закат. Молодой лорд взобрался на парапет, устроился рядом, с кивком принял кувшин.

Какое-то время они сидели молча, не решаясь нарушить тишину. С замковой стены открывался изумительный вид — бледно-зелёные бока холмов, коричневые ленты дорог, чёрные прямоугольники полей с жёлтыми конусами стогов, тёмный, почти чёрный, с всполохами золота и багрянца, лес вдалеке, за стеной которого уже почти спряталось солнце, окрасив небо во все оттенки алого.

— Прости, — наконец, нарушил тишину Эйден. Он опустил голову, рассматривая ладони. Это слово далось нелегко, и, едва оно сорвалось с губ, как глаза защипало, а к горлу подступил горький комок.

— За что? — Исмар даже не взглянул на него, продолжая любоваться видом.

— За то, что произошло днём, во дворе. Я не должен был говорить те слова…

Исмар вдруг повернулся к другу. В его тёмно-серых глазах отражался отсвет заката, выглядел он задумчивым, печальным и не по годам мудрым.

— Я понимаю, почему ты это сделал, — сказал он, наконец. — На твоём месте я бы поступил так же.

— Правда? И что ты думаешь обо всём этом?

— Думаю, что лорд Бреннар ошибается. Я не герой. Тогда я был только мальчишкой, и из-за меня погибли люди. Я рад, что ты понял это до того, как повторил мою ошибку.

— И ты не считаешь это трусостью?

— Напротив. Я бы никогда не посмел перечить отцу, да ещё и на глазах у черни, — Исмар сделал глоток из кувшина, а затем искоса взглянул на Эйдена и коротко хохотнул. — Да ты храбрее многих. Не всякий способен выставить отца круглым идиотом.

— Тебя это забавляет? — Эйден нервно сглотнул. Он знал, что отец этого ему так просто не спустит. Память у лорда Бреннара была феноменальной, особенно когда речь шла о его достоинстве.

— Скорее, восхищает, — Исмар лукаво подмигнул и чуть сжал плечо Эйдена. — Ничего не бойся. Всё будет в порядке.

Эйден кивнул. Хотелось бы, чтобы это было так. Впрочем, выхода нет ни у него, ни у отца: лорду Бреннару придется рано или поздно уйти на покой, а Эйдену — занять его место, пусть даже и вопреки собственным желаниям.

— Я боюсь не отца, — Эйден вздохнул и провёл рукой по волосам. — Я боюсь перестать быть собой. Боюсь стать как он — жёстким, холодным, ставить на кон всё ради власти.

— Твоя судьба в твоих руках, — Исмар пожал плечами. — Я вижу, что с ней ты управляешься лучше, чем я.

— У меня есть пример перед глазами, — Эйден хмыкнул. — Но и тебе было всего семнадцать…

— Даже будь мне тогда столько, сколько тебе сейчас, мой выбор бы не изменился. — Исмар потёр тонкую горизонтальную полоску шрама на скуле. — Только ощутив на себе последствия своих решений, я смог сделать выводы. Но это не вернёт мужчин их семьям.

— Мы похожи, знаешь? — Эйден печально улыбнулся, поболтал ногами в воздухе, глядя вниз. — Оба росли в тени своих отцов…

— Оба пытались доказать, что чего-то стоим, — подхватил Исмар.

— И оба оказались не там, где хотели, — Эйден вздохнул, поднял взгляд, прищурился, глядя на солнце, уже наполовину скрывшееся за лесом.

— Похожи, — собеседник кивнул. — И, в то же время, отличаемся.

Он повернулся к молодому лорду Янтарного Пламени и продолжил, дождавшись его вопросительного взгляда:

— Ты учишься на чужих ошибках, а я — на своих. Ты умнее.

Эйден хмыкнул, достал вино, зубами вынул пробку из тугого горлышка и отсалютовал бутылкой другу:

— За тех, кто понимает без слов.

— За друзей, — эхом откликнулся Исмар.

Бутылка и кувшин с глухим стуком соприкоснулись. Они выпили молча, и тишина между ними стала теплее.

Эйден, покачивая в ладонях бутылку, поглядывал на друга и вспоминал, каким тот попал в замок пять лет назад. Грязный, с окровавленным лицом и руками, извивающийся в руках солдат и извергающий проклятья — юный Исмар из дома Железного Кулака тогда ещё не знал, что отец и братья бросили его, оставив трофеем извечному сопернику. Эйден до сих пор помнил его голос — хриплый от криков, полный угроз страшной мести. А потом — тишину, когда до Исмара дошло, что назад его не ждут. К счастью, лорд Бреннар увидел в нём нечто особенное и сохранил жизнь. Так Исмар стал пленником Янтарного Пламени, гарантией мира между двумя домами, а позже — и единственным другом самого Эйдена.

— Ты не боишься, что я предам тебя? — в этот раз тишину нарушил Исмар.

— Нет, — без колебаний ответил Эйден и вдруг озорно подмигнул другу. — Потому что я вижу, что ты любишь Кайлу. А моя сестра никогда не свяжет своё сердце с предателем.

Исмар ощутил, как вспыхнули щёки от одного упоминания Кайлы. Он сжал пальцами ткань брюк, вжал голову в плечи, опустил взгляд, не в силах сдержать смущения.

— Т-твоя сестра… Почему ты вдруг вспомнил её? — сбивчиво заговорил он, не глядя на друга.

— Так я и думал: твоя голова забита мыслями о моей дражайшей сестрёнке! — Эйдена забавляла такая наивная и невинная реакция друга. Молодой лорд знал, какие чувства испытывает тот к его младшей сестре, и иногда беззлобно подтрунивал его. Сейчас он сделал это, чтобы немного разрядить обстановку, сменить тему разговора.

— Да. — Исмар рассматривал свои пальцы. — Она в моём сердце. И это глупо, правда? Мечтать о том, чего не может быть. Я пленник, она…

— Глупые предрассудки, — Эйден оборвал его на полуслове. — Ты давно стал членом нашей семьи.

— Боюсь, лорд Бреннар придерживается другого мнения. Да, война закончена, но я для него — всего лишь гарантия. И то весьма сомнительная.

Эйден не спешил отвечать. Исмар был прав. Но молодой лорд Янтарного Пламени свято и, возможно, наивно, верил, что всё ещё может измениться. Он повернулся к Исмару. Не говоря ни слова, смотрел на него. И, наконец, проронил:

— Ты хочешь просить её руки?

Исмар вздрогнул — не такого вопроса он ожидал. Но серьёзный взгляд Эйдена заставил его ответить — искренне, не скрывая тлеющей в сердце боли и надежды:

— Да, но… боюсь. И если отказ лорда Бреннара я смогу понять, то отказ Кайлы… — Исмар покачал головой. — Разобьёт мне сердце. Поэтому лучше я оставлю свои чувства при себе. И ты, — пленник поднял на Эйдена полный мольбы взгляд, — прошу, сохрани это в тайне.

Эйден чуть наклонил голову, с мягкой улыбкой рассматривая Исмара. Он понимал друга. Догадывался он и о чувствах Кайлы — шестнадцатилетняя девушка совсем не умела скрывать томных вздохов при виде его друга. Но сейчас Эйден был не в силах что-либо изменить.

— Солнце зашло, — Исмар поспешил сменить тему. — Идём?

Эйден кивнул, спрыгнул с парапета на стену, оправил складки на одежде. Исмар очутился рядом парой мгновений позже, подхватил кувшин и забытую другом бутылку вина.

— На рассвете собираюсь пофехтовать. Присоединишься?

— Как я могу отказать другу, — Эйден улыбнулся. — Только в этот раз не поддавайся!

— Как скажешь, — Исмар вернул улыбку. — Идём, пока нас не хватились.

Они сделали несколько шагов к лестнице, когда ночную тишину разорвал резкий топот лошадиных копыт и крик часового:

— Всадник! В белом!*

За ним, ниже, раздался взволнованный голос:

— Ради Всесущего**, откройте, молю!

_______

* Белый — цвет униформы срочных посланников Университета.

** Всесущий — единый бог.

Глава вторая

Исмар схватил Эйдена за плечо, заставив обернуться.

— Это плохо, — проговорил он тихо.

Плохо… ещё как плохо. По спине Эйдена пробежал холодок, замер в области груди, сжался там в тугой комок. Университет никогда не отправит гонца в белом без причины.

Эйден с силой дёрнул на себя дверь, рванул внутрь, стремительно, перепрыгивая через ступеньку, сбежал с лестницы. Исмар следовал за ним — молча, как тень.

Гонец всё ещё стоял у ворот. Стражник растерянно оправдывался, дескать запрещено после захода солнца впускать кого-либо без личного дозволения лорда. Но, услышав шаги и шумное дыхание Эйдена, осёкся на полуслове, растерянно уставился на него.

— Милорд! Как хорошо, что вы здесь! Этот…

— Это специальный посланник Университета, — Эйден оборвал его на полуслове. — Впустить! Немедленно!

— Да, милорд! Как скажете, милорд! — промямлил гвардеец, затем выпрямился и рявкнул в сторону. — Поднять ворота!

Эйден отступил на шаг назад, наблюдая за тем, как медленно, с натужным скрипом, поднимается деревянная, обитая сталью, решётка. Наконец, она почти полностью скрылась в пазах в верхней части проёма и замерла.

Гонец вошёл во внешний двор, ведя коня в поводу. Белая одежда покрыта пылью и тёмными пятнами, на осунувшемся лице — ссадины, в глазах, даже в темноте, заметно беспокойство. Эйден знал его — несколько раз встречал в Университете, молодой человек служил лично ректору. Кажется, его зовут Ганц. Младший сын какого-то западного лорда, подавшийся в науку.

— Молодой господин, — посланник поклонился, приложив руку правую руку к груди и убрав вторую за спину. — У меня чрезвычайные вести.

— Надо полагать, — Эйден вежливо улыбнулся, коснулся плеча Ганца, разрешая выпрямиться. Указал стражникам взглядом на серого в яблоках жеребца гонца: бока животного были покрыты пеной, тяжело вздымались, ноздри раздувались после изнурительной скачки. — Отведите коня в конюшню, велите конюху сейчас же им заняться.

Стражник, что разговаривал с посланником, отделился от прочих, подхватил жеребца под уздцы и поспешил скрыться с глаз молодого лорда. Эйден задумчиво проводил его взглядом: нужно узнать, кто и как проводит инструктажи, раз часовые не знают элементарных правил.

— Я предупрежу лорда Бреннара, — Исмар сказал тихо, чтобы услышал только Эйден. — И Мордрейка.

— Хорошо. Спасибо, — Эйден кивнул другу, повернулся к гонцу. — Пройдёмте в замок. Мой отец вскоре к нам присоединится.

Они направились в сторону внутреннего двора. Шли в полной тишине. Гонец не смел нарушать молчание первым, а Эйден… Эйден просто боялся узнать новости. И думал. Что могло привести чрезвычайного посланника в такое время в Эмберкрост? Что за ссадины у него на лице? Что с его одеждой? Носить белую униформу — честь, поэтому к ее внешнему виду каждый гонец относится особенно ревностно.

Посланник водил глазами по двору замка. Его взгляд скользнул по прочной каменной кладке стен, задержался на знамёнах с изображением герба дома Янтарного Пламени — золотого феникса, держащего в клюве сосновую ветку, окружённого семью янтарными камнями разных цветов. Тёмно-пурпурная ткань в ночи казалась чёрной и едва колыхалась на лёгком ветру.

Они прошли в пустынный внутренний двор, стремительно пересекли его, поднялись на высокое крыльцо. Эйден открыл дверь, пропуская гонца в замок. Их встретил полумрак, разгоняемый лишь редкими масляными светильниками. Один из них взял Эйден и поднял перед собой.

— Не ожидали гостей, света мало. — Извиняющимся тоном произнёс молодой лорд. Его слова, хоть и сказанные тихо, эхом отразились от стен и отдались едва слышным гулом под потолком. — Пройдёмте в библиотеку, там мы сможем поговорить.

Эйден повёл гостя по замковым коридорам. Их шаги гулким эхом отражались от каменных стен. Губы Ганца постоянно шевелились — будто он беззвучно повторял свою речь.

Наконец, они остановились перед тяжёлой дубовой дверью, Эйден с усилием толкнул её и жестом пригласил гостя войти. Тот покосился на молодого человека, затем осторожно заглянул в дверной проём и только затем вошёл. Молодой хозяин замка последовал за ним.

Библиотека была любимым местом Эйдена — здесь пахло бумагой, кожей, чернилами и пылью. Сейчас её освещали лишь пламя в камине в центре длинной стены да лунный свет, льющийся из окна в торце. Кованая люстра на три дюжины свечей под потолком была погружена в темноту. Во мраке тонули и многочисленные книжные стеллажи вдоль стен, уходящие под сводчатый расписной потолок.

Эйден сделал шаг — под ногами тихо скрипнул наборной паркет. Прошёл дальше — и шаги утонули в ворсе красного с затейливыми узорами ковра, который лорд Бреннар привёз из-за моря, с Востока. Молодой лорд поставил светильник на низкий стол красного дерева, жестом указал гонцу на софу.

— Присаживайтесь, я пока зажгу свечи.

Гость вошёл, изумлённо оглядываясь. Кажется, даже его поразила коллекция книг, собранная в этих стенах.

— Впечатлены? — Эйден улыбнулся, удовлетворённо заметив взгляды молодого человека. Он ревностно относился к библиотеке и сам приложил руку к её пополнению, поэтому такое внимание ему польстило.

— Безусловно, — гонец медленно шёл вдоль стеллажей, рассматривая кожаные и тканевые корешки книг, протянул руку к одной из них, замер, вопросительно взглянул на Эйдена. — Вы позволите?

— Конечно, — Эйден кивнул. Ганц улыбнулся, аккуратно поддел пальцем одну из книг. Тень беспокойства на его лице померкла, и Эйден был этому рад — хоть ненадолго этот семнадцатилетний парень забудет о том, через что ему пришлось пройти.

— Многие поколения моего Дома собирали все эти книги здесь, — молодой лорд поставил на столик подсвечник и по одной разжигал свечи. — Здесь — душа каждого из них.

— Вы тоже? — Ганц закрыл книгу, поставил на место.

— О, мой вклад весьма скромен, — Эйден улыбнулся. — Но я рассчитываю это исправить. Присаживайтесь. — Он указал на софу. — Вина или воды?

— Воды. — Ганц облизнул кончиком языка сухие губы, в его взгляд вновь вернулась встревоженная усталость. — Увы, сейчас не время для вина.

Гонец сел — с прямой спиной, сложив руки на коленях. Он то и дело поглядывал на двери — ожидал Бреннара.

Эйден прошёл к столику возле камина, на котором стояли два графина и пара серебряных фужеров. Налил воды гостю, поставил бокал перед ним, сам сел напротив.

Ганц сделал несколько больших глотков, с облегчением выдохнул и тихим стуком поставил его на столик. Повисла тишина. Эйден его не торопил — понимал, что тот хочет дождаться хозяина замка. Так они и сидели: Ганц рассматривал библиотеку — книги, фрески на облицовке камина, огромное янтарное панно над ним, — а Эйден наблюдал за ним и прислушивался к звукам.

За дверью раздались шаги. Быстрые, сбивчивые — длинные и короткие. Мордрейк и прислуга. Дверь распахнулась, в библиотеку вошёл мажордом — слегка растрёпанный, с разрумянившимися щеками. Он тяжело дышал от суеты и бега.

— Прошу прощения, что заставил ждать, милорды, — он коротко поклонился, затем шагнул в сторону, пропуская пару сонных женщин с подносами. Те вплыли в библиотеку, с поклоном поставили перед Эйденом и Ганцем тарелки с закусками.

— Лорд Бреннар будет через несколько мгновений, — добавил Мордрейк, выпрямляясь. — Я разбудил его, как только господин Исмар предупредил.

Эйден кивнул. Служанки бесшумно удалились, мажордом задержался у двери, коротоко обернулся через плечо — будто хотел что-то сказать, но передумал — и вышел следом.

Тишина вернулась. Ганц снова сложил руки на коленях, взгляд его метнулся к двери. Эйден слышал, как огонь потрескивает в камине, как тикают высокие часы в углу библиотеки. А потом к этим звукам добавился ещё один — тяжёлые шаги в коридоре. Размеренные, неторопливые. И глухой стук трости о каменный пол — раз, два, три.

Ганц выпрямился ещё сильнее, если это вообще было возможно. Эйден поднялся, незаметно отёр вспотевшие ладони о бёдра. Шаги приближались.

Дверь распахнулась, и в проёме показалась массивная фигура лорда Бреннара. Он прищурился, привыкая к свету, коротко взглянул на Эйдена и тут же повернулся к Ганцу. Наследник Янтарного Пламени за этот краткий миг успел заметить в глазах отца горечь и… тревогу. Да, отец явно был встревожен.

— Подмастерье? — хмуро спросил Бреннар, оглядывая молодого гонца. — Почему ректор не послал мастера?

— Отец, — Эйден вмешался, — посланник проделал тяжёлый путь. Ранг сейчас неважен — важны вести.

Бреннар снова коротко взглянул на него — нетерпеливо, даже раздражённо. Но всё же кивнул.

— Ты прав, — он прошёл внутрь библиотеки. Звук его шагов и трости утонул в густом ворсе ковра. Он тяжело опустился в кресло возле камина, кивнул Эйдену на софу напротив посланника. Молодой человек послушно опустился на край.

— Говори, — коротко приказал Бреннар, не сводя глаз с Ганца. Тот на мгновение сжался под этим взглядом. Затем сделал глубокий вдох, снова выпрямился и, глядя в глаза лорду Янтарного Пламени, заговорил:

— Чрезвычайное послание, составленное в Академическом городе Университета двадцать четвертого дня месяца Золотого Серпа, года тысяча триста сорок третьего от прихода Всесущего, для лорда Бреннара из дома Янтарного Пламени, властителя Пламенного Предела, от имени ректора Университета, Аларика Второго, действующего властью Совета Магистров.

Вызубренные слова слетали с губ гонца. Он говорил медленно, проговаривая каждый слог, делая длинные паузы там, где, видимо, были запятые. После долгого вступления Ганц остановился, облизнул губы кончиком языка, снова сделал вдох и продолжил:

— Настоящим доводится до вашего сведения следующее: Первое. В период со второго по двадцать третий день месяца Золотого Серпа текущего года зафиксировано значительное усиление активности леса по всей протяжённости Университетского тракта, граничащего с территорией Пламенного Предела.

Лорд Бреннар застыл, слушая гонца. Его крючковатые пальцы вцепились в деревянные подлокотники кресла с такой силой, что костяшки побелели. Взгляд старого лорда был напряжён, в глазах расплескалась тревога.

А Ганц тем временем продолжал:

— Второе. По состоянию на момент составления настоящего послания, лесом поглощены четыре населённых пункта, а именно: деревни Ольшань, Каменный Брод, Западная Застава и Верхний Сад. Общее число пострадавших оценивается не менее чем в двести человек.

Бреннар тихо вздохнул, его губы шевельнулись, эхом повторяя фразу «двести человек». В груди Эйдена рос холодный комок. Молодой лорд пытался проглотить его, избавиться от этой ледяной тяжести, но с каждым словом он становился всё невыносимее. Верхний Сад… деревня, окружённая прекрасным старым яблоневым садом. Там, рядом, поместье его двоюродного дядюшки, где Эйден и Кайла проводили лето в детстве. Неужели сада больше нет? А дядя? Что с ним?

Но пока не время для расспросов. Нужно слушать дальше. Ганца нельзя прерывать, пока он не завершит послание.

— Третье. — Голос посланника дрогнул, он быстро моргнул, прогоняя вдруг проступившую влагу. Университетскими патрулями зафиксированы следующие потери: пять… — он запнулся, сжал пальцами белую, покрытую бурыми пятнами, ткань брюк, но, быстро придя в себя, продолжил: — патрульных отрядов общей численностью тридцать человек объявлены пропавшими без вести. Три патрульных отряда численностью двадцать один человек вернулись с потерями личного состава и признаками тяжёлого умственного расстройства, природа которого на данный момент не установлена.

Ганц остановился, с мольбой во взгляде посмотрел на Бреннара. Тот кивнул. Пальцы юноши сжались вокруг ножки бокала с водой, и он в три больших глотка осушил его. Когда посланник поставил кубок на стол, Эйден заметил на его щеке влажную дорожку, оставленную одинокой слезой. Кто-то близкий был в этих отрядах? Или…

— Четвёртое. — Голос Ганца стал приглушённым — В означенный период пропали без вести трое студентов Университета, а именно: Кальдрик из дома Серебряной Воды, наследник первой очереди, возраст двадцать лет; Вейлин из дома Медного Ключа, младший сын, возраст восемнадцать лет; Астра, дочь помещика Дарвена из Железных земель, возраст шестнадцать лет. Обстоятельства исчезновения устанавливаются.

Что? Эйден не ослышался? Кальдрик?

Эйден поднял взгляд на отца. Тот смотрел на него, нервно постукивая пальцами по подлокотникам. Кажется, они думали об одном и том же. Если лорд Кальдрик пропал, всё ещё серьёзнее — лорд Тайдмар хоть бодр и здоров, но его возраст нельзя списывать со счетов. И если с ним что-то случится, наследником станет Неван, десятилетний брат Кальдрика. Мальчик слишком добр и слаб здоровьем, и его окружение может этим воспользоваться. А что может быть дальше — и представлять не хочется.

Ганц заговорил быстрее, громче, как будто передавал тон и голос Ректора, и уже не останавливался:

— Пятое. В связи с вышеизложенным, решением Совета Магистров от восемнадцатого дня месяца Золотого Серпа, Академический город объявлен закрытым для въезда и выезда до особого распоряжения. На основании изложенного, ректор Университета, действуя от имени Совета Магистров, обращается к вам со следующими просьбами:

Первое. Принять незамедлительные меры по эвакуации населённых пунктов, расположенных в непосредственной близости от границы леса, в глубь территории Пламенного Предела.

Второе. Усилить охрану границ ваших земель и выставить дополнительные патрули на Университетском тракте.

Третье. Оказать Университету содействие в виде предоставления вооружённого отряда численностью не менее тридцати человек для укрепления обороны Академического города.

Ректор Университета выражает надежду на скорейшее разрешение сложившейся ситуации и заверяет в неизменном уважении к дому Янтарного Пламени.

Составлено в Академическом городе, двадцать четвертого дня месяца Золотого Серпа, года тысяча сто сорок третьего от Основания.

Ректор Университета, Аларик Второй.

Скреплено печатью Совета Магистров.

Посланник закончил и, тяжело дыша, откинулся на спинку софы. Эйден поспешно налил ему воды, подвинул бокал. Ганц благодарно кивнул, прильнул к кубку и долго, медленно пил.

В библиотеке повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым сопением лорда Бреннара, треском дров в камине и тиканьем часов. И в этой тишине особенно оглушительной была мысль — лес объявил людям войну.

Глава третья

Сквозь зелёные кроны яблонь пробиваются лучи солнца, играя на румяных боках яблок. Между деревьями петляет усыпанная мельчайшим белым гравием дорожка. В ветвях шумит ветер, щебечут птицы. Всё как в детстве.

Он идёт по знакомым лабиринтам, щурится от яркого света, с улыбкой касается шершавой коры. Протягивает руку к наклонившейся под тяжестью плодов ветке, трогает пальцем наливное яблоко. Оно послушно падает в руку.

Гладкая кожица тёплая от солнечных лучей и источает тонкий сладкий аромат, напоминающий о днях, когда единственной заботой было сбежать с урока фехтования. Он снова улыбается, подносит яблоко к губам, предвкушая сочную хрустящую сладость.

Укус. Зубы увязли в мякоти, рот наполнился тошнотворно-приторным соком. Он медленно отстраняет плод, смотрит на коричнево-бурую и мягкую, как болотная земля мякоть. Чёрный сок сочится из места укуса. И смердит сероводородом.

Он поспешно выплёвывает омерзительный кусок. К горлу из живота подступает горький комок тошноты. По спине бежит волна холода — и замирает где-то между лопаток.

Пальцы разжимаются, выпуская яблоко. Плод падает в траву, как комок грязи, и земля вокруг него вскипает. Чернота сотнями отвратительных щупалец бросается врассыпную, устремляется к его ногам.

Он пятится — боится, что чернота поглотит его. Спина упирается в ствол яблони, и от этого лёгкого удара на голову обрушивается дождь из листьев — скрученных, высохших, безжизненных. Он поднимает взгляд — и видит только кривые чёрные ветви, тянущиеся к вмиг потемневшему небу.

Бежать. Нужно бежать.

Что-то скользкое, ледяное, касается ноги, пытается обвить щиколотку. Нет, лучше не смотреть. Он делает шаг в сторону, огибает дерево и срывается на бег, с ужасом замечая, как быстро чернеют деревья, как тускнеет белый гравий.

Быстрее.

Ноги сами несут его. Он бежит, не разбирая дороги. Ветки бьют по лицу, хватают за одежду. Земля чавкает под ногами, цепляется за ступни, замедляя бег. Деревья становятся всё чаще, как будто хотят преградить ему путь. Вот уже приходится протискиваться, позволяя ветвям рвать одежду и терзать плоть.

Остановишься — умрёшь! Эта мысль придаёт сил. Он закрывает глаза, выставляет вперёд плечо, делает рывок и врывается в сеть ветвей и шипов. Они с ликующим хрустом вонзаются в тело.

Ещё чуть-чуть!

С сухим треском, похожим на ломающиеся кости, ветки поддаются. Сопротивление резко исчезает, и он вываливается из ловушки. Падает на четвереньки в траву. Дыхание с хрипом вырывается из груди, перед глазами плывут круги от боли, руки и ноги мелко дрожат.

Не время. Вставай. Гниль придёт и сюда.

Он медленно поднимается. Ноги с трудом подчиняются ему, но всё же дрожь удаётся унять. Осматривается. Он на залитой лунным светом поляне, окружённой стеной исчезающих где-то под самым небом деревьев.

В центре поляны — чёрный экипаж. Колёса с изящными спицами оплетают корни — и тут же пускают ростки, распускающиеся тёмно-зелёными листьями. Они тянутся выше, выше, выше…

Земля вокруг экипажа движется и бурлит. Так кипит бульон в котле на замковой кухне: по поверхности идут пузыри — большие, маленькие, — они лопаются, брызгая какой-то тёмной жидкостью.

Он приближается к экипажу. Медленно, осторожно ставя ноги, напряжённо вглядываясь в полумрак.

— Помоги… — раздаётся и тут же захлёбывается хрип из-за кареты.

Он огибает экипаж и останавливается. Земля расступается перед ним, обнажая белые кости. Человек. Взгляд скользит по скелету вверх, видит ошмётки богатых одежд, вышитый на груди слева герб — лебедь на ровной глади, лента серебряного потока и меч в лавровом венке. Серебряная вода. Это… Он переводит взгляд на голову и вместо костей видит лицо: синюшно-серое, с тёмными провалами вместо глаз и носа, почерневшими губами, острыми скулами, ввалившимися щеками. Изуродованное смертью, но всё ещё узнаваемое.

Кальдрик.

— Помоги… — челюсть трупа медленно движется, из истлевшей гортани доносится булькающий хрип. — Эйден…

Костяная рука с трудом поднимается, кости скрипят друг о друга, за ними нитями тянутся тонкие корни, земля, трава. Эйден невольно резко отшатывается назад, спотыкается, падает на спину. Он пытается пятиться, но земля вскипает под ним, брызгая торфом, мхом и чем-то отвратительно-тёмным, тёплым, липким. В ноздри бьёт сладковато-металлический запах — так пахнет кровь и разлагающееся тело.

Он хочет кричать, но этот крик застывает в груди. Корни вздымаются в далёкое ночное небо и обрушиваются на него, бьют в грудь, плечи и живот, впечатывая в землю. Ослепляющая боль пронзает тело. Перед глазами вспыхивают мириады звёзд — чтобы тут же одна за другой угаснуть, сменившись темнотой. И больше вокруг не остаётся ничего — только шёпот тысяч голосов, ликующих, зовущих и сулящих вечный покой.

***

— Господин Эйден! Ваша светлость! — Мордрейк тряс молодого лорда за плечи, но тот продолжал стонать, не открывая глаз. На лбу выступила испарина, волосы разметались, спутались, ресницы мелко дрожали. — Проснитесь, господин Эйден!

Мажордом ещё раз встряхнул его — никакой реакции. Тогда он быстро осмотрелся и занёс руку, чтобы ударить молодого лорда по щеке. Ох, если об этом узнает лорд Бреннар, ему не сносить головы.

Но бить не пришлось. Эйден открыл глаза и крепко сжал запястье Мордрейка пальцами. Мажордом замер.

— Что ты делаешь? — спросил Эйден. Голос был хриплым, тихим со сна.

— Вы… я пытался вас разбудить, — мажордом замялся. — Кажется, вам приснился дурной сон.

— Дурной сон… — Эйден отпустил руку мажордома, сел. Тело, затёкшее после сна в неудобной позе, отозвалось ноющей болью.

Дурной сон. Верно. Он провёл ладонью по лицу. Кажется, пора прекращать работать допоздна. Не иначе разум сыграл с ним дурную шутку, собрав все самые худшие опасения в этом кошмаре.

— Вы в порядке, ваша светлость? — Мордрейк наклонился, встревоженно рассматривая лицо Эйдена.

— В порядке, — молодой лорд кивнул, отнял руку от лица, посмотрел на пальцы: они мелко дрожали. — Дай воды.

Мажордом засуетился. Эйден вздохнул, закрыл глаза. Снова увидел почерневший яблоневый сад, экипаж в лесу, оживший труп, кипящую землю. По телу прошла волна ледяной дрожи. Он обхватил себя руками за плечи, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

Этот сон был настолько реальным и жутким, что покой библиотеки, царящая здесь тишина и пробивающиеся через витраж лучи утреннего солнца казались неправильными. Эйдену и раньше снилось нечто подобное, но те кошмары были размытыми и быстро забывались. Но не этот. Этот сон въелся в память, кажется, навсегда.

— Вот, возьмите, ваша светлость, — Мордрейк поставил на стол серебряный фужер, отодвинув в сторону исписанные бумаги и открытую чернильницу — следы ночной работы. Эйден поднял на мажордома взгляд, рассеянно кивнул и взял бокал в руки. Заглянул в него: по воде шла мелкая рябь — дрожь всё не унималась.

— Если желаете, можете поделиться. — Предложил мажордом, заискивающе заглядывая в глаза молодому лорду. — Рассказанные кошмары быстро забываются.

— Это лишнее. — Эйден покачал головой. — Что гонец? Уже уехал?

— М… да, на рассвете, — Мордрейк отвёл взгляд. — Раз ваша светлость проснулись, смею напомнить, что у вас запланирован утренний спарринг с Исмаром. Он просил передать, что будет ожидать на плацу у казарм.

Точно, поединок. Эйден едва сдержал стон. Не этим ему хотелось бы заняться после такой ночи. Но, возможно, это поможет снять ноющую боль в мышцах.

Эйден кивнул, отбросил в сторону тяжёлый плащ. Замер на мгновение. В ноздри ударил знакомый запах. Так мог пахнуть только отцовский плащ. Видимо, Бреннар укрыл его, когда Эйден, утомлённый вестями, разговорами и планами, забылся сном.

Этот отеческий жест старого лорда застал его врасплох. Эйден сжал пальцами шерстяную ткань плаща, задумчиво посмотрел в окно. Не того он ожидал после прилюдного скандала.

— Я отнесу плащ господину, — Мордрейк протянул руку за накидкой, но Эйден вдруг прижал её к себе и покачал головой.

— Не стоит, я сам. — Молодой лорд встал, аккуратно свернул плащ, повесил его на спинку софы. — Лучше отнеси его в мою комнату, я зайду за ним после спарринга.

— Как прикажете, — мажордом поклонился. — Будут ещё распоряжения?

— М… Да. Прикажи принести воды для умывания в мои покои. — Эйден хмыкнул и неловко провёл рукой по затылку. — Чувствую, она мне точно понадобится.

Мажордом вернул Эйдену понимающую улыбку. Исмар превосходно владел мечом, в то время как лорд Янтарного Пламени предпочитал использовать в качестве оружия свой мозг и язык. Так что молодому господину, если пленник не поддавался, приходилось несладко.

— Удачи, милорд, — Мордрейк поклонился. Эйден кивнул, на мгновение молча сжал плечо мажордома, благодарно улыбнулся и быстрым шагом вышел.

Дверь с хлопком закрылась за спиной молодого лорда. Мордрейк осмотрел библиотеку: разложенную на столе карту, записи, исписанную бумагу, открытую чернильницу, перо на ковре и расплывшееся под ним по красному ворсу тёмно-синее пятно.

Он поднял перо, покрутил в пальцах, затем оглянулся на открытую чернильницу. Крышка лежала рядом, поблёскивая серебром.

— Двадцать лет, — пробормотал он задумчиво, — двадцать лет я пытаюсь приучить вас закрывать чернильницу. Двадцать лет проигрываю.

Он вздохнул, наклонился, закрыл чернильницу и аккуратно положил крышку сверху. Затем посмотрел на пятно на ковре.

— Эту битву я тоже проиграю, — хмыкнул он и направился к двери за тряпкой и ведром.

Внутренний замковый двор встретил Эйдена холодным ветром. Небо, ещё четверть часа назад чистое, затянуло тёмно-серой пеленой облаков. В воздухе висела взвесь дождевых капель. Эйден поёжился, потёр плечи, плотнее запахнул кафтан, поднял воротник и быстро зашагал в направлении внешнего двора.

Стражники у ворот приветствовали его, вытянувшись струной. Молодой лорд рассеянно кивнул им, вышел за калитку, перешёл на бег. Погода не располагала к неспешным прогулкам, но помогла взбодриться, сняв последние следы недавнего сна.

Исмар тренировался с чучелом на плацу. На нём была льняная рубаха, простые коричневые брюки и кожаные ботинки с тонкой подошвой. Вокруг толпились солдаты, не сводя с него глаз. Движения Исмара были отточены до совершенства: стойки, шаги, удары, даже дыхание. Эйден невольно поймал себя на том, что следит за его тактикой. Но чучело долго не продержалось: точный удар разрубил деревянный стержень, и соломенная голова покатилась по земле, подняв облачко пыли.

Солдаты восхищённо загудели. Исмар выпрямился, опустил меч остриём вниз, вытер дождевые капли со лба тыльной стороной ладони.

— И со счётом один-ноль уверенную победу над опасным и кровожадным чучелом одерживает Исмар! — Эйден приблизился, медленно хлопая в ладони и широко улыбаясь.

Молодой человек обернулся, просиял и приветственно поднял меч вверх остриём. Эйден сдержал вздох. Конечно, он сегодня особенно в ударе.

— Думаешь, сможешь его превзойти? — Исмар вернул колкость другу.

— Ты настолько низкого мнения обо мне? — Эйден бросил кафтан на ближайшее чучело, размял плечи и шею, прошёл к оружейной стойке, вытянул стальной меч, покачал в руках, проверяя балансировку, провёл пальцем по кромке — затупленный.

— Никак нет, мой лорд, — Исмар обезоруживающе улыбнулся, протянул свой клинок ближайшему стражнику, и тот поспешил его забрать. — Ты же знаешь правило: я не критикую твои изобретения, ты не критикуешь мои удары. Но сегодня ты сам напросился.

— И не жалею, — Эйден криво усмехнулся, подходя к нему. — Хотя, возможно, буду жалеть через пару минут.

Исмар хмыкнул:

— Я постараюсь, чтобы это было не так больно.

— Только у меня есть условие: не поддаваться! — Эйден с вызовом посмотрел на приятеля и направил ему в грудь остриё меча. В его глазах сверкнули озорные искры. Он знал, что не продержится и минуты, если Исмар возьмётся за меч всерьёз. Впрочем, даже если тот поддастся, шансы Эйдена на победу стремятся к нулю.

— Тогда готовься, милорд, — Исмар вытянул из стойки за спиной затупленный меч, лёгким движением кисти покрутил его перед собой. — Сегодня ты обзаведёшься парой новых синяков.

Они встали друг напротив друга, подняв оружие. Солдаты отступили, образовав широкий круг. Кто-то засвистел. Кто-то крикнул: «Давай, милорд!», и Эйден криво улыбнулся: повод для сплетен — не больше.

Исмар атаковал первым — диагональ сверху. Эйден отступил, принял удар на плоскость клинка и тут же ушёл назад с уколом. Исмар отбил. Ещё шаг — ещё укол. Длинные руки держали дистанцию.

Исмар усмехнулся — оценил тактику, — и начал кружить, выматывая. Пот выступил на лбу Эйдена; руки тяжелели. Финт влево — вправо, и Эйден на миг потерял равновесие.

Этого хватило. Исмар бросился вперёд, нанёс короткий удар снизу вверх. Эйден едва успел отбить — и тут же на него обрушилась серия ударов. Меч становился всё тяжелее, дыхание сбивалось, дистанция таяла.

Он рискнул — выпад в грудь. Исмар легко отвёл клинок вниз — и шагнул вплотную. Эйден встретился взглядом с его серыми смеющимися глазами, попытался отступить, но споткнулся о камень, пошатнулся. С усмешкой Исмар ударил его рукоятью в грудь.

Эйден рухнул на спину, меч выскользнул из рук. Над горлом остановилось остриё.

— Конец, — сказал Исмар с победной улыбкой. Опустил меч, протянул руку.

Эйден тяжело дышал, глядя в небо. Спина ныла, руки гудели, удар рукоятью отзывался болью в груди. От нехватки воздуха лёгкие горели. Но он улыбнулся, и улыбка хоть и вышла кривой, но была искренней. Взял руку Исмара, позволил ему поднять себя.

— Ты хорошо бился, — Исмар хлопнул его по плечу. — Умная тактика. Держал дистанцию, использовал длину рук. Я даже слегка вспотел.

Эйден фыркнул, отряхивая пыль с одежды:

— Вспотел? Ты даже не задыхаешься!

— Немного, — Исмар усмехнулся. — Ты продержался дольше, чем в прошлый раз.

— В прошлый раз я упал через тридцать секунд, — сухо заметил Эйден.

— Вот именно, — Исмар хмыкнул. — Прогресс.

Солдаты загудели, заулюлюкали. Кто-то крикнул: «Молодец, милорд!». Эйден поднял руку в приветствии, склонил голову. Исмар похлопал его по спине, подобрал его меч, протянул:

— Через пару дней попробуем ещё раз?

— Попробуем, — Эйден вздохнул, забирая клинок. — Но в следующий раз я принесу книгу. Может, смогу тебя ею зашибить.

Исмар рассмеялся:

— Попробуй. Но только не «Основы алхимии». Она весит больше, чем ты.

— Хм, я думал о «Трактате о пропорциях и гармонических соотношениях в построении правильных многогранников с приложением таблиц логарифмов», но твой вариант мне нравится больше.

— Ооо… как ты это читаешь? — Исмар показным жестом зевнул, прикрывая рот ладонью. — От одного названия клонит в сон!

— Неблагодарный, — Эйден хмыкнул, отряхивая пыль с рукава. — Это фундаментальный труд!

— Фундаментально скучный, — парировал Исмар.

Эйден театрально вздохнул:

— Вот поэтому ты останешься неграмотным варваром с мечом, а я — цивилизованным человеком с книгой.

Исмар усмехнулся, похлопал его по плечу:

— Зато какой потрясающий тандем! Я буду твоим клинком, а ты — моими мозгами.

Эйден замер на мгновение, посмотрел на друга. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, благодарное. Он кивнул:

— Да, идеальная комбинация. — Затем усмехнулся. — Но сейчас я бы не отказался от другой — запечённого каплуна и бокала подогретого вина.

Исмар рассмеялся:

— Кажется, что-то такое сегодня обещали на завтрак. Пошли.

Эйден кивнул, накинул на пыльные плечи кафтан и вместе с другом направился во внутренний двор замка. Ноги и руки мелко дрожали, на спине выступил пот, но он был доволен. Исмар повёл себя благородно, не став выставлять его полным неудачником, да и сам Эйден достойно продержался, хоть и всего пару минут.

— Тревожные вести? — Исмар нарушил молчание, когда они уже вошли во внутренний двор.

— Белые посланники обычно иные не приносят, — Эйден вздохнул. — Но в этот раз всё действительно паршиво.

Он замолчал, вспоминая прошлую ночь. Его лицо накрыла тень тревоги. Исмар молчал — ждал, зная, что другу нужно время, чтобы собраться с мыслями. И Эйден вскоре действительно прервал тишину:

— Лес начал действовать. Пропадают студенты, Университетские патрули разгромлены, опустели четыре деревни. И неизвестно, что с дядей, — Эйден сглотнул, — двоюродным братом моей матери.

— Паршиво, — Исмар запрокинул голову, подставляя лицо брызгам дождя, прикрыл веки. — Было ещё что-то?

Эйден покачал головой:

— Гонец только передал послание от ректора… и запрос на помощь. Больше ничего. Мордрейк сообщил, что он уже покинул замок.

— Да, — Исмар кивнул. — Видел его на рассвете в сопровождении солдат. Большой отряд, человек пятьдесят, не меньше.

— Да? — Эйден изогнул бровь и взглянул на друга, едва сдержав улыбку. Ночью у них с отцом завязался жаркий спор: Бреннар не желал выделять больше полутора десятков гвардейцев, а Эйден стоял на необходимости укрепления обороны Университета. Также пара десятков человек, видимо, направились на защиту границы Пламенного Предела с лесом. И ещё Эйден надеялся, что отец позаботился о помощи дяде. Нужно хотя бы убедиться, что у него всё хорошо. Ведь это был единственный человек, который связывал Эйдена с его почившей матерью.

— У тебя загадочный вид, — Исмар хмыкнул, искоса глядя на него. — Что-то задумал?

— А? — Эйден отвлёкся от размышлений и озадаченно прикусил нижнюю губу. — Нет, пока ничего особенного. Разве что только выяснить, почему вдруг проснулся лес.

— Опять в библиотеку к пыльным книжкам?

— И это тоже. Но сначала нужно поговорить с отцом. Кажется, он что-то знает. Но до этого — завтрак.

— Верно мыслишь, мой лорд, — Исмар взбежал по ступенькам на замковое крыльцо, посмотрел на Эйдена сверху вниз. — На сытый желудок и мозг работает лучше.

Эйден хмыкнул: сомнительное утверждение. Но спорить с другом не стал. К тому же, после недавнего спарринга пустота в желудке стала ощущаться особенно остро, напоминая о себе пока ещё тихим урчанием. Да и силы для разговора с отцом понадобятся.

Молодой лорд взлетел по лестнице наверх, поравнялся с другом, и они вместе шагнули в прохладную тень замковых коридоров.

Завтрак накрыли в малой столовой — уютной комнате в приватном крыле замка. Через высокое стрельчатое окно в восточной стене в помещение проникали приглушённые облаками лучи солнца, за стеклом в саду покачивали ветвями яблони, в их позолоченной листве алели крупные плоды.

В центре комнаты, под круглой кованой люстрой, стоял овальный дубовый стол, уже заставленный всевозможными блюдами: в центре красовался крупный запечёный каплун, фаршированный каштанами, яблоками и копчёной грудинкой, вокруг — блюда с тушёными овощами, дымящимся отварным картофелем, фермерским сыром, свежим хлебом и фруктами из сада. Рот наполнился слюной — и только теперь Эйден осознал, насколько он голоден.

За столом, на одном из массивных дубовых стульев, сидела девушка. Её рыжие волосы стянуты в тугой узел на затылке, несколько непослушных прядей выбились, обрамляя острое лицо с веснушками. Глаза серые, как грозовое небо, безучастно рассматривали яства на столе. Одета она была в шерстяной камзол с воротником-стойкой, застёгнутый на восемь блестящих серебряных пуговок, и тёмно-синие кюлоты, заправленные в высокие сапоги для верховой езды. Эйден едва сдержал ухмылку. Одежда сестры скорее подходила молодому офицеру, чем дочери лорда.

— Доброе утро, Кайла, — Эйден тепло улыбнулся сестре, прошёл в столовую. Исмар тенью последовал за ним.

Девушка отвлеклась от раздумий, повернулась к нему, и улыбка осветила её лицо.

— Брат, — она радостно кивнула ему, убрала рыжую прядь за ушко, но, заметив за его плечом пленника замка, вдруг замялась, опустила взгляд. На щеках вспыхнул и тут же погас румянец.

— Леди Кайла, — Исмар поклонился. — Доброе утро.

— Исмар, какая неожиданность, — девушка поёрзала на стуле, но быстро взяла себя в руки, мягко улыбнулась гостю. — Эйден, мог бы предупредить, что придёшь не один, я бы оделась более… подобающе.

— А по мне, ты прекрасно выглядишь, — Эйден подмигнул сестре. — Правда, Исмар?

— Абсолютно с тобой согласен, — молодой человек выпрямился, улыбнулся девушке. — Этот камзол идеально подчёркивает цвет волос миледи.

— С-скажете тоже… — Кайла вспыхнула, поспешила скрыть алеющие щёки за ладонями, отвела взгляд.

Эйден наклонил голову, пытаясь рассмотреть лицо сестры, с губ уже готовился сорваться колкий комментарий, но лёгкое касание Исмара к предплечью остановило его. Молодой лорд посмотрел на друга, и тот с мольбой в глазах покачал головой. Губы Исмара едва шевельнулись, произнося «Не стоит». Эйден ухмыльнулся, кивнул.

— А где отец? — он сразу заметил, что место во главе стола не накрыто, но задал вопрос сейчас, чтобы перевести тему. Лорд Бреннар редко пропускал завтраки.

Кайла нахмурилась:

— В покоях. Он всю ночь не спал, кажется. Утром Мордрейк сказал, что у него болит голова.

Эйден замер. Головная боль? Отец в последнее время частенько жаловался на это.

— Он в порядке? — осторожно спросил он.

Кайла пожала плечами:

— Мордрейк сказал, что это пройдёт. Но отец не хотел, чтобы его беспокоили. — Она прищурилась. — Хотя, если ты зайдёшь, он, наверное, не будет против.

Эйден кивнул, опустился на стул. Значит, отец тоже плохо спал. Тоже кошмары? Беспокойство за Предел? Или из-за того, что они друг другу наговорили днём?

— Ты что-то задумал, — Кайла подалась вперёд, прищурилась, рассматривая лицо брата.

— Я? С чего ты взяла? — Эйден невинно улыбнулся. — Ничего особенного, просто хочу вернуть ему плащ.

— Плащ? — сестра изумлённо вскинула брови.

— Угу, — Эйден кивнул, потянулся за каплуном. — Ночь выдалась тяжёлой, я уснул в библиотеке. Видимо, отец укрыл меня.

Девушка откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Усмехнулась:

— Вот как. Значит, и старый медведь способен на нежности.

— Не называй отца так, — напомнил Эйден, но без строгости. Кайла только фыркнула.

Исмар сидел напротив и тихо наблюдал за ними, потягивая вино. Эта семья была странной: отец суровый, сын учёный, дочь — воин в юбке. Нет, не в юбке — в кюлотах. Ещё более странно. Но в этом определённо что-то есть.

— Я слышала про гонца, — девушка задумчиво намотала на пальчик прядь огненных волос. — Тревожные вести?

— Угу, — Эйден кивнул. — Видимо, из-за них отцу нездоровится.

— Зато ты, я вижу, полон сил, — девушка ехидно улыбнулась, метнула быстрый взгляд на Исмара. — Я видела ваш утренний спарринг.

— Спарринг? То было форменное избиение, — фыркнул Эйден, жуя мясо. Последнее, что он ожидал — это такой резкий переход к его недавней минуте позора.

— Не знаю, я видела отточенную технику, грацию и скорость, — Кайла из-под ресниц бросила взгляд на Исмара. Он успел заметить это и от неожиданности вздрогнул, ударился мизинцем о ножку стола. Тут же стиснул зубы, чтобы не зашипеть от боли.

— Ты, видимо, не на меня смотрела, — Эйден хмыкнул, потянулся к бокалу.

— Ты как всегда проницателен, — Кайла хихикнула, подвинула брату кувшин с водой и с озорной улыбкой взглянула на Исмара. — И сколько раз ты уронил моего брата?

Исмар сверкнул зубами в улыбке:

— Один. Но Эйден продержался целых две минуты.

— Ого! Прогресс! Сколько было в прошлый раз?

— Тридцать секунд, — Эйден хмуро посмотрел на девушку над бокалом, перевёл взгляд на Исмара. — Вы, верно, издеваетесь…

Кайла рассмеялась — звонко, громко, совсем не по-дамски:

— Брат, я тебя люблю, но ты с мечом — это комедия.

— Зато ты и учебники — целая трагедия. — Беззлобно проворчал Эйден. Ему нравился смех сестры, нравилось видеть её такой — светящейся от радости. Ради такого он был готов терпеть её ехидство.

— Зато с мечом я управляюсь получше некоторых, — Кайла не удержалась и показала брату кончик языка. — Может, в следующий раз ты сразишься со мной? А Исмар будет зубрить формулы.

От последней реплики Исмар поперхнулся вином и закашлялся. Эйден бросил на него взгляд и захохотал:

— Формулы? Да Исмар быстрее выучит эльфийский, чем разберётся в каком-нибудь «Трактате о пропорциях».

— Мне кажется, ты его недооцениваешь, брат. Исмар…

— Гм, я всё ещё здесь, — подал голос молодой человек и покатал вилкой картофелину в тарелке. — Не заставляйте меня краснеть, миледи.

— Прости-прости, — Кайла хихикнула, посмотрела на Эйдена, но уже серьёзно, будто пыталась прочесть его мысли. — А почему ты вдруг вспомнил про эльфийский?

— Я пошутил, — Эйден отмахнулся, но тут же помрачнел. — Хотя… если мы не остановим лес, возможно, это будет полезно. Эльфы тогда станут нашими близкими соседями.

— Надеюсь, что не станут, — сестра покачала головой. — Слышала, что светским беседам они предпочитают стрелу в глаз собеседнику.

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь лёгким стуком серебряных вилок по фарфору. Угроза леса, до того призрачная, оказалась весьма реальной, и даже дружеская перепалка не смогла скрыть тревожность всех присутствующих о будущем — своём, друг друга, Пламенного Предела.

Наконец, молодой лорд отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой.

— Пойду навещу отца, — сказал он, поднимаясь. Исмар подскочил, было, следом, но Эйден жестом остановил его. — Останься, Исмар. Это может занять время.

Молодой человек кивнул и плавно опустился на место, откинулся на спинку стула. Он проводил взглядом Эйдена и, когда за тем закрылись двери, повернулся к Кайле.

— Может быть, вина? — неловко предложил он.

— Да, — девушка потупила взгляд и сжала пальцами ткань кюлотов на коленях. — Спасибо.

Глава четвёртая

Глава четвёртая

Мордрейк принёс плащ в покои Эйдена: аккуратно сложенный, он лежал на кушетке справа от двери. На столике для умывания молодого лорда ждала пара кувшинов с тёплой водой, мягкое полотенце, бритва и мыло, а на ширме поодаль висела чистая одежда.

Эйден заглянул в зеркало. Оттуда на него смотрел высокий угловатый молодой человек с двухдневной щетиной и растрёпанными рыжими волосами, припорошёнными пылью. Поперёк чересчур резкого прямого носа — багровый след ожога. Кончики ресниц опалены огнём. И эти глаза. Ему всегда указывали на его инаковость. Меченый. Изгой. И только покойная мать видела в этом не проклятье, а дар.

— Ну что ж, — Эйден усмехнулся своему отражению. — Зато меня сложно забыть.

Он встряхнул головой. Рыжие локоны разметались по лбу, в воздух взметнулось облачко пыли.

Ладно, нужно привести себя в порядок. Так, где тут мыло?

Четверти часа хватило, чтобы смыть пыль после утренней тренировки. Ещё столько же — чтобы побриться и переодеться. Наконец, отражение в зеркале стало чуть более приятным. Так гораздо лучше.

Он кивнул самому себе, убрал за ухо прядь волос и направился к выходу. У двери задержался, чтобы взять плащ отца. Пахнуло сонными травами — пустырником, валерианой, экстрактом пиона. Эйден вдохнул этот запах, смешанный с запахом шерсти, кожи и пота. На миг внутри потеплело, и это тепло заставило его прижать отцовский плащ к себе. Совершенно внезапно Эйден осознал, что Бреннар неумолимо стареет, а этот запах… он говорил о том, насколько сильно лорд Янтарного Пламени устал.

Вот, что отец имел в виду вчера, во дворе. Он хочет увидеть в сыне достойную замену до того, как эта усталость окончательно сразит его. Вот почему он так спешит.

Эйден опустил взгляд на тёмно-серую ткань плаща. Он не может подвести отца. Но…

— Надеюсь, и ты меня не подведёшь, отец, — прошептал молодой лорд и быстрыми уверенными шагами вышел из комнаты.

Покои Бреннара находились в той же башне на первом этаже. Не самое благоразумное решение, но единственно правильное в свете состояния здоровья лорда-правителя: пять лет назад, после очередного похода колени стали подводить его, и от былой удали не осталось и следа. В тот день он одержал очередную победу над человеком, но пал под натиском возраста.

Эйден быстро сбежал по стёртым каменным ступеням, прошёл по коридору, ведущему в дальнюю часть крыла, остановился перед массивной деревянной дверью.

Волна беспокойства на мгновение накрыла его. Он дрожащими пальцами расправил складки на тёмно-бордовом кафтане и поправил воротник, давая себе время успокоиться. И только после этого, набрав в грудь воздуха, трижды постучал.

— Входи, — последовал незамедлительный ответ. Эйден толкнул дверь, вошёл и замер на пороге — в кабинете, залитом солнцем, вновь выглянувшим из‑за туч, было ослепляюще-светло. А ещё — удушающе-жарко от растопленного камина. На спине моментально выступила испарина. Почему так натоплено? Отец никогда не любил жару.

Старый лорд сидел за столом у окна, зябко кутаясь в шерстяной кафтан, и что-то читал. Он удостоил Эйдена взглядом над пергаментом коротко бросил:

— Сын.

— Я принёс плащ. — Эйден пересёк комнату, ступил на жёсткий мех медвежьей шкуры у стола, остановился. — Спасибо.

Молодой человек положил плащ на край стола, на мгновение задержал ладонь на колючей шерстяной ткани, затем отступил.

— Не сюда, — отец даже не поднял на него взгляд, поёжился. — На плечи.

На плечи? Но ведь здесь так натоплено! Как бы он не перегрелся.

Ослушаться Эйден не посмел. Он развернул плащ, прошёл за спину отца, легко встряхнул полотно и накинул его на плечи старого лорда. На миг сжал их и с мимолётным ужасом осознал, какими они стали хрупкими. Бреннар удовлетворённо вздохнул.

— Не думаю, что ты только за этим пришёл. — Он указал пальцем на кресло. — Сядь.

— Верно. Я хотел справиться о твоём здоровье…— Эйден сел и тут же сощурился от солнца: кресло стояло прямо в освещённом квадрате.

— И? Убедился? — бледные губы Бреннара едва шевельнулись, произнося эти слова.

— Кайла сказала, у тебя болит голова…

— Кайла слишком много болтает. — Отрезал Бреннар и вернулся к пергаменту.

Эйден стиснул зубы. Она беспокоится о тебе, отец. И я беспокоюсь. Почему ты не хочешь это видеть?

Сын смотрел на отца, на эти тени под глазами, эти седые волосы и бороду, эти глубокие морщины на лице, на усталый взгляд. Когда он успел так состариться? Ещё каких-то десять лет назад отец мог легко поднять Эйдена на руки, а пять лет спустя разгромил Железный Кулак. Так почему это случилось так быстро?

Неужели тот последний поход так на него повлиял? Возможно, тогда случилось что-то, о чём ему, Эйдену, решили не сообщать?

Тишина в кабинете затягивалась. Пламя в камине потрескивало поленьями, за окном щебетали птицы, в углу тикали часы. Лорд Бреннар шумно дышал, глядя в послание. Но он не читал его, скорее, следил за сыном и ждал, когда тот перейдёт к делу.

— То, о чём говорил гонец… — Эйден, наконец, заговорил. — Подобное ведь уже случалось?

Отец поднял на него тяжёлый взгляд, отложил пергамент, и тот тут же свернулся.

— Случалось, — Бреннар кивнул, в его глазах мелькнула тёмная тень от воспоминаний о прошлом. — При твоём деде.

Старый лорд был верен себе и не разбрасывался словами. Но Эйдену казалось, что краткость в этом случае только мешала. Требовалась конкретика, но её приходилось буквально вытягивать из отца. Он сдержал вздох: разговор будет непростым.

— Расскажешь как всё было? Как удалось справиться? — Молодой лорд вперил взгляд в лицо отца, но тот остался непоколебим.

— Как и с людьми: огнём и мечом. Вырубили поросль, зашли в лес, выжгли опушку. Всё.

— Кто придумывал тактику и вёл людей? Ты? Дед?

— Я, — Бреннар раздражённо повёл плечами. — У меня было достаточно опыта, чтобы взять это на себя.

Он так говорил, будто тогда это было чем-то обыденным. Тогда почему от одного упоминания леса у него темнеет взгляд?

— А дед? Неужели он был в стороне всё это время?

Эйден не верил. По рассказам отца он помнил, что лорд Киран был отличным тактиком и мудрым правителем. Вряд ли он мог спокойно стоять в стороне.

Лорд Бреннар изменился в лице: ему не нравился этот допрос.

— Какое тебе дело? — Он резко встал, навис над сыном. Тяжёлый плащ свалился с плеч. Глаза гневно сверкали под кустистыми седыми бровями. Эйден инстинктивно отпрянул, всем телом прижавшись к спинке кресла. — Лес насытился и остановился. Это главное. И я «накормлю» его снова, раз он так просит.

Отец резко замолчал. В кабинете стало слышно, как в камине потрескивают поленья. Он медленно вдохнул — будто пересчитывая до десяти. А затем нащупал руками подлокотники кресла, тяжело опустился в него. Кажется, эта внезапная вспышка ярости высосала из него все силы.

Эйден смотрел на отца, не двигаясь, мысленно прокручивая его слова. Что значит лес «насытился»? И как отец собирается его «накормить»? Жертвоприношение?

Но задать вопрос Эйден не успел. Бреннар пришёл в себя: спина прямая, глаза холодны, на лице застыла непроницаемая маска.

— А ты, — он указал на Эйдена пальцем, — не смей и носа высовывать из замка. Понял?

Эйден поднял голову. В груди всё сжалось от одной простой, но унизительно горькой мысли: отец не доверяет ему. Пальцы сами собой стиснули ткань брюк. В горле застыл тугой комок обиды. Но он не смог промолчать.

— Почему? — голос молодого лорда прозвучал тихо, надломлено. — Ты думаешь, я не справлюсь?

— Просто сиди здесь и не лезь туда, куда не звали. — Холодно бросил Бреннар. — Это всё, можешь быть свободен.

Эйден выждал минуту. Он смотрел на отца, отец не сводил взгляда с него. Наконец, молодой лорд поднялся, отодвинул кресло так, что оно громко скрипнуло ножками по полу. Но пошёл не к дверям, а за спину Бреннара. Поднял плащ, с громким хлопком встряхнул его и снова набросил на плечи отца. Сжал их, наклонился к уху отца и сказал спокойно и твёрдо:

— Я разберусь. С твоей помощью или без неё.

Он отпустил плечи Бреннара, резко выпрямился и вышел, не обернувшись. Старый лорд проводил его усталым взглядом, шумно вздохнул, откинулся на спинку кресла, запрокинул голову, закрыл глаза. Пальцы сжали резные подлокотники — до хруста суставов, до боли, до побеления костяшек.

— Прости… — прошептал он в пустоту, обращаясь то ли к почившему отцу, то ли к ушедшему сыну.

***

Эйден стремительно шагал в библиотеку. Впервые за долгое время на его лице застыла хмурая непроницаемая маска: густые брови сведены к переносице, на лбу пролегла глубокая морщина, в глазах — холод, смешанный с тревогой.

Отец становился всё более невыносимым. Или это он, Эйден, так быстро менялся. Но это и неважно. Что действительно важно, так это то, что отец не говорит всей правды. И он всё выяснит, даже если старый лорд попытается ему помешать.

Слуги встречали его улыбками, но, столкнувшись с его потяжелевшим взглядом, спешили отвести глаза. Впрочем, их Эйден не замечал — сейчас голова была занята совсем другими мыслями.

— Эй, Эйден! Ты меня слышишь? — Исмар догнал его, положил руку на предплечье. Эйден вздрогнул, посмотрел на него. Взгляд на мгновение потеплел, морщина на лбу сгладилась.

— Это ты, — он постарался выдавить улыбку, но смог лишь едва заметно дёрнуть вверх уголок рта. — Прости, Исмар, не заметил.

— Выглядишь паршиво, — молодой человек встревоженно заглянул в глаза друга. — Разговор пошёл не по плану?

— Ни один разговор с отцом ещё не шёл по плану, — Эйден горько усмехнулся. — Но в этот раз я бездействовать не собираюсь.

— И что ты намерен делать?

— Перевернуть библиотеку, — хмуро бросил Эйден. — Ты со мной?

— Навести беспорядок в твоей святыне? — Исмар вскинул брови. — Веди!

— Тогда идём. На месте всё объясню.

Дверь в библиотеку, едва скрипнув петлями, закрылась. Эйден прижался к ней спиной и закрыл глаза, позволяя себе минуту слабости. Очень хотелось сползти на пол, закрыть ладонями лицо и просидеть так весь оставшийся день, купаясь в жалости к себе и обиде на недоверие отца.

Он привык делать как ему скажут, быть нужным и полезным, даже если приходилось ломать себя. Кто-то — не Эйден, — придумал для него эту «шкалу правильности», которой он должен был следовать. Кажется, настало время её пересмотреть и придумать собственное мерило своим поступкам.

— Показывай, где копать? — Исмар закатал рукава, окинул беглым взглядом стеллажи с книгами, обернулся к другу и заметил, как переменилось его лицо. — Эй, ты чего?

— Всё… всё в порядке. Просто устал. — Эйден потёр переносицу, со вздохом отделился от двери, прошёл к столику, где стояли кувшины. Плеснул себе вина в бокал. Исмар тихо подошёл, придвинул второй бокал. Они встретились взглядами — и поняли друг друга без слов. Эйден налил другу вина, и они вместе, не чокаясь, выпили.

— Что ж, — Эйден поставил бокал на место. — Начнём с конца. Ты ищи всё, что так или иначе связано с лесом и моей семьёй и выглядит подозрительно. А я… — он вздохнул, — я погружусь в своё генеалогическое древо.

— Ты хочешь, чтобы я перебрал это всё? — Исмар застонал, рассматривая стройные ряды книг на стеллажах, медленно повернулся к Эйдену. — Сжалься! Я отсюда до старости не выйду!

Эйден ухмыльнулся:

— Можешь считать это реваншем за утреннюю минуту позора на плацу.

— Хорошо, — Исмар картинно вздохнул. — Но если я ослепну от букв, вся вина ляжет на тебя.

— Ладно-ладно, — Эйден тихо засмеялся. — Опись на третьей полке стеллажа «А», слева, в зелёном переплёте. Только, прошу, бери книги по одной и ставь на место сразу.

Исмар смерил его долгим тяжёлым взглядом:

— Спасибо, конечно, но не так я себе представлял твоё предложение перевернуть библиотеку.

— Что поделать, я полон сюрпризов, — Эйден сочувственно похлопал его по плечу. — Ладно, за дело.

Родословная книга хранилась под замком в консоли между стеллажами. Ключи были только у членов семьи Янтарного Пламени, а записи мог вносить только писарь Университета в их присутствии. В книге содержалась информация обо всех предках, начиная с семерых основателей дома — от рождения и деяний до обстоятельств смерти.

Ключ он носил при себе — на простом шнурке на шее, рядом с обручальным кольцом матери. Им он отпер замок, достал тяжёлый талмуд в кожаной чёрной обложке с выгравированным фамильным гербом. С трепетом открыл книгу. На первой, жёлтой, с потемневшими краями, странице строгим почерком был выведен эпиграф:

Сей родословец начат в 841 году от Воцарения Всесущего рукою Эйдена Первого, Прозорливым прозванного, учёного мужа и брата Тайрона Первого, основателя Дома Янтарного Пламени и правителя Пламенного Предела.

Потомкам же завещаю: хранить книгу сию бережно и вписывать в неё истину — неугодную и славную равно, — дабы не померкли в веках имена владык Пламенного Предела и да не исказилась память о них.

Эйден благоговейно провёл пальцами по буквам. В сердце зародилась надежда — возможно, от книги Бреннар не утаил то, что пытался скрыть от сына.

Осторожно, чтобы не повредить старый пергамент, он открыл последние исписанные страницы. Взглядом скользил по строчкам биографии своего отца, где аккуратным почерком старшего писаря Университета были описаны его деяния за всё время правления. Вот заголовок — «Лорд Бреннар, четвёртый этого имени, пятнадцатый правитель Пламенного Предела».

Палец водил по строчкам: «Занял пост лорда-правителя Пламенного Предела четырнадцатого дня месяца Поздней Жатвы тысяча триста четырнадцатого года».

Двадцать девять лет назад. Но где информация об укрощении леса? Ага, вот она, почти в самом начале: «Возглавил кампанию в лес в возрасте двадцати одного года, стабилизировал обстановку и восстановил безопасность лесных рубежей».

Неужели отец прав — и никакого подвига в этом нет?

Эйден перелистнул страницы, погружаясь в биографию деда, лорда Кирана Третьего, прозванного Открывателем. О его жизни Эйден был наслышан немало, но вот о смерти… отец никогда не рассказывал, как он умер.

Вот, последние строки: «Скончался тридцатого дня месяца Золотого Серпа тысяча триста четырнадцатого года». Ни обстоятельств смерти, ни иных подробностей. Только это и эпитафия, написанная твёрдой рукой лорда Бреннара: «Он прошёл дальше карты. Пусть потомки пройдут дальше страха».

Эйден задержал взгляд на эпитафии. Вполне в его духе — коротко, но неоднозначно. Молодой лорд прочитал надпись несколько раз, запоминая.

Взгляд поднялся выше на странице, остановился на последней предсмертной записи в самой верхней части страницы: «Сделал последнее открытие. Отправился в лес». Почерк, коим были написаны эти слова, отличался от предыдущих заметок. Но был похож на почерк эпитафии. Запись внёс Бреннар — не писарь Университета.

Отец нарушил правило.

Эйден замер, пожирая глазами строки на пергаменте, проговаривая их про себя, впечатывая в память. Затем со свистом втянул воздух, будто собирался нырять — и стал быстро переворачивать страницы, задерживаясь лишь на последних записях. «Внезапно», «скоропостижно», «по воле Всесущего» — большинство жизнеописаний заканчивались примерно так, без указания обстоятельств. И всё это выглядело странно на фоне подробных описаний подвигов и деяний.

Хватит. Он захлопнул книгу, шумно выдохнул и навис над талмудом, опустив голову. И вдруг тихо засмеялся. «Вписывать в неё истину». Ха! Да вся эта книга — сплошные умолчания!

Последние слова он произнёс вслух. Они вознеслись под потолок, прозвенели там и затихли. Исмар поднял взгляд от своей книги, едва слышно вздохнул. Всё же Эйден был истинным сыном Янтарного Пламени — импульсивным, вспыхивающим каждый раз, когда видел несправедливость. И железное спокойствие самого Исмара иногда помогало его заземлять.

— И кого они защищают? — он встал за правым плечом друга и задал вопрос тихим, ровным голосом. Эйден медленно повернул голову, озадаченно взглянул на Исмара.

— Ложь может защищать только того, кто её породил. — Голос Эйдена был тихим, полным горечи. Он постучал пальцем по обложке книги. — Всех этих людей.

Исмар вздохнул, сокрушённо покачал головой.

— Весь этот мир построен на лжи. Кто-то спасает себя, кто-то — своих близких. Подумай, для чего и для кого всё это было сделано. А я пока поделюсь с тобой своими находками. Идём присядем.

Исмар подхватил несколько книг, провёл Эйдена к креслу у камина. Тот рухнул на мягкое сиденье.

— Я нашёл фразу, она повторяется во всех этих рукописях. — Исмар разложил перед Эйденом книги, открыл их, по очереди ткнул в каждую. — Вот, посмотри. «Стабилизировал обстановку и восстановил безопасность лесных рубежей». В каждой книге есть эти слова. И всё это — о подвигах разных лордов. Эти слова… они будто печать, не просто запись, не находишь?

Эйден медленно наклонился к книгам. Взгляд по очереди зацепился за одинаковые слова, написанные разными руками.

— Я уже видел эти строки, — сказал он, кивнул на родословную книгу. — Там. Слово в слово.

— Значит, это не один человек. Не один писарь. Это система. — Исмар тихо добавил то, что крутилось у Эйдена в голове. Он закрыл книги, отодвинул их на край стола, поднял взгляд на друга.

— Ох, — Эйден резко отстранился от стола, словно от жара, провёл рукой по лицу, потёр пальцами переносицу. — Они даже ложь пишут одинаковыми словами. Чтобы никто не задавал вопросов.

— Но мы их зададим. Ты их задашь. И найдёшь ответы. — Исмар уверенно кивнул, собрал книги, прижал к груди. — Давай сделаем по уму. Выпишем, в каких годах встречается эта фраза и у кого именно. Потом — к университетскому писарю.

Эйден слушал друга и понимал: он хочет как лучше. Но прямо сейчас эти подбадривания, эти попытки воззвать к рассудку не то, что не работали, они только делали хуже. А вот что точно могло помочь, так это дело. Дело, изнуряющее разум и тело.

— Нет, сейчас по уму не выйдет. — Наконец сказал Эйден, резко встал. Исмар заметил, как напряжены его плечи, как ходят желваки под острыми скулами. — Сначала нужно привести себя в чувства.

Он расправил складки на тёмно-бордовом кафтане и поправил воротник — механически, нарочито ровными движениями.

— Я в оружейную. Спущу пар и продолжим.

— Хорошо. Я буду здесь. — Исмар кивнул. — И… Эйден, не делай глупостей.

Молодой лорд остановился уже у самой двери, обернулся, холодно улыбнулся:

— Я не глупый. Я злой.

Он вышел, оставив друга одного. Исмар взглянул на не запертый родовой талмуд, на одинаковые слова в разных книгах — и впервые за вечер нахмурился. Потом сел, взял лист пергамента, перо, чернила и вывел первую строку «Опись лжи Янтарного Пламени».

Рассудительность всегда была сильной стороной Эйдена. По крайней мере, он привык так о себе думать. Но сегодня от знаний, что вскрылись в библиотеке, внутри всё бурлило и жгло — так, что хотелось ударить даже не человека, а воздух.

Он шёл на автопилоте и, чтобы не сорваться, отсчитывал шаги — ровно, упрямо, как будто этим мог удержать себя в границах.

… Сто семьдесят три…

Он сбился дважды, но пересчитывать не стал — это не играло роли. Важно было другое: пока он считает — он не сорвётся.

Вот дверь покоев. Ключ в кармане. Пальцы непослушные: попали в замочную скважину только с третьего раза. Два поворота — открыто.

Нужны чертежи и янтарный порох. Работа вернёт разум на место.

Четырнадцать шагов. Стол. Ящик. Замок. Листы на стол. Нужный — в руку. Колба — во внутренний карман. Остальное — обратно под замок. И в мастерскую.

Он насчитал больше тысячи шагов от замка до оружейной мастерской — массивного каменного строения с высокой куполообразной крышей. Остановился перед тяжёлой деревянной дверью, с силой потянул её на себя. В лицо пахнуло жаром горна, в ноздри ударил запах горячего железа, дыма, угольной пыли и кожи. От этой смеси защипало в глазах — молодой лорд быстро заморгал, смахивая выступившие от едкой гари слёзы.

— Милорд Эйден! — из кузницы показалась лысая голова оружейного мастера. Пышные усы мужчины взъерошились над растянувшимся в улыбке ртом. — Давненько вас не было! Вы проходите, я сейчас!

Оружейник, мастер Роран, был едва ли не единственным человеком во всём замке, разделявшим страсть Эйдена к изобретениям. Он был первым, кто показал тогда ещё совсем юному мальчику, как сушить селитру, и прикрывал перед лордом Бреннаром, когда молодой лорд сбегал с уроков по фехтованию.

То ли жар в кузне, то ли радушный приём Рорана растопили лёд, сковавший сердце молодого лорда. Губы Эйдена тронула улыбка. Он по привычке наклонился, входя в низкий дверной проём, прошёл к чертёжному столу, разложил на нём чертёж, склонился над ним, изучая выверенные линии.

— Предположу, у вас есть новости по янтарному пороху? Надеюсь, хорошие? — Роран приблизился, на ходу снимая кузнечный фартук, заглянул через плечо Эйдена. — А это что? О, позвольте взглянуть!

Эйден с улыбкой шагнул в сторону, пропуская оружейника к чертежу. Всё же, дело было в мастере Роране. В этой его непосредственности, простоте и заинтересованности в Эйдене не как в своём господине, а как в коллеге.

— Ага… мушкетон… — Роран навис над чертежом, потом прищурился. — Постойте. Это не мушкетон. Вы казённик режете. — Он ткнул пальцем в заднюю часть ствола. — Крышка? Клин? А где затвор?

— Верно подметили, мастер, — Эйден лукаво улыбнулся. — Я придумал кое-что новое. Я хочу заряжать оружие не с дула, а с казны. Так быстрее и безопаснее.

— Так, — Роран кивнул и вмиг посерьёзнел. — Значит, казённик укрепляем. И уплотняем. — Мастер постучал ногтем по месту стыка. — Иначе порох ударит не только в металл, но и в лицо.

— Вы правы. — Эйден указал пальцем в линии на пергаменте. — А сверху — обручи, они возьмут нагрузку на себя.

— Полагаю, материал — кованая сталь? — Оружейник искоса взглянул на Эйдена. Тот кивнул и улыбнулся, разглядывая выражение лица Рорана: удивлённое, задумчивое и, вместе с тем, предвкушающее.

— Хм… — Роран почесал затылок. — Сталь я ковал. Но так, чтобы не повело ствол и канал… Это работа тонкая, требовательная. На факт, что сразу дам результат.

— Значит, будем работать пока не получится, — Эйден поднял взгляд. — Начнём с пары «жертвенных» стволов. Мне важнее понять предел, чем сделать сразу красиво.

Роран усмехнулся одними усами:

— Вот за это я вас и уважаю, милорд. Ладно. Такого я не делал. Но хочу попробовать.

Эйден просиял:

— Прекрасно! Предлагаю начать прямо сейчас! И заодно, — он извлёк из внутреннего кармана кафтана колбу с янтарным порохом и покачал ею перед собой. Порох с шелковисто-золотистым мерцанием перекатывался за стеклом. — Придумаем одёжку для этого.

— Оооо, — Роран разулыбался, протянул руку к колбе, и Эйден вложил склянку в его мозолистые пальцы. Мастер покатал колбу в ладони, рассматривая завораживающее мерцание пороха. Он поднял взгляд на Эйдена, в его карих глазах вспыхнуло нечто мальчишеское. — Хорошая работа всегда красивая, милорд. Одёжку этому мы тоже сделаем под стать. И у меня уже есть пара идей. Пустите старика к пергаменту и карандашу — я вам всё покажу!

Глава пятая, ч. 1

Иволга думала, что знает лес. Что он делится с ней своими секретами. Что она может слышать малейший его шёпот. Но лес, кажется, знал её лучше. Поэтому прятал самые сокровенные тайны.

Эльфийка много раз наблюдала, как к нему приходят люди. С дарами и жертвами, с мольбами, таинствами и ритуалами. Лес отпускал их — милостиво, снисходительно, безмолвно обещая исполнить их просьбы. И он держал слово.

Удивительно. Для леса — слишком мягко.

Но все эти люди, приходившие сюда, к алтарям у упавших деревьев и трухлявых пней, неумолимо менялись. Каждый раз в них появлялось что-то новое. Сначала это был навязчивый кашель, будто что-то мешалось в горле. Потом менялся запах: становился едва уловимо сладковатым и усиливался после каждого возвращения. Следом был тонкий зеленоватый узор на коже, будто клеймо, — у всех в разных местах, но одинаковый, похожий на пока не развернувшийся молодой побег. Наконец, с последним визитом менялось поведение — движения заторможенные, речь замедленная, певучая, взгляд стеклянный.

Это не было милостью леса. Это было всего лишь отсрочкой — меткой. И Иволга поняла это слишком поздно.

Лес изменился. Ему потребовалось всего двадцать девять лет — ничтожный срок по эльфийским меркам. Раньше он действовал в лоб. Теперь — хитрее, терпеливее. А ещё он научился обманывать — даже Слышащих. Это было хуже всего.

И вот лес начал действовать. Корни и топи расползались даже там, где вчера была вымощенная камнем дорога. Ростки просыпались в деревнях — и звали родителя.

Потом он стал брать людей. Патрули в белом, студентов после попойки, парочку на лугу у молодой поросли. Он их проглотил.

Единственным, кто вышел живым, был возничий, что убил своего господина с лебедем на гербе. Его вывела Иволга — и начала сомневаться, что поступила тогда правильно.

Теперь она его ищет. Не для того, чтобы убить. А чтобы попытаться спасти — если не его, то хотя бы тех, кто окажется рядом.

Иволга стояла на границе чащи. Лес кричал ей в спину. Требовал остановиться. Но она притворялась глухой. Шаг — и боль прошила тело, точно заноза: от щиколоток к сердцу. Шрамы на коже вспыхнули зелёным, раскалились, словно кто-то насыпал на них тлеющие угли.

Это значило «Ты моя». И это правда. Но в этот раз она не может остаться в стороне. То, что лес делает, слишком жестоко даже для него.

Эльфийка с шипением втянула воздух сквозь зубы.

— Только не снова. Не так, — выдохнула она. Перед глазами всё плыло. Но девушка знала: боль отступит. На время. Главное — успеть.

Иволга пошла вперёд — медленно, едва переставляя ноги, затем всё быстрее. Лес хлестал её болью, словно пронзая тело острыми шипами, цеплялся за лодыжки ползучими корнями. Но, едва различая дорогу из-за застлавшей глаза пелены, она продолжала идти и только ускоряла шаг, пока не сорвалась на бег.

Лес крикнул в последний раз — надрывно, тысячами мёртвых голосов. А потом в груди будто лопнула струна. И боль прошла. Слишком легко. Лес отпустил её, но не потому, что она победила.

Он понял: болью её не остановить.

В предрассветных сумерках мелькнул силуэт — кто-то быстро пересёк дорогу, нырнул в лес. Иволга остановилась:

— Стой!

Но силуэт уже скрылся.

Морок или человек?

Из редколесья донёсся кашель. Она прислушалась. Кашель не прекращался. Она уже слышала его не раз — хриплый, с надрывом. Так кашляли те, кого «помиловал» лес. Проверить?

Эльфийка сделала шаг, и лес зашевелился — в ветвях зашумели птицы, ветер ворвался в кроны, со звоном перебирая золотые и багряные листья. Он пытался помешать ей услышать. Убедиться.

Иволга сделала несколько шагов, замерла, закрыла глаза и задержала дыхание — так слух становился острее. Кончики острых ушей шевельнулись, улавливая звуки: треск ветвей, шорох лесной подстилки под мышиными лапками, шелест чешуи змеиной кожи. И кашель. Сухой, повторяющийся, монотонный. Неправильный кашель. Слишком ровный. И неживой — без судорожного вдоха, дрожи горла, пауз, рывками выталкиваемого воздуха.

Это не человек. Морок. Лес хотел, чтобы она повернула не туда.

Эльфийка опустилась на корточки, коснулась пальцами земли, прислушиваясь уже к ней. Корни там, куда скрылась тень, были слишком живыми — пульсировали, потрескивали. Лес словно хотел привлечь её внимание. И у него получилось. Но Иволга заметила и кое-что другое: в противоположной стороне царила тишина. Вязкая. Тяжёлая. Как болотная вода.

— Играешь, — уголки губ эльфийки едва заметно дёрнулись вверх. Она встала и направилась туда.

Земля скоро стала мягче. Трава сменилась молодым мхом. Под ногами захлюпала вода. Запах сырости смешался со сладостью спор. Топи. Старый приём леса — затопить земли, затем прорасти в мутной вонючей воде.

Впереди показались силуэты домов — деревня. Девушка осторожно приблизилась, осматриваясь. Деревянный частокол покосился, ворота лежали на земле, дома с затопленными порогами зияли чёрными провалами окон, двери — настежь, словно раскрытые в немом крике рты. Повсюду — тошнотворный смрад гниения. Улица залита мутной жижей, поросла молодыми побегами: те тянулись к домам, будто хотели зайти. И ни души. Деревня погибла быстро. Возможно, жители даже не успели понять, что происходит.

Иволга медленно выдохнула. Здесь уже нечего делать, нужно идти дальше. Она обогнула деревню. Вышла на тропу, но та почти сразу затерялась между кочками, утонула в болотной воде. Пришлось идти наощупь.

Ещё немного — и между чёрными кочками проступили ровные ряды деревьев. Яблони. Стволы почернели, на коре поблёскивает зеленоватый узор — как на коже у заражённых. Листья осыпались, плоды сгнили, сморщились. Воздух пахнет не яблоками — сладостью спор.

Иволга знала этот сад. Люди, следящие за ним, приходили в лес, просили не трогать урожай. Лес сдержал обещание по-своему.

Для сада всё было кончено. Но Иволга знала — для леса это только начало. Она подняла голову, рассматривая медленно светлеющее небо. И замерла.

Впереди, за садом, поднимался чёрный столб дыма.

***

Виконт Ирвин, сюзерен и шурин лорда Бреннара из дома Янтарного Пламени, в своей жизни имел две большие страсти: к лошадям и порядку. На первых держалось его собственное здравомыслие, а на втором — всё в его доме: от книг учёта до нужников.

Он очень не любил, когда случалось что-то, что нарушало привычный уклад жизни. Но не мог даже предположить, что однажды весь порядок рухнет из-за лошадей.

Это были две прекрасные зильберрос. Порода, выведенная для правящей семьи Серебряной воды. Компактные, с мощной, высоко посаженной шеей, крепкой спиной, сильным задом, слегка покатым крупом, с выпуклой головой и аккуратными прямыми ушами. И окрас пречудный: белый с небольшими тёмно-серыми пятнами по всему корпусу.

Просто так таких лошадей было не достать, а тут судьба сама преподнесла подарок: жеребец и кобыла в самом расцвете лет! Но владеть такими животными человеку, далёкому от семейства Серебряной воды, было преступлением. Поэтому, как бы Ирвин ни хотел оставить этих великолепных, прекрасных, ладных лошадок, ему пришлось направить в Вассершлот голубя, а продававшего их старика — запереть до разбирательств.

Но не прошло и дня, как тот занемог.

Сначала — кашель. Сухой, надсадный, будто у старика в горле застрял комок пыли. Ирвин велел отметить это в журнале, как отмечали всё в этом доме: время, частоту, характер. Три приступа за утро, два — после воды. Просто кашель, без мокроты или крови.

На вторые сутки появился запах. Не гниль, не лекарственная горечь, а что-то приторно-сладкое, неуместное для конюшни. От него зильберрос в ближайших денниках занервничали: кобыла била копытом в стену, жеребец шёл боком и дёргал шеей. Кони так ведут себя при змее или пожаре, а не при больном старике за перегородкой.

Ирвин распорядился переставить обоих зильберрос в дальний ряд. Лично проверил замки на их денниках. Потом ещё раз прошёлся по конюшне и убедился, что ветер тянет от каморки не в сторону лошадей.

Семейного лекаря звать к оборванцу не стал — это было бы нарушением порядка не меньшим, чем впустить грязного нищего в дом без приглашения. Вместо того велел привести деревенского знахаря: пусть посмотрит и скажет — заразно или нет.

Знахарь пришёл к вечеру. Постоял на пороге каморки, морщась от сладкого духа, попросил воды и тряпицу на рот. Осмотр занял четверть часа и не принёс ничего, кроме тревоги. Знахарь мямлил, часто кланялся, извинялся. Говорил, болезнь неведома. Мол всё повидал на веку, но такое — впервые.

Тогда Ирвин сам заметил метку. На плече старика, ближе к ключице, под грязью проступал тонкий зеленоватый узор — как скрученный побег. Не синяк или ожог. Не след от клейма. Рисунок выглядел так, будто его выгравировали изнутри.

— Это что? — спросил Ирвин ровно.

Знахарь ответил не сразу:

— Плохое, господин.

В следующие дни стало хуже. Носильщик еды — мальчишка из дворовых — докладывал каждый раз одно и то же: старик ходит кругами, по стенам, от двери к углу и обратно. Не ложится. Не говорит. Не просит воды. Только мычит — монотонно, как корова перед забоем.

Ирвин слушал и отмечал в журнале: одно и то же время, один и тот же маршрут, один и тот же звук. Слишком ровно.

Тогда он велел усилить караул у каморки. Не из жалости — из расчёта.

Порядок держится на том, что всё находится там, где ему положено быть.

А этот старик выбивался из этого правила.

Но в один день звуки прекратились. И эта тишина была даже более неправильной, чем предшествовавший ей шум.

Это обнаружил сам Ирвин незадолго до рассвета, во время обхода конюшни. Он проверял, всё ли в порядке с лошадьми, есть ли овёс, вода, закрыты ли денники. И заметил: в конюшне тихо. Слишком тихо и спокойно для места, где стоят две дюжины лошадей. А ещё увидел: все животные жмутся к одной стороне денников. И сторона эта — дальняя от каморки.

Он посмотрел на дверь комнаты, где был заперт старик. Караульный в сине-чёрной форме на месте — только что сонно зевал, но вытянулся в струнку, едва его коснулся взгляд господина. А за дверью — тишина.

В несколько больших шагов хозяин поместья Верхнего Сада преодолел расстояние, отделявшее его от каморки. Остановился перед караульным, снизу вверх строго зыркнул на него из-за толстых стёкол очков.

— Тишина давно?

Караульный удивлённо моргнул, мотнул головой к двери, будто убеждаясь, что она на месте. Снова вытянулся по стойке смирно и ответил:

— Давно, господин!

В царящей тишине эти слова прозвучали особенно звонко. Ирвин поморщился. Не столько от громкости голоса, сколько от того, что кто-то снова отказался соблюдать правила.

— Почему не доложил? — виконт понизил голос, заговорил вкрадчиво, как хитрый змей.

— Так это… — Караульный замялся. — После смены, хотел-с доложить.

В янтарных глазах виконта вспыхнули молнии. Всесущий, кто только берёт на службу этих оболтусов! Нужно немедленно переговорить с командиром стражи. Но до этого…

— Открывай! — рявкнул он, и караульный, вздрогнув, достал ключи, стал судорожно искать в связке нужный. Ирвин смотрел на него, сложив руки на груди и нетерпеливо притоптывая ногой. Затем, картинно вздохнув и закатив глаза, вырвал связку из неуклюжих пальцев охранника, выцепил нужный ключ, вставил в замок и открыл его.

Из распахнутой двери пахнуло гнилостно-сладкой вонью. Мужчина спрятал нос и рот в сгибе локтя, чтобы хоть немного приглушить запах и прогнать подступивший к горлу комок тошноты. Осмотрел помещение. В догорающем пламени свечи увидел силуэт старика — он неподвижным бесформенным комом лежал справа от двери, в углу.

— Свет! — скомандовал виконт. Караульного как ветром сдуло, а всего парой мгновений спустя в протянутую руку господина лёг фонарь.

Ирвин медленно осветил комнату. Отметил детали — как делал всегда. И заметил то, чего в докладах не было.

На стенах — следы человеческих ногтей. На полу — лужи рвоты и испражнений. Старик лежит, выгнув спину дугой, вцепившись окровавленными пальцами в соломенный пол. Дышит, едва заметно раздувая ноздри.

Живой.

Кожа на руках расчёсана до ссадин. Покрыта багровыми волдырями. Голова повёрнута набок, глаза широко открыты, слепо смотрят перед собой, рот приоткрыт, будто пытается улыбнуться.

Странная болезнь. Неправильная. Старик похож на сломанную куклу, а не на человека.

Раздался сухой щелчок, будто сломали ветку. Старик шевельнулся. Ирвин поднял фонарь выше, замер.

Голова старика едва заметно повернулась.

Зрачки, до того стеклянные, резко дёрнулись, двумя точками встали на виконте. Взгляд был нечеловеческим. Не звериным.

Неживым.

Фонарь в руке дрогнул. Пламя заплясало. Виконт резко отпрянул. Уткнулся спиной в грудь охранника. Повернул к нему голову и заметил маску ужаса на побелевшем лице.

— В… выходим, — прохрипел Ирвин. — Быстро. Ну же!

Он толкнул охранника в грудь, тот отшатнулся, выпал в конюшню — и тут же бросился в сторону, к пустому ведру, согнулся в приступе рвоты. Виконт вывалился следом, захлопнул дверь, прижался к ней спиной. Желудок свело, рот наполнился желчью. Сердце бешено колотилось в ямке между ключицами, готовое вот-вот выскочить.

Лошади. Нужно спасать лошадей. Скорее.

Эта мысль вернула ему голову на место. Он отделился от двери, рванул к денникам. Колено предательски хрустнуло, прожгло болью. Но Ирвин даже не поморщился — не до того.

Он шёл быстро, хромая, почти бегом, на ходу дёргая щеколды и распахивая ворота денников. Лошади вытягивали шеи, провожали его взглядом, выходили и, настороженно косясь на каморку, брели в дальний край конюшни.

Ирвин понял неладное на последнем деннике — на зильберрос. Животные не вышли наружу. Они столпились в углу, за спиной самого крупного жеребца. Кобыла‑зильберрос тоже прижалась к табуну.

Шеи натянуты, ноздри раздуваются. Уши у всех смотрели в одну сторону. На каморку.

Раздражение вспыхнуло — и тут же погасло от одной,в спыхнувшей красным в сознании, мысли: я закрыл дверь?

Виконт замер, обратил взгляд на каморку. И увидел щель. Тень.

Он не повернул ключ.

Скрипнули петли. Дверь качнулась.

Старик вышел. Неловко, дёрганно переставляя ноги. Остановился. Поднял голову — не на Ирвина, а в пустоту. И вдруг нашёл его взглядом. Хрустнула шея. Голова резко легла правым ухом на плечо. Воздух задрожал. Рот старика открылся, губы шевельнулись, из горла вырвалось хриплое:

— Seln ves en.¹

И старик замертво рухнул в солому.

Ирвин сделал неуверенный шаг к нему. Всё кончилось?

Нет.

События понеслись стремительно — как породистый рысак на бегах. Лохмотья на старике вздыбились. Слух разрезал треск рвущейся… нет, не ткани — человеческой плоти. Волдыри на коже мертвеца завибрировали, взорвались, разбрызгивая кровь, смешанную с гноем.

Треск нарастал, стал резче, будто трещали сухие ветки. Или кости. Мёртвое тело выгнулось — и из-под рёбер, сквозь кожу, проступили корни, как пальцы. Они нащупали солому и ввинтились в землю.

Раздался крик. Это был охранник, стоявший всего в паре шагов от трупа. По лицу, шее, рукам и сине-чёрной униформе тягуче стекала кровь мертвеца, забрызгавшая его при первом всплеске. Он побелел, задрожал, метнулся влево, вправо. И побежал.

Заржали лошади. Стоявший первым жеребец взвился на дыбы, рванул в карьер. Остальные — за ним. Ирвин едва успел отпрыгнуть. Упал, откатился — во что-то вязкое, тёплое, смердящее. Кровь старика.

Рядом что-то шевельнулось. Ирвин поднял голову. Слепо щурясь сквозь разбитые стёкла очков посмотрел на труп. Корни копошились, белыми червями расползаясь в стороны.

Что-то влажное, холодное, коснулось ноги. Обхватило лодыжку. Виконт с силой дёрнул ногу — корень отпустил его. Слишком легко, будто всего лишь примерился. Ирвин неловко встал. Правое колено прошило болью, нога предательски подогнулась. Нет, только не сейчас!

Лошади обезумели. Они метались вокруг, сносили вёдра, переворачивали корыта, врезались в опоры и громко, надсадно ржали. Между ними с воплями метался стражник. Недолго. Конь повалил его наземь. Хрустнул проломленный череп. Крик оборвался. Как и жизнь охранника. Такой была цена паники.

Ворота. Нужно открыть ворота.

Подволакивая ногу, едва различая путь, старый виконт пробирался к выходу. Лишь чудом не попав под копыта разгорячённых лошадей, он достиг ворот. С трудом сдвинул тяжёлый засов, плечом налёг на створку. Воротина поддалась, с низким металлическим скрипом распахнулась.

Всего на мгновение лошади замерли. И устремились на выход.

Он обернулся — и увидел белое пятно груди жеребца. Удар. Мужчина отлетел в сторону, ударился затылком о землю. Воздух выбило из лёгких. Боль пронзила тело. Перед глазами вспыхнули искры, сознание поплыло.

Лошади всё выбегали и кружили по мощёному двору, выстукивая копытами неровный ритм. От конюшни потянуло дымом.

«Пожар. Всё пропало...» — пронеслась последняя мысль, и сознание покинуло его.

____

¹ Seln ves en — «Я заберу своё», эльф.