Читать книгу: «Вороны. Проклятье над Чернолесьем»

Пролог: Кровавая осень 1766 года

Рассвет в Чернолесье в то утро был похож на кровоподтек. Багровые разводы зари расползались по небу за зубчатой стеной ельника, окрашивая тяжелые тучи в цвета запекшейся крови. Свет пробивался робко, нехотя, словно знал, что ему предстоит осветить.

Октябрь вступил в свои права с жестокостью разъяренного зверя. Землю на главной – и единственной – площади города покрывал не иней, а корка грязи, схваченная первым морозом. Она хрустела под ногами сотен людей, собравшихся здесь задолго до рассвета. Городок Чернолесье, затерянный в глубине непроходимых лесов, жил своей медленной, сонной жизнью, но сегодня он пробудился в лихорадке.

В центре площади, на дощатом помосте из грубо отесанных бревен, стоял столб. К нему цепями была прикована та, кого называли ведьмой.

Агата. В городе ее звали просто – «белоглазая шептунья». Она жила на отшибе, у самого кладбища, в избушке, вросшей в землю по самые окна. Люди приходили к ней тайком: кто за приворотным зельем, кто за отваром от хвори, кто – чтобы вытравить плод греха. Но этим летом случилась беда. Сначала пересох ручей, питавший город. Потом коровы одна за другой стали дохнуть в страшных муках, раздуваясь на глазах. А когда в сентябре пропал ребенок – сын мельника, ушедший в лес за грибами, – терпение лопнуло. Вспомнили всё: и ее бельмастые глаза, и черного кота на крыльце, и то, что вороны всегда кружили над ее домом, словно сторожили покой хозяйки.

Староста Игнатий Громов, грузный мужчина с тяжелой челюстью и глазами-буравчиками, стоял на возвышении рядом со столбом, кутаясь в шубу из волчьего меха. Его дыхание вырывалось густыми облаками пара. Рядом с ним суетился попик отец Никодим, тряся кадилом, но дым ладана не мог перебить кислый запах страха, исходящий от толпы.

– Люди чернолесские! – глас старосты прокатился над площадью, густой и вязкий, как смола. – Зрите! Долго терпел Господь наши муки, долго терпела земля наша, но ныне пришел час расплаты!

Толпа загудела, заколыхалась. Кто-то выкрикнул ругательство, кто-то истово перекрестился.

Агата не смотрела на них. Ее голова была опущена, седые космы, цвета старого пепла, закрывали лицо. Одета она была в грязное рванье, которое не грело в этот промозглый час. Казалось, она не чувствует холода. Она не реагировала на выкрики, на комья грязи, которые иногда прилетали в нее из толпы.

Староста развернул свиток, густо исписанный церковной вязью.

– По приговору мирскому и благословению церкви, раба божья Агата, ведомая дьяволом и наславшая порчу на скот и людей, приговаривается к смертной казни через сожжение на костре, дабы очистить огнем свою черную душу и спасти град наш от погибели!

– Жги ее! – взвизгнула какая-то баба в первом ряду, с перекошенным от злобы лицом. – Чтоб повыла, как наша скотина выла!

– Пусть горит, иродова сила!

Агата медленно, очень медленно подняла голову. Тишина упала на площадь мгновенно, жестко, будто ее придавило невидимой плитой. И в этой тишине все увидели ЕЕ глаза. Они были белыми. Совершенно белыми, без зрачков, без радужки – как два матовых, вываренных яйца. Но смотрели они не слепо. Они видели. Они пронизывали каждого насквозь.

Губы Агаты тронула едва заметная, жуткая усмешка. Она смотрела не на палача, не на старосту и не на беснующуюся чернь. Ее взгляд, лишенный зрения, был устремлен выше. Туда, где на почерневших от сырости коньках изб, на голых ветвях старых вязов, росших прямо на площади, сидели они.

Вороны.

Их было много. Не десяток, не сотня. Казалось, все вороны Чернолесья и окрестных лесов слетелись сюда этим утром. Они сидели молча, неподвижно, нахохлившись, словно черные, обуглившиеся плоды. Они не каркали, не перелетали с места на место. Они просто ждали, уставившись на площадь бусинками глаз.

***

Два часа ушло на то, чтобы подготовить казнь. Палач, угрюмый детина в кожаном фартуке, натаскал к ногам Агаты вязанки хвороста и сухих поленьев. Полил их смолой из ведра. Едкий запах разнесся по площади, заставляя людей морщиться, но никто не уходил. Праздник смерти только начинался.

Староста Громов подал знак. Палач высек огонь, поднес трут к смолистой стружке. Пламя вспыхнуло неохотно, сначала маленькое, сиротливое, но через минуту весело затрещало, облизывая сухие ветки. Дым повалил густой, черный, жирный.

Агата дернулась в первый раз, когда дым окутал ее ноги. Она закашлялась, но не закричала. Толпа затаила дыхание, ожидая чуда или ужаса.

И ужас пришел.

Когда огонь добрался до подола ее рваной юбки, лизнул босые, синие от холода ноги, Агата вскинула голову к небу. И закричала.

Это был не человеческий крик. Он был низким, вибрирующим, он, казалось, шел не из горла, а из самой земли. Он перекрыл треск пламени, заглушил испуганный вздох толпы. И в тот же миг тишина, висевшая над городом, лопнула.

Сначала это был звук, похожий на шелест листвы при урагане. Потом он превратился в нарастающий гул тысяч крыльев. Черная туча, сорвавшаяся с крыш и деревьев, заслонила солнце.

– А-а-а! – заорал кто-то в толпе, но его крик потонул в общем визге ужаса.

Вороны падали с неба. Они не пикировали изящно, как хищники. Они именно падали камнями, целенаправленно, яростно врезаясь в людскую массу. Площадь превратилась в кипящий котел.

Староста Громов, только что самодовольно улыбавшийся в бороду, отшатнулся, когда огромный ворон, размером с доброго индюка, спикировал прямо на него. Крылья птицы хлестнули его по лицу с такой силой, что из рассеченной брови брызнула кровь. Громов замахал руками, пытаясь отбиться, но птица была не одна. Десятки черных тел облепили возвышение.

Визжали женщины. Палач, выронив факел, пытался закрыть лицо руками, но вороны впивались в его толстые предплечья, выдирая куски мяса сквозь кожух. Люди метались по площади, спотыкаясь, падая, топча друг друга. Но спастись было негде.

Самый страшный крик раздался со стороны колодца. Молодая баба, та самая, что кричала «жги ее!», упала на колени. Ее лицо было залито кровью. Над ней сидел ворон, ритмично, деловито дергая головой. Он выклевывал ей глаза. Хлюпающий звук, с которым клюв погружался в глазницы, был слышен даже сквозь общий шум. Женщина уже не кричала, она только сипела и билась в конвульсиях, а ворон, добив свое дело, вспорхнул, оставив две черные, кровоточащие дыры там, где только что были глаза.

Другая сцена развернулась у лавки мясника. Старый кузнец, здоровенный мужик, схватил полено и попытался сбить птицу, кружившую над ним. Он замахнулся, но тут же три ворона вцепились ему в спину. Он пошатнулся, упал лицом в грязь, и в ту же секунду его голова оказалась облеплена черными перьями. Клювы работали как долота, выбивая из черепа мягкую, желанную плоть.

Кровь смешивалась с грязью, с черным пеплом от костра, в котором корчилась Агата. Ее тела уже почти не было видно за стеной огня, но проклятый крик, казалось, все еще висел в воздухе, направляя птиц.

Игнат Громов, забыв о гордости, скатился с помоста и пополз, зажимая руками голову. Вокруг него царил ад. Он видел отца Никодима, который, задрав рясу, пытался забежать в церковь, но вороны клевали его в тонзуру, и священник пал на паперти, истекая кровью. Но самый огромный ворон, с глазами не черными, а серебристыми, с металлическим отливом, неотступно следовал за старостой.

Тяжело хлопая крыльями, птица опустилась прямо перед Громовым, преграждая путь. Староста замер, глядя в эти жуткие, разумные глаза. Ворон наклонил голову, будто изучая жертву, а затем резко прыгнул вперед. Удар клюва пришелся прямо в лицо. Острая боль пронзила левый глаз, мир окрасился багровым. Громов заорал диким голосом, пытаясь оторвать птицу от своего лица, но ворон сидел мертвой хваткой, а клюв его уже методично выскабливал глазницу. Хрустнуло что-то внутри черепа, и боль стала нечеловеческой, выжигающей сознание.

***

К полудню все стихло так же внезапно, как и началось.

Костер догорал. От Агаты осталась лишь горка пепла и обугленные, неестественно скрюченные кости, которые все еще держали цепи. Ветер, холодный и резкий, закружил по площади черные хлопья, смешивая их с сажей и гарью.

Площадь Покаяния превратилась в бойню. Люди лежали вповалку. Сотни тел. Некоторые еще шевелились, издавая булькающие, страшные звуки, но большинство было неподвижно. Их лица… это было самое жуткое. У каждого, у кого вороны добрались до лица, зияли черные дыры вместо глаз. Кровавые слезы застыли на щеках, смешиваясь с грязью.

Игнат Громов сидел, прислонившись спиной к срубу колодца. Он был жив. Пальцами, трясущимися как в лихорадке, он ощупывал свое лицо. Левая глазница была пустой, влажной и липкой. Правый глаз, чудом уцелевший, дико вращался, не в силах поверить в открывшуюся картину.

Вороны снова сидели на крышах. Неподвижно, молча. Они не улетели. Они наблюдали.

Ветер усиливался. Он раздувал пепел с костра, закручивал его в маленькие черные смерчи, гонял по площади, мимо тел, мимо луж крови, начинающей замерзать. И в этом шелесте пепла, в завывании ветра, Громов услышал звуки. Слова.

Они рождались не в воздухе. Они рождались у него в голове, проникая в мозг вместе с едким запахом гари. Голос был сухой, старушечий, шелестящий, как крылья мертвой бабочки.

– Отныне и навеки…

Громов зажал уши руками, но голос звучал внутри черепа.

– Когда последний лист упадет с деревьев, когда осень обнажит свои кости… вороны вернутся за вашими глазами.

Ветер донес до него пригоршню пепла, осевшего на лице. Он почувствовал вкус смерти на губах.

– Вы сожгли меня, но не убили. Я буду в каждой птице, в каждом карке, в каждом взмахе крыла. Чернолесье будет платить кровавую дань. Каждые пятьдесят лет, когда листья опадут, я пришлю своих слуг. И они возьмут то, что принадлежит мне по праву – ваши глаза. Глаза ваших детей, глаза ваших внуков.

Громов заскулил, раскачиваясь взад-вперед.

– Смерть придет с неба тем, кто смотрит вверх… пока кто-то из вас не искупит свою вину. Пока не найдется тот, кто сможет смотреть в мои глаза без страха. Но таких нет. Вы все трусы и убийцы.

Ворон с серебристыми глазами, все еще сидевший на крыше ближайшего амбара, вдруг каркнул. Один раз. Громко и настойчиво. И тысячи птиц, словно по команде, сорвались с мест и взмыли в небо, закрыв собой унылый октябрьский свет. Черная туча покружилась над площадью, над умирающим городом, над трупами с выклеванными глазами, а затем устремилась к лесу, растворяясь в серой мгле.

***

В ту же ночь, когда Чернолесье хоронило своих мертвецов (а хоронить пришлось каждого третьего, и почти у всех не было глаз), в доме старосты Игнатия Громова горела единственная свеча.

Он сидел за тяжелым дубовым столом, закрыв повязкой левую половину лица. Перед ним лежала толстая книга в кожаном переплете, с медными застежками. Летопись рода Громовых. Дрожащей рукой он макал гусиное перо в чернильницу и выводил кривые, прыгающие буквы. Правым глазом, налитым кровью, он видел то, что писал, и ужас от этих строк был сильнее боли в пустой глазнице.

Он описал все: казнь, проклятье, голос из пепла, вороны, уносящие глаза.

Закончив писать, он откинулся на спинку стула и долго смотрел в темный угол комнаты, где, как ему чудилось, сгущалась тьма.

– Надо уезжать, – прошептал он пересохшими губами. – Надо бросить все и бежать. Подальше от этого леса, от этого проклятого места.

Но он знал, что не уедет. Куда? Здесь его земля, его власть, его дом. И тут же, в ночной тишине, он услышал легкий стук в окно. Тихо, но настойчиво. Тук-тук-тук.

Громов вздрогнул, обернулся. На подоконнике, с той стороны мутного стекла, сидел ворон. Тот самый. С серебристыми глазами. Он смотрел прямо на старосту, не мигая. Затем медленно, наклонил голову и чиркнул клювом по стеклу, оставляя белую царапину. Будто пометку делал. Будто запоминал, кто здесь главный.

Игнат понял, что никуда не уедет. Он и его род отныне – ключ. Они – хранители проклятья. Им придется остаться здесь и каждые полвека встречать черную тучу, отдавая дань. Чтобы город не вымер окончательно, нужно будет выбирать жертв. Ритуал «трех глаз». Трое в жертву раз в пятьдесят лет, чтобы успокоить гнев Агаты.

Он открыл летопись на новой странице и вывел дрожащей рукой:

«Октябрь, 31 день, лета 1766. Сей день стал днем скорби для Чернолесья. Наложено на нас проклятье ведьмы Агаты. Отныне род Громовых берет на себя ответственность за город. Раз в 50 лет, на исходе октября, мы должны будем принести кровавую дань. Трое слепцов отправятся к Агате, чтобы на время утолить ее гнев. Сие – наша ноша. Сие – наш крест. Ибо если не платить дань, вороны выклюют глаза всем».

За окном взошла луна, неестественно большая и красная, пролив свой кровавый свет на почерневшие крыши Чернолесья. Ворон на подоконнике каркнул и улетел во тьму. А старая летопись заняла свое место в тайнике, чтобы через два столетия ее нашла тихая санитарка из морга, и чтобы в город приехал бывший следователь, которому суждено было стать следующим. Им оставалось жить всего ничего. До следующей Кровавой осени.

Глава 1: Первая кровь

13 октября 2016.

Окраина города, заброшенная водонапорная башня.

«Нива» Даниила Ветрова, рыжая от ржавчины, как осенний лист, простуженно кашлянула двигателем и заглохла. Дэн с силой хлопнул ладонью по приборной панели, выбив из обшивки облачко пыли.

– Да твою ж…

Он посмотрел на бензобак. Стрелка давно танцевала на нуле. Он рассчитывал дотянуть до заправки на выезде из города, но не рассчитал. Или это Чернолесье не хотело его отпускать.

За окном машины, в пятистах метрах, за чахлым перелеском, торчала она. Водонапорная башня. Местная достопримечательность, которую Дэн видел каждый день, въезжая в город или выезжая из него. Ржавая, покрытая слоями облупившейся краски, с проваленными окнами в верхней будке, она напоминала скелет великана, наполовину вросший в землю. Вокруг – пустырь, заросший полынью в человеческий рост, да кривые сосны, облепленные вороньими гнездами. Гнезда эти, огромные, неопрятные кучи веток, чернели на фоне свинцового неба, как раковые опухоли на теле деревьев.

– Блин, Дэн, ты че, глушишь? – подал голос с заднего сиденья Пашка. Пашке было семнадцать, он был племянником Дэна, и сейчас в его голосе звенело раздражение пополам с нетерпением. – Мы так до вечера не доедем!

– Бензин кончился, – сухо ответил Дэн, разглядывая башню. – Придется топать до заправки.

– О, прикольно! – встрепенулась Настя, сидевшая рядом с Пашкой. Тощая, ярко накрашенная девица с длинными ногтями, которыми она постоянно стучала по экрану телефона. – А давайте пешком, через башню? Как раз контент снимем!

– Забей, – буркнул третий, Денис. Он сидел спереди, рядом с Дэном, и крутил в руках портативную камеру. – Глушняк полный. Никто не смотрит такие стримы. Скучно.

– А ты сделай страшно! – Настя подалась вперед, сверкнув глазами. – Ты слышал легенду? Про ворон, про проклятье? Мы ж в Чернолесье живем!

Дэн поморщился. Легенду он слышал. Ему ее рассказала участковая, тетка лет пятидесяти, когда он оформлял временную регистрацию. Смеялась тогда, говорила: «Ты, парень, по лесу без нужды не шастай, а если вороны начнут глазеть – беги. Шутка. Почти». Он тогда не придал значения. Город как город. Маленький, нищий, с вечно сырым воздухом и запахом прелых листьев. Люди здесь были молчаливые, нелюдимые. И птиц этих – тьма. Вороны тут повсюду. На заборах, на крышах, на крестах кладбища, которое раскинулось прямо за городской чертой. Они сидели тихо, не каркали, только провожали прохожих внимательными, блестящими глазами. Это было, пожалуй, самое жуткое. Их молчание.

– Денис, ну пожалуйста! – канючила Настя. – Мы же обещали подписчикам эксклюзив! А так: «Проклятая башня Чернолесья! Мы идем туда, где пропадают люди!». Зайдет же!

– Люди там не пропадают, – устало сказал Дэн, открывая дверь. В салон ворвался сырой, промозглый воздух, пахнущий болотом и гниющими листьями. – Там просто старье. Рухнуть можете.

– Дядь Дэн, ну ты как старый дед! – Пашка хлопнул его по плечу. – Мы на полчаса. Снимем видос и вернемся. А ты пока сгоняй на заправку, купи канистру. Вон она, за башней как раз, через пустырь. Километра полтора. Мы тут тебя подождем.

Дэн посмотрел на подростков. Пашка – шустрый, вечно в телефоне, но по сути неплохой парень. Настя – пустышка, каких много. Денис – молчаливый, угрюмый, с вечным наушником в ухе. Троица, которая тащится за ним в город за какими-то сигаретами и пивом. Ему было лень с ними спорить. Он устал. Полгода он жил в этом городе как в вакууме. Работал удаленно на фирму, которая занималась грузоперевозками, проверял документы. Скучная, механическая работа, которая позволяла не думать. Не думать о Лене, о той аварии, о том, как ее лицо, такое живое, вдруг стало восковым в морге. Смерть он видел и раньше, работая следователем. Но чужая смерть – это работа. Своя – это конец.

– Делайте что хотите, – махнул рукой Дэн. – Через час чтоб были здесь. Темнеть скоро начнет.

– Ура! – взвизгнула Настя, выскакивая из машины.

Дэн достал из багажника пустую канистру и, не оглядываясь, зашагал по грунтовке в сторону заправки. Спиной он чувствовал взгляд. Обернулся. На ветках ближайших сосен, черными наростами, сидели вороны. Десятки, может, сотни. Они сидели неподвижно, нахохлившись, и смотрели вслед уходящему Дэну. Одна, самая крупная, с каким-то странным, серебристым отливом в глазах, проводила его поворотом головы. Дэн поежился и ускорил шаг. Показалось, конечно. Просто птицы.

А подростки, хохоча и толкаясь, уже ломились через высокую, пожухлую полынь к подножию башни. Воздух здесь, в низине, был особенно сырым и каким-то… мертвым. Солнце, хоть и стояло еще высоко, но светило как-то нехотя, сквозь белёсую пелену, не давая тепла. Его лучи не пробивали тень, которую отбрасывала башня – длинную, холодную, похожую на нож гильотины.

– Ну и запах, – скривилась Настя, зажимая нос. – Пахнет какой-то дохлятиной.

– Мыши дохнут под башней, – Денис на ходу включил камеру, настраивая фокус. – Или крысы. Ладно, встаньте так, чтоб башня была на фоне. Паш, ты слева, Настя справа. Я по центру.

Они встали. Денис говорил в камеру напыщенно-глупым голосом блогера-любителя:

– Всем салют, ребят! Мы на месте! Это та самая заброшенная водонапорная башня в Чернолесье, про которую ходят легенды! Говорят, здесь вороны выклевали глаза местному дурачку, который залез сюда в девяностых! С нами эксперты – Паша и Настя!

– Ой, да ладно тебе, – фыркнула Настя, отряхивая куртку от репьев. – Страшилки для малышни. Вороны – они тупые. Могут клюнуть, если птенцов защищают. А чтоб глаза… Глупости.

– А чего они тогда сидят и смотрят? – тихо спросил Пашка, кивнув на сосны.

Все трое обернулись. Вдоль опушки, на каждом суку, сидели вороны. Рядами, ярусами. Они не шевелились, только иногда переступали с лапы на лапу. Тишина стояла звенящая, ватная. Даже ветер, который гонял сухие листья по пустырю, здесь, у башни, стихал. Не слышно было ни шороха, ни дальнего гуда машины. Только ощущение, что за тобой наблюдают. Пристально, неотрывно.

– Да пошли они, – Денис махнул рукой, но голос его предательски дрогнул. – Птицы как птицы. Ладно, давайте зайдем внутрь. Надо снять, как мы поднимаемся.

Вход в башню зиял черной дырой, где когда-то была металлическая дверь, а теперь висели ржавые петли. Внутри пахло мочой, сыростью и крысиным ядом. Стены были покрыты граффити, в основном нецензурными надписями и примитивными рисунками. Настя включила фонарик на телефоне, тонкий луч выхватил из темноты груды мусора, битый кирпич, обгоревшие ветки – следы костров бездомных.

– Жутковато, – призналась она. – И холодно. Как в погребе.

– Поднимаемся? – спросил Пашка, глядя на винтовую лестницу, уходящую вверх, в темноту.

Денис поколебался. Идти туда не хотелось. Воздух там, наверху, казался еще более тяжелым.

– Не, смысла нет. Там темно, ничего не видно. Давайте здесь, у входа. Я вас сниму, а вы расскажете про легенду. Страшно будет, типа.

Настя начала вещать в камеру про проклятье ведьмы Агаты, про ворон, которые каждые пятьдесят лет выклевывают глаза грешникам. Она тараторила, размахивала руками, изображала ужас. Пашка поддакивал. Денис снимал.

Он не заметил, когда именно всё изменилось. Просто в какой-то момент он поднял глаза от экрана камеры и увидел, что Настя замолчала. Она смотрела не в объектив, а куда-то за его спину, во входной проем. Глаза ее расширились, лицо побелело.

– Там… – выдохнула она. – Там они…

Денис обернулся. На пороге башни, на фоне серого, предзакатного неба, сидели вороны. Они заполнили весь проем. Сидели на ржавых петлях, на кусках арматуры, на земле. Их было много. Сотни. И все они смотрели внутрь. На них. Молча.

– Чего они хотят? – шепотом спросил Пашка, пятясь назад.

Воздух вокруг похолодел мгновенно, на глазах. Изо рта у Дениса пошел пар. Часы на руке показывали 17:30.

– Погнали отсюда, – скомандовал он, хватая Настю за руку.

Они бросились вглубь башни, к лестнице, ведущей наверх – единственный путь, кроме входа. Глупый, панический порыв. Но страх уже затопил разум ледяной водой.

***

Солнце коснулось горизонта. Небо за окраиной Чернолесья вспыхнуло багрянцем, кровавым и нездоровым. И в этот миг тишина взорвалась.

Вороны сорвались с веток сосен, с крыши башни, с земли. Тысячи крыльев взбили воздух в шум, похожий на рев водопада. Черная туча вырвалась из-за башни, закручиваясь в воронку, и обрушилась на строение.

– А-а-а! – заорала Настя, когда огромная птица влетела в пролом окна и вцепилась ей в волосы. Она отмахивалась, визжала, но тут же налетели другие.

Пашка споткнулся о какую-то железяку и полетел кубарем по бетонному полу, рассекая ладонь в кровь. Он закричал от боли и ужаса, когда вороны, привлеченные запахом крови, накинулись на него, забивая крыльями, целясь клювами в лицо. Он закрыл глаза руками, чувствуя, как острые клювы рвут кожу на пальцах.

– Бегом к машине! – заорал Денис, пытаясь удержать камеру. Но камера уже была не нужна. Он вел трансляцию, и в эфире сейчас был только черный экран, хаотичные вспышки света и жуткие крики.

Они вывалились из башни. Вороны клубились вокруг них, как рой обезумевшей саранчи. Пашка, истекая кровью из разодранной брови, рванул к «Ниве», стоявшей у дороги. Настя бежала за ним, прикрывая голову руками, сбивая с себя птиц.

Денис отставал. Он пытался снимать, он, дурак, думал, что этот кадр сделает его знаменитым. В объективе камеры мелькали черные перья, разорванная одежда Насти, кровь на лице Пашки. А потом он споткнулся о корень и упал в высокую, сухую полынь.

– Денис! – донесся отчаянный крик Насти, но она не остановилась.

Денис попытался встать, но тяжелая туша ворона, самого крупного из всех, рухнула ему прямо на голову. Удар клюва пришелся в затылок, искры из глаз. Он перевернулся на спину, пытаясь отшвырнуть птицу, и увидел над собой небо. Серое, равнодушное небо, по которому плыли черные тучи. И в этом небе, закрывая его, кружились десятки, сотни ворон. Они пикировали на него.

Первый удар клюва пришелся в щеку. Рассек кожу до кости. Денис заорал, но тут же второй ворон вцепился ему в губу, вырывая кусок плоти. Третий, четвертый… Они садились ему на грудь, на руки, прижимая к земле тяжестью своих тел. Клювы работали как молотки. Ритмично, деловито, страшно.

Денис почувствовал острую, пронзительную боль в левом глазу. Мир померк наполовину. Он закричал так, как не кричал никогда в жизни. Крик перешел в хрип, когда клюв вонзился во второй глаз. Он чувствовал, как что-то горячее и мокрое течет по щекам, смешиваясь с холодным воздухом. Слышал хруст. Свой собственный хруст. Вкус крови во рту, соленой и липкой. Потом боль стала невыносимой, всепоглощающей, вытеснившей страх, мысли, саму жизнь. Последнее, что он услышал, был не крик, а тихий, шелестящий голос у самого уха, похожий на карканье: «Смерть пришла с неба…».

Вороны взмыли вверх так же внезапно, как и напали. Они расселись обратно на сосны, на башню, и снова замерли, уставившись вниз черными бусинами. Тело Дениса осталось лежать в полыни. Руки были раскинуты в стороны, пальцы судорожно вцепились в пожухлую землю. Лицо… то, что было лицом, представляло собой кровавое месиво. На месте глаз зияли две аккуратные, страшные дыры, из которых все еще сочилась сукровица, смешиваясь с грязью и перьями, прилипшими к коже.

***

Дэн возвращался с заправки. Канистра с бензином тяжело била по ноге. Он прошел уже половину пути, когда услышал крики. Они доносились со стороны башни. Пронзительные, полные животного ужаса, они разрывали промозглую тишину вечера.

Дэн бросил канистру и побежал. Сердце колотилось где-то в горле. Пашка. Там же Пашка.

Он выскочил на пустырь и замер. Картина, открывшаяся ему, была сюрреалистичной. У обочины дороги, возле его «Нивы», бились в истерике двое – Настя и Пашка. Пашка сидел на земле, закрыв лицо руками, между пальцев текла кровь. Настя колотила кулаками по капоту машины и орала, не переставая.

А в ста метрах от них, в поле, сидели на соснах вороны. Просто сидели и смотрели.

– Пашка! – крикнул Дэн, подбегая к племяннику. – Что случилось?!

Пашка отнял руки от лица. Оно было в крови, но, слава богу, глаза были целы. Глубокая рваная рана на лбу, рассечена бровь, разодрана скула. Жить будет.

– Там… там Денис… – прохрипел Пашка. – Они на него… Они на него напали… Вороны…

Дэн рванул в поле. Полынь хлестала по ногам, цеплялась за куртку. Он бежал на то место, где, как ему казалось, должно быть что-то страшное. И оно было.

Тело Дениса он увидел издалека – темный силуэт на фоне бурой травы. Вороны, сидевшие на ближайшем дереве, при его приближении даже не шелохнулись. Только проводили взглядами.

Когда Дэн подошел, его вырвало. Прямо на сухую траву, желчью и слюной. Он видел много смертей. Разбитые головы, переломанные тела, огнестрел. Но такого он не видел никогда.

Денис лежал на спине. Его лицо было стерто. Не изуродовано, а именно стерто. Кожа на щеках и лбу была исполосована глубокими царапинами, но главное – глаза. Их не было. Аккуратные, ровные дыры зияли на их месте. Никаких следов борьбы, вырванных кусков мяса вокруг. Только два черных провала, из которых на застывшие щеки стекли кровавые дорожки, уже начавшие подсыхать на холодном воздухе.

Дэн, трясущимися руками, достал из кобуры под курткой травматический пистолет. Разрешение у него было, таскал с собой для спокойствия. Он выстрелил в воздух. Раз, другой. Грохот разорвал тишину. Вороны на соснах нехотя, словно нехотя, поднялись в воздух и тяжело полетели в сторону леса, скрывшись в сгущающихся сумерках.

Дэн опустился на колени рядом с трупом. Он заметил это сразу. Кошелек Дениса торчал из заднего кармана джинсов. Дорогой телефон валялся в траве, экраном вниз, целый. На запястье – модные часы. Ничего не тронуто. Вороны убили его не ради еды. Они пришли за чем-то конкретным. Они пришли за его глазами.

Дэн вспомнил слова участковой: «Если вороны начнут глазеть – беги». Он вспомнил неподвижные ряды птиц на соснах. Он вспомнил, как смотрела на него та, с серебристыми глазами.

Рациональный ум, скептик, бывший следователь, кричал ему: «Животные! Бешенство! Птичий грипп! Нападение стаи!». Но сердце, застуженное горем и равнодушием, чувствовало другое. Здесь было что-то неправильное. Что-то древнее и злое, что не вписывалось ни в какие протоколы.

Вдали завыла сирена скорой. Кто-то из редких проезжающих машин вызвал помощь. Дэн встал, вытер рот рукавом и посмотрел на башню. На ее фоне, в темнеющем небе, он снова увидел их. Вороны возвращались. Они садились обратно на свои насесты, чтобы продолжить свой бесконечный, страшный дозор.

Он посмотрел на часы. 19:05. Пятница, 13 октября. Первая кровь нового века была пролита. И Дэн почему-то знал, что это только начало. Что эта смерть – не случайность, а приглашение. Приглашение в старую, кровавую историю, которую Чернолесье помнило слишком хорошо, чтобы о ней говорить вслух.