Читать книгу: «Порочные идеалы»

Name: Порочные идеалы
Author: Элвин Гамильтон
ISBN: 9785006312500

Элвин Гамильтон

Шрифт:

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Виктория Лаптева

Редактор: Александра Горбачева

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Александра Горбачева

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Ольга Макаренко

Корректоры: Мария Москвина, Наталия Шевченко

Леттеринг: Ксения Бесчастнова, Владимир Аносов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Cover Design © Kate Renner, 2025

⁂

Для всех, кто ждал

Часть 1 Благородство

Пролог
Зачарованный город

Этот час называли волшебным.

Краткий промежуток времени перед тем, как клубы, бары и танцевальные залы выпроводят последних посетителей, но уже после того, как работники заводов и молодые продавщицы поднялись с кроватей.

Уже добежали по предрассветным улицам до своих рабочих мест горничные, повара, лакеи и дворецкие. Теперь они ждали, пока под светлеющим небом их наниматели добредут до дома после бессонной ночи и небрежно сбросят на пол туфли и галстуки-бабочки, которые слуги тут же подберут.

Неповоротливые грузовики уже развезли позвякивающие бутылки молока, плотно связанные стопки газет и остывающие буханки хлеба. Но начищенные до блеска такси и великолепные лимузины все еще простаивали в полудреме.

Про «вчера» все давно забыли, но «сегодня» пока не наступило. Верхняя половина города еще не уснула, а нижняя уже встала.

Но бессмертные лесные создания не засыпали никогда. Они наблюдали. Они смотрели, как бежит к заднему входу в белый мраморный особняк сонная горничная и чуть спотыкается, подтыкая волосы под накрахмаленный чепчик. Они гадали: не упадет ли она, не пересечет ли границу света. Они гадали: не прислонится ли к дереву лакей, стряхивающий в ладонь пепел с сигареты, не окажется ли в пределах досягаемости.

И они наблюдали, как темноволосая девушка то появляется, то исчезает между роскошными особняками. Идет по улицам в одних чулках и в платье, развевающемся под восходящим солнцем. Идет так, будто весь город принадлежит только ей.

Возможно, однажды так и будет.

Глава 1
Нора

Онора Хольцфалль никогда не опаздывала.

Каждый, кто опережал Наследницу Хольцфалль, приходил слишком рано. Каждый, кто прибывал после нее, считался опоздавшим.

Однако Нора больше не была Наследницей Хольцфалль. Строго говоря, этот титул никогда ей не принадлежал, что бы там ни писали в газетах. Она была лишь наследницей Наследницы. Но теперь Наследницы не стало, и никто не мог с уверенностью сказать, что Нора однажды займет место главы семьи. Она оставалась лишь одной из внучек Мерси Хольцфалль.

И ни один человек во всем Вальштаде, как бы богат он ни был, не посмел бы заставить Мерси Хольцфалль ждать. Даже Нора.

Особенно Нора.

А уж в первый день Испытаний Веритас – тем более.

Часы над банком на Бауэр-стрит показывали без десяти.

Нора как раз успевала.

Конечно, в идеале она пришла бы не только вовремя, но еще и обутая. Впрочем, вопреки мнению газетчиков, Норе порой тоже приходилось мириться с неизбежным.

Сегодня было равноденствие. Якобы первый день весны – хотя прохлада, по мнению Норы, стояла совсем не весенняя. Сегодня день и ночь были равны. И даже сейчас в городе, освещенном магимех-лампочками, равноденствие по-прежнему обладало силой.

Дважды в год бессмертный хульдрекалл по своей воле выходил из леса. Если не обратиться к хульдрекаллу с просьбой о Веритас сегодня, испытания придется отложить до первого дня осени.

«Не ходи в лес, дитя, – вспомнились Норе слова из старой сказки. – Там подстерегают опасности, которые тебе пока не одолеть».

Само собой, газеты не преминули высказать свое мнение о таких скорых испытаниях:

ВЫБЕРИТЕ НОВУЮ НАСЛЕДНИЦУ ПОЗЖЕ – СТАРАЯ ЕЩЕ НЕ ОСТЫЛА!

Некоторые притворно жалели Нору:

ПУСТЬ ДЕВОЧКА ОПЛАЧЕТ МАТЬ, А ПОТОМ УЖЕ СОРЕВНУЕТСЯ!

Но, как и обычно, Нора была согласна с бабушкой, а не с журналистами. Чем раньше пройдут испытания, тем скорее она займет свое законное место.

И потому сегодня Мерси Хольцфалль, матриарх семьи на протяжении вот уже трех десятилетий, спросит у хульдрекалла, кто из внучек достоин занять ее место.

Этому ритуалу уже сотни лет.

Его проводило одно поколение за другим.

Он укреплял узы крови, традиций и древних обетов.

И все же Нора не удивилась бы, реши бабушка дисквалифицировать ее за минутное опоздание на завтрак.

Нора свернула на Кениг-стрит в тот самый момент, когда со скрежетом поднялась металлическая решетка на газетном киоске. Владелец киоска принялся разрезать бечевку на толстых пачках утренних газет и раскладывать их заголовками вверх между упаковками с жевательной резинкой, сигаретами и мелкими зачарованными безделушками.

На глаза Норе попалась передовица «Вестника Вальштада». Фотография на первой полосе была сделана всего несколько часов назад. На ней Нора сидела за маленьким столиком в «Риксе» и смеялась, запрокинув голову. В одной руке у нее покачивался фужер с шампанским, а другая лежала на плече Фредди Лётце, будто показывая: «Ох, Фредди, какой же ты забавный». На пальце сверкал бриллиант размером с вишню, а одна из лямок блестящего платья сползла, бесстыдно обнажая кожу. Нора машинально поправила эту самую лямку. Ей стоило больших усилий выглядеть столь беззаботной. Напечатанный свежими чернилами заголовок гласил:

НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ БЫЛОЙ (И ГРЯДУЩЕЙ?) НАСЛЕДНИЦЕ ХОЛЬЦФАЛЛЬ!

Нора замерла в ожидании пьянящей эйфории, которую всегда испытывала при виде своего лица на первых полосах. Но на этот раз, под лучами холодного утреннего солнца, она была трезва как никогда.

БЫВШАЯ НАСЛЕДНИЦА ХОЛЬЦФАЛЛЬ ТОПИТ СВОИ ПЕЧАЛИ В ВИНЕ

Что ж – Нора взяла в руки «Бюллетень», соседствовавший с «Вестником», – любопытная трактовка. На этой фотографии Нора отпивает из фужера пенящегося шампанского на фоне духового оркестра в кафе «Блисс». На ногах, нахально закинутых на стол посреди царящего вокруг столпотворения, по-прежнему красуются туфли от Люсье. Должно быть, Нора оставила их в баре «Эш». Или в клубе «Алая роза».

Нора продолжила перебирать газеты, которые выкладывал владелец киоска. Само собой, почти все они поместили ее фото на первую полосу. Новости о Хольцфаллях всегда разлетались с прилавков прежде, чем успевали высохнуть чернила.

Особенно после убийства.

ГОРОД В ШОКЕ – УБИТА ВЕРИТИ ХОЛЬЦФАЛЛЬ!

Всю неделю ни одна другая новость не могла пробиться на первые полосы. Каждая газета в городе публиковала под разнообразными заголовками один и тот же снимок.

Безжизненное тело матери Норы.

Озаренное светом полицейских фар.

И вспышками жадных журналистских фотокамер.

За считаные часы до того, как был сделан снимок, мать рассеянно поцеловала ее перед уходом, как маленькую девочку. Нора сдержалась и не стала вытирать щеку, чтобы не чувствовать себя еще большим ребенком. Вместо этого она отпустила какую-то остроту о том, что не хочет носить чужую помаду вместо румян. А может, она этого не говорила. Просто подумала, прежде чем, не оглядываясь, выйти за дверь.

Она точно не помнила, потому что тогда это было совершенно неважно.

А через несколько часов вдруг стало важно. Та встреча с матерью оказалась последней. В следующий раз Нора увидела ее на первой странице газеты. Мертвой.

Именно так она обо всем и узнала. Покинув кафе «Силверлайт» прямо перед рассветом и заметив на улице мальчишку, размахивающего стопкой газет с криками: «Специальный выпуск! Специальный выпуск! Трагедия Наследницы Хольцфалль!»

Ее ждал Тео.

Порой острый ум Норы становился проклятием.

Потому что в тот самый миг, прежде чем Тео успел раскрыть рот, прежде чем она разглядела фотографию тела, Нора сложила фрагменты пазла воедино. Тот факт, что за ней прислали рыцаря Хольцфаллей, выкрики мальчишки-газетчика, плохо скрытая скорбь на лице Тео – ее мать была мертва.

А значит, был мертв и Аларик, брат Тео, рыцарь ее матери. До нее нельзя было добраться, не столкнувшись с Алариком.

Нора была единственным ребенком. Но Тео и Аларик заменили ей братьев. А теперь она в одночасье потеряла и мать, и Аларика. Круг людей, которыми она дорожила, сузился так резко, что ей стало трудно дышать.

В последний раз она увидела лицо матери на снимке с места преступления.

Он раз за разом появлялся в газетах под множеством заголовков.

ВЕРИТИ ХОЛЬЦФАЛЛЬ УБИТА В ХОДЕ ОГРАБЛЕНИЯ!
АРЕСТОВАН ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В УБИЙСТВЕ НАСЛЕДНИЦЫ ХОЛЬЦФАЛЛЬ!
ГРАБИТЕЛЬ РАСКОЛОЛСЯ, КОГДА У НЕГО НАШЛИ УКРАДЕННЫЕ ДРАГОЦЕННОСТИ!
ЛУКАС ШУЛЬД СОЗНАЛСЯ В УБИЙСТВЕ ВЕРИТИ ХОЛЬЦФАЛЛЬ!

Газеты с фотографиями ее безжизненного тела разлетались как горячие пирожки. Публика продолжала теряться в догадках даже после признания Лукаса Шульда. Что делала Верити в 13-м круге после заката? Какие грязные делишки могли выманить Наследницу Хольцфалль из безопасных верхних кругов города? Почему ее рыцарь не смог ее защитить? Неужели Аларик, тело которого так и не нашли, был в сговоре с Лукасом Шульдом?

А когда об убийстве больше нечего было сказать, журналисты переключились на Нору.

ПРИШЛО ВРЕМЯ ВЫБРАТЬ НОВУЮ НАСЛЕДНИЦУ! КТО ОКАЖЕТСЯ ДОСТОЙНЕЙШЕЙ?
БЫВШАЯ НАСЛЕДНИЦА СКОРБИТ – ЕЕ НЕ ВИДЕЛИ С МОМЕНТА ПОХОРОН!
СМОЖЕТ ЛИ ОБЕЗУМЕВШАЯ ОТ ГОРЯ ОНОРА ХОЛЬЦФАЛЛЬ СОРЕВНОВАТЬСЯ В ВЕРИТАС?

Заголовки, как камешки, били по стенам ее уединения. Насмехались над ней, даже когда она сидела в сотне этажей над улицей, оккупированной фотографами. Они ждали, пока горюющая дочь что-нибудь выкинет.

Что ж. Если им нужно зрелище, Нора его устроит.

Она выбрала неприлично облегающее платье, сшитое из полосок переливающейся золотистой ткани. Оно было возмутительно полупрозрачным и то и дело норовило соскользнуть с плеч, намекая на то, чему не суждено случиться: об этом позаботятся вшитые в подкладку чары. Ее туфли от Шарля Люсье, единственные в своем роде, были изготовлены из витражного стекла и зачарованы прочнее стали. Макияж подчеркивал мираджийские черты лица, доставшиеся ей от рожденных в пустыне предков по отцовской линии. А самая яркая красная помада, имевшаяся в ее арсенале, будто заявляла: у Норы не бывает неприятностей, она сама – воплощенная неприятность.

Она вышла на сцену, чтобы всем продемонстрировать: она не сломлена.

Но на самом деле был лишь один способ доказать, что она все та же наследница, к которой они привыкли.

Победить в Испытаниях Веритас.

ИЗБАЛОВАННАЯ ОНОРА ХОЛЬЦФАЛЛЬ ЗЛОРАДСТВУЕТ, ПРЕДВКУШАЯ ТРИУМФ

Этот заголовок появился в издании «Рупор». Ну еще бы.

Они напечатали фотографию, на которой Нора, облаченная в белую меховую накидку (позднее тоже где-то забытую), лукаво ухмылялась в камеру. Рядом располагался другой снимок, тот самый, запечатлевший безжизненное тело ее матери в залитом кровью переулке.

Вместе эти два снимка говорили громче тысячи слов: Нора предается веселью, когда тело ее матери едва успели предать земле. Нужно отдать должное этой желтой газетенке: никакая трагедия не смогла бы умерить их пылающую ненависть к Хольцфаллям.

– По-твоему, тут библиотека? – Владелец киоска смерил подозрительным взглядом растущую стопку газет в руках Норы. Похоже, он не заметил ее сходства с фотографиями. – Выбери что-нибудь одно и не загораживай проход.

Хм. Вот незадача. Нора была одной из состоятельнейших женщин в городе, но, конечно, денег с собой она не носила. Это делали официанты и обслуживающий персонал, а не Хольцфалли. Вздохнув, она сняла с пальца маленькое кольцо с рубином. Каждая газета стоила один зауб, а за кольцо Нора отдала больше десяти тысяч.

– Вот. – Она положила кольцо в блюдце для мелочи. – Думаю, этого хватит.

Сунув газету под мышку, она вновь направилась по широкому бульвару к бабушкиному дому. Владелец киоска крикнул ей вслед:

– Если это окажется латунь со стеклом, то лучше не попадайся мне на глаза!

Впервые с тех пор, как погибла мать, Нора искренне рассмеялась. Она помахала через плечо одной из газет, демонстрируя свое лицо на первой полосе:

– Так ты много газет не продашь.

Мгновение она полюбовалась его шокированным видом, а потом резко развернулась и побежала к особняку Хольцфаллей.

Глава 2
Лотти

– Вставай, лентяйка.

Несколько мгновений, пока сон окончательно не развеялся, Лотти не могла понять, прозвучали ли эти слова наяву или только у нее в голове. Но, продираясь к сознанию через какофонию в ушах, она сообразила, что ни один из призраков в зарослях шиповника не говорил таким пронзительным голосом, как сестра Бригитта.

Монахиня с лошадиным лицом хмуро смотрела на нее с края ямы, озаренная лучами восходящего солнца. Казалось, само присутствие Лотти глубоко ее возмущало. Будто не она сама швырнула ее в яму.

Лотти не встала. Вместо этого она прижала ладони к глазам. Она не знала, сколько часов провела во сне, а сколько пролежала с закрытыми глазами, надеясь уснуть. Яма с ее ледяным каменным дном и несмолкающими голосами мертвых не очень-то способствовала отдыху. И если судить по числу трапез, которые ей приносили один раз в день, эта ночь в яме была шестой.

А ей предстояло провести здесь семь ночей.

Семь ночей в наказание за дерзость сестре Бригитте.

Для сестер Благословенного Шиповника семерка была священным числом.

На том месте, где теперь стоял монастырь, некогда высилась башня бессмертного бергсры¹. Несколько тысяч лет назад бергсра приютил в башне юную принцессу, бежавшую от замужества с жестоким принцем. Воины принца семь дней осаждали башню, пытаясь вернуть беглянку. Семь дней бессмертный бергсра и принцесса наблюдали, как глупые смертные пытались проломить стены башни своими глупыми человеческими орудиями.

Через семь дней его терпение иссякло.

Бессмертный окружил башню густыми зарослями шиповника. Колючие ветви схватили нападающих, пронзили их шипами и оплели стеблями. Еще семь дней звучали стоны умирающих, но принцесса заглушала их игрой на арфе. В этой башне, навеки окруженной кустарником и телами, бергсра и принцесса счастливо прожили много лет.

Пока наконец ее жизнь не подошла к концу и бергсра не покинул башню – ветшающий памятник его любви к смертной.

Теперь от башни осталась лишь яма в зарослях неискоренимого шиповника, полная голосами мертвых.

Я повинуюсь моей клятве.

Лотти постаралась отогнать голос.

– С какой стати мне вставать? – Она не сдвинулась с места. Не показала, как отчаянно ей хотелось оказаться подальше от ямы и ее голосов. Бергсре Благословенного Шиповника было неведомо милосердие. Это, как успела уяснить Лотти, роднило его с настоятельницей ордена его имени. А значит, наказание окончилось на день раньше по другой причине.

– С той, что я тебе приказываю, – отрезала сестра Бригитта. – А покорность – добродетель, которую должны усвоить все недостойные.

«Недостойные». Казалось бы, спустя шестнадцать лет это слово уже не должно ее ранить.

– К тому же ты прохлаждаешься здесь уже несколько дней, пока мои святые сестры выбиваются из сил, готовясь к фестивалю.

Ах вот оно что.

– Значит, ты выпускаешь меня на день раньше, чтобы не марать свои святые руки, а заставить меня таскать тяжести с холма.

Святые сестры были единственными, чьих мыслей Лотти не слышала. Сестра Доротея, бывшая настоятельница, говорила, что проклятие Лотти – слышать порочные мысли. А сестры ордена посвятили жизнь служению бессмертным и тем самым очистились от пороков. Но Лотти и так знала, о чем думает сестра Бригитта. Ее выдало на миг дрогнувшее лицо, и Лотти ощутила яростный жар удовлетворения, хоть и понимала, что за эту дерзость тоже придется заплатить.

– Поразительно, – неспешно произнесла сестра Бригитта, развязывая пояс, сплетенный из тонких ветвей шиповника, – что нежеланная дочь, получившая от матери лишь проклятие, ничуть не ценит оказанную ей доброту. Тебе не помешало бы научиться смирению.

Голые ноги Лотти по-прежнему болели от ударов пояса, когда она в пятый раз спускалась с холма к фахверковым домам деревеньки Гельд.

Ранняя весна покусывала холодными зубами раны на коже, ноги вязли в грязи, а гора позвякивающих тарелок норовила вот-вот обрушиться, делая каждый спуск мучительно медленным.

Летом Гельд сиял.

Поля пропитанной солнцем золотистой пшеницы, кормившей всю деревню, окружали ее, подобно священному нимбу. Но в месяцы после сбора урожая эти самые поля представляли собой лишь бескрайние просторы тусклой голой почвы. Сколько бы фонарей ни зажигали жители на площади и сколько бы цветных лент ни развешивали, деревня не становилась менее тоскливой. И улыбки не заслоняли мрачные мысли, которые жадно притягивало проклятие Лотти.

Она швырнула груду тарелок на деревянный стол так, чтобы та зазвенела. Сестра Ева посмотрела на Лотти с укоризной, но, будучи новенькой в монастыре, не решилась ее отчитывать, а просто развернулась и пошла прочь. Ее зеленая ряса с вышивкой в виде колючих ветвей величественно развевалась за спиной.

Других сестер поблизости не было, и Лотти оперлась о стол, прикрыв глаза и давая отдохнуть своему замерзшему, ноющему телу. «Лентяйка, – сказали бы монахини, если бы ее увидели. – Разве ты сможешь избавиться от проклятия, если будешь потакать своим порокам?»

Разговоры на деревенской площади звучали приглушенно, все еще полусонно. Но разноголосица в голове у Лотти не замолкала ни на миг.

Обычно Лотти удавалось не обращать внимания на постоянный гул. Но в Гельде редко бывало так много народу.

Сегодня деревенские жители вместе сезонными работниками закончат сеять пшеницу. Мужчины, которым не нашлось места в городе, приезжали в деревню на несколько недель, чтобы подзаработать и набить животы. Закончив с посевом, они снова садились в тарахтящие автобусы и разъезжались по домам – в Вальштад, Гренц и другие города. Но сегодня Гельд праздновал. Каждая семья приносила свое коронное блюдо, пекарня Хена готовила булочки с кардамоном, а пивоварня предоставляла пиво. Ну а монахини благословляли работников, одаривая их ветками шиповника.

Потом работники уезжали, и их мысли переставали зудеть у Лотти в голове.

Один из них, стоявший в очереди в пекарню Хена, обратил внимание, как задрался подол ее платья, когда она прислонилась к столу. В мыслях другого она увидела собственное голое колено. Они разглядывали, как облегает ее тело платье не по размеру. Лотти чувствовала голод в их взглядах. И отголоски других мыслей, более опасных.

Из-за какофонии Лотти даже не заметила Эстель, пока та не схватила ее за запястье.

– Угадай, что я только что видела в пекарне! – заговорщическим тоном прошипела Эстель ей на ухо. Тепло ее ладони обожгло Лотти. За шесть дней холод ямы проник в нее до самых костей. Но Эстель, если и обратила внимание на ее ледяную кожу и на то, что Лотти уже шесть дней не заходила в пекарню, виду не подала. От прикосновения сознание Лотти наполнилось мыслями Эстель. И эти мысли были не о том, где пропадала Лотти, а лишь о том, что Эстель жаждала ей поведать.

– Что ты видела? – Лотти держалась поближе к лучшей подруге, пробираясь через толпу. Голоса в голове начали затихать.

– Нет уж. – Эстель очаровательно надула губки. – Попробуй угадать.

Лотти и так знала, что видела Эстель. Мысль торопливо прыгнула ей в голову в тот самый момент, когда подруга схватила ее за руку. Но Эстель не хотела, чтобы Лотти действительно угадала. Она желала продлить этот миг, насладиться чужим вниманием, а потом со злорадством раскрыть свой незначительный секрет. А жизнь всегда была проще, когда Эстель получала то, что хотела.

– Что-то неожиданное? – подыграла Лотти.

– Возмутительное! – Эстель театрально схватилась за сердце.

– Ты накрыла тесто, и твоя мать впервые не поправила салфетку на миллиметр, будто ты криво ее положила?

Эстель фыркнула:

– Ага, как же.

– Твой отец сказал о ком-то что-то дурное?

– Скорее уж мама перестанет меня вечно поправлять.

В присутствии Эстель промозглый холод ямы понемногу отступал. Лотти просидела там шесть ночей в компании призраков. Но теперь они с Эстель будто снова вернулись в школу, где виделись каждый день и были неразлучны. Ни одна другая девочка не могла пролезть в их мирок.

Наконец терпение Эстель лопнуло по швам:

– Утром Генриетта зашла к нам за булочками, и угадай, во что она была одета! – На этот раз от Лотти не требовалось угадывать. – В одно из платьев, которые мистер Хинде заказал для дочери!

Генриетта была на несколько лет старше Лотти и Эстель, но когда-то они все вместе сидели в единственном деревенском классе, чтобы обучиться кое-чему перед замужеством или выходом на работу.

Генриетта, окончив школу, вышла замуж за Леннарта Хинде, богатого вдовца, жившего в самом большом доме во всей деревне. Все поднимали тосты за здоровье юной невесты и не столь юного жениха. Все улыбались, поздравляли их, танцевали и поглощали еду и пиво, купленные на деньги мистера Хинде. А Лотти слышала, что на самом деле думали в тот день гости: что не прошло и трех месяцев с тех пор, как скончалась прежняя миссис Хинде. Что Генриетта не сможет воспитать падчерицу, которая всего на семь лет ее младше. Что она совершенно не умеет ни готовить, ни шить, но стоит взглянуть на декольте ее свадебного платья, чтобы понять: Леннарт Хинде женится на ней не ради ее талантов вести хозяйство.

Злые мысли, следовавшие за теплыми словами, раздражали Лотти и не давали ей покоя.

Монахини вечно твердили, что Лотти должна покаяться. Отречься от всех недобродетельных помыслов. Но Лотти знала, как порочны помыслы окружающих.

Их мысли были мелочны, сердиты, завистливы и алчны. А их слова и улыбки в адрес Генриетты и Леннарта насквозь фальшивы.

Но проклятой при этом считалась Лотти?

Это она драила полы до кровавых мозолей на руках, через ночь спала в яме среди шиповника, была обречена жить в монастыре, пока добродетели не снимут с нее проклятие. С какой стати ей пытаться стать добродетельнее всех вокруг? Она слышала, как они упиваются своими мерзкими мыслишками, уверенные, что никто ничего не знает.

Но Лотти знала все.

Наблюдая за Генриеттой, кружившейся в свадебном платье и венке из цветов, видя, как радостно развеваются ее кудри, Лотти тоже поддалась порочному искушению. Она подцепила мысль из головы Эстель и прошептала:

– Зуб даю, она ждет ребенка. Потому ему и пришлось на ней жениться.

Лотти знала, что это не так, но вспышка мстительной радости вытеснила в разуме Эстель жгучую зависть в адрес Генриетты с ее дурацким плоским веснушчатым носом. Генриетты, выходившей замуж за самого богатого мужчину в деревне, за мужчину, в доме которого она сможет вести жизнь изнеженной домохозяйки с мягкими руками. Вместо того чтобы подниматься до рассвета и работать в пекарне родителей, получая взамен лишь мускулы от замешивания теста да пятна от муки на невзрачных платьях.

– Я как раз подумала о том же! – прошептала в ответ Эстель и радостно шлепнула Лотти по плечу. Это привлекло внимание одной из монахинь, заметившей, как они вместе хихикают с края толпы. В наказание Лотти всю ночь отскребала оставшиеся после свадьбы грязные тарелки.

Оно того стоило.

Это мимолетное ощущение близости всегда того стоило.

Проклятие Лотти помогло ей в одном: стать той, с кем Эстель хотела дружить. Становиться ею раз за разом, снова и снова.

Лотти опять вернулась к старым детским привычкам.

– Бьюсь об заклад, Генриетта нарочно дала ему неправильные мерки, когда он делал заказ.

Этот спор она выиграла бы без труда. Лотти подслушала замысел в голове Генриетты, когда та месяц назад несла бланк заказа к почтовому фургону. Она злилась, что муж решил купить новые платья дочери, а не ей. Потому написала на бланке другие мерки. Так, чтобы дочери платья оказались велики, а на Генриетте сидели идеально. А девчонка пусть донашивает их, когда Генриетте они наскучат.

Она бросила конверт в почтовый фургон и пошла прочь. Лотти вдруг подумала, что может все исправить. Выхватить конверт, пока еще не поздно. Уберечь юную дочку Леннарта от унизительного момента, когда предвкушение сменится разочарованием при виде болтающихся рукавов только что надетого платья.

Но это было бы бессмысленно.

Монахини каждый день напоминали Лотти, что, несмотря на все ее усилия, она далеко не праведница. Даже если она поможет дочери Леннарта Хинде, ничего не изменится.

К тому же самой Лотти никто никогда не помогал. Ни рыцари из старых сказок. Ни бессмертный бергсра, который укрыл бы ее в башне от врагов. Ни даже жалостливая проклятая девочка, которая защитила бы ее от себялюбивой мачехи. Лотти никто ни от чего не защищал.

Услышав «догадку» Лотти, Эстель расплылась в ошеломленной улыбке, избавив ее от последних отголосков вины. Они уселись на садовую ограду за домом миссис Мюллер, и Эстель рассеянно вытащила из кармана сверток – две булочки с корицей из пекарни, завернутые в вощеную бумагу. Одну она отдала Лотти, которая жадно вцепилась в теплое тесто. Пустой желудок тут же отозвался урчанием. От завитков теста поднимался сахарно-коричный пар. Они быстро разделили свои булочки – Лотти отдала Эстель мягкую серединку и взяла у нее хрустящий внешний слой, хотя сама тоже больше любила серединку. Таков был привычный ритуал, возникший, когда им обеим было по шесть лет.

Но, даже поедая булочки, Лотти все равно чувствовала, как негодует Эстель. Это она должна щеголять в платьях из города. Ей городские наряды все равно шли больше, чем Генриетте. Лотти рылась в разуме Эстель в поисках чего-то, что поможет ее отвлечь, и вдруг наткнулась на обрывок злорадной мысли:

Хотя какая разница?

Когда я уеду с Конрадом в Вальштад, у меня будет навалом разных платьев.

Мысли работали не так, как слова. Они не шли одна за другой, медленно и по порядку, раскрывая лишь то, чего хотел поведать рассказчик. Мысли ничего не скрывали и обрушивались разом. Миг – и Лотти знала обо всем, что произошло с Эстель за эти шесть дней. Будто Лотти была рядом, а не сидела в яме среди шиповника.

Эстель обратила внимание на симпатичного сезонного работника со светлой щетиной, зашедшего в пекарню за причитающейся порцией хлеба. Когда он ослепил Эстель улыбкой, от которой екнуло в животе, она бесплатно дала ему кусок пряного яблочного пирога. С тех пор они встречались украдкой в тенях за амбаром после окончания дневных работ. Но Эстель все же вела себя осторожно и не решалась целиком отдаться мужчине, который через несколько дней уедет навсегда.

Но потом он произнес слова, вскружившие ей голову.

«Когда мы вернемся в Вальштад».

Теперь Эстель грезила не мужчиной, а городом.

Завтра, пока деревня будет отсыпаться после праздника, она сбежит и сядет в автобус, увозящий работников обратно в город. Она забрала деньги, которые родители прятали под половицами в пекарне, и отдала на сохранение Конраду. С этими деньгами она сможет продержаться, пока не найдет работу. Что-нибудь гламурное, например продавщица папирос, как в журналах. Или официантка в клубе, где бывают Хольцфалли.

Эстель собиралась уехать из Гельда, ни на секунду ни задумавшись о тех, кого оставит позади.

Даже о Лотти.

И она улыбалась, глядя Лотти прямо в глаза. Так же, как улыбалась Генриетте на ее свадьбе.

Она отряхнула руки от сахара и сказала, что ей пора возвращаться в пекарню, пока родители не заругались.

Эстель встала, забирая свое тепло, и Лотти ощутила, как холод монастыря вновь пробирается в ее тело. Но теперь он простирался на долгие годы вперед. Ее снова бросят. Она снова останется одна.

И Лотти поняла, что не может отпустить Эстель.

Сказка о лесорубе

Лесоруб и его жена

Не ходи в лес, дитя. Там подстерегают опасности, которые тебе пока не одолеть.

Теперь садись и помалкивай, а я расскажу тебе сказку о благородном лесорубе и его волшебном топоре.

Посреди древнего леса стояла крохотная деревушка Вальштад. Бедное маленькое поселение, чьи жители, как и жители всех других деревень, страшно боялись созданий, обитавших в темной чаще. Созданий столь же древних, как и сам лес.

Нёкки прятались в колодцах, хватали детей, отправленных за водой, и топили их. Тролли ломали стены хижин, как яичную скорлупу, и пожирали всех, кто был внутри. Плачущие сироты хныкали по ночам, как потерянные малыши, заманивая сердобольных матерей. А хитроумные волки, умевшие оборачиваться людьми, выслеживали юных дев, собирающих цветы на лужайках, и проглатывали целиком.

На окраине Вальштада жил молодой лесоруб с красавицей-женой. Жили они бедно, но не знали ни голода, ни холода. И были счастливы.

Но вот пришла темная зима и принесла снегопад, которому не было конца. Поговаривали, что виной тому стала междоусобица снежных великанов в горах. Как бы то ни было, снег шел день за днем, неделя за неделей, а потом и месяц за месяцем. Молодой лесоруб трудился не покладая рук, но продал все дрова, которые нарубил, а себе не оставил ничего. Без огня в очаге их дом остыл, есть было нечего, а в двери им скреблись лесные твари.

Однажды утром, когда за окном завывал студеный ветер, лесоруб, глядя, как его жена ворошит угли в надежде найти хоть искру света, понял, что ему придется взять топор и отправиться в опасную чащу.

Но какое бы дерево он ни пытался срубить, все они оказывались промерзшими насквозь и лишь разлетались на щепки под ударами топора. Лесоруб углублялся все дальше и дальше в лес, пока совсем не заблудился.

Много часов он пробирался по снегу, пытаясь найти дорогу к дому, пока вдруг не вышел на лесную опушку. Град больше не бил его по лицу, мороз не кусал за пальцы, сугробы не доходили ему до пояса. Ледяной ветер шумел в деревьях позади, но на самой опушке было тепло, как весной, на земле росла зеленая травка, а луна, пробивавшаяся из-за густых зимних туч, светила почти так же ярко, как полуденное солнце.

Посреди опушки стояло самое прекрасное дерево, какое лесоруб видел за всю жизнь. Кора блестела золотом и серебром, а рубиновые и сапфировые прожилки сверкали в лунном свете.

Лесоруб занес было топор, но тут из дерева послышался голос:

– Не надо, добрый лесоруб. Молю, не срубай мое дерево. Вместе с ним погибну и я.

Лесоруб был в отчаянии. Вернись он с пустыми руками, его и его жену ждет неминуемая смерть. Но он не мог не внять такой отчаянной мольбе и потому опустил топор.

В тот же миг в стволе дерева появилось лицо. Затем рука, нога, и наконец из сердцевины древа вышел хульдрекалл с кожей и одеянием из золотой коры, с волосами из рубиновых листьев и венами из серебряной смолы.

– Благодарю тебя, почтенный лесоруб. – Хульдрекалл был бессмертен и правил всеми, кто жил в лесу. И все же он поклонился лесорубу. – За твою доброту я исполню любые твои желания.

Желания лесоруба были незамысловаты. Он хотел вернуться к жене. Принести с собой достаточно дров, чтобы им хватило до весны. И защитить любимую от лесных чудовищ, скребущихся им в дверь. Хульдрекалл удивился столь скромным просьбам и повторил свое предложение. Он сказал, что может дать лесорубу все сокровища из королевской казны. Но благородный лесоруб лишь покачал головой. И хульдрекалл исполнил его скромные пожелания.

Сначала он дал ему кольцо, свитое из золотистых ветвей его дерева. Это кольцо, сказал хульдрекалл, укажет и осветит лесорубу путь через чащу, куда бы тот ни пожелал направиться.

Потом хульдрекалл протянул руку и отломил с дерева ветвь покрупнее. Изогнувшись, ветвь приняла форму острого топора – лучшего из всех, какие лесорубу доводилось видеть. Хульдрекалл вручил лесорубу топор и пообещал, что им можно будет свалить любое дерево с одного удара.

– Сруби деревья вокруг своего дома в форме круга, – сказал хульдрекалл, – и ни одна лесная опасность не преодолеет эту границу.

Таков был его дар лесорубу. И его детям. И детям его детей. Пока потомки лесоруба будут хранить топор, хульдрекалл будет их защищать.

Глава 3
Тео

Когда-то рыцари совершали великие подвиги. Сражались в битвах, спасали принцесс, охотились на чудовищ.

Но теперь все битвы были выиграны. Правители больше не носили корон. А чудовища попрятались в лесах.

Этим утром Теодрик Риддер, рыцарь дома Хольцфалль, связанный клятвой потомок Хартвина Риддера, охотился на сбежавшую наследницу.

Из бара «Эш» как раз выходили неровным шагом развлекавшиеся всю ночь посетители, подслеповато щурясь на восходящее солнце. Пробираясь через подвыпившую толпу, Тео разыскивал взглядом копну темных волос. В прошлый раз, придя забрать отсюда Нору, он обнаружил ее стоящей во весь рост на столе – она строила башню из фужеров для шампанского. Вокруг собралась золотая молодежь из 1-го круга, подбадривая ее и ахая, когда башня накренялась. Как только в бар вошел Тео, Нора повернула к нему голову. Даже такого крохотного движения хватило, чтобы фужеры зашатались и обрушились, разбиваясь вокруг Норы и сверкая, как звезды.

Под утренним светом осколки стекла казались лишь мусором, оставшимся с прошлой ночи, как и потерянные перчатки и безделушки. Дневной свет забирал все очарование подобных мест. Среди беспорядка стояли несколько посетителей. Те, кто был слишком пьян или слишком богат, чтобы их выставили за дверь.

Тео хватило одного беглого взгляда, чтобы понять: Норы здесь нет.

Каждого Хольцфалля всегда должен был сопровождать рыцарь. Даже братьев Мерси Хольцфалль. Они утратили всякое влияние, проиграв в испытаниях, но все же оставались связаны с самой могущественной женщиной в городе. Никто не хотел повторения инцидента с похищением Фелисити Хольцфалль, случившегося пятьдесят лет назад.

Или убийства Верити Хольцфалль.

Нора, само собой, считала себя исключением из всех правил.

Тео разбудила посреди ночи командор Лиз Риддер, предводительница рыцарей. На миг, до того еще, как окончательно проснуться, Тео будто бы вернулся в ту ночь, когда его разбудили в прошлый раз. В ночь, когда была убита Верити Хольцфалль.

И когда Аларик погиб вместе с ней.

Потом Лиз произнесла:

– Онора пропала.

Долгие годы тренировок позволили чувству долга заглушить горе. Я повинуюсь моей клятве и буду защищать их любой ценой. В его голове прозвучали слова, определявшие жизнь всех Риддеров.

Нора ускользнула из-под надзора.

Ну еще бы. Это же Нора.

Другие рыцари всю неделю делали ставки: согласится ли Нора принять участие в Испытаниях Веритас? Или упрется, желая получить Наследие напрямую от бабушки, как получила бы от матери? Но у матери она была единственным ребенком. А у бабушки было несколько внучек, каждая из которых после смерти Верити получила шанс стать Наследницей. Если бы Нора заупрямилась, рыцарям, несомненно, приказали бы притащить ее на испытания силой.

Теперь до рассвета и до начала церемонии оставалось всего несколько часов, а Нора куда-то сбежала. И остальные наверняка понятия не имеют, вернется ли она по своей воле. Но Тео знал ее. Лучше, чем кто-либо другой.

Поэтому он и был единственным рыцарем в казарме, которого разбудили посреди ночи.

– Она не делилась со мной планами на вечер, командор, – сказал он Лиз и потянулся за рубашкой и дублетом, аккуратно сложенными на крышке сундука у изножья его узкой койки.

Лиз раздраженно поджала губы. Тео нечасто видел, чтобы командор Риддер столь ярко проявляла эмоции.

– Она сглупила, не взяв с собой рыцаря.

– Верити рыцарь не помог. – Еще до того, как открыть рот, Тео понял, что опасно близок к нарушению субординации. – Командор, – добавил он на всякий случай.

С момента смерти Верити почти никто не произносил имя Аларика. И сейчас Тео не стал его произносить. Но его отсутствие ощущалось в молчании, повисшем между Тео и командором Лиз.

Брат Тео считался лучшим рыцарем их поколения и уже в восемнадцать лет был выбран личным рыцарем Верити Хольцфалль. Его долгом было защищать Наследницу.

И он не справился.

Верити погибла.

А Аларик пропал.

Даже рыцари порой опускались до сплетен. В первые часы после известия о смерти Верити Хольцфалль и пропаже Аларика по казарме поползли слухи о том, что Аларик жив. Что он не сумел защитить Верити и сбежал, страшась наказания. Как Сигизмунд Риддер триста лет назад, который пересек море, чтобы избежать кары за интрижку с Меритт Хольцфалль. На его поиски ушли годы, но все же его поймали. Выследили и схватили другие рыцари, его семья. Когда его вернули в Вальштад, Фиделити Хольцфалль приказала ему высечь себя до смерти. И Сигизмунд Риддер, бессильный перед родовой клятвой, подчинился.

Но Тео знал своего брата.

Аларик ни за что не поступился бы своим долгом. Он был лучшим из рыцарей. Благодаря не только навыкам, но и принципам. Он презирал несправедливость, трусость и неверность. Он был таким рыцарем, о которых сочиняли сказки во времена, когда все боялись древнего леса. Он бы ни за что не поступился своим долгом.

Пока в газетах строили догадки об убийстве Верити, в казарме строили догадки о пропаже Аларика. От тела Верити вела кровавая дорожка. Ее мог оставить раненый рыцарь, отправившийся искать подмогу. Или мертвое тело, которое тащили к реке. Рыцари, обучавшиеся вместе с Алариком, пытались сообразить, кто мог одолеть его в бою. Он не пропускал ни одного удара на тренировочном поле с тех пор, как ему исполнилось двенадцать.

А потом был арестован Лукас Шульд. У него нашли похищенные украшения Верити. Тщедушный тип с пристрастием к выпивке и азартным играм. Нисколько не похожий на того, кто сумел бы одолеть в бою лучшего из рыцарей. И все же Тео знал: Аларик сдержал бы клятву до самого конца.

Тео всегда ценил свою клятву. Свой долг.

Им повезло родиться Риддерами. Так учил их отец. Большинство людей всю жизнь ищут хоть какую-то цель. Многие умирают, так и не найдя ее. А у Риддеров цель есть с самого рождения. Они защищают семью, которая защищает весь остальной город.

Они живут, чтобы умереть ради Хольцфаллей.

– Я найду ее. – Тео надел рубашку. Я повинуюсь моей клятве и буду защищать их любой ценой.

Командор Лиз смерила его взглядом, пока он зашнуровывал ботинки. Похоже, в ее глазах Тео недотягивал до брата. Но командор лишь кивнула:

– На рассвете она должна быть дома.

Нора, разумеется, не взяла с собой локанц. Еще одно правило, с которым она не считалась.

Всем Хольцфаллям полагалось иметь при себе маленький зачарованный предмет, позволяющий определить их местоположение. Локанцем Норы была пара бриллиантовых пусетов, сопряженных с наручными часами Тео, чтобы он всегда мог ее найти. Когда Нору замечали без локанца, она заявляла, что серьги не сочетаются ни с одним из ее нарядов. Будто Тео не знал, что ее гардеробная по размеру равна небольшому дому.

Без помощи магии Тео был вынужден полагаться на сплетни журналистов. В клубе «Алая роза» он нашел белую меховую накидку, в баре отеля «Парагон» – серебряные шпильки, в «Риксе» – неоплаченный счет на двадцать тысяч заубов. В последнюю очередь Тео извлек из-под коктейльного столика в баре «Эш» пару зачарованных стеклянных туфель. В конце этой дорожки из драгоценных улик он отчасти надеялся найти саму Нору с фужером шампанского в руке, ожидающую, пока ее отвезут к бабушкиному особняку.

Но солнце уже восходило над горизонтом, и вместе с ним просыпался город. Значит, Нора либо сама успела к завтраку, либо решила рискнуть, испытав терпение бабушки.

Среди засидевшихся в баре посетителей Тео заметил Фредди Лётце. Фредди был третьим в очереди на наследование процветающей транспортной компании и печально известным ловеласом. Тео знал, что Нора считает его невыносимо скучным. Но в 1-м круге жило не так уж много людей, и потому она часто проводила с ним время.

Фредди Лётце терпеть не мог одиночество. На этот раз его спутницей была симпатичная девушка с ярко-рыжими волосами до пояса. Фредди имел привычку подцеплять молодых мечтательниц, обещать им луну с неба и очень скоро про них забывать. Нора, в свою очередь, завела привычку подбирать этих девушек и устраивать на работу в одно из многочисленных владений Хольцфаллей. Тео подозревал, что половину их горничных наняла именно она.

– Фредди. – Тео пересек лабиринт из опрокинутых стульев и брошенных на пол бокалов. Ему пришлось повторить имя еще два раза, прежде чем мальчишка Лётце поднял на него мутный взгляд. Развязанный галстук-бабочка Фредди болтался на рубашке, которая, несомненно, оставалась свежей и чистой лишь благодаря зачарованным запонкам.

– Рыцарь без наследницы. Печальное зрелище. – У Фредди заплетался язык, а веки тяжело нависали над глазами. – Хольцфаллей здесь нет, так что можешь валить.

Рыжеволосая девушка, которую он обнимал одной рукой, подняла взгляд, услышав фамилию Хольцфалль. Приглядевшись, Тео понял, что она одета в костюм танцовщицы, а броский макияж явно предназначен для сцены. Яркие серые глаза остановились на символе, вышитом на его дублете. Топор Хольцфаллей. Герб Риддеров.

Тео не сдвинулся с места, и Фредди лениво махнул рукой:

– Пшел вон, мальчик.

Тео мог одной левой повалить Фредди Лётце на пол, как разодетую тряпичную куклу. Он был выше на целую голову. Фредди годами не поднимал ничего тяжелее канапе, а Тео тем временем неустанно тренировался. Но Фредди не стоил и капли его пота.

Тео остался стоять, нависая над диванчиком, где развалился Фредди с рыжей танцовщицей. Само собой, тот вскоре раскололся.

– Она ушла. – Фредди поднес бокал к губам, понял, что там ничего не осталось, и призывно щелкнул пальцами в сторону бармена. Тот его проигнорировал.

– Нора, – уточнил Тео.

– «Нора». – Губы Фредди изогнулись в паскудной усмешке. – Как фамильярно для сторожевого пса. Тебе следовало бы называть свою госпожу «мисс Хольцфалль».

Тео уже повернулся, чтобы уйти, но слова Фредди заставили его замереть; плечи свело от злости. Рыцарям не к лицу мелочность и самолюбие. Тео знал свою клятву. Он знал свое место в городе и среди Хольцфаллей.

Некогда рыцари совершали подвиги, сражались с врагами на дуэлях, спасали прекрасных дам…

– Не найдется чего-то пишущего? – спросил Тео у мужчины за барной стойкой, который устало распускал подвязки на рукавах рубашки. Бармен протянул ему ручку из нагрудного кармана, и Тео нацарапал на салфетке пару строчек.

– Рыцари, – фыркнул бармен, подворачивая манжеты. Тео вернул ему ручку и вновь подошел к диванчику, где сидели Фредди с танцовщицей.

– Я думал, ты уже свалил, – протянул Фредди. – Послушай, рыцаренок… – Он осекся и вздрогнул, когда рука Тео оказалась в сантиметре от его лица. Но удара не последовало – он всего лишь подал рыжей девушке салфетку, на которой было написано, как получить работу горничной у Хольцфаллей.

Некоторые девушки, проводившие время с Фредди, по глупости и впрямь думали, что он их любит. Что он сдержит обещания. Но большинство были умнее и хотели лишь денег. А работа горничной у Хольцфаллей, как однажды сказала Нора, неплохо оплачивалась и требовала меньше притворства.

Танцовщица быстро прочла надпись на салфетке. Фредди неуклюже попытался ее выхватить, но девушка, будучи трезвой, опередила его и спрятала записку в вырезе платья. Она посмотрела Тео в глаза и едва заметно кивнула.

Тео отошел, но успел услышать похабную шуточку Фредди о том, можно ли считать салфетку в ее декольте приглашением.

– Вы, рыцари, прямо-таки не можете пройти мимо девицы в беде, да? – заметил бармен, когда Тео направлялся к выходу. Уже у самых дверей он услышал, как тот вдруг добавил: – Твой брат был прав насчет тебя.

При упоминании Аларика Тео застыл на месте.

Но когда он обернулся, бармена нигде не было.

Глава 4
Нора

– Мисс Онора. – Маргарет открыла дверь Норе, взбежавшей наверх по ступеням особняка Хольцфаллей мимо жадных вспышек фотокамер и перекрикивающих друг друга репортеров, и торопливо закрыла, отгородившись от суматохи снаружи. Наложенные на дверной проем чары моментально заглушили шум, запечатав Нору в святилище родового гнезда. – Позволите взять… – Старшая горничная запнулась, увидев, что на Норе нет никакой верхней одежды, несмотря на весеннюю прохладу. – Ваши газеты? – тут же нашлась она.

– Спасибо, Маргарет. – От внимания Норы не ускользнул беглый взгляд, брошенный Маргарет на ее ноги в чулках, когда многострадальная старшая горничная взяла у нее стопку газет. Нора, в отличие от некоторых ее предков, не умела читать мысли, но ей и без этого было ясно: Маргарет беспокоится об уличной грязи, которую Нора разнесет по всему дому. А наказание за испачканные ковры понесут слуги.

Но она зря переживала.

Пусть Нора и не из тех, кто возвращается домой до полуночи, не растеряв по дороге туфли, но зато она легко могла зачаровать два золотых браслета с помощью одной только шпильки. За пару минут она нацарапала на них символы, которые придадут магической энергии необходимую форму, после чего застегнула браслеты на лодыжках.

Большинству людей для такой работы пришлось бы обратиться к дорогому профессиональному чародею. Однако Нора не относилась к большинству.

Ее ступни были безупречно чисты.

– Вас ждут в голубой гостиной. – Маргарет сделала книксен.

«Ждут». Нора не могла просто взять и спросить, пришла ли она последней, ведь тогда станет ясно, что ей не все равно. Разумеется, ей не все равно. Между ними развернулась борьба. Значение имела любая мелочь.

Едва Маргарет отвернулась, чтобы убрать газеты в шкаф, Нора тут же прижала кончики пальцев к блестящему столику у стены, пробуждая свой врожденный дар. Кровь Хольцфаллей была так насыщена магией, что некоторые из них могли использовать свои особые таланты даже без помощи зачарованных предметов. Среди членов семьи были эмпаты, ясновидящие, а иногда и телепаты, хотя последние не встречались уже сотню лет.

Нора же обладала даром перемотки – то есть могла видеть прошлое в любом предмете, запечатлевшем изображение. Лучше всего подходили зеркала и фотографии, но при необходимости могла сгодиться любая отражающая поверхность. Как-то раз Нора перемотала пузыристое изображение на фужере с шампанским.

Большую часть столика занимала огромная ваза с розами, но свободного пространства должно было хватить, чтобы… Вот оно! Перематывая отражение на блестящей древесине, Нора увидела две светловолосые головы.

Констанс и Клеменси, которых привел их отец.

А следом за ними – Модести и ее мать.

Чудесно. Все ее кузины уже собрались. Несомненно, в надежде произвести хорошее впечатление на бабушку. Да, пунктуальность – это добродетель, но, с другой стороны, приходить слишком рано тоже невежливо. Позже Нора непременно озвучит это соображение за спинами кузин.

По крайней мере, ей выпал шанс на эффектное появление.

На ее бриллиантовый браслет были наложены чары бриза. При активации вырезанные на золоте схемы приводили в движение потоки воздуха вокруг владельца. Такие браслеты давно заменили изящные зачарованные веера, которыми раньше пользовались дамы в жару. Приближаясь к голубой гостиной, Нора перегрузила браслет магической энергией, превратив легкое дуновение в резкий порыв ветра.

Створки дверей распахнулись, и Нора предстала перед своей семьей. Пять лиц повернулись к ней с выражением шока, раздражения – или и того и другого.

Как приятно, когда тебя встречают родные.

– Нора! – Руки Констанс были крепко сжаты у нее на коленях. – Мы уже думали, что ты не придешь.

За столом оставались два свободных места. Тиски, сдавливающие грудь Норы, наконец ослабли. Она успела на завтрак раньше бабушки.

– Точнее, надеялись, что я не приду. – Щелчком пальцев Нора вновь активировала чары бриза, чтобы захлопнуть за собой двери. Не то чтобы для этого была необходима магия. Вся суть в том, что Нора могла себе это позволить. Констанс открыла было рот, потом снова закрыла, пытаясь подобрать вежливый ответ. Ее сестра, Клеменси, ее опередила.

– Мы волновались! – Клеменси была достаточно тактична, чтобы изобразить на лице беспокойство. Они с Констанс походили на близнецов, хоть и не были ими на самом деле. Констанс было семнадцать, Клеменси – пятнадцать. У обеих классические светлые локоны Хольцфаллей и молочно-белая кожа. Сегодня они даже оделись в одинаковые платья: одно желтое, другое розовое. Как фарфоровые куколки, слепленные по одному образцу.

– Мы как раз говорили, что надо отправить за тобой рыцаря. Мы это говорили, верно? – Клеменси махнула рукой в сторону сэра Галдрика Риддера, стоявшего у дверей подобно безмолвной статуе. Нора не сумела подавить смешок. У Клеменси не было права посылать рыцарей даже в магазин, а уж тем более за Норой. Не говоря уже о том, что за ней наверняка отправили кого-то в тот самый момент, когда обнаружили ее побег из-под надзора.

На столе, накрытом белой льняной скатертью, красовались семь сервировочных майоликовых тарелок с изящной росписью, четырнадцать пар серебряных вилок и ножей с ручками из слоновой кости и семь высоких хрустальных бокалов с выгравированными магическими узорами, призванными охлаждать напиток.

А также древний топор, воткнутый в самый центр стола.

Обычно Мерси Хольцфалль предпочитала ставить на это место вазы с каллами, но сегодня был особый день. Пусть их семья уже давно не работала лесорубами, традиции остались прежними.

Нора не в первый раз видела древний топор Онора Хольцфалля. Но сейчас, вонзенный в стол, он пробудил в ней предвкушение, которого никогда не пробуждал, вися на стене бабушкиного кабинета.

Констанс была старшей из кузин, но ее, вопреки обычаю, не усадили по правую руку от главы семьи. Это место пустовало, дожидаясь Норы. Должно быть, из-за этого на лице Констанс застыло такое кислое выражение.

На другом конце стола, предназначенном для наименее важных особ, сидело предыдущее поколение. Точнее, то, что от него осталось.

Когда-то у Мерси Хольцфалль было пятеро детей.

Проспер, Грейс, Верити, Пейшенс и Вэлор.

Из них в живых остались трое.

Но лишь двое присутствовали в гостиной.

Дядя Проспер, отец Клеменси и Констанс, развалился на стуле, угрюмо вертя в пальцах серебряный зачарованный портсигар, сохранявший сигареты свежими. Пустая трата магии. Дядя Проспер никогда не давал сигаретам залежаться.

Рядом с ним с идеально прямой спиной сидела тетя Пейшенс, кидая на брата раздраженные взгляды каждый раз, когда портсигар ударялся о стол. Напротив расположилась ее дочь Модести.

Примечательно, что тети Грейс нигде не было видно.

Норе не следовало этому удивляться. У тети Грейс не было детей, которые могли бы принять участие в Веритас. Но лишь сейчас Нора поняла, что в глубине души рассчитывала на поддержку своей любимой тети, будучи единственной претенденткой, оставшейся без родителей.

Но тетя Грейс, вероятно, как раз ложилась в постель, как следовало бы и Норе.

– Что ж, к несчастью для вас, я пришла. – Нора заняла свое место справа от бабушки, и Констанс наморщилась еще больше. Ее лицо всегда выдавало, о чем она думает. Судя по карточным долгам Проспера Хольцфалля, эту особенность она унаследовала от отца. С насмешливой улыбкой Нора добавила: – От меня вам так просто не отделаться.

– Значит, придется потрудиться. – Модести рассмеялась, стараясь обратить искренность в шутку.

Тетя Грейс и Верити Хольцфалль были настоящими сестрами, такими, какими обычно описывают сестер. Подругами и союзницами во всем. Нора проводила с ними столько времени, что почти забыла, как презирают друг друга все остальные члены семьи. Дядя Проспер и тетя Пейшенс ненавидели Верити за победу в испытаниях. Ненавидели тетю Грейс за то, что она не ненавидела Верити. И ненавидели друг друга за деньги, которые тащили из семейного состояния, тем самым урезая свое содержание.

Нора всегда знала, что кузины ее не любят. Они выказывали почтение, пока ее мать была Наследницей. В один прекрасный день Нора унаследовала бы все богатство и всю магию их семьи, и им пришлось бы либо найти работу (страшный позор), либо удачно выйти замуж, либо зависеть от нее до конца жизни.

Она видела, как то же самое происходило с предыдущим поколением. Чем глубже увязал в карточных долгах дядя Проспер, тем чаще он появлялся у них с матерью на пороге с сияющей улыбкой и бутылкой шампанского для «любимой сестры». Но когда ему везло, он не уделял Верити ни минуты.

Пока нормальные дети играли в куклы, кузины Норы плели интриги. Скорее всего, они знали, что не смогут никого провести. Впрочем, Нора тоже играла свою роль: притворялась, будто принимает их подхалимство за настоящую дружбу.

Теперь игра изменилась.

Со смертью матери Нора лишилась гарантии того, что станет следующей Наследницей. И много лет сдерживаемая ненависть кузин выплеснулась наружу. Но вместе с тем она по-прежнему могла выиграть. Ее шансы на Наследие составляли один к четырем. Нора обвела стол испытующим взглядом. Будь она азартна, как дядя Проспер, то оценила бы свои шансы и повыше, чем один к четырем.

У привычки держать кузин на расстоянии вытянутой руки был один недостаток: Нора не слишком-то хорошо их знала. Но недооценить Констанс и Клеменси, кажется, было невозможно. Как бы низко Нора ни ставила планку, эти двое всегда ухитрялись под нее поднырнуть.

Однако от глаз Норы не укрылось то, что Модести усадили по левую руку от бабушки.

Равно как и ее скромное платье из серовато-бежевого кружева в цветочек. Оно подчеркивало ее светлые волосы и голубые глаза, а также идеально подходило к обстановке дома. Умно. Модести намеренно оделась так, чтобы казаться здесь своей. Норе с ее мираджийскими чертами лица такое было не под силу, что бы она ни надела. Хотя именно у нее было больше прав находиться здесь, чем у кого бы то ни было.

– Мы так и не дождались тебя на премьере вчера вечером. – Тетя Пейшенс наконец прервала напряженное молчание. – В газетах пишут, что актерская игра Модести была блистательна.

Когда-то тетя Пейшенс была эмпатом и могла считывать чувства окружающих. Проиграв в Испытаниях Веритас, она потеряла этот дар вместе со всей остальной магией. И, похоже, с чувством такта. Было неловко смотреть, как она пытается перевести все внимание на Модести.

– Ах да, Модести ведь работает. – Слова сочились презрением. Работали только нуждающиеся – те, кто нуждался в деньгах. К Хольцфаллям это не относилось. Впрочем, если бы тетя Пейшенс не начала проталкивать Модести в мир кинематографа, когда той было всего шесть, то к настоящему моменту наверняка разорилась бы. – Приношу свои извинения. Я не пришла, потому что скорее бы выцарапала себе глаза, чем лицезрела Модести два часа подряд.

Дядя Проспер на другом конце стола попытался замаскировать смешок кашлем, а вялое выражение на лице тети Пейшенс вдруг сменилось раздражением. Мать Норы и тетя Грейс любили смеяться, вспоминая легендарные истерики, которые закатывала в детстве Пейшенс. Предпоследняя по старшинству, всеми позабытая Хольцфалль. Дочь, угрюмо дожидавшаяся, пока ей перепадут крохи родительского внимания, львиную долю которого отнимали Грейс и Верити. Но порой ее недовольство перерастало в пылающую ярость.

Нора видела этот гнев в действии лишь однажды, когда ей и Модести было лет семь и тетя Пейшенс начала кричать на дочь и трясти ее из-за потерянной шелковой перчатки. Чтобы оттащить Пейшенс, понадобились трое рыцарей.

Тетушкино лицо покраснело, и Нора подумала: не выплеснется ли на нее прямо сейчас вся злоба, накопившаяся за шестнадцать лет? На такое представление она бы с удовольствием посмотрела. Но Модести заговорила первой, предотвратив взрыв.

– О, не волнуйся, милая кузина. – Модести самодовольно улыбнулась. – Ты еще увидишь меня на следующей премьере! Просто ты пропустила чудесную новость! Мистер Хильдебранд будет снимать фильм про Темперанс Хольцфалль.

Темперанс Хольцфалль, их предок, жила шесть сотен лет назад, во времена последнего короля Гаманикса. Юный король безумно влюбился в Темперанс и сделал ей предложение. Но она отказалась от короны ради участия в Испытаниях Веритас. Променяла жизнь королевы на шанс получить семейное Наследие. Ее посчитали недальновидной. Но ставка окупилась. Темперанс приняла участие в испытаниях вместе с шестью своими братьями и стала единственной выжившей. Король меж тем так и не женился и умер, не оставив наследников. Королевская династия прервалась, и Хольцфалли стали величайшей силой в государстве.

Поговаривали, что дети Темперанс сильно походили на короля. Нора, впрочем, подозревала, что эти слухи распустили сами Хольцфалли, чтобы еще больше возвеличить свою родословную.

– Вот как? – Нора привстала и потянулась за серебряным чайником на столе. Ее кузины вежливо сидели с пустыми чашками. Нора же была уверена, что ей простят даже убийство. Уж слишком рано налитую чашку чая, во всяком случае, точно. – И он додумался до этого совершенно самостоятельно?

Дар Модести был одним из самых коварных в семье. Она могла заронить в чужое сознание мысль, которая прорастала и начинала казаться своей собственной. Например, режиссер мог искренне считать, что он сам решил пригласить на главную роль Модести, а не кого-то по-настоящему талантливого.

– И он хочет, чтобы Темперанс сыграла я. – Модести сделала вид, будто не заметила намека на обвинение. – Говорит, что я выгляжу точь-в-точь как настоящая Наследница Хольцфалль.

Удар пришелся прямо в точку.

Хватило бы одного взгляда на портреты, которыми был увешан особняк, чтобы понять: Нора была чужой в собственной семье. Портреты сливались в бескрайнее море белой кожи, светлых глаз и еще более светлых волос. Темные волосы Норы среди этих золотых кудрей выделялись как чернильная клякса.

Хольцфалли претендовали на родство с королевской династией, распуская слухи о детях Темперанс. А вот Норе претендовать на подобное не требовалось. Королевскую кровь она унаследовала от отца. Мираджийская внешность указывала на ее предков – пустынных правителей. Она была внучкой принцессы в изгнании. Пусть Нора не была похожа на предыдущих Наследниц, но следующие Наследницы будут похожи на нее.

– Замечательно. – Нора яростно принялась размешивать чай серебряной ложечкой. – Ты сможешь хотя бы поиграть в Наследницу. – Движения ложечки активировали чары, запечатленные в гравировке на ручке: они делали чай крепче, когда его размешивали по часовой стрелке, и слабее, когда против часовой. – Если тебе понадобится совет из личного опыта, приходи ко мне. – Норе не пришлось бы так долго размешивать чай, если бы к столу Мерси Хольцфалль подавали кофе. Но кофе, как и другая бабушка Норы, был родом из Мираджи, и Мерси не одобряла его иностранное происхождение.

Чай постепенно темнел, пока ложечка Норы звенела о фарфор в повисшем напряженном молчании. Норе доводилось слышать, что некоторые семьи собираются на общие трапезы потому, что любят проводить время вместе, а не потому, что соперничают за тысячелетнее Наследие магии и богатства.

– Рада, что все пришли вовремя. – Голос раздался словно из ниоткуда, и все тут же поспешно вскочили на ноги. Все, кроме Норы. – Пунктуальность, знаете ли, – это добродетель.

– Но на Веритас ее ни разу не испытывали, – пробурчала Нора в фарфоровую чашечку. Ее бабушка тем временем вышла из потайной двери, которую Нора никогда раньше не замечала.

Особняк Хольцфаллей возвышался на том же самом месте, где тысячу лет назад стоял домик Онора Хольцфалля. За минувшие века он вырос во сто крат, с каждым поколением расползаясь все дальше, обрастая новыми флигелями, потайными ходами и зачарованными дверьми, которые могли вести куда угодно.

На Мерси Хольцфалль было голубое платье с высоким горлом. Светлые волосы убраны наверх. Она носила множество зачарованных украшений – кольца, броши, шпильки и пуговицы. Даже в шестьдесят красота Мерси ничуть не поблекла. На ее лице не появилось ни единой морщинки, пусть она и управляла семьей уже четыре десятка лет.

Вслед за бабушкой в гостиную вошла ее личный рыцарь, командор Лизелотта Риддер. Она возглавляла рыцарей так же долго, как Мерси возглавляла семью, но носила простую рыцарскую униформу. Серый дублет с вышитым на груди семейным гербом: силуэт Онора Хольцфалля, заносящего над головой топор. Норе всегда казалось, что он вот-вот ударит топором прямо в сердце рыцарю.

Когда командор Лиз увидела Нору, на ее бесстрастном лице на миг промелькнуло раздражение. Она молча подала сигнал другому рыцарю, стоявшему у дверей, и тот немедленно вышел из комнаты. Видимо, чтобы отозвать тех, кого отправили на поиски Норы после ее ночного побега.

– Как вы спали? – спросила бабушка, жестом приглашая их сесть.

– О, я прекрасно выспалась, бабушка, – подала голос Констанс, аккуратно подтыкая подол платья. – Мне показалось, что перед таким важным днем нужно лечь пораньше. – Она демонстративно бросила взгляд на Нору.

– Я бы не удивилась, будь все наоборот. – Мерси переплела пальцы над тарелкой. – Я совсем не спала накануне своей Церемонии Веритас. Волнение означает, что ты в полной мере осознаешь важность момента.

Констанс смущенно опустила взгляд, больше не пытаясь привлечь ее внимание. Нора могла бы сказать кузине, что вопрос был с подвохом. Как и большинство вопросов, которые задавала бабушка.

– По традиции каждый глава нашей семьи участвует в Церемонии Веритас дважды. Первый раз – перед испытаниями, второй – перед выбором преемника. То, что мне предстоит участвовать в ней в третий раз, – большая трагедия. – Взгляд бабушки намеренно остановился на Норе. Семнадцать лет назад Мерси Хольцфалль сидела здесь со своими детьми. Теперь двое из этих детей, включая Наследницу, были мертвы.

Вэлор Хольцфалль, младший ребенок в семье, погиб на самих испытаниях. Пятеро братьев и сестер катались на коньках по замерзшей реке, когда лед под ними вдруг обрушился. Это было испытание хладнокровия. Довольно иронично. Хотя Нора сомневалась, что кто-то из них оценил шутку, когда лед волшебным образом сомкнулся над их головами. Тетя Грейс первой сумела вырваться из ледяного плена и тут же принялась освобождать своих братьев и сестер. Но она не успела добраться до самого младшего.

Вэлору Хольцфаллю было всего четырнадцать.

После похорон Испытания Веритас продолжились.

Тетя Пейшенс и дядя Проспер тоже сидели за этим столом семнадцать лет назад. Они не победили ни в одном испытании. До конца добрались только Верити и Грейс. Мать Норы, Верити, сумела опередить свою сестру. Едва-едва.

И вот спустя семнадцать лет они оказались здесь. Новое поколение, которому предстояло вступить в состязание за приз, которого Верити Хольцфалль так и не дождалась.

– Никто из вас не готовился соревноваться в Веритас, – сказала Мерси четырем внучкам и жестом велела служанке налить чай. – Но это и к лучшему. К Испытаниям Веритас нельзя подготовиться и их нельзя обмануть. Они раскроют вашу истинную сущность. Покажут, кто из вас умнейшая, смелейшая, достойнейшая имени нашей семьи.

Мерси по очереди взглянула каждой в лицо. Нора следовала за ее взглядом. Клеменси и Констанс едва скрывали предвкушение и страх, а Модести изображала безмятежность.

– Не сомневаюсь, некоторые из вас, совсем как ваши родители, захотят пожаловаться, что испытания несправедливы. – На этот раз она посмотрела на угрюмое лицо тети Пейшенс. – Как и в обычной жизни, на несправедливость сетуют те, кто проиграл. И я отвечу вам так же, как всем, кто приходит ко мне с жалобами: жизнь справедлива к тем, кто этого заслуживает.

Нора много раз слышала эту философию, когда бабушка готовила ее к роли Наследницы. Бедные были бедны из-за того, что не обладали добродетелями богатых. Будь они умны, трудолюбивы и мудры, как богатые, они и сами были бы богаты. В семействе Хольцфалль добродетели стояли превыше всего.

Взгляды всех собравшихся устремились к топору.

За много поколений Испытания Веритас изменили свой вид. Но их цель осталась прежней: первым найти в лесу легендарный топор Онора Хольцфалля. Сегодня ночью Мерси Хольцфалль вручит топор бессмертному хульдрекаллу и задаст тот же вопрос, который задал тысячу лет назад Онор Хольцфалль. Кто заслуживает унаследовать этот могущественный дар? И, как и в каждом поколении до них, хульдрекалл поможет выбрать достойнейшего претендента.

И начнутся испытания.

Они могут произойти в любой момент и принять любую форму. Они могут подвергнуть проверке смелость, честность, умеренность или любую другую добродетель. Они могут быть как общими, так и индивидуальными. Очевидными или неявными. Но исход всегда один: победитель каждого испытания получит кольцо, которое позволит ему войти в лес и попытаться отыскать топор, чтобы обрести семейное Наследие.

Испытаний будет столько же, сколько и претендентов. У всех будет шанс себя проявить. Возможно, в конце у каждой из них на руке будет по одному кольцу. А возможно, все четыре кольца достанутся лишь одной, а остальные будут опозорены. Или мертвы.

– Ну что же, – сказала Мерси и приподняла мизинец. По топору скользнула магическая искра. – Кто из вас начнет?

За столом повисло молчание. Они знали, что им предстоит сделать. За этим их и позвали. Чтобы привязать к топору свою магию и согласиться отдать ее победительнице.

Крупная ставка и колоссальный приз.

Показная храбрость Модести куда-то подевалась. Язвительность Констанс и Клеменси тоже исчезла без следа.

Нора резко встала. Ножки стула с визгом проскрежетали по полу гостиной.

Колебаться имело смысл только в том случае, если Нора сомневалась в своей победе.

За тысячу лет топор не затупился. Лезвие было достаточно острым, чтобы Нора смогла порезать об него большой палец. Она ощутила, как движется магия в ее крови, цепляясь за топор. Будто невидимая нить, обвившаяся вокруг лезвия. Чары дернули ее магию, словно готовясь распустить ее и вытянуть из Норы. Но пока было рано. Сначала должна была завершиться игра.

Следующей встала Модести, не желавшая никому уступать. За ней – Констанс и, наконец, Клеменси.

И вот все четверо стояли за столом лицом друг к другу. Топор выпил их кровь, не позволив ни единой капле упасть на безупречную скатерть Мерси Хольцфалль.

Наконец бабушка взялась за топор рукой в перчатке, вытащив его из стола и запечатав чары. Магия топора будет дремать, пока одна из них не найдет его в лесу. Как только топора коснется рука смертного, магия проигравших размотается и покинет их, оставив после себя лишь пустую катушку, а Наследница вдруг обретет в четыре раза больше сил, чем было у нее при рождении.

А заодно получит и магию, копившуюся в семье много поколений.

За изысканно накрытым столом воцарилась многозначительная тишина. Они пришли сюда кузинами, а уйдут соперницами.

– А теперь… – Мерси Хольцфалль накрыла древний топор салфеткой, а слуги начали вносить в комнату еду. – Онора, не объяснишь ли, почему ты так вырядилась к завтраку?

– Я? – Нора села и подчеркнуто беспечно взяла булочку с подноса. – По-моему, это все остальные недостаточно приоделись.

Глава 5
Лотти

На то, чтобы засеять поля Гельда, у работников ушло две недели. Лотти же посеяла семена сплетен среди деревенских жительниц всего за два часа.

Сигрид Штраусс она нашептала, что Эстель целовалась за пекарней с сезонным работником. Эльзи Гент рассказала про деньги, которые Эстель стащила у отца, чтобы уехать в город. Монахини всегда твердили, что сплетни – дурная привычка. Но Лотти делала это ради самой Эстель.

Все знали, что случалось с деревенскими девочками, сбегавшими в большой город. Те, кто поудачливей, возвращались домой, поджав хвосты. А те, кому везло меньше…

Когда слухи дошли до отца Эстель, Лотти тут же об этом узнала. Как и вся деревня. Мистер Хен ураганом промчался по площади к кучке рабочих, раскуривавших сигарету. Он не отличался мощью, но на его стороне были гнев и внезапность. Одним яростным движением он прижал Конрада к окну пекарни. А затем, не дав молодому человеку опомниться, выудил из его кармана кошелек.

– Вор! – выкрикнул мистер Хен, поднимая находку над головой. На шум начали оборачиваться. – Городские отбросы! Все вы – мошенники и проходимцы! – Похоже, Лотти и Эстель ошибались: мистер Хен все же умел ругаться.

– Ничего я не крал, – громко возразил Конрад и с ухмылкой поднял руки, изображая оскорбленную невинность. – Ваша дочь сама мне отдала.

Мистер Хен снова бросился на Конрада, но другие жители Гельда встали между ними, не давая чужаку сдвинуться с места.

– Захлопни свою лживую пасть. Посмотрим, как ты запоешь, когда приедет полиция!

Ближайший полицейский участок находился в городке Линтцен в двух часах езды. Но Конраду хватило одного упоминания полиции. Он дернулся в руках удерживавших его мужчин, и на миг Лотти уловила отголосок воспоминания. Полицейские разгоняют забастовщиков, и…

– Что случилось?

Эстель вышла из пекарни, отряхивая муку с ладоней, в тот самый момент, когда жители деревни повели Конрада на мельницу, чтобы запереть до приезда полиции.

Все смотрели на Конрада, поэтому только Лотти заметила панику на лице Эстель. Рассеянно, сквозь какофонию сердитых голосов в голове, Лотти подумала, следует ли ей испытывать вину. Ведь она разбила надежды подруги. Но монахини шестнадцать лет твердили Лотти, что она грешная, порочная девчонка. И возможно, они были правы. Лотти не ощущала ни капли раскаяния.

Лишь удовлетворение.

– В чем дело?! – Эстель пошла было вслед за Конрадом, но ее перехватили женщины Гельда, наблюдавшие за скандалом со стороны. Злорадство в их мыслях совсем не вязалось с притворной озабоченностью на лицах. «Глупая девчонка, – думали они, ахая и охая над Эстель. – Пустоголовая, распутная девчонка».

Эстель пыталась вырваться из их хватки и выкрикивала имя Конрада, который тоже порывался бежать. Паника Эстель, которую Лотти ясно ощущала, оставила ее равнодушной. Где была эта паника, когда монахини раз за разом тащили Лотти в яму среди шиповника?

Перепалка грозила перерасти в настоящую драку.

Лотти отошла за спины зевак, но тут ее внимание привлек какой-то звук. Он постепенно нарастал, и другие присутствующие тоже навострили уши. Лотти сообразила, что это рокочет мотор автомобиля.

Люди начали вертеть головами, не зная, куда смотреть – на драку или на дорогу. В Гельде никогда не происходило ничего интересного, а уж тем более два события одновременно.

Лотти уже видела автомобили. Разумеется. Например, фургон, привозивший раз в неделю письма и газеты. И автобусы, на которых приезжали сезонные работники.

Но автомобиль, затормозивший на краю площади, был совершенно иным. Размером он превосходил келью, в которой спала Лотти. Свет разливался по его чернильной поверхности, как масло по воде. На фоне черного металла выделялись серебристые детали: ручки на дверцах, колесные диски и фигурка на капоте. Человечек, занесший над головой топор, будто готовый вот-вот вонзить его в магимех-мотор.

Когда рокот мотора стих, все собравшиеся замолчали вместе с ним. Но Лотти по-прежнему слышала изумленный шепот их мыслей.

Из блестящего черного автомобиля вышли двое мужчин. Первый, высокий и широкоплечий, лет сорока, был одет в серый дублет поверх белой рубашки и идеально выглаженные серые брюки. Элегантный костюм не скрывал того факта, что мужчина был вдвое крупнее любого жителя Гельда. Его спутник, намного более скромного телосложения, держал в одной руке портфель, а в другой – шляпу-котелок. Пуговицы его яркого узорчатого жилета чуть не лопнули под пиджаком, когда мужчина сделал шаг и поморщился при виде грязи, прилипшей к идеально начищенным ботинкам.

Когда он поднял голову и осознал, что на него устремлены взоры всей деревни, то попытался скрыть отвращение на лице.

– Доброе утро, – сказал он. – Мы ищем…

Но его прервал крик, раздавшийся из-за спины Лотти. Конрад воспользовался возможностью и вывернулся из рук удерживавших его мужчин. Выхватив у мистера Хена кошелек, он помчался прочь.

Но далеко уйти не успел.

Лотти даже не уловила движений мужчины в сером. Она увидела только результат. Конрад прорвался сквозь толпу и попытался его оттолкнуть. В следующий миг Конрад уже лежал без сознания на земле, а мужчина в сером держал кошелек.

– Отличная работа, Бенедикт. – Мужчина в котелке откашлялся. – Так вот, мы ищем…

– А ну отдайте. – Мистер Хен протиснулся через толпу, вновь прерывая мужчину в котелке. – Это мое.

Мужчине в сером дублете, Бенедикт, молча протянул мистеру Хену кошелек. Эстель попыталась выбежать вперед, но отец перехватил ее, не обращая внимания на крики о том, что Конрад невиновен, что она его любит.

– Как я говорил… – Мужчина в котелке повысил голос. Эстель билась в отцовских руках, и Лотти поспешила к ней, чтобы увести. Мужчина в котелке, кажется, готов был взорваться, если его снова перебьют. – Мы ищем…

– Ее. – На этот раз его прервал Бенедикт, низким и уверенным голосом. Он смотрел прямо на Лотти. – Нам нужна она.

Лотти тут же выпустила Эстель. Он наверняка имел в виду ее.

Но его взгляд по-прежнему был устремлен на Лотти.

– Я ничего не делала, – вырвалось у нее. Все больше и больше людей поворачивались к ней. Незнакомцы проигнорировали ее слова.

– Ты уверен, Бенедикт? – Мужчина в котелке посмотрел на нее с той же легкой брезгливостью, что и на грязь на обуви. Лотти прекрасно знала, что он видит. Она была одета в поношенную одежду не по размеру, ее босые ноги были покрыты следами от ударов и перепачканы, и она едва ли могла чем-то заинтересовать мужчин в таком роскошном автомобиле.

– Я уверен. – Бенедикт ни на секунду не сводил с нее глаз. – Она выглядит точь-в-точь как ее мать в этом возрасте.

Ее мать.

Одного этого слова хватило, чтобы Лотти забыла обо всем остальном. О боли в избитых ногах. О холоде, пронизывающем до мозга костей. О синяках, покрытых грязью.

В сказках мать, вынужденная бросить ребенка, всегда оставляла ему что-нибудь на память. Чтобы ребенок знал, что его любят, и чтобы в конце они смогли встретиться. У Лотти не было ничего от матери, но она все равно думала о ней снова и снова, будто тыкала языком пустую лунку из-под зуба, пока боль не становилась нестерпимой.

В конце концов, потеряв последние молочные зубы, она смирилась с истиной. Мать оставила ее не из-за прихоти злого короля или ревнивого бессмертного. Она была просто женщиной, которой не нужна была дочь.

И, в отличие от сказочных матерей, она никогда не вернется.

– Вы знали мою мать? – Лотти шагнула к Бенедикту, позабыв про Эстель и Конрада.

– Я знаю твою мать. – Бенедикт опустился перед ней на колено, словно рыцарь перед дамой. Ее мать жива. Рана, которую она раз за разом бередила в детстве, вдруг открылась вновь. – Она прислала меня за тобой.

Бенедикт положил руку ей на плечо. Кажется, он говорил что-то еще – его губы шевелились. Но Лотти больше не слышала ни слова. Она прислушивалась к его мыслям. А думал он о девушке со светлыми волосами, похожей на Лотти как две капли воды. Только вместо неказистых обносков она была одета в меха и жемчуг. Этот образ сопровождался чувством преданности, таким сильным, какого Лотти еще никогда не ощущала. Стремлением защитить. Отчаянием от мысли, что ему это не удалось. И одновременно уверенностью, что ее дочь он не подведет. Все эти эмоции захлестнули Лотти с головой.

Потом Бенедикт убрал руку, и его мысли испарились.

Будто дверь захлопнулась, обрывая разговор. Остались лишь растерянные негромкие мысли толпы вокруг. Лотти почувствовала опустошение, словно ее снова вытолкнули на холод.

– Лотти. – Смятение прервал пронзительный голос сестры Бригитты, разнесшийся над толпой. Монахиня протискивалась ближе. – Отойди от этих двоих! Сейчас же!

Но дойти до Лотти она не успела – дорогу ей перегородил мужчина в шляпе-котелке.

– Многоуважаемая сестра, – сказал он, – с сожалением вынужден сообщить вам, что на этот раз я привез документы. Если вы снова, как на протяжении предыдущих шести дней, будете препятствовать нашему разговору с Оттолиной, то не оставите нам иного выбора, кроме как выдвинуть против Ордена Благословенного Шиповника ряд судебных исков. – Он начал перечислять возможные обвинения, протягивая сестре Бригитте один документ за другим, пока та пыталась его обойти.

Оттолина. Лотти не сразу поняла, что этим именем назвали ее.

– Никакая она не Оттолина. – Похоже, осознание настигло Эстель в тот же самый момент. – Она просто Лотти.

«Просто».

Злость и обида на Эстель почти улетучились в общей сумятице, но теперь вернулись с удвоенной силой. «Просто», сказала она. Будто Лотти – пустое место. Просто придаток Эстель.

– Лотти. – Мужчина в сером печально улыбнулся. – Твоей матери это прозвище не понравится.

Ее мать. Женщина, которая носила жемчуга и не любила прозвища. Всего за несколько мгновений ее образ в голове у Лотти стал четче, чем за шестнадцать лет фантазий.

– Оттолина, Лотти, – мужчина в сером тихо обратился к ней одной. – Твоя мать отправила нас за тобой, и, чтобы у нас был шанс… В общем, на закате ты должна быть в Вальштаде. Но… – он замялся. – Если ты не хочешь ехать с нами… Если ты счастлива здесь, то мы уедем. И я скажу твоей матери, что тебя лучше оставить в покое. Подальше от твоей семьи.

«Твоей семьи».

Даже в детстве, будучи гораздо наивней, Лотти не помышляла о целой семье. Только о матери.

Осознав, что мать никогда за ней не вернется, Лотти начала мечтать о том, что когда-нибудь через покаяние она избавится от проклятия и ее выпустят из монастыря. Она представляла, как попросит миссис Хен взять ее на работу в пекарню. А когда стало ясно, что проклятие, возможно, никогда не спадет, ее мечты вновь уменьшились в размерах. Она надеялась, что ее станут реже наказывать и чаще выпускать наружу. Что у нее будет больше времени, чтобы спускаться в деревню и делить сладкие булочки с Эстель.

Потом и эти мечты обернулись прахом.

– Лотти! – Голос сестры Бригитты сорвался на визг. Она наконец смогла пробиться сквозь толпу. – Под нашей опекой ты проявляла много разных пороков, но ты никогда не была глупа. – Лотти с удивлением уловила дрожь в ее голосе. За минувшие годы она не раз видела сестру Бригитту в гневе. Но никогда – в такой лихорадочной панике, заставлявшей ее руки дрожать, а глаза метаться от одного мужчины к другому. – Тебе должно хватить ума не следовать за двумя незнакомцами в неизвестность!

Неизвестность.

В Гельде Лотти было известно все. Все самые мелочные, самые злобные мысли каждого жителя. Яма среди кустов шиповника, где ее заставляли спать. Боль от ударов розгами по ногам.

Она знала, какова жизнь здесь. И знала, что ничего не изменится. Ее мечты будут становиться все меньше и меньше, пока в конце концов за закрытыми веками не останется лишь тьма.

Что бы ни ожидало ее в неизвестном городе, оно не могло быть хуже нынешней жизни.

Лотти отстранилась от сестры Бригитты:

– Ты в самом деле думаешь, что я останусь?

Отчаяние на лице сестры было слаще любой булочки из пекарни Хена.

Бенедикт поднялся на ноги, кивнул в знак понимания и повел Лотти к автомобилю.

– Лотти! – Из толпы вдруг выбежала Эстель, объятая восторгом. – Мы столько лет мечтали о Вальштаде и теперь наконец поедем туда! – Она схватила Лотти за руку и потянула вперед, к автомобилю. Но Лотти выдернула ладонь, стряхивая с себя расчетливые мысли Эстель.

Еще вчера Лотти, может быть, и покорилась ее воле. Может, все еще верила бы, что они с Эстель всегда будут неразлучны. Попыталась бы спасти подругу от жизни в Гельде так же, как та спасла ее от одиночества в монастыре.

– Нет, – сказала она, холодно отстраняясь и упиваясь шоком на лице Эстель. У той было все, чего не было у Лотти, но этого она не получит. Впервые Лотти заберет то, чего хотела Эстель. – Я поеду, а не ты.

Лотти наблюдала, как радость на лице Эстель разбивается на осколки, сменяясь осознанием.

Потом, не оборачиваясь, она пошла к автомобилю. Но она чувствовала, как смотрят на нее все, кто собрался на деревенской площади, как липнет грязь к ее босым ногам, как кусает следы от ударов холодный ветер.

Лотти едва успела залезть на заднее сиденье блестящего автомобиля, когда завелся магимех-мотор. Мужчина в котелке сел напротив, а мужчина в сером – за руль.

– Поскорее бы вернуться в город, – вздохнул мужчина в котелке. Гельд постепенно удалялся. – Хольцфаллям не место в этой деревне.

Глава 6
Нора

На выходе из особняка Хольцфаллей кузины Норы облачились в верхнюю одежду.

А Нора забрала свои газеты.

Маргарет разгладила их и сложила в аккуратную стопку. На самом верху оказался «Рупор» с его оскорбительным заголовком.

ИЗБАЛОВАННАЯ ОНОРА ХОЛЬЦФАЛЛЬ ЗЛОРАДСТВУЕТ, ПРЕДВКУШАЯ ТРИУМФ

Нора потерла порез на большом пальце, оставшийся от топора Хольцфалля. Триумф был одновременно близок и бесконечно далек.

– Нора? – Голос Констанс вырвал ее из мыслей. Кузина повторила вопрос: – А что ты наденешь сегодня вечером?

Хм. Ей следовало подумать об этом заранее. Теперь, когда с приватными семейными традициями было уже покончено, настало время представления для народа. По крайней мере, избранной его части. Вечером на глазах у богачей и журналистов Вальштада хульдрекалл заберет топор обратно на время испытаний, а претенденты на Наследие официально объявят свои имена. Конечно, ради такого случая стоило бы приодеться.

– Скоро увидишь. – Нора многозначительно улыбнулась. Как будто уже знала, в чем появится. Хотя на самом деле понятия не имела.

У входа в особняк ждали три больших черных автомобиля, готовые развезти их по домам для подготовки к церемонии.

Толпа снаружи успела вырасти вдвое. Фотографы и зеваки надеялись хоть краем глаза увидеть будущую Наследницу. За порядком следили несколько полицейских.

Как только двери особняка распахнулись, затворы камер моментально защелкали, подобно пастям голодных крокодилов. Модести нацепила свою улыбку кинозвезды и помахала рукой, спускаясь по ступеням. За ней последовали Констанс и Клеменси, неумело делая вид, будто привыкли к такому вниманию.

Нора дала им насладиться моментом, мысленно сосчитав до пяти, а затем перешагнула через порог.

Все камеры тут же нацелились на нее. Нора по привычке попыталась активировать зачарованную брошь, чтобы защитить глаза от ярких вспышек, а потом вспомнила, что та осталась на белой меховой накидке.

Пока Нора шла к автомобилю, репортеры наперебой выкрикивали вопросы. На те, что ей удавалось расслышать, она легко давала уклончивые ответы.

– Нора, кого ты считаешь самой опасной соперницей?

– Вы намекаете, что я не воплощение всех семейных добродетелей? Как невежливо!

– Нора, почему ты не пришла вчера на премьеру Модести?

– Та киношка про кораблекрушение? Меня укачивает от одного вида лодок. Я не хотела рисковать, хотя с удовольствием полюбовалась бы, как тонет моя кузина.

Репортеры рассмеялись, и Нора с удовлетворением отметила промелькнувшее на лице Модести раздражение. Она не могла отреагировать на людях, чтобы не прослыть в газетах чересчур обидчивой.

Нора пробиралась к автомобилю через толпу, стараясь не щуриться из-за ярких вспышек. Тетя Грейс всегда говорила, что от этого появляются морщинки.

А потом… Что-то справа привлекло ее внимание. Что-то неправильное посреди толпы, тут же исчезнувшее вновь за спинами фотографов. Уставший разум не сразу осознал, что же именно показалось неправильным.

Неподвижность, сообразила Нора. Маленький островок неподвижности посреди сутолоки. Пока репортеры с камерами расталкивали друг друга локтями, один человек среди них стоял неподвижно. Единственный, кто не пытался приблизиться к Оноре Хольцфалль.

На миг толпа вновь разомкнула свои ряды, и Нора успела разглядеть золотистую маску в форме волчьей морды.

По спине пробежал холодок.

И вдруг она осознала, что они повсюду. Вспышки камер озарили сразу полдюжины золотых рычащих масок. Они преследовали ее в этом скоплении людей.

За ней пришли гримы.

Прекрасно, только этого ей не хватало.

Гримы появились некоторое время назад, но прозвище это газеты дали им совсем недавно.

Раньше они называли себя Народно-эгалитарной партией. Язык сломать можно. Нора так и не поняла, зачем называть себя «партией», когда у вас нет ни политической власти, ни брачных перспектив.

В прежние годы они состояли из кучки безмозглых идеалистов в поношенном тряпье, обличавших пороки богачей. Призывали к забастовкам на фабриках, но добивались лишь собственного увольнения. На места тех, кто не хотел работать, всегда находилось полно желающих.

На каждых выборах Народно-эгалитарная партия раздавала абстрактные обещания «реформ» и «перемен» и проводила кампанию под громкими лозунгами вроде «Магия и деньги для всех!». Даже в детстве это казалось Норе полной бессмыслицей. «Для всех», рассуждала она, значит, и для богачей тоже. Богатые станут богаче, а бедные по сравнению с ними останутся бедны.

А потом, около года назад, начались разговоры о ком-то новом.

Он пришел откуда-то из сельской местности, хотя никто не мог сказать, откуда именно. Для городских жителей одна деревня мало отличалась от другой. Раньше он был фермером, жил с женой и детьми. Но однажды Хольцфалли без предупреждения подняли арендную плату за пользование землей. Он не смог заплатить, так что его вместе с семьей посреди зимы бросили на съедение волкам. В буквальном смысле. Оголодавшая стая преследовала их по пятам, пока они пытались добраться до соседней деревни. Его жена, новорожденная дочь и малолетний сын погибли. Выжил он один. Терять ему было больше нечего, и он пришел в город в поисках возмездия.

Впервые его имя появилось на первой полосе «Рупора». «Обращение Исенгрима к жителям Вальштада» – напыщенно гласили крупные буквы. В письме он изложил свою печальную историю и объявил, что вступил в Народно-эгалитарную партию в надежде построить более справедливый мир для людей вроде него. Как будто несправедливость мира была для кого-то новостью.

Верхние круги лишь презрительно фыркнули. История Исенгрима мало чем отличалась от истории Онора Хольцфалля. Но Исенгрим подвел свою семью, в то время как Онор спас жену, проявив добродетельность. Будь Исенгрим хорошим человеком, наверняка и ему пришел бы на помощь могущественный бессмертный дух. Как и говорила Мерси Хольцфалль, мир справедлив к тем, кто этого заслуживает.

Письмо Исенгрима заканчивалось ультиматумом. Губернатор обязан принять закон, позволяющий не только Хольцфаллям владеть землей. Нельзя вечно держать людей в кабале, заставляя каждый месяц платить арендную плату – которую в любой момент могут повысить – за крышу над головой. Они имеют право владеть своими домами, как Хольцфалли владеют своими. А если губернатор откажется, предупреждал Исенгрим, его ждут суровые последствия.

Смехотворное предложение. Хольцфалли вырубили этот город топором Онора. Вальштад существовал только благодаря им. Каждый клочок земли, где не росло дерево, принадлежал Хольцфаллям. Никто не собирался отменять законы, на которых строился этот город.

В газетах безжалостно насмехались над таинственным Исенгримом. Никто не знал, как он выглядит, но это не помешало «Зачарованному городу» опубликовать карикатуру, изображавшую его великовозрастным младенцем, грозящим закатить истерику. «Волшебное зеркало» нарисовало город в облике прекрасной женщины, отмахивающейся от назойливой мухи с подписью «Исенгрим». «Вестник Вальштада» превзошел всех – в их интерпретации Исенгрим предстал беззубым волком, рычащим у двери губернатора: «Сейчас ка-а-ак подую…» А губернатор под защитой крепких стен комментировал: «Ну и гримаса у этого Исенгрима!»

Само собой, никаких реформ не предвиделось. Нора и думать забыла о загадочных «последствиях», но три дня спустя в торговом центре «Рикхаус» прогремел взрыв бомбы. Норы там не было. Зато в скором времени Ангелика Бамберг собрала всех на яхте по случаю своего дня рождения и рассказала все подробности. Вспышка, грохот, крики и осколки стеклянного купола, обрушившиеся на покупателей алмазным дождем.

Погибших не было, но раненых предостаточно. Ангелика заработала неровную царапину на щеке и, по мнению Норы, слишком уж упивалась возможностью ее демонстрировать, вместо того чтобы за одну ночь залечить чарами. Восьмидесятилетняя Урсула Лётце ослепла на левый глаз. К счастью, Урсула была одной из немногих, кому шла повязка, украшенная изумрудами.

После этого Исенгрим перестал казаться таким уж беззубым.

Народно-эгалитарная партия прекратила свое существование. На ее место пришли гримы, избравшие своим символом волка и надевшие маски, чтобы скрыть личности. Они больше не призывали к забастовкам – вместо этого они поджигали фабрики среди ночи и разбивали заводские станки. Те, кого полиции удавалось арестовать, никогда не выдавали Исенгрима.

Взрывов больше не случалось, но в городе все равно приняли меры предосторожности. Многослойные чары укрепляли стены любого здания, где бывали состоятельные горожане.

Нора и сама не раз видела гримов после взрыва в «Рикхаусе». Они часто перегораживали улицы и скандировали лозунги, пряча лица за оловянными волчьими масками с дешевой отшелушивающейся золотой краской. Но они никогда не смели подобраться так близко. Ни к ней, ни к 1-му кругу Вальштада.

Впрочем, раньше у них никогда не было такого шанса.

Все четыре потенциальные Наследницы в одном месте. Куча фотографов в качестве свидетелей.

А потом прямо у Норы на глазах грим подошел к полицейскому, стоявшему к ней ближе всех. И полицейский… сделал шаг в сторону.

Впервые, глядя на гримов, Нора ощутила не раздражение, а что-то иное. Она почувствовала опасность.

Нора попыталась активировать защитные чары на кольце, но вспомнила, что утром отдала его владельцу газетного киоска.

Все случилось мгновенно. Она даже не успела понять, что происходит. Только увидела занесенную руку и что-то блестящее, прежде чем ее ударили в грудь.

Фотографы закричали. Модести, как раз садившаяся в машину, обернулась, чтобы полюбоваться крахом Норы. Констанс и Клеменси замерли в шоке. Рыцари тут же взялись за дело – двое ринулись в толпу, другие направились к Норе.

Нора опустила взгляд. Ее платье окрасилось в алый. Здравый смысл подсказал, что в нее выстрелили.

Но она совсем не ощущала боли. Пуля в груди должна была причинять страшную боль.

Нора дотронулась до красного пятна. На пальцах осталось… вино, сообразила она, а потом поднесла руку ко рту. Да еще и дешевое вино. Оно стекало по ее телу, а затворы камер защелкали вдвое быстрее, жадно запечатлевая унижение будущей Наследницы Хольцфалль.

Модести едва скрывала злорадство.

Нет уж, так не пойдет.

– На будущее учтите: я предпочитаю шампанское! – прокричала Нора вслед гримам, уже растворившимся в толпе. Она сбросила с плеч лямки испорченного платья, обнажив белую сорочку под ним. – В самом деле, я провела в нем всю ночь – оно успело выйти из моды, – сообщила она фотографам и позволила ткани соскользнуть на землю. Камеры пришли в неистовство.

Ее кожу начало покалывать от пьянящего осознания, что она обратила ситуацию себе на пользу. И от удовлетворения при виде кислых лиц кузин.

– Так-то лучше, – объявила Нора, перехватив поудобней стопку газет.

Кто-то накинул ей на плечи тяжелую куртку за миг до того, как Нора поняла, что к ней пришли на выручку.

Отдав куртку, Тео расправил рукава рубашки. Он загораживал Нору от объективов камер. Защищал ее, как делал с самого детства. С тех самых пор, как встал между ней и бессмертным брэгом в облике коня, забредшим в загородное поместье Хольцфаллей. Нора вознамерилась на нем покататься. Сейчас она понимала, что Тео был прав: идея была идиотская. Но это Нору редко останавливало. Остановить ее смог лишь Аларик, повалив на землю и удерживая до тех пор, пока конь не ушел обратно в чащу. Пока Аларик держал ее, они вместе с братом – им в то время было всего семь и восемь – проникновенно объясняли ей, что таков их рыцарский долг. Защищать ее любой ценой.

Теперь Аларика не было рядом. Остался только Тео, по-прежнему готовый встать между Норой и ее страстным желанием покататься на дикой лошади.

Они без слов обменялись взглядами.

Тео хотел, чтобы она села в машину.

Нора не хотела садиться. Это будет выглядеть так, будто она напугана. А она вовсе не боится.

Но, откажись она, Тео поднимет ее и посадит в машину сам.

Наконец, едва заметно кивнув, Нора подчинилась.

Они прошли сквозь толпу журналистов. Тео пытался ее загородить, хотя сама Нора им улыбалась. Напоследок она помахала камерам, и дверца машины захлопнулась. Зачарованные стекла скрыли ее от чужих глаз.

Машина тронулась с места, и через несколько секунд толпа осталась позади.

Внутри было тихо.

Аларик и Тео знали ее лучше, чем кто бы то ни было.

Они были почти как старшие братья, оберегавшие ее от неприятностей, а она защищала их от бесцеремонных требований Модести и тети Пейшенс. Она играла с ними чаще, чем с собственными кузинами.

Кроме того, им уже доводилось вместе скорбеть.

Отец Тео и Аларика был за рулем машины, в которой ехал отец Норы, когда в них врезался молоковоз. Они оба погибли.

Но на этот раз Нора не представляла, что сказать Тео. Он был неразрывно связан с Алариком.

Ее грызло чувство вины. Аларик погиб, защищая ее мать.

Потом вина сменилась гневом. Мать погибла, потому что брат Тео не смог ее защитить.

– Ты не пострадала? – Тео еще никогда не говорил таким формальным тоном.

– Вино было крайне дешевое, – сказала Нора. – Но мне встречалось и похуже.

Тео не отреагировал на шутку. Его взгляд был устремлен вперед, на дорогу.

– Я полночи тебя искал.

Я тебя об этом не просила, хотела было сказать Нора. Но это прозвучало бы глупо. Его никто не просил. Ему приказали.

– Значит, нам обоим нужно отоспаться.

Они направлялись за запад, к пустому пентхаусу на Силвер-стрит. Нора прислонила голову к окну. На сиденье рядом покоилась стопка газет. Ее взгляд вновь упал на фотографию в «Рупоре». Ту, где ее мать лежала в луже крови в переулке.

На глаза у Норы вдруг навернулись слезы. Все из-за выпитого ночью шампанского, убеждала она себя. Мать всегда говорила, что от шампанского женщины в их семье становятся чересчур эмоциональны. А Нора выпила столько, что хватило бы на каждую из них. Она сердито вытерла глаза воротником сорочки. На нем осталось черное пятно, и Нора рассеянно подумала: отойдет ли тушь с шелка? А потом самым краем глаза вдруг что-то заметила.

На фотографии… На шее у матери. Вспышка камеры выхватила что-то яркое – и это была не кровь. Нора схватила газету.

На шее у мамы висело ожерелье. Его было плохо видно, изумрудная цепочка съехала набок. Но это было оно. А на руке – Нора прищурилась – были надеты кольцо и браслет.

Ее сердце заколотилось быстрее. Полиция, не теряя времени, объявила мотивом убийства ограбление. Верити нашли в темном переулке в опасном районе города, с ее тела было похищено все ценное…

Вот только эти украшения, несомненно, были очень ценны. И они остались на теле матери.

ГРАБИТЕЛЬ ПРИЗНАЛСЯ, КОГДА У НЕГО НАШЛИ УКРАДЕННЫЕ ДРАГОЦЕННОСТИ!
ЛУКАС ШУЛЬД СОЗНАЛСЯ В УБИЙСТВЕ ВЕРИТИ ХОЛЬЦФАЛЛЬ!

Вот что писали в газетах.

Нора видела фотографии. Грабитель был закован в наручники, а полицейский демонстрировал на камеру ожерелье и браслет ее матери.

Ожерелье и браслет. Без кольца.

– Тео. – Когда тот не отозвался, она повысила голос: – Тео, тормози.

– Мы посреди улицы, – огрызнулся Тео. На миг они словно вернулись в прошлое и снова стали переругиваться, как брат с сестрой. – Я не могу здесь остановиться, Нора.

– Ладно, не останавливай. Просто не вези домой. – Ее сердце заходилось в бешеном ритме.

– Куда тебя отвезти?

Хороший вопрос.

Ее взгляд упал на подпись под снимком. «Фотограф: А. Вулф».

Ей предстояла охота на А. Вулфа.

Глава 7
Аугуст

Аугуст Вулф пребывал в сознании лишь благодаря четырем чашкам кофе. Около пяти утра он задремал на своей пишущей машинке. Он не спал дома вот уже третью ночь подряд. И два дня не ел ничего горячего. Результатом его усилий был десяток фотографией, двадцать страниц нацарапанных заметок и ноль заголовков.

Он потер глаза, уставшие от работы в полумраке проявочной, и попытался сосредоточиться на висящих перед ним фотографиях.

Сколько бы начальство «Рупора» ни распиналось о справедливом распределении материальных благ, бизнес есть бизнес. Журналистам платили за статьи. У Аугуста не было ничего, кроме снимков Модести Хольцфалль, машущей рукой под афишей фильма. Для любого другого издания подошла бы небольшая подобострастная статейка, но не для «Рупора». Можно было бы написать про браслет Модести, стоимости которого хватило бы, чтобы купить половине города билеты на премьеру. Но невообразимым богатством Хольцфаллей уже никого не удивишь.

Аугуст и без того балансировал на грани.

Не только потому, что все другие сотрудники редакции были лет на пять его старше. А некоторые – и на пятьдесят. В «Рупоре» работали идеалисты. Те, кто хотел изменить мир, рассказав всем о его несправедливости.

Идеалисты… и семнадцатилетки, которых со смехом прогнали с порога всех других редакций за их молодость и неопытность. Не то чтобы Аугуста Вулфа не трогала несправедливость мира – но в первую очередь он хотел улучшить собственную жизнь, а не рассказывать остальным, как тяжело им приходится.

Он раздраженно вздохнул и склонился над фотографиями, разложенными на столе в проявочной. Подтяжки впились в его узкие плечи.

– В этой газете так мало сотрудников, что ты работаешь сразу над двумя сюжетами: про фильм и про жестокое убийство? – Голос застал Аугуста врасплох. Подняв голову, он увидел в дверном проеме Труди, одну из новеньких секретарш. Яркий свет офисных магимех-лампочек разрезал красный полумрак проявочной.

Труди, приподняв бровь, рассматривала фотографии Модести, которые все еще сушились на веревке. Что-то в ее поведении насторожило Аугуста, но от усталости он не мог сообразить, что именно.

– Может, и советы для домохозяек тоже пишешь ты? – насмешливо поинтересовалась Труди. – «Как вывести въевшиеся чернильные пятна, если у вас нет денег на отбеливающие чары».

Труди говорила без акцента, наконец осознал Аугуст. Куда-то подевался ее протяжный говор, характерный для приезжих из сельской местности. И она не тараторила, как обычно, словно торопясь договорить, прежде чем ее перебьют.

Она смерила его непривычно проницательным взглядом:

– Это ты А-точка-Вулф?

Труди уж точно знала его имя.

– Я. – Аугуст медленно потянулся к пузырьку с проявляющей кислотой. – Но гораздо интереснее другой вопрос: кто ты? – Его пальцы сомкнулись на пузырьке.

Лже-Труди едва заметно улыбнулась.

– Ах, как грубо с моей стороны. – А потом в мгновение ока на месте Труди возникла другая девушка, вольготно прислонившаяся к косяку. – Онора Хольцфалль, приятно познакомиться.

Аугуст едва не выронил пузырек.

– Мне не хотелось пробиваться сквозь толпу журналистов, чтобы с тобой поговорить, так что я сбежала от своего рыцаря и позаимствовала волосок у секретарши. Думаю, она его не хватится. – Онора дотронулась до маленького медальона на шее.

Чары иллюзии, понял Аугуст. Достаточно скормить медальону волосок, чтобы принять облик того, кому он принадлежал.

Онора Хольцфалль на миг опустила темные пронзительные глаза:

– Так ты выплеснешь кислоту мне в лицо или нет?

Аугуст сообразил, что по-прежнему сжимает пузырек, и торопливо поставил его на стол.

Он никогда не понимал, чего такого особенного в Оноре Хольцфалль. Очередная богачка в городе, где богачей было как грязи. Но прежде ему не доводилось стоять с ней наедине в проявочной. Нужно было взять себя в руки.

– Думаю, не стоит. Без смазливого личика ты далеко не уйдешь.

В ответ на колкость губы Оноры Хольцфалль растянулись в искренней улыбке. Аугуст не ожидал такой реакции. Впрочем, ей наверняка не раз доводилось слышать подобное. Достаточно было открыть любую газету, чтобы понять: младшее поколение Хольцфаллей – богатые, сногсшибательные дурочки, и не более того.

Может, она просто не поняла, что ее оскорбили.

– Не говоря уже о том, что от кислоты для проявки моя кожа вовсе не слезет с костей. Для этого нужна другая кислота, как у злодеев с закрученными усиками из комиксов и идиотских фильмов, в которых снимается моя кузина. – Онора Хольцфалль смерила его оценивающим взглядом, которого Аугуст никогда не видел на ее соблазнительных снимках в газетах. – А тебе, честно говоря, усы не пойдут.

Ее насмешливый тон взбодрил Аугуста быстрее любого кофе.

– Думаешь, они не добавят мне элегантности?

– В твоем возрасте усы вообще растут?

– Так ты не ожидала, что я буду и молод, и элегантен.

– Печально, что журналист считает «элегантность» синонимом «надоедливости».

– Синоним? Какое сложное слово. Тебе лучше использовать не больше двух слогов за раз. Например, «Устриц!».

– Но двух устриц мне не хватит.

Аугуст чуть было не рассмеялся.

Онора Хольцфалль, похоже, вспомнила, где находится, и положила конец их пикировке так же быстро, как начала ее. Повернувшись, она бросила на стол газету, которую держала в руках. Разложенные фотографии разлетелись во все стороны.

– Раз уж я красива, но безмозгла, объясни мне кое-что.

На столе лежал утренний выпуск «Рупора». Аугуст так мучительно пытался придумать новую статью, что даже не успел его прочесть. На первой полосе красовался сделанный им снимок мертвой Верити Хольцфалль. Рядом – фото кого-то другого. На нем была запечатлена Онора Хольцфалль, такая, какой он привык ее видеть, – подвыпившая и беззаботная. Заголовок тоже принадлежал не ему.

ИЗБАЛОВАННАЯ ОНОРА ХОЛЬЦФАЛЛЬ ЗЛОРАДСТВУЕТ, ПРЕДВКУШАЯ ТРИУМФ

Наверняка это был Вальтер Фойер. Он ненавидел Хольцфаллей.

– Неужели ты пренебрегла утренним мартини, чтобы нас отчитать? Можно подумать, тебя впервые назвали эгоисткой.

Взгляд Оноры стремительно переметнулся к Аугусту и словно поймал его в капкан. Фотографии лгут, подумал он. Эта мысль промелькнула так быстро, что он даже не успел ее отогнать.

– Во-первых, я скорее умру, чем выпью мартини до полудня. Во-вторых, меня удивляет лишь то, что в твоей газете слово «эгоистка» пишут с двумя «эс». – Она указала на первый снимок. – Здесь видны украшения моей матери. Объяснить тебе на пальцах, что в этом странного, или сам догадаешься?

Вот теперь Аугуст заинтересовался.

Он не обратил внимания на украшения, когда делал снимок. Его больше занимал тот факт, что Наследница Хольцфалль мертва и что ему нужно побыстрее скрыться, а не то полиция снова конфискует его камеру. Но, приглядевшись к фотографии в полумраке проявочной, он понял, что Онора права. Шею Верити Хольцфалль охватывало ожерелье из крупных изумрудов. На палец было надето кольцо. А на запястье поблескивал тонкий браслет.

Его сердце забилось быстрее.

– Грабители обычно не бросают на месте преступления драгоценности на миллион заубов.

Онора Хольцфалль хмыкнула:

– На тридцать миллионов – тем более. Они все из чародейской мастерской Розенквитца, знаешь ли.

Розенквитц был самым известным чародеем в городе. Строго говоря, зачаровать можно было любой материал, способный проводить магическую энергию. Для бытовых чар вполне годились олово и латунь. В квартирке Аугуста отопительные чары были наложены на проржавевшую велосипедную спицу. Хотя зимой они с матерью с трудом могли позволить себе ее заряжать. Чары, запечатленные на золоте или серебре, работали намного эффективнее. А лучше всего, конечно, были рубины и сапфиры с Ионийского полуострова, стоившие таких баснословных денег, что покупать их могли только в верхних кругах города. Аугуст, трудись он в поте лица всю жизнь, ни за что не накопил бы даже на шляпную булавку работы Розенквитца. Он едва мог позволить себе обычную шляпу.

Ни один грабитель в здравом уме не прошел бы мимо зачарованных драгоценностей Верити Хольцфалль.

Следовательно, ограбление было фикцией.

Аугуст несколько дней не мог найти хорошей темы для статьи. А теперь она сама заявилась в его проявочную в туфлях стоимостью в его годовую зарплату.

Онора все еще сверлила его мрачным взглядом. Она думала явно не о продажах газеты.

– Я надеюсь, Вулф, что ты сможешь мне объяснить, почему среди сотен снимков, сделанных той ночью, твой – единственный, где моя мать по-прежнему в украшениях.

И тут Аугуст наконец понял, зачем она пришла. Усилием воли он сдержал голос. Не поднял глаз, чтобы она не увидела зарождающуюся злость.

– Мисс Хольцфалль, неужели вы меня в чем-то обвиняете?

– Пока не знаю. – Даже не глядя на нее, он почувствовал, как она обводит его взглядом. – Но, судя по тому, сколько раз залатана эта рубашка, и по твоему месту работы, в краже драгоценностей ты вряд ли замешан.

Несмотря на оскорбление, Аугуст чуть расслабился. Он пять лет бился изо всех сил, чтобы не пойти по стопам отца. Не хватало только угодить за решетку из-за ложных обвинений какой-то богатой девчонки.

– Кроме того, – добавила Онора, – про Лукаса Шульда первым написал «Вестник», а не «Рупор». Нужно быть настоящим идиотом, чтобы сфабриковать ложное обвинение, а потом позволить другой газете, получше, украсть такую сенсацию. Даже безголовая наследница вроде меня такого не допустила бы.

Надо признать, Онора Хольцфалль превзошла все его ожидания. Не то чтобы он когда-либо рассчитывал встретиться с ней лицом к лицу.

– Предлагаю сделку. – Аугуст изо всех сил старался говорить непринужденно. – Я расскажу тебе все, что знаю, а ты проведешь меня на Церемонию Веритас.

Онора побарабанила пальцами по столу.

– Может быть, ограничишься кругленькой суммой в качестве взятки?

– Заманчиво, – соврал Аугуст. – Но мне нужно приглашение.

– Уверен? – уточнила Онора. – Я чудовищно богата, если ты не в курсе.

Он был в курсе. И хорошо помнил, что на кухне у него шаром покати. А в шкафу висит по много раз штопанная одежда. Несомненно, для Оноры Хольцфалль его зарплата была все равно что мелкая разменная монета. И он знал, что будет презирать себя, если поступится принципами.

Сфабрикованное ограбление Верити Хольцфалль – эта история могла изменить всю карьеру Аугуста. Такие сенсации встречались лишь раз в жизни. Десять лет назад один журналист из «Вестника» раскопал историю о том, что Альбертина фон Хофф инсценировала похищение собственного ребенка, чтобы выманить деньги у прижимистого отца. Теперь этот журналист возглавлял «Вестник». Осветив историю Верити, Аугуст смог бы найти нормальную работу в респектабельной газете. С карьерными перспективами и приличной зарплатой. Но до этого времени еще надо было дожить. А попав на Церемонию Веритас, он сможет написать отличную статью.

– Ничем не могу помочь. – Аугуст пожал плечами.

Они оба знали, что он просит о многом. На церемонию передачи древнего топора Хольцфаллей в руки хульдрекалла приглашали лишь избранных журналистов. Тех, кто охотно восхищался платьями и декором, наслаждался коктейлями и публиковал миленькие статейки о сохранении славных традиций. В «Рупоре» такие журналисты не работали.

– У тебя есть смокинг? – вздохнула Онора Хольцфалль.

– О, ну конечно. Каждые выходные надеваю его, чтобы пропустить по стаканчику с приятелями из поло-клуба.

– Купи смокинг, и можешь приходить.

Аугуста охватило предвкушение. Ничто не бодрило его так, как мысль о хорошей статье.

– Тогда до свидания.

– Ну уж нет, никакого свидания.

Глава 8
Лотти

Хольцфалли.

Это имя пригвоздило Лотти к сиденью автомобиля, мчавшегося в неизвестность.

Раз в неделю в Гельд привозили газеты. Между их тонкими страницами скрывался целый мир. Эстель прочитывала их от корки до корки, изучала чернильные и акварельные изображения последних модных фасонов, анонсы уже прошедших мероприятий, сплетни о жителях другого, недостижимого мира.

Одна фамилия повторялась на этих страницах снова и снова.

Хольцфалль. Хольцфалль. Хольцфалль.

Хольцфалли в белоснежных горностаевых накидках разъезжали в огромных автомобилях. Хольцфалли в жемчуге и бриллиантах стояли под светящимися вывесками. Хольцфалли проводили время в барах и ночных клубах, швыряясь деньгами так, будто хотели побыстрее от них избавиться.

Лотти сомневалась, что в газетах хоть раз появлялась фотография кого-то из Хольцфаллей с грязью на ногах. Которая уже, кстати, успела испачкать кожаное сиденье автомобиля.

Наверное, она ослышалась. Или что-то не поняла. Они не имели в виду, что она – одна из Хольцфаллей. Они хотели сказать… Они…

Только когда Гельд остался далеко позади, Лотти наконец заметила, как вокруг тихо. Она не сразу сообразила, чего не хватает.

А потом до нее дошло. Она не слышала их мыслей.

В Гельде она этого не заметила из-за какофонии чужих голосов в голове. Но теперь… Ничего. Ни малейшего намека на воспоминание или ощущение. Тихо, как в монастыре.

Лотти села в автомобиль с двумя незнакомцами, чьих мыслей не слышала. Они могли увезти ее куда угодно.

– Как зовут мою мать? – Лотти старалась, чтобы голос звучал непринужденно.

– Хм? – Мужчина в котелке был полностью поглощен перебиранием бумаг в портфеле. Но мужчина за рулем на миг встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида. – Ах, не уверен, что она хочет разглашать эту информацию. Хранить конфиденциальность клиентов – важная часть моей работы. – Он достал из кармана пиджака визитную карточку и протянул Лотти. Карточка была сделана из тонкого кремового картона, и на ней элегантными черными и золотыми буквами значилось:

Мистер Кларенс К. Брам

Уполномоченный исполнитель

Йоханнес и Грета – семейный офис

Лебкухен-хаус

Броселл-стрит, 327

4-й круг, Вальштад

– Семейные адвокаты строжайше блюдут конфиденциальность. Можешь оставить себе. – Мистер Брам гордо похлопал по карману своего пиджака. – Новая секретарша напечатала сотню таких. Обошлось недешево. Моя жена считает это пустой тратой денег, но я знаю, что для Хольцфаллей важна каждая мелочь. Как я и сказал, требования конфиденциальности…

– Грейс Хольцфалль, – прервал его Бенедикт. – Так зовут твою мать.

Лотти было знакомо это имя. Она видела Грейс Хольцфалль в газетах вместе с ее сестрой, Верити. Они были так похожи, что Лотти затруднялась сказать, кто из них кто. Даже сейчас, пытаясь вообразить ее лицо, она не была уверена, кого из сестер представляет. Вместо этого она раз за разом возвращалась к образу девушки из мыслей Бенедикта. Девушки с сердитым взглядом и ожерельем на шее.

– Почему именно сейчас? – произнесла Лотти вслух, будто пытаясь обратить слова в реальность. – Почему она прислала вас сейчас?

– На самом деле она прислала нас шесть дней назад, – сказал мистер Брам, явно недовольный тем, что Бенедикт прервал его речь. – Но монахиня твердила, что ты якобы ушла в паломничество. Разумеется, мы ей не поверили, но тебя нигде не было, сколько бы мы ни обыскивали монастырь. До сегодняшнего дня.

Яма среди шиповника. Лотти вдруг все поняла. Сестра Бригитта вовсе не наказывала ее. Она бросила ее в яму, чтобы спрятать от этих людей. От тех, кого прислала ее мать. Ее мать, которая вовсе не была нищей, грешной женщиной без мужа, неспособной прокормить ребенка. Ее матерью была Грейс Хольцфалль, одна из богатейших женщин в мире.

– Она… – Лотти непроизвольно сжала зубы, не позволяя словам вырваться наружу. Она не собиралась давать им повод повернуть обратно в Гельд. Но если ей предстояло вернуться в монастырь, пусть лучше это случится сейчас. Она не хотела, чтобы мать увидела ее и отослала назад. – Мать отправила меня туда из-за проклятия, да?

Мистер Брам оторвался от бумаг. Его очки упали со лба на нос.

– Проклятия? – Он принялся внимательно ее изучать, будто пытаясь найти третью руку.

– Имейте в виду, – слова полились из нее сплошным потоком, – у сестер Благословенного Шиповника ничего не вышло. Они не смогли снять с меня проклятие. Если мать хочет вернуть меня, потому что думает…

– Лотти, – прервал ее Бенедикт, глядя на нее через зеркало. – Что за проклятие?

– Я слышу… мысли, – через силу выдавила Лотти. Она никогда никому не говорила о проклятии. Монахини предупреждали, что жители деревни станут презирать ее, если узнают. – Порочные мысли окружающих.

Мистер Брам резко выпрямился:

– Ты обладаешь даром телепатии?

– Это проклятие, – торопливо возразила Лотти. – Проклятие за рождение вне брака.

На переднем сиденье презрительно фыркнул Бенедикт:

– Если бы все внебрачные дети Хольцфаллей обладали одним из самых ценных врожденных талантов, они вообще перестали бы жениться.

– Совершенно верно. – Мистер Брам с энтузиазмом закивал. – В семье Хольцфаллей не рождалось телепатов со времен…

– Со времен Джастиса Хольцфалля. – Бенедикт побарабанил пальцами по рулю. – Советую тебе раньше времени не афишировать этот талант. Кларенс, – обратился он к мистеру Браму, – не сомневаюсь, мы можем рассчитывать на твое молчание. И на то, что ты одолжишь нашей юной Хольцфалль свой блокатор.

– Само собой! Разумеется! – Кларенс Брам тут же стащил с пальца золотое колечко и протянул его Лотти. Кончики его пальцев на миг коснулись ее ладони. И Лотти услышала его мысли.

Разум мистера Брама напоминал спешащие часы. Он прекрасно понимал, что является лишь шестеренкой в сложном механизме, работающем по воле Хольцфаллей. Лишь одним из сотен их семейных юристов. Он работал не покладая рук, чтобы добиться своего нынешнего положения. Его переполняла гордость всякий раз, когда он мог купить своей жене хороший кусок мяса после очередного повышения. Но дальше карабкаться было некуда. Пока к нему не обратилась Грейс Хольцфалль. Он знал, что идти против Мерси Хольцфалль опасно, но при ее правлении он уже никогда не поднялся бы выше. А если он добьется благосклонности ее дочери… Измена не считается изменой, если ты привозишь в Вальштад новую Наследницу.

Потом мистер Брам убрал руку. И его мысли затихли.

А вместе с ними – и весь остальной шум.

Наступила полная тишина. Гул, доносившийся из деревеньки неподалеку, вдруг смолк. Лотти почувствовала себя оглохшей.

Она повертела кольцо в пальцах и заметила узор на внутренней стороне.

Впервые с момента отъезда из Гельда ей на глаза попалось что-то знакомое. Такой же узор был выгравирован на медальонах, которые носили монахини.

– Почему оно украшено символом Благословенного Шиповника?

– О, религия тут ни при чем, мисс Хольцфалль, – отозвался мистер Брам терпеливым и чуточку снисходительным тоном. – Это просто схема зачарования.

– Чары на этом кольце блокируют магическую энергию, – снова подал голос Бенедикт. – Обычно их носят, чтобы защититься от чужой магии, но тебе оно поможет не слышать мыслей каждого встречного.

Монахини ей лгали.

Те самые монахини, которые раз за разом твердили, что она никогда не избавится от проклятия, если будет неискренней. А сами они якобы были слишком благочестивы и потому неподвластны ее проклятию. Все это было ложью. Они носили зачарованные медальоны, потому что знали, кто она такая и на что способна.

И при этом они читали проповеди о вреде магии. Заявляли, что ей не место в руках смертных. Рассказывали страшилки про некие безымянные деревни в округе, где зачарованные мельницы отравили весь хлеб. Они настроили всех жителей Гельда против Кристофера Рихтера, который исцелил чарами сломанную ногу.

А сами чарами держали ее в плену.

Теперь ложь развеялась, и Лотти вдруг ясно ощутила каждую клеточку себя. Она с ног до головы искрилась предвкушением и настороженностью, восторгом, злостью и страхом. И эти чувства принадлежали только ей. Впервые в жизни ей в голову не лезли чужие мысли.

Лотти сияла.

И она ехала домой.

Они ехали уже несколько часов. Поля за окном сменились лесом. Потом автомобиль поднялся на вершину холма, и дневной сумрак рассеялся.

Внизу простирался город, сверкающий огнями ярче звезд на небе. Здания с горящими окнами поднимались так высоко, что Лотти ни на миг не усомнилась в том, что они были построены с помощью магии. Золоченые и посеребренные крыши, казалось, вот-вот пронзят серые тучи.

Затем дорога вновь повела их вниз, и город исчез из виду. Будто чудесное создание, вынырнувшее на поверхность моря и тут же скрывшееся в глубине. Они почти приехали.

Тучи, сгущавшиеся с самого утра, наконец пролились дождем. Капли забарабанили по окнам, сначала редко, потом все быстрее и быстрее, застилая стекла.

Они проехали еще немного, автомобиль замедлился и вскоре остановился.

– В чем дело? – Мистер Брам бросил раздраженный взгляд на карманные часы. – Бенедикт, нам нужно поторапливаться. В городе скоро начнется час пик.

Но Лотти успела увидеть то, что увидел Бенедикт. За всю поездку им встретилось всего несколько людей. Фигуры где-то далеко в поле, пара ребятишек на стене. А сейчас на узкой дороге перед ними лежало тело девочки.

Лотти потянулась к ручке, но Бенедикт тут же щелкнул переключателем, и дверь заблокировалась.

– Жди здесь, – сказал он, вылезая с водительского сиденья. Будто у Лотти был выбор. Но она все же перебралась на противоположный ряд, чтобы лучше видеть происходящее через лобовое стекло. Ее голые ноги прилипали к кожаной обивке.

Девочка не шевельнулась, когда Бенедикт осторожно приблизился. Даже когда он присел в шаге от нее и протянул руку, чтобы проверить пульс.

А потом она вдруг растворилась в воздухе.

Лотти отпрянула и судорожно вдохнула.

Мистер Брам поднял взгляд.

– Что такое? – спросил он, отвлекшись наконец от своих бумаг.

Лотти завертела головой, ища взглядом исчезнувшую девочку. Где-то же она должна была быть. Девочки просто так не исчезают, даже с помощью магии. Краем глаза она уловила какое-то движение среди деревьев за мгновение до того, как из темноты выпрыгнул волк.

– Осторожно! – непроизвольно вырвалось у Лотти.

Бенедикт уже вскочил на ноги и разворачивался, одновременно вынимая из ножен меч.

Клинок описал плавную дугу и встретился с шеей волка, но крови не пролилось ни капли; вместо этого зверь упал на дорогу с пронзительным металлическим лязгом.

Лотти уже видела волков. Она знала, что они не должны блестеть.

Но у этого не было ни шерсти, ни мышц. Его тело поблескивало в свете автомобильных фар, а суставы скрипели. Капли дождя барабанили по металлической шкуре, пока волк вновь поднимался на стальные лапы.

«Не ходи в лес, дитя, – говорилось в сказках. – Там подстерегают опасности, которые тебе пока не одолеть».

Волк снова кинулся на Бенедикта, широко распахнув пасть с бритвенно-острыми клыками. Но Бенедикт оказался быстрее – он увернулся так же молниеносно, как уложил на землю Конрада одним ударом. Чудовище пролетело над ним.

Из леса показались еще две металлические фигуры.

Волки, вспомнила Лотти, всегда охотятся стаями.

О печальной участи непослушных детей, забредших в лес, ходило множество историй. Пастушок, что пошел вслед за ягненком во тьму и так и не вернулся; девочка, которой надоело сидеть под окном у бабушки и от которой остались только клочки красного плаща.

Над головой у Лотти раздался грохот, и она вздрогнула – что-то ударилось о крышу автомобиля. Потом справа послышался шум. Она резко обернулась и встретилась лицом к лицу с одним из волков. Он таращился в окно пустыми металлическими глазами. С такого близкого расстояния Лотти различала каждую блестящую детальку на его морде, даже вырезанное подобие усов. Морда скорее напоминала череп, чем голову живого волка.

Мистер Брам вскрикнул и отполз назад по сиденью, как можно дальше от металлического чудовища, вцепившегося зубами в посеребренную ручку, как собака в кость. Вот только собаке не хватило бы сил сорвать дверцу с петель. Лотти тоже попятилась, лихорадочно оглядываясь в поисках какого-нибудь оружия.

– Кларенс! – крикнул Бенедикт. Он пытался отбиться от трех окружавших его волков. У одного из них была повреждена лапа – она болталась на проводках, торчащих из механического сустава. Но двое других были целы. – В бардачке лежит люстр!

Мистер Брам не пошевелился. Он съежился на сиденье, глядя на металлических чудищ в немом ужасе. Очки съехали набок, а шляпа-котелок оказалась расплющена о спинку кресла. Кажется, он даже не услышал Бенедикта.

Зато Лотти услышала.

Судорожно дыша, она приподнялась на сиденье и заставила себя сосредоточиться на двух словах. Люстр. Бардачок. Люстр. Бардачок. Люстр. Она понятия не имела, что такое люстр. Да и бардачок тоже. На переднем сиденье было пусто, если не считать аккуратно сложенной куртки Бенедикта.

Металлический волк впечатался в дверцу с оглушительным грохотом. Лотти постаралась сдержать дрожь. Монахини отругали бы ее за страх перед смертью. Ведь смерть – лишь возвращение к тому, из чего все были созданы. Смерть следует встречать с распростертыми объятиями и смиренно возвращаться в лоно земли.

Однажды Лотти так и сделает. Но не сегодня. Сначала она встретит свою мать, а потом уж – смерть.

Бенедикт вновь взмахнул мечом под дождем, и свет фар, отразившись в лезвии, на миг озарил переднюю часть салона. Лотти успела разглядеть небольшое отделение на приборной панели. В стеклянной перегородке был зазор – как раз чтобы просунуть руку. Дрожащими пальцами она попыталась открыть защелку бардачка. Волк снова кинулся на автомобиль, и от удара окно покрылось паутиной трещин. Еще один-два таких удара – и стекло не выдержит.

Лотти прижалась к перегородке лицом и наконец сумела подцепить защелку. В отделении оказались ручки, записная книжка, упаковка жвачки. И резная золотистая сфера.

Лотти не знала, что такое люстр, но он мог быть либо незаточенным карандашом, либо загадочной сферой.

Она потянулась к сфере в тот самый миг, когда волк снова врезался в автомобиль. Окно разлетелось на осколки, и люстр покатился вперед. Лотти едва поймала его, и тут за спиной раздался крик. Выдернув руку из-за перегородки, она обернулась и успела увидеть, как на шее мистера Брама сомкнулись железные челюсти, окрасив его узорчатый жилет алым. Вопль сменился бульканьем, и волк выволок мужчину из автомобиля.

Лотти лихорадочно вертела золотистый шарик, пытаясь отыскать кнопку или переключатель – что-то, что превратит его в оружие. Каким-то уголком сознания она обратила внимание, что большой палец у нее в крови. Она порезалась, когда открывала бардачок, и даже не заметила.

Волк, вытащивший наружу мистера Брама, повернулся к ней и присел на механические задние лапы, словно учуяв кровь холодным стальным носом.

Руки Лотти тряслись, размазывая кровь по узорам на шарике.

Возможно, пришло время молиться.

А потом шарик в ее руках вспыхнул ярким светом.

Словно фейерверк взорвался в темноте, озарив весь автомобиль и дорогу вокруг. Пелена дождя засияла и скрыла из виду серое небо. Лотти на мгновение ослепла.

Она зажмурилась. То ли от света, то ли от неминуемой смерти. Как маленькая девочка, уверенная, что волчьи зубы до нее не дотянутся, если спрятаться под одеялом.

Но никто не выволок ее из машины, и ничьи клыки не впились в ее горло.

Она ждала, зажмурившись и слушая собственное судорожное дыхание, пока не увидела за опущенными веками возвратившийся грозовой сумрак. Наконец она осмелилась открыть глаза и поморгать, прогоняя отголоски пляшущих огней.

У вырванной дверцы появился Бенедикт. Он промок до нитки, а на руке у него виднелся кровавый росчерк.

– Ты не ранена?

За его спиной металлический волк пялился на нее невидящими глазами.

Лотти невольно отшатнулась. Но волк не шелохнулся. Он лежал на земле – мертвый. Хотя как он мог быть мертв, если никогда не был живым?

– Грейс, ответь мне. – Бенедикт заговорил настойчивей. – С тобой все хорошо?

Это привлекло ее внимание. Пусть Лотти ничего толком не понимала, но уж свое имя она не забыла.

– Я не Грейс.

Когда Бенедикт понял, что сказал, его лицо застыло. Страх сменился тем же нечитаемым выражением, что и в Гельде. Он протянул руку и забрал золотистую сферу.

– Молодец.

– Я не… – Лотти помотала головой. Она сама толком не знала, что сделала.

Бенедикт поймал ее дрожащую руку, осторожно повернул и вытер кровь с пальца рукавом рубашки. Ранка уже перестала кровоточить.

– Нам надо ехать. – Бенедикт резко выпрямился.

Лотти постепенно приходила в себя.

– Мистер Брам. – Она вытянула шею, пытаясь найти его взглядом. – Он ранен, нужно…

Она увидела его, лежащего ничком на обочине, за миг до того, как Бенедикт произнес:

– Он мертв.

Да, Лотти и сама это поняла. Его щеголеватый костюм был измазан кровью и грязью. Очки сползли набок, а котелок куда-то подевался. Он уставился в серое небо широко распахнутыми от страха и потрясения глазами.

– Случайная жертва, – продолжил Бенедикт невозмутимым тоном человека, которому смерть не в новинку. – Настоящей целью была ты. Кто-то пытался не пустить тебя в Вальштад.

Лотти не могла оторвать взгляд от мистера Брама. На его месте должна была быть она.

Непослушным языком она выговорила:

– Кому какое дело до моего приезда в Вальштад?

– Твоей семье есть дело. – Бенедикт устало потер лицо. – Они бы очень хотели, чтобы ты не добралась до города живой.

Глава 9
Аугуст

Хоть Онора Хольцфалль и наложила снова на себя иллюзию, идти вместе с ней через офис «Рупора» было все равно что нести бомбу под мышкой. Аугусту казалось, что кто-нибудь из репортеров вот-вот сообразит, что Труди никогда не источала такую безмятежную самоуверенность, и тогда Онору четвертуют. И его за компанию.

Но, пока они лавировали между письменными столами, ни один журналист ни на миг не перестал барабанить по кнопкам пишущих машинок. Они уделяли самой знаменитой девушке в городе столько же внимания, сколько остывающему кофе у себя на столе.

Стол Аугуста был завален фотографиями, блокнотами, оборудованием для фотокамеры и частями сломанной магимех-птицы, которую он безуспешно пытался починить. Еще десять лет назад все в городе отправляли сообщения живыми голубями с зачарованными кольцами на лапках. Благодаря «Технологиям ЛАО» на смену этим птицам, разносившим всюду болезни, пришли металлические. Стоили они втрое дороже, но такова цена прогресса. Аугуст купил старую птицу, которая вышла из строя при первой же попытке отправить сообщение в редакцию. Пока он добежал туда сам со статьей в руке, «Вестник» успел опубликовать новость первым.

Онора уселась на единственный незанятый угол стола и грациозно скрестила ноги. Затем она взяла погнутый корпус магимех-птицы и принялась вертеть в пальцах. Аугуст не стал обращать на нее внимания. У Хольцфаллей наверняка был целый птичник таких.

– Подвинься, – велел Аугуст, указывая на ящики, служившие ей опорой для ног. Онора подняла ноги в чулках, не отрываясь от крохотной шестеренки в груди птицы, и Аугусту пришлось пролезть под ними. – Мне в голову приходит только одна причина, по которой на моих фотографиях видны украшения твоей матери. – Он начал рыться в ворохе бумаг и фотопленки, которыми были набиты ящики. – Все остальные журналисты прибыли туда после полиции. А я успел до. – Он извлек из ящика стопку фотографий.

– И как же тебе это удалось? – поинтересовалась Нора, бросив взгляд на желтую папку, которую он открыл перед ней.

– Умеешь ли ты хранить секреты, Онора Хольцфалль?

– Даже не знаю. – Она перевернула птицу вниз головой и пригляделась к выгравированным чарам. – Ты слышал, с кем встречалась на прошлой неделе Мика Бамберг в «Неттхаусе», пока ее жених уехал по делам?

Аугуст не собирал сплетни – этим занималась Юдора Бинкс из «Вестника». Но он знал, что Мика Бамберг была помолвлена с одним из Биттенкортов. Не помнил, с которым именно: эти богатые придурки были похожи друг на друга как две капли воды. Помолвка была не более чем деловой сделкой, как и большинство браков между состоятельными семьями. Онора Хольцфалль и сама была результатом такого союза – древняя магия Хольцфаллей со стороны матери и новое влияние «Технологий ЛАО» со стороны отца. Свадьба Биттенкорта и Бамберг объединила бы индустриальное производство отца невесты и торговый флот отца жениха. Если она ему изменила, куча людей могли потерять прорву денег. Аугуст наклонился, невольно заинтересовавшись.

– С кем?

– Выходит, я умею хранить секреты. – Онора подмигнула, что на лице Труди выглядело странно. – Ну и?

Аугуст вздохнул:

– Есть один коп. В обмен на то, что я не стал показывать его жене кое-какую фотографию, он добыл мне вот это. – Аугуст достал из-под стопки бумаг в ящике маленький диск.

– Это же полицейский вокс². – Онора перестала возиться с птицей – теперь все ее внимание было приковано к зачарованному диску в руках у Аугуста. На полицейские воксы накладывались особые шифровальные чары, не позволявшие посторонним получить доступ к передаваемой информации.

– Благодаря ему я узнал об убийстве одновременно с полицией. Но я оказался ближе и прибежал туда где-то на минуту раньше. Нащелкал столько снимков, сколько успел. – Он кивнул на фотографии на столе. – А потом убрался побыстрее, пока они не начали расспрашивать, почему я оказался на месте преступления раньше других журналистов.

Он откинулся на спинку стула, глядя, как Онора Хольцфалль перебирает фотографии с отрешенной сосредоточенностью профессионального следователя. Она совсем не походила на девочку, увидевшую тело мертвой матери. На первой фотографии был один только труп – именно этот снимок напечатали в утренней газете. Потом на фотографиях появились полицейские, заслонившие тело Верити, а потом…

– Вот! – Онора взяла последний снимок. – Ожерелье пропало.

Аугуст наклонился ближе, а Онора достала предыдущую фотографию. Ну и дурак же он: так торопился попасть на первую полосу, что ничего не заметил. На одной фотографии ожерелье блестело на шее Верити, на другой его уже не было.

Когда приехала полиция, он сделал еще три снимка. Сразу после убийства «Рупор» напечатал последний из них. На нем Верити была без украшений, как и во всех других газетах. Но по случайному стечению обстоятельств для сегодняшней статьи про Онору кто-то выбрал более ранний снимок. Единственный снимок во всем городе, на котором запечатлены якобы украденные драгоценности Верити Хольцфалль.

Не успел Аугуст открыть рот, как Онора взяла фотографию из середины стопки. На ней копы топтались вокруг тела. Онора прижала пальцы к снимку, и воздух будто бы содрогнулся, как от удара молнии. Она использовала магию, не прибегая к помощи чар.

О том, что Хольцфалли могут обходиться без чар, ходили слухи уже много лет. Но о них вообще ходило так много слухов, что было трудно отличить правду от досужих баек. Аугуст еще никогда не видел ничего подобного. Может быть, стоило прислушаться и к другому слуху, про принадлежащий Хольцфаллям бриллиант размером с отель «Парагон»?

Своей магией Онора оживила фотографии, словно это были кадры из кинопленки. На глазах у Аугуста полицейские обходили место преступления, устанавливали ограждение, вызывали подкрепление по воксу. Стандартная процедура. А потом… Оглянувшись по сторонам, один из копов присел на карточки рядом с телом Верити. Все произошло так быстро, что Аугуст ничего бы не заметил, если бы не приглядывался.

Коп потянулся к телу, на миг перекрыв обзор камеры. А когда он убрал руку, ожерелье пропало.

– Чтоб мне провалиться… – У Аугуста встали дыбом волосы на загривке.

– Не провалишься. – Онора отпустила фотографию, и та вновь застыла, приняв прежний вид. – А вот ему, когда я его найду, придется несладко.

Она резко поднялась, уронив на пол один из снимков со стола Аугуста, и направилась к выходу.

– Постой, – окликнул ее Аугуст. – Какого цвета будет твое платье? Мне нужно подбирать бутоньерку?

Но Онора уже ушла, закрыв за собой двери лифта.

Аугуст бессильно откинулся на потертую спинку стула. Его пальцы покалывало, как всякий раз, когда он выходил на след по-настоящему хорошей истории. Он чувствовал потребность распутать эту ниточку. Иногда ему в голову приходила мысль – может, отец ощущал что-то похожее, когда видел чей-то набитый кошелек? Может, это будоражащее чувство и привело к тому, что он совершил столько ошибок. Заработал на свою голову столько неприятностей.

В этот момент магимех-птичка у него на столе вдруг пошевелилась. Аугуст вздрогнул от неожиданности. Механическое создание пару раз хлопнуло крыльями, прежде чем окончательно прийти в себя и усесться в ожидании на край стола.

Аугуст целую неделю пытался ее починить, а Онора справилась за несколько минут. Печально известная красавица Хольцфалль, которую все считали взбалмошной, недалекой и самовлюбленной…

У Аугуста зародилось подозрение, что он ошибся, недооценив Онору Хольцфалль.

Сказка о лесорубе

Лесоруб и его жена

Бессмертные всегда держат слово.

Кольцо хульдрекалла осветило лесорубу путь домой.

А его волшебный топор с легкостью повалил деревья вокруг избушки, будто они были не прочнее травинок.

Радостный лесоруб принес жене дрова для растопки, и вскоре в их очаге вновь разгорелось пламя. Той ночью, когда они сидели и грели руки у огня, никто не поскребся в их дверь. Чьи-то зловещие глаза блестели за чертой срубленных деревьев, но невидимая сила не давала зверям выйти из леса.

На следующий день лесоруб, заготовивший теперь дров на всю зиму, пошел к соседям, чтобы продать им излишки. Жители деревни изумились: как же ему удалось нарубить столько за одну ночь? Он рассказал, как ему достался волшебный топор. Вскоре новость разлетелась по всему Вальштаду.

Вечером лесоруб вернулся домой с карманами, полными монет. Впервые за всю зиму они с женой легли спать сытыми.

На следующее утро кто-то постучал в их дверь. Это оказалась молодая вдова из деревни. Ее муж пропал в лесу несколько месяцев назад, а старшую дочь утащил волк. Страх за двух оставшихся детей не давал ей покоя. В городе она услышала о том, что лесные чудовища не могут пересечь границу, вырубленную волшебным топором, и пришла попросить разрешения построить дом здесь, в безопасности. В обмен она пообещала каждый день отдавать лесорубу по одному яйцу, снесенному ее курами.

Лесоруб обрадовался, что его жена сможет каждое утро лакомиться свежим яичком, и согласился на сделку.

Затем к его домику пришла семья деревенских пастухов. Они пообещали лесорубу по тюку шерсти каждый месяц, если он разрешит им остаться. Лесоруб видел, как дрожит его жена в тонкой рубашке, и согласился, чтобы ее согреть. Следом явилась семья ткачей, и они пообещали выткать из шерсти одежду и одеяла.

Вскоре слава лесоруба с волшебным топором разнеслась за пределы Вальштада, и к нему потянулись жители соседних деревень. Семья из-за холмов на востоке привела с собой стадо коз, чтобы отплатить за безопасность их молоком. Другая, из-за реки в западном лесу, предложила свои редкие навыки работы по металлу в обмен на убежище. С юга прибыл герцог, впавший в немилость при дворе, и привез с собой золото.

А с севера пришла чаровница.

Так их звали в те суеверные времена, когда магия оставалась таинственной и неизученной.

Чаровница умела накладывать чары. Она предложила отплатить лесорубу знаниями. Научить его и его потомков творить магию, с которой рождается каждый из нас.

Чем больше чужеземцев к нему прибывало, тем больше деревьев срубал лесоруб. Вальштад разрастался, лесоруб богател, а опасность, таившаяся в лесу, все отступала, выжидая за границей срубленных деревьев.

Глава 10
Лотти

– В этой машине мы далеко не уедем – нас поймают.

Голос Бенедикта отвлек Лотти от мыслей о теле мистера Брама, оставшемся у обочины. Только теперь она поняла, что они успели въехать в Вальштад.

Деревья сменились стенами. Проселочная дорога – широким шоссе.

Так начинались некоторые сказки. О кораблях, целиком проглоченных гигантскими морскими чудищами, где моряки, оказавшись в чьем-то чреве, даже не понимали этого, пока не замечали, что над головами больше не светят звезды. Вот и Лотти видела только бесконечно высокие здания, заслонившие небо и скучившиеся так плотно, что она даже удивилась: как пробивается сквозь эту преграду ливень, хлещущий по лобовому стеклу?

Бенедикт свернул в переулок, подальше от оживленного шоссе.

– Нам придется какое-то время идти пешком, но в одном из кругов повыше, возможно, удастся поймать такси. Там мы привлечем меньше внимания.

Внешний вид автомобиля безмолвно свидетельствовал о недавней битве. Блестящую черную поверхность испещрили следы от клыков и когтей, заднее стекло было разбито, а от ударов тяжелых волчьих тел остались вмятины. Даже Лотти, ничего не смыслившая в автомобилях, понимала, что эти повреждения сложно не заметить.

– Мы пытаемся скрыться от моей семьи. – Она с трудом ворочала языком. На той дороге, усыпанной волками и залитой кровью, ее мысли помутились. Бенедикт вытащил ее с искореженного заднего сиденья, усадил рядом с собой и рванул вперед на такой скорости, что Лотти чуть не стало плохо. Они успели уехать слишком далеко к тому моменту, как Лотти сообразила, что тело мистера Брама нельзя было просто бросать в лесу. У мистера Брама осталась жена, которая ждала его дома. Жена, которая хотела бы его похоронить.

Семья Лотти убила мистера Брама только потому, что он оказался у них на пути. Потому что хотели добраться до нее.

– Семейные отношения – штука сложная. – Бенедикт, ничем не выдавая своих чувств и не отрывая взгляда от дороги, остановил автомобиль. – А у Хольцфаллей – тем более.

Он заглушил мотор, и на некоторое время воцарилась тишина, прерываемая только шумом дождя. Лотти молча ждала.

Монахини твердили, что у нее совершенно нет добродетелей. Но она всю жизнь была терпелива. Она шестнадцать лет ждала шанса обрести семью. Подождет и сейчас, пока Бенедикт заговорит.

– Семь дней назад, – наконец промолвил он, – была убита Верити Хольцфалль. – Лотти знала это имя из газет, которыми с упоением зачитывалась Эстель. Но, когда она пыталась представить себе Верити, все Хольцфалли сливались перед ее мысленным взором в безликую толпу светловолосых красавиц. Все, кроме дочери Верити, Оноры Хольцфалль. Темноволосая пустынная принцесса мелькала в газетах чаще всех остальных. – Полагаю, эта новость пока не добралась до сельской местности.

– Нам привозят газеты только раз в неделю. – Лотти толком не знала, как следует реагировать. В один день она узнала, что у нее есть родня и что одна из них погибла. Но внутри нарастала горечь. – Вот зачем мать за мной послала? Одна из Хольцфаллей умерла, и в семье освободилось место?

«Не дерзи, – зашипели у нее в голове голоса монахинь. – Никому не нужна непокорная девчонка. Так ты не заслужишь места в семье».

Уголки рта Бенедикта едва заметно приподнялись. Лотти впервые увидела на его лице намек на улыбку.

– Ты почти угадала. Верити была Наследницей семьи Хольцфалль. Теперь ее не стало. Новую Наследницу определит состязание добродетелей. Ты – Хольцфалль и имеешь право соревноваться наравне с остальными. Вот почему твоя мать послала нас за тобой. И вот почему остальные хотят тебя убить.

Эстель любила подносить к лицу фотографии Хольцфаллей, забирать назад волосы, изображая модную городскую стрижку, и спрашивать Лотти: разве Эстель на них не похожа? Лотти, как и всегда, отвечала то, что Эстель хотела услышать. Ей и в голову не приходило спросить, похожа ли на них она сама. Она и сейчас понимала, что не похожа, несмотря на родство. Каждая Хольцфалль в газетах выглядела так, будто могла хоть сегодня стать Наследницей, не поведя и бровью. Было видно: это имя принадлежит им по праву.

А по Лотти было видно, что ей вообще ничего не принадлежит. И никогда не принадлежало. Так оно и было.

– А если я не стану соревноваться? – спросила Лотти. Жажда в ее сердце сменялась отчаянием. – Я не хочу управлять моей семьей. – «Моя семья» – эти слова звучали так чужеродно. Она не хотела быть главной, она просто хотела быть одной из них. – Если я откажусь от состязания, им незачем будет меня убивать.

– И незачем будет тебя оставлять, – спокойно парировал Бенедикт.

Значит, перед ней стоял выбор.

У большинства людей семья была с самого рождения. А ее семья маячила где-то далеко, как приманка в игре. Лотти чуть было не рассмеялась. Монахини точно так же дразнили ее мечтой о свободе. «Докажи, что ты действительно добродетельна».

Но здесь, в отличие от монастыря, у нее действительно был шанс себя проявить.

В конце ее ждал настоящий приз.

Он был так близко. Только руку протяни. Она чувствовала, что вот-вот сможет его схватить.

– Тогда я буду участвовать. – Такие простые слова, но, стоило Лотти их произнести, и щемящая тоска в груди обернулась решимостью. – Если мне нужно победить, чтобы обрести семью, пусть так и будет.

Бенедикт кивнул, нисколько не удивленный. Будто знал ее лучше, чем она сама знала себя. Он открыл дверцу автомобиля.

– Тогда поспешим, пока у нас еще есть время.

Лотти старалась не отстать от Бенедикта посреди суматошных городских улиц.

Почти час они шли пешком, прежде чем сесть в такси. Бенедикт пообещал заплатить водителю вдвое больше, чтобы тот согласился пустить их в салон в мокрой одежде, и велел ехать на север. Лотти смотрела, как проносится за окном город. По улицам прохаживались мужчины в черных костюмах и женщины в цветастых шляпках. Девушка протянула руку в перчатке, удерживая на весу пакеты с покупками, и рядом с ней остановилось оранжевое такси. Лампочка на его крыше сменила цвет с зеленого на красный.

Потом они проехали мимо ресторана. Лотти успела разглядеть, что он был набит битком. Посетители толкались локтями и коленями за крохотными столиками, окна запотевали от дыхания. Тремя этажами выше из окна высунулась девушка в шелковой сорочке, выпуская из алых губ облачко сигаретного дыма. Мужчина в щеголеватом костюме открыл металлическую дверь, и вслед за ним на улицу выплеснулась музыка. Город совершенно не походил на Гельд. Это был целый новый мир, и Лотти будто бы оживала с каждой следующей улицей.

Она заметила, когда город вокруг стал меняться. Вывески магазинов и небоскребы уступили место элегантным белым домикам с вычурными железными заборами и цветами в ящиках под окнами.

– Остановите здесь, – сказал Бенедикт, расплачиваясь с водителем. – Надо успеть до заката. – В его голосе слышалась тревога. Бенедикт открыл дверцу со стороны Лотти. – Твоя мать уже ждет тебя в доме.

Лотти невольно втянула голову в плечи, пытаясь укрыться от дождя. Они двинулись дальше. Ее переполняло волнение.

Они были почти на месте. Она почти добралась до матери. До своей семьи. Почти заполучила шанс себя проявить.

Они завернули за угол, и перед ними предстал особняк Хольцфаллей.

Во всем остальном городе лил дождь, но в небе над особняком не было ни облачка. Он высился в конце улицы, словно замок из старых сказок. Белый мрамор сиял под лучами заходящего солнца. На колоннах покоились балконы с коваными металлическими ограждениями, увитые плющом. Серую крышу венчали башенки. Особняк был размером с весь Гельд. Подъезжавшие автомобили на его фоне выглядели игрушечными.

Что-то защемило у Лотти в груди. Будто отозвалось на близость родового дома.

Они едва успели сделать шаг, прежде чем у них на пути встали трое.

Одеты они были точно так же, как Бенедикт, в серые дублеты с вышитым силуэтом человека, занесшего топор над их сердцем. И, совсем как у Бенедикта, у каждого на поясе висел меч.

Лотти почувствовала, как Бенедикт тут же напрягся. Он встал между ней и тремя рыцарями, положив руку на рукоять меча.

Двое из них были едва ли старше Лотти. Юноша и девушка, немедленно выпрямившиеся при виде Бенедикта. А вот третий, мужчина лет на тридцать старше, единственный не вздрогнул при их появлении. Он лишь окинул Лотти оценивающим взглядом – таким же, каким смерил ее Бенедикт на площади Гельда.

– Это она. – Он не спрашивал. Он знал, как и Бенедикт.

Они пришли за ней. Как сестра Бригитта, чтобы запереть ее. Как волки на дороге. Последняя преграда между ней и особняком. Но во взгляде рыцаря читалось лишь усталое смирение.

– Сэр Эммерих. – Бенедикт уважительно склонил голову, не сводя глаз с трех других рыцарей. – Я полагаю, вы не отступите.

Обветренное лицо сэра Эммериха было печально.

– Нам был дан приказ. – «Приказ». Это слово прозвучало веско, словно в него был вложен смысл, недоступный Лотти. – Бенедикт, мальчик мой, это для всех плохо кончится. Для дочери Грейс в том числе. Ты можешь просто подождать… Солнце скоро зайдет. Нам не придется обнажать клинки. Не придется проливать кровь.

Бенедикт не сказал ни слова, только крепче сжал рукоять меча. Двое молодых рыцарей моментально выхватили клинки.

Кольцо-блокатор не давало ей подслушать чужие мысли, и Лотти как никогда ясно ощутила собственные эмоции. Страх захлестнул ее с головой. Не только за себя, но и за Бенедикта.

Но молодые рыцари не спешили бросаться в атаку. Они смотрели на сэра Эммериха в ожидании указаний. Трое против одного, и все же они были напуганы куда сильнее Бенедикта.

– Что ж, так тому и быть. – В глазах сэра Эммериха плескалось сожаление. – Мальчик мой, многие могут поплатиться жизнью за твой поступок. Но я не виню тебя за верность данной ей клятве.

Стоя под дождем в тени огромного особняка, Лотти плохо понимала, что происходит. Но одно она знала точно: из-за нее прольется кровь. Снова.

– Когда будет возможность, – прошептал Бенедикт так, чтобы услышала только Лотти, – беги.

И бросился вперед.

Лотти отшатнулась, когда меч Бенедикта встретился с клинком старшего рыцаря, успевшего извлечь оружие из ножен в мгновение ока. Бенедикт молниеносно уложил на землю молодого рыцаря, потом ударил женщину локтем в лицо, разбив ей нос и заставив попятиться.

Лотти и сама было отступила назад, но потом пришла в себя. «Беги», а не «убегай».

Стук сердца вторил звону клинков. Под дождем уже успела пролиться кровь. Бенедикт сражался за нее. Ради того, чтобы она смогла добраться до матери. Она не упустит этот шанс. Не позволит этой крови пролиться понапрасну. Как и крови мистера Брама.

Она приготовилась, и в этот самый миг поверженный рыцарь обратил на нее внимание. Лотти собрала в кулак остатки сил. За спиной остались бессонная ночь в яме среди шиповника, предательство, волчьи клыки и руины прежней жизни. Впереди, у стен особняка, где кончался дождь, ее ждала новая жизнь.

И Лотти побежала.

Побежала, спасая свою жизнь. Побежала к той жизни, которой так отчаянно жаждала. Бенедикт ударил ногой по ребрам молодому рыцарю, пытавшемуся встать.

Одним рывком Лотти преодолела границу дождя.

Лучи заходящего солнца ослепили ее, заставив замереть на месте. Лотти понимала, что надо двигаться дальше, но без указаний Бенедикта не знала куда. Они приблизились к особняку по боковой улице. У главного входа бурлила активность – подъезжали роскошные автомобили, из которых выходили элегантно наряженные люди. Замешкавшись, она смотрела, как из одной машины вышла темноволосая фигура, которую встретили вспышки фотокамер и галдящие наперебой голоса.

Лотти могла бы подойти к главному входу в своем заляпанном грязью платье и объявить себя потерянной Хольцфалль, но это явно не кончилось бы ничем хорошим.

Ее внимание привлекло какое-то движение в стороне от суматохи и сверкающих вспышек. Скромно одетая девушка с длинными рыжими волосами, заплетенными в косу, обходила толпу, чтобы приблизиться к особняку с другой стороны.

Изо всех сил стараясь выглядеть непринужденно, Лотти последовала за ней и попыталась пригладить взъерошенные волосы. Незнакомка взглянула на Лотти, но ничего не сказала, а просто пошла дальше, склонив голову. В руке у нее была зажата бумажка с какой-то надписью, такой мелкой, что Лотти не могла ее прочитать, но в уголке она разглядела логотип: «Бар „Эш“». Лотти старалась держаться поближе к рыжеволосой девушке, одновременно опасаясь, что та услышит судорожное биение ее сердца. Девушка приблизилась к небольшой боковой двери вдали от роскошного главного входа и быстро постучала.

Впервые с момента, как она надела блокатор, Лотти не испытывала облегчения от того, что больше не слышит чужих мыслей. Она чувствовала себя слишком уязвимой и не знала, что ее ждет.

От старых привычек трудно отказаться.

Не дав себе шанса передумать, Лотти стащила с пальца блокатор, и на нее нахлынули мысли незнакомки. Из тревожной сумятицы удалось выхватить несколько конкретных образов.

Ее лапал парень с неприятной сальной улыбкой, и она твердила себе, что оно того стоит. Это цена за вход в его мир. Затем возникла другая фигура, более крупная и расплывчатая, но внушающая спокойствие и доверие. Он протянул ей листок бумаги. Указания, как получить работу в особняке Хольцфаллей. Другой способ попасть внутрь. Теперь ей не придется делать то, от чего ее тошнит. Она по-прежнему сможет послужить общему делу.

Все просто. Нужно постучать в дверь и сказать, кто ее послал. А когда выдастся возможность…

Лотти вновь надела блокатор. Достаточно. Этого хватит, чтобы попасть внутрь, хотя лицо наверняка выдаст ее вранье.

Дверь распахнулась. На пороге стоял очередной рыцарь. Лотти едва подавила желание сбежать. Она не поднимала головы. Но этот рыцарь, в отличие от сэра Эммериха, не узнал ее, а лишь смерил их обеих взглядом.

– За работой пришли? – Судя по голосу, он был несколько раздражен, но не удивлен. – Кто вас послал?

– Сэр Теодрик, – ответила рыжая девушка низким хриплым голосом. Лотти знала: в городе с таким акцентом не говорят. Рыцарь перевел взгляд на Лотти, и она нервно кивнула, опасаясь, что одно-единственное слово ее выдаст.

Рыцарь фыркнул, но жестом пригласил их войти.

– Идите по коридору, переоденьтесь в униформы. Потом найдите Маргарет на кухне. – Он продолжил что-то говорить, но стук сердца заглушил слова. Лотти переступила порог и вошла под своды дома своих предков.

Глава 11
Аугуст

Оказалось, что раздобыть смокинг в последний момент не так уж просто.

Аугуст в конце концов сумел взять его взаймы у портного на Флинт-стрит с условием, что в «Рупоре» будет опубликована реклама его заведения. Это обещание он выполнит, когда принесет мистеру Варджину статью о Церемонии Веритас. А чтобы задобрить его перед такой просьбой, Аугуст намеревался сделать побольше снимков расточительной роскоши Хольцфаллей.

Гости начали собираться, когда на город опустился вечерний полумрак. Даже среди пресыщенных жизнью богачей ощущалось радостное предвкушение. Люди и бессмертные уже много столетий жили порознь. Но сегодня с наступлением темноты из леса должен был выйти хульдрекалл, чтобы положить начало Испытаниям Веритас.

И Аугуст сможет запечатлеть это на пленку.

А также последующую пьянку, танцы и прочие увеселения.

Он подтянул рукава позаимствованного смокинга, томясь в ожидании поодаль от оживленной группы журналистов и фотографов. Рыцари у дверей посматривали на него со все возрастающим недоверием. Но Онора должна была вот-вот приехать. Солнце уже почти зашло.

К особняку подъезжала одна баснословно дорогая машина за другой, и из них выплывали женщины в великолепных нарядах и мужчины в безукоризненных смокингах. Машины блестели от дождя, но погода вокруг особняка стояла ясная.

Деньгами и магией в самом деле можно было добиться чего угодно – даже хорошей погоды. Пусть Аугуст и не выступал за радикальные реформы, как его коллеги в «Рупоре», но даже он невольно задумался: не лучше ли было использовать эти чары, чтобы спасти от затопления многоквартирные дома возле доков, а не для вечеринки в саду?

– Добрый вечер, сэр, – раздался голос у него за спиной. Аугусту был знаком этот тщательно выверенный тон – достаточно вежливый, на случай если Аугуст вдруг окажется кем-то важным, но вместе с тем полный уверенности, что не окажется.

Аугуст притворился, будто ничего не слышал, демонстративно поправляя манжеты. Запонок у него не было.

– Сэр. – На этот раз обладатель голоса появился в поле его зрения. Аугуст уткнулся взглядом в чужую грудь в элегантном сером дублете, на котором был вышит силуэт Хольцфалля с топором. Разве великаны не вымерли сотню лет назад? – Я могу вам чем-то помочь?

– О нет, не стоит, – отозвался Аугуст. – Но очень мило, что вы предложили. – Он чуть было не похлопал рыцаря по плечу, но в последний момент решил не рисковать.

Рыцарь растерянно нахмурился.

– Сэр, – повторил он, – большинство гостей проходят внутрь сразу по прибытии.

– М-м. – Аугуст кивнул, будто рыцарь поделился с ним любопытным наблюдением. – Вот как?

Рыцарь явно ждал от Аугуста объяснения, почему он вот уже полчаса торчит у входа в особняк. Но объяснения не было. И отговорки подходили к концу.

– Видите ли, я… – Он сунул руки в карманы, делая вид, что ищет приглашение, и слишком поздно осознал свою ошибку: движение выдало маленькую помятую фотокамеру, спрятанную под пиджаком. Лицо рыцаря моментально изменилось.

Проклятие. Его раскрыли.

– Все ясно. – Рыцарь крепко взял Аугуста за плечо. – Пошел отсюда, журналист.

– Нет, нет. Понимаете… – Аугуст натянуто рассмеялся, будто произошло какое-то досадное недоразумение. Рыцарь уже тащил его к границе погодных чар, готовясь вытолкнуть под дождь. – Я жду свою спутницу.

– Ну-ну. – Рыцарь ни на миг не остановился. – И кого же, интересно?

– Меня.

Слово произвело магический эффект. Рыцарь моментально выпустил Аугуста и согнулся в низком поклоне.

– Что ж, по крайней мере, ты успела спасти мой смокинг. – Аугуст демонстративно разгладил отвороты. – Между прочим, мне надо вернуть его до полуночи, а не то… – Он повернулся и тут же потерял дар речи.

Онору Хольцфалль освещали лучи закатного солнца. За последние полчаса Аугуст насмотрелся на женщин в разных нарядах. Одни модницы щеголяли в тысячах павлиньих перьев, другие утопали в золоте или кутались в ураганы кружев. Он предполагал, что Онора Хольцфалль переплюнет их всех. Вместо этого она предстала в простой, неприлично обтягивающей белой сорочке. Аугуст едва успел ее рассмотреть, прежде чем на ее появление обратили внимание остальные журналисты. Они разом начали выкрикивать вопросы и щелкать затворами камер. Онора направилась к нему, пока вспышки сверкали вокруг как фейерверк.

Она шла, не обращая ни малейшего внимания на выкрики, и вспышки камер словно льнули к ней. Аугуст прищурился и почти смог разглядеть, как она преображается. Онора миновала отряд журналистов и оказалась перед ним в платье, сотканном из света.

Она будто шагнула через сверкающую завесу, и та окутала ее своими лучами. Ее платье переливалось всеми оттенками солнечного света, от золотого рассвета до розовых вечерних сумерек, и каждое движение шелестящей юбки по-новому преломляло яркую палитру цветов. Шлейф тянулся вслед за Онорой подобно лучу софитов.

Аугуст подавил искушение дотронуться до полоски света на голых плечах Оноры, опасаясь, что прекрасное видение развеется под его пальцами.

– Этот смокинг не стоит того, чтобы его спасать. – Онора смерила его быстрым взглядом. Аугуст попытался взять себя в руки.

– Знаешь, я хотел было закупиться в «Рикхаусе»… – Он застегнул пиджак, снова пряча камеру. – Но потом вспомнил, что, в отличие от тебя, я не полагаюсь на свою внешность.

– Спасибо за комплимент.

– Это не комплимент.

– Не беспокойся, – сказала она с вызывающей улыбкой, которая делала ее еще прекрасней, – я видела себя в зеркале.

Журналисты внимательно наблюдали за ними, несомненно гадая, с какой стати Онора Хольцфалль беседует с незнакомцем в плохо подогнанном смокинге. Однако сама Онора, кажется, ничего не замечала.

– Я бы с удовольствием простояла здесь всю ночь, выслушивая похвалу, но мне нужно попасть внутрь до заката.

– Вы позволите? – Аугуст издевательски поклонился и предложил ей руку. И тут кожа Оноры Хольцфалль вдруг соприкоснулась с его рукавом, и волосы у него на загривке встали дыбом.

– Так уж и быть.

И так Аугуст Вулф, сын вора и прачки, журналист второсортной газеты, вошел в мир Хольцфаллей.

Глава 12
Нора

– Я хочу кое о чем тебя спросить. – Нора вручила Аугусту один из двух фужеров с шампанским, которые взяла, пока они шли по саду.

– Обычно вопросы задаю я. – Аугуст принял бокал. Надо признать, сейчас он выглядел несколько презентабельнее, чем утром в помятой рубашке в редакции «Рупора». А после заката будет труднее разглядеть, как плохо сидит его смокинг.

– Сколько копов продались гримам?

Этот вопрос мучил ее всю вторую половину дня, пока она работала над чарами для светящегося платья. В голове крутилась одна и та же картинка – как полицейский у бабушкиного особняка просто взял и пропустил мужчину в волчьей маске.

А другой коп был замешан в сфабрикованном ограблении ее матери.

Нора не отличалась наивностью. Она знала, что городские криминальные группировки подкупили часть полиции. Разница только в том, что у преступников было чем платить. А помогать Исенгриму копы могли только за идею, а не за деньги.

– По моим прикидкам? – Аугуст сделал глоток, двигаясь вместе с ней вдоль края толпы. – Не больше, чем тех, кто продались твоей семейке.

Нора фыркнула:

– Полицейские получают зарплату из налогов, собранных Хольцфаллями, если ты об этом.

Благодаря наложенным на туфли чарам каблуки Норы не тонули в газоне. В воздухе вокруг особняка парили фонари. Но здесь, на самом краю сада, их свет проигрывал длинным теням, которые отбрасывал древний лес.

Аугуст вызывающе пожал плечами:

– Если ты уже решила, что твою мать убили гримы, то почему говоришь со мной, а не… – Он обвел фужером собравшихся. Сливки общества, которые окружали ее всю жизнь. Шестнадцать лет она только и делала, что их слушала.

– Я хочу доказать, что это они. А потом положить конец Исенгриму и его шайке.

Гримы только и делали, что обвиняли Хольцфаллей во всем подряд. Получи Исенгрим занозу, в «Рупоре» наверняка и это свалили бы на Хольцфаллей. Дескать, они недоплатили плотнику, и тот не отшлифовал древесину.

Но в последнее время гримы перешли от слов к делу. За всю историю семьи Хольцфалль единственной подлинной угрозой, с которой она сталкивалась, было отсутствие преемника. Смерть Наследницы – наверняка дело рук Исенгрима.

– Ты работаешь в «Рупоре».

– Какая у тебя хорошая память.

– Твое начальство явно знает, как связаться с Исенгримом. Вы каждую неделю печатаете эти его «Обращения к жителям». – Обращения представляли собой не что иное, как скверно написанные, насквозь лживые тирады, которые «Рупор» без всякого зазрения совести выдавал за новости. Нора никогда ими не интересовалась, но человека, пишущего письма, всегда можно найти. Раньше Исенгрима никому не удавалось поймать, но раньше на него не охотилась Нора.

– Он не то чтобы заходит к нам на чай с пирожными, – отозвался Аугуст. – Насколько я знаю, обращения просто появляются на столе у главного редактора, и он тут же отправляет их на первую полосу.

– Это объясняет, почему в них столько опечаток.

– Допустим, твою мать и правда убили по приказу Исенгрима, – сказал Аугуст, прислонившись к дереву. – Почему гримы не заявили об этом? Почему Исенгрим не трубит на каждом углу, что нанес Хольцфаллям сокрушительный удар? – Они стояли на самой границе леса, и на миг Норе почудилось какое-то движение между деревьев. Ее переполняло предвкушение. Скоро солнце зайдет, и с приходом тьмы начнутся испытания. Ей следовало бы общаться с гостями, напоминать всем, кто здесь настоящая Наследница. Но почему-то она никак не могла оторваться от этого разговора. От невыносимого журналиста с его невыносимой логикой.

– Гримы только изображают храбрость. Они знают, что мы легко с ними покончим, если действительно этого захотим. – Нора и сама понимала, что ее аргумент не слишком убедителен. Сегодня утром гримы напали на нее среди бела дня. Но не стали использовать настоящее оружие. Почему? Они вполне могли ударить ее ножом, а не просто облить дешевым вином. – Ладно, – наконец буркнула она. – Кто, по-твоему, это был, если не гримы?

Аугуст помедлил, словно размышляя, можно ли ей доверять. Нора раздраженно добавила:

– Ладно, не отвечай. Очень мне нужно твое мнение. – Она развернулась, словно готовясь нырнуть в толпу.

– У Лукаса Шульда не было кольца твоей матери. – Голос Аугуста заставил ее замереть и бросить на него взгляд через плечо. – Я перечитал сообщение из полиции. – Кажется, на этот раз Аугуст был настроен серьезно. – Арестовав Шульда, они заявили, что нашли у него украденные ожерелье и браслет. Этого хватило, чтобы его обвинить. Теперь мы знаем: их ему подбросили. Но о кольце с той фотографии ни слова.

– Ты думаешь, что коп его присвоил? Но зачем ему так рисковать?

Аугуст рассмеялся, а потом, сообразил, что Нора не шутит.

– Чтобы продать, само собой. Пусть Хольцфалли им и платят, но ты хоть знаешь, сколько получает простой коп в Вальштаде? Особенно в кругах пониже.

Норе следовало бы это знать. С тех пор как ей исполнилось десять, она каждую неделю приходила в бабушкин кабинет на специальный урок для наследницы. Она изучала стоимость всей недвижимости Хольцфаллей в городе. Просматривала записи об арендной плате и долгах. Вполне возможно, когда-то она видела и зарплату полицейских. Но память у Норы хоть и хорошая, вовсе не фотографическая. И в тот момент ее это мало интересовало.

– Ты считаешь, что коп, подставивший Лукаса Шульда, прикарманил кольцо, чтобы подзаработать?

– Этого кольца хватит на большее, чем просто «подзаработать». – Аугуст пожал плечами. – Я не знаю, как найти Исенгрима, но зато в курсе, где копы сбывают украденные драгоценности.

Нора смерила его внимательным взглядом:

– Значит, нам предстоит найти кольцо моей матери, выследить копа, который его украл, и задать ему пару вопросов о сфабрикованном ограблении.

– Кому это «нам»? – поинтересовался Аугуст. – Не припомню, чтобы я звал тебя с собой.

Что ж. Значит, придется по-плохому.

– Мне что, нужно особое приглашение, чтобы пройтись по ломбардам? – Нора со вздохом потеребила мочку уха. Снять бриллиантовую сережку так, чтобы Аугуст ничего не заметил, оказалось проще простого.

– Ты даже в Первом круге привлекаешь внимание, – сказал Аугуст. – Думаешь, ниже Десятого будет иначе?

Нора наклонилась, якобы поправляя туфлю. В руке у нее по-прежнему была сережка.

– Думаю, что я замаскируюсь.

– Тут тебе не карнавал.

– Верно. – Ее голос стал жестче помимо воли. Нора выпрямилась. Сережки в руках больше не было. – Мою мать убили, я и найду того, кто это сделал. – Нора училась иметь дело с журналистами с тех пор, как впервые заговорила. Она показывала им только то, что хотела, и не более. Никаких подлинных чувств. Ни искренней злости, ни печали, ни радости. И она уж точно не показывала свой ум. Но Аугуст и так успел разглядеть больше остальных. На этот раз Нора хотела, чтобы кто-то узнал, как она зла на самом деле. – Найду и уничтожу.

В последний раз Нора видела мать на выходе из их квартиры на Силвер-стрит. Верити возвращалась после встречи с Мерси. Нора собиралась… Она не могла припомнить куда. И не помнила, когда мать перестала рассказывать ей про встречи с бабушкой. Когда Нора была маленькой и ее отец еще был жив, она любила класть голову на колени Верити, чтобы та, гладя ее по волосам, делилась планами на будущее. О школах, которые она построит, став главой семьи. О деятелях искусства, которым будет покровительствовать… В тот день мать поцеловала ее в лоб и потянулась, чтобы поправить волосы, будто желая что-то сказать. Нора лишь отмахнулась и вышла на улицу.

– Знаешь, есть и другие люди, которым смерть твоей матери на руку, – сказал Аугуст, заставляя ее вынырнуть из пучины воспоминаний. Обратно на вечеринку по случаю кончины Верити. – Люди, у которых есть деньги, чтобы подкупить полицейского. Люди в твоей семье.

Здесь, среди теней на самом краю леса, музыка из сада была едва слышна.

Аугуст говорил про тетю Пейшенс и дядю Проспера.

Норе это ни за что не пришло бы в голову. Но она мгновенно поняла, что имеет в виду Аугуст. Тетя Пейшенс и дядя Проспер проиграли ее матери на испытаниях. Потеряли шанс встать во главе семьи. Но со смертью Верити они получили новую возможность, на сей раз – через своих детей.

– Ты уверен, что хочешь обвинить Хольцфаллей в убийстве? – произнесла Нора негромко, угрожающе. Пусть она и не питает большой любви к некоторым своим родственникам, но они по-прежнему одна семья.

– А ты уверена, что виноват Исенгрим? – Аугуст невозмутимо пожал плечами и сделал еще глоток шампанского.

Этим утром в проявочной она застала его врасплох, взъерошенного и невыспавшегося. Но теперь он твердо стоял на своем. И как бы досадно ни было это признавать, его слова звучали разумно. Он успел приступить к расследованию, пока она занималась платьем.

На этот раз, повернувшись к толпе, она мысленно взвесила мотивы каждого из своих родственников.

Модести. Она порхала по саду с хорошо отработанной улыбкой, одетая в зелено-золотистое платье с перехваченной талией. Тетя Пейшенс нависала над ней словно тень, отбрасываемая светом дочери. Испытания доказали, что добродетелей у Пейшенс немного. Но умения рассчитывать наперед ей было не занимать. Взять хотя бы карьеру Модести. Или небольшие вложения, сделанные на стипендию, которую она получала из семейного состояния. Неужели ее тетя все эти годы выжидала момент отнять у сестры заслуженный приз?

Клеменси и Констанс. Одетые в одинаковые кремовые платья, они взволнованно жестикулировали, размахивая в воздухе руками в перчатках. Рядом стоял дядя Проспер – золотые пуговицы и шелковый галстук выставляли его алчность напоказ.

Тетя Грейс в этой гонке оставалась единственной незаинтересованной стороной. У нее не было дочери, которая могла бы дать ей второй шанс. В этот напряженный вечер она одна выглядела скучающей. Тетя Грейс была очень близка к победе на собственных испытаниях. До финала добрались только она и Верити.

Обе заслужили право войти в лес.

С топором вернулась Верити.

И все же в тот судьбоносный день семнадцать лет назад Грейс на фотографиях выглядела не менее радостной, чем Верити. Лениво оглядывая толпу, любимая тетушка Норы на миг встретилась с ней взглядом. На долю секунды Грейс улыбнулась и подмигнула ей, будто намекая на какой-то общий секрет. Норе стало немного легче. Все-таки она была не одна.

– Твоя теория заслуживала бы рассмотрения, если бы у моих кузин был хоть малейший шанс меня одолеть. Но я бы не советовала ставить на них.

Глава 13
Лотти

Униформа служанки была маловата, но все же не шла ни в какое сравнение с заляпанным платьем, которое теперь осталось лежать смятым где-то в недрах особняка.

Лотти упустила рыжеволосую девушку из виду, как только их провели на бурлящую жизнью кухню. Всюду суетились девушки в одинаковых фартуках, бегая между печками и духовками, которые нагревались магией, а не огнем. По полозьям над их головами скользили подносы длиной в человеческий рост. Под гигантским медным котлом вспыхивали неестественные искры, а кухарка быстро щелкала рычажками, включая духовку. Аппетитные запахи тут же напомнили Лотти, что за весь день она съела только булочки, которыми поделилась Эстель. Шкворчащий ломоть мяса поворачивался на вертеле сам по себе, а женщина в белом аккуратно раскладывала ягоды по пирожным в сахарной глазури.

Лотти справилась. Она проникла в особняк. Теперь она старалась поменьше глазеть по сторонам, раскрыв рот, чтобы не выглядеть деревенщиной.

Нужно было найти мать. Сердце Лотти заколотилось быстрее, когда она вспомнила, как Бенедикт обнажил под дождем меч. Она не знала, долго ли он сможет сражаться против троих сразу. Сколько времени у нее осталось, прежде чем они пустятся за ней в погоню. Нужно было найти мать, пока они не нашли ее.

– Эй, ты. – Лотти вздрогнула, когда женщина в возрасте щелкнула пальцами у нее перед носом. – Тебе платят не за то, чтобы ты стояла тут столбом. Иди с Эбигейл, соберите грязные фужеры.

Должно быть, облегчение от возможности покинуть кухню слишком явно отразилось у нее на лице, потому что женщина посмотрела с недоумением.

– Только фужеры, ты поняла? – добавила она. – Это не приглашение поглазеть на тех, кто лучше тебя!

К Лотти подошла девушка с каштановыми кудрями, которые выбивались из-под белого чепца. Наверное, это и была Эбигейл.

– Не обращай на нее внимания. – Девушка демонстративно закатила глаза. – Ничем они нас не лучше. Ну разве что преуспели в искусстве быть богатыми.

– Не знала, что этому можно научиться. – Простонародный говор Лотти звучал грубо на фоне городского произношения Эбигейл.

Та мелодично рассмеялась.

– Думаю, мы с тобой подружимся. Нам сюда. – Эбигейл повела ее в длинный коридор, ведущий из кухни.

Стоило им ступить за порог, как все вокруг резко переменилось. Вместо плиточного пола Лотти шагнула на неровный газон и чуть не упала. Эбигейл подхватила ее под локоть. Прикосновение преодолело действие блокатора, и до Лотти донесся мысленный смешок.

– Впервые встретила обход? – Теперь Эбигейл рассмеялась вслух, но по-доброму.

Вместо коридора за дверями кухни они очутились в огромном саду. Обернувшись, Лотти не обнаружила ни духовок, ни толпы служанок. Дверь у нее за спиной вела в просторный бальный зал. Казалось, они одним шагом преодолели половину особняка.

– Что такое обход?

– Волшебная дверь. – Эбигейл передала Лотти серебряный поднос. – Госпоже Хольцфалль не нравится, когда мы бегаем по всему дому. Прохлаждаемся за ее деньги. Поэтому мы используем обходы. – Она поманила Лотти за собой и двинулась вперед, собирая по пути разбросанные фужеры. Лотти последовала ее примеру, хотя ее мысли были далеки от работы.

Где-то в саду играл оркестр, но когда Лотти попыталась найти его взглядом, то увидела лишь инструменты, парящие в воздухе. Неподалеку стоял фонтан, из которого вместо воды били струи шампанского, и гости непринужденно набирали себе полные фужеры. На глазах у Лотти женщина в красно-белом платье опустошила свой фужер одним глотком и небрежно бросила на траву. Эбигейл тут же его подхватила. В своей светло-серой униформе она то появлялась, то исчезала в толпе, словно призрак.

В этом саду, должно быть, собрались тысячи людей. В том числе и мать Лотти. Но где искать Грейс Хольцфалль, она понятия не имела. Ее глаза бегали от одного лица к другому в поисках женщины, которую она видела только в газетах. Руки двигались сами по себе, а сердце гнало вперед.

Потому-то она и смотрела в другую сторону, когда налетела на юношу, расплескав шампанское на его костюм с узором из павлиньих перьев.

Лотти отступила.

– Простите. – Затем она вспомнила, что притворяется служанкой, и торопливо добавила: – Сэр. – Ее мысли пустились вскачь. Пережить встречу с волками и рыцарями, а потом влипнуть в неприятности из-за какого-то разлитого шампанского…

Юноша в павлиньем костюме ухмыльнулся, промокая пятно.

– Не переживай, я все равно собирался выбросить этот костюм. Впрочем, ты можешь загладить вину. Выпей со мной. И не надо называть меня «сэр». Фредди Лётце – к твоим услугам.

Имя показалось Лотти знакомым. Но этого не могло быть. Она никого не знала в городе.

Фредди Лётце протянул ей фужер шампанского.

– Мне нельзя. – Пусть Лотти и не привыкла к городской жизни, но даже она знала, что слуги не пьют с господами. Она попыталась найти оправдание, и у нее невольно вырвались слова из монастырской проповеди: – Поддаваясь искушению, пятнаешь свой труд.

Лотти огляделась в поисках Эбигейл. Она нашла ее – и заметила, как изменилось лицо девушки при виде Фредди. На мгновение их глаза встретились. Из-за блокатора Лотти не могла прочесть ее мысли, но во взгляде Эбигейл ей почудилось безмолвное извинение. А затем она развернулась и исчезла в толпе. Вот тебе и дружба.

Лотти попыталась было пойти за ней следом, но Фредди цепко схватил ее за запястье, не переставая улыбаться.

– Должно быть, ты здесь недавно. – Его белозубый оскал напомнил Лотти о механических волках. – Тебе еще не объяснили, что отказывать гостям невежливо.

В этот миг Лотти поняла, почему он показался ей знакомым. Она видела его в воспоминаниях рыжей девушки. Тот самый парень, что приставал к ней. Его прикосновение разрушило защиту блокатора, и Лотти почувствовала, как липнут к ней его мысли. Слова из проповеди его ничуть не отпугнули – наоборот, еще сильнее раззадорили. В его глазах она была невинной овечкой, заблудившейся в большом городе. И ему не терпелось лишить ее налета добродетельности и оставить ни с чем.

Лотти подавила желание вырвать руку из его хватки. Привлекать к себе внимание было нельзя. В стороне стояла фигура в сером дублете с клинком на поясе, сцепив руки за спиной и наблюдая за толпой. Как бы опасен ни был этот юноша, рыцари были еще опаснее.

Она взяла предложенный фужер.

– Вот и славно. – Фредди заулыбался еще шире. – Не хочешь прогуляться по лесу? – Лотти даже не обратила внимания на лес, пока Фредди не махнул рукой вдаль. За огнями вечеринки сумрачные деревья были почти не видны. – Знаешь, здесь полно магии, – продолжил он, ведя ее к границе леса. – Именно отсюда берется, – он жестом обвел огни вокруг, – все это. «Технологии ЛАО» черпают магию прямо из леса и питают весь город. – Он тянул ее все дальше от освещенного сада, все ближе к деревьям. – Если приглядишься, увидишь серебряные штыри, которые вытягивают магию из леса. Мерси Хольцфалль лично установила их там. Она единственная в городе, кому лесные твари позволяют наведываться в гости. Все остальные, кто отправлялся туда на поиски магии, так и не вернулись. Если кто-то сможет раскрыть секреты «Технологий ЛАО», мы все будем купаться в магии, как Хольцфалли.

– Магия твоей семьи на исходе, да? – Подслушанная мысль сорвалась с губ Лотти так быстро, что она не успела себя остановить. Она лишь знала, что нужно помешать ему затащить ее в лес.

У нее получилось.

От потрясения фальшиво-обольстительная маска мгновенно слетела с его лица, но хватку он не ослабил. Зря.

– Твой отец почти всю ее потратил на подозрительно выгодную сделку с Отто-Раубмессерами. Сделка оказалась с подвохом. Теперь вы остались ни с чем. Потому ты и изображаешь богатенького мальчишку перед девушками вроде меня, которых можно впечатлить парой дешевых побрякушек, а не перед теми, кто видит разницу. Они с тобой только ради денег, и ты обещаешь каждой из них жениться. Но на самом деле тебе самому придется жениться по расчету. – Лотти озвучивала его мысли, одну за другой, все его тайны, что он хранил столько месяцев. – Нора ни за что за тебя не выйдет, ты ей противен. Но если на испытаниях победит другая кузина, то у тебя, возможно, появится шанс…

Он отдернул руку, но Лотти успела уловить в его мыслях страх.

– Да кто ты такая? – прошипел он, больше не пытаясь ее очаровать.

Освободившись от его прикосновения, Лотти почувствовала прилив решимости.

– Меня прислали к Грейс Хольцфалль. – Пусть думает, что она здесь неслучайно. – Ты знаешь, где она? Или хочешь, чтобы я всем рассказала правду о тебе, пока ее ищу?

Она и без всякого чтения мыслей ощутила ледяную ярость Фредди. Он молча указал головой в сторону.

Лотти повернулась и увидела ее в водовороте нарядов.

Все остальное вдруг потеряло всякое значение. Лотти пошла к ней сквозь толпу, одетая как служанка, и никто не обращал на нее внимания. В детстве ей часто снились такие сны – как она бежит к смутной фигуре в отдалении, точно зная, что это ее мать. Она всегда просыпалась, не достигнув цели. Но сейчас это был не сон.

Она вот-вот встретит мать.

Ей будто снова было шесть, и все ее детские мечты вернулись с удвоенной силой. Грейс Хольцфалль повернулась к ней.

Она была великолепна. Лотти отметила это в первую очередь. Светлые волосы обрамляли изящное лицо. Отдельные прядки выбивались из короткой стрижки и лезли в полуприкрытые глаза. На полных губах осталось немного яркой помады, большая часть которой была размазана по полупустому фужеру у нее в руке. Длинное платье из перьев липло к ней, будто паутинка, собираясь элегантными складками и обнажая фарфоровую кожу.

Она напоминала всех женщин из журналов разом. Тех, чьи фотографии Эстель вырезала и клеила на зеркало, пытаясь им подражать.

Теперь Лотти поняла, почему Бенедикт узнал ее с первого взгляда. Почему другие рыцари ни на миг не усомнились, кто она такая.

В лице матери она увидела отражение своего собственного.

Грейс Хольцфалль тоже ее узнала.

Лотти тысячу раз представляла эту встречу, но теперь не могла вымолвить ни слова. Все, о чем она мечтала сказать матери, теперь казалось неважным.

– Милая! – жизнерадостно воскликнула Грейс, будто они были старыми друзьями, встретившимися после долгой разлуки. – Ты страшно опоздала, знаешь ли. Нам пришлось начать без тебя. – Она взмахнула рукой с фужером, указывая на собравшихся, словно бы они пришли только ради Лотти. Потом огляделась и чуть нахмурилась. – А куда подевался Бенедикт?

У Лотти душа ушла в пятки, когда она вспомнила расставание с Бенедиктом. Он вступил в неравный бой, чтобы дать ей шанс. Но ответить матери она не успела: солнце окончательно закатилось за горизонт и зазвонил колокол, созывая всех гостей.

– Время пришло. – Грейс ослепительно улыбнулась. – Ну что, ты готова стать звездой?

Сказка о лесорубе

Наследие

Минули годы. Вальштад рос, а лесоруб разбогател и состарился. Но сколько бы деревьев он ни срубил, он держал слово, данное хульдрекаллу, и оберегал его дерево.

С возрастом лесоруб все чаще наведывался к хульдрекаллу. Он выражал признательность бессмертному другу за его бесценный дар, а также делился сомнениями. В отличие от хульдрекалла, лесоруб был смертен. Скоро его земная жизнь должна была подойти к концу. Но без его волшебного топора никто не будет в безопасности.

Кто-то должен был унаследовать топор.

У лесоруба и его жены было трое детей, и все они обладали своими добродетелями. Старший сын отличался умом, дочь – милосердием, а младший сын – честностью. Но лесоруб не мог решить, кто их них троих достоин унаследовать топор и тяжелый груз ответственности.

И вот хульдрекалл вновь предложил ему свою помощь.

Он посоветовал лесорубу вернуть ему топор, полученный столько лет назад, а затем пойти домой и сказать детям, что забыл топор в лесу, и послать каждого на поиски.

Тот из них, кто вернется с топором, и окажется достойнейшим.

1.Мифическое горное существо в скандинавском фольклоре.

2.Специальное устройство связи и вещания. По функционалу напоминает гибрид радио, громкоговорителя и рации.

Бесплатный фрагмент закончился.