Читать книгу: «Заголовок для ее смерти»

Пролог

Смерть не приходит внезапно. Бог просто ждал, пока я перестану бороться.

Признаться, смерть всегда ходила вокруг меня. Я чувствовала её дыхание за плечом, когда отчим замахивался ножом; я слышала её шёпот в родильном зале, когда мне отдавали мёртвого сына — такого маленького, тихого, что я даже не успела придумать ему имя. Она не торопилась. Она знала, что я сама приду к ней, уставшая и обессиленная, и тихо скажу: «Забирай».

Я всегда знала, что умру не от старости. Такие, как я, не доживают до седых волос. Мы слишком громко смеёмся, слишком сильно любим и слишком долго сражаемся — даже когда уже давно можно было опустить руки. В шестнадцать я представляла свои похороны: как мама плачет и говорит всем, почему я не пришла к ней, когда мне было плохо. Вот только… я приходила. Но она была занята своей жизнью. Как отчим делает вид, что ему жаль. Юношеская глупость. Желание быть увиденной хотя бы в гробу.

В свои тридцать восемь я написала сотни статей. О чужих жизнях, чужих трагедиях, чужих разводах. Я умела упаковывать чужую боль в красивые предложения, расставлять запятые в чужих слезах, и каждый раз, видя своё имя в подписи, я удивлялась: «Неужели это написала я? Наверное, у редактора было плохое зрение». Синдром самозванца не лечится даже дипломами.

Помню, как в семнадцать я решила поступать в школу искусств. Я уже работала в театре, писала сценарии. Я знала, как строится кадр, как свет падает на лицо актёра. Но внутри всё кричало: «Это не твоё. Ты просто притворяешься. Кто ты вообще такая?» Я бросила. В восемнадцать я родила и вернулась в маленький город, даже не попытавшись. Я сказала себе: «Всё правильно, так и должно быть». И улыбнулась, чтобы никто не заметил, как я плачу по ночам.

Моя жизнь — это акты отчаяния, которые я называла любовью. Но самое нелепое во всей этой истории — я всё-таки влюбилась. По-настоящему. Так, как показывают в старых французских фильмах, где герои смотрят друг на друга, и кажется, что время останавливается. Это случилось, когда мне было уже за тридцать. Я была замужем, у меня были дети, я давно не верила в сказки. И вдруг — он. Человек, который смотрел на меня так, будто я не сломанная, а целая. Будто он видел ту девочку, которой я была до того, как меня разбили. Я не знаю, заметил ли он тогда, как у меня дрожали руки. Я улыбалась и говорила о работе, а внутри всё кричало: «Только не потеряй голову». И он чувствовал то же самое. Я знаю. Он пытался меня спасти. Увести из ада, в котором я жила. И я хотела. Боже, как я хотела пойти за ним!

Но я осталась.

Я осталась, потому что боялась ошибиться. Потому что девочки смотрели на меня и ждали, что я буду сильной. Они хотели своего папу. Разве я могла лишить их того, чего не было у меня? Я думала, что не заслуживаю такого счастья. Что оно — для других. Для тех, кому Бог даёт лёгкие испытания. А мне — нет.

И теперь, я знаю, что та встреча была моим единственным шансом. Моим заголовком для жизни. Но я его пропустила. И это была не любовь, которую я предала. Это была я. Я предала себя. Потому что не поверила, что могу быть счастливой. Мама всегда говорила: «Бог даёт ровно столько, сколько ты сможешь вынести». Но почему-то я всегда получала двойную порцию, пока другие шли по жизни легко, без потерь, без финансовых крахов, без мужчин, которые обещают любовь, а дарят синяки.

Завтра я не умру. Завтра я встану, накрашу губы красной помадой, надену свой любимый чёрный пиджак и пойду в редакцию писать статью о поп-звезде, которая снова разводится. Я буду цитировать её слова, делать вид, что мне не всё равно, и улыбаться коллегам. Они скажут: «Какая же ты сильная, как ты всё тянешь?» А я улыбнусь в ответ. Потому что никто не должен знать, что внутри меня давно ничего не тянет.

И знаете, что самое смешное? Никто бы не удивился моей смерти, потому что я всегда была сильной. Просто никто не знал, что сильнее всего я была именно в тот день, когда не пошла за ним. Что это был не подвиг, а самая большая трусость в моей жизни. Я не боялась умереть. Я боялась начать жить заново.

Сейчас я почти не чувствую боли. Только усталость. Такая глубокая, что кажется — она шла ко мне всю жизнь. Я хочу только одного: чтобы мои девочки никогда не узнали, как я жила на самом деле. Чтобы они помнили меня улыбающейся, красивой, сильной. Пусть думают, что я была счастлива, даже с их отцом. Это единственное, что я ещё могу им подарить. Ведь я правда старалась подарить им счастливое детство — то, которого не было у меня.

Глава 1. Девочка, которую никто не защитил

Будучи подростком, я слишком любила романтизировать свое будущее. Я клялась себе, что не буду такой, как отчим, и не стану холодной, как мать. Не то чтобы она была плохой — я её безумно люблю, и она часто выручала меня в тяжёлые моменты. Но я боялась ей рассказывать о самом главном. А когда выросла и обзавелась своими детьми, поняла одну простую истину: как же я ошибалась в своих убеждениях.

Я не всегда была такой грустной. Спросите любого в нашем маленьком городке, где все друг друга знают, — каждый скажет как один:

— Тина? О, она была самой весёлой и харизматичной девчонкой!

Да, я никогда не показывала свою грусть другим. Я была душой компании, шутницей и хохотушкой. Потому что, честно говоря, я просто не знала, что такое плакать при людях.

Но был день, когда всё изменилось. Мне было семь лет. Я только пошла в школу и потеряла дедушку.

Дедушка работал на заводе. Смены были долгие, он возвращался домой, пахнущий металлом и машинным маслом. Моя мама до сих пор вздрагивает от запаха солярки, а для меня это пахло безопасностью. Когда за год до моего рождения они потеряли бабушку — это подкосило его и маму. Он был прекрасным человеком. По крайней мере, я так его запомнила. Мама много раз пыталась очернить его имя, боялась, что я полюблю его больше, чем её. А я правда любила его больше всех на свете. Он был единственным, кто меня защищал, не обижал и баловал, как любимую внучку.

Я помню его руки — большие, тёплые, с мозолями и въевшейся грязью под ногтями. Он чинил старый мотоцикл в гараже и каждое воскресенье катал меня по городу. Я сидела на баке, ветер бил в лицо, и я кричала от восторга, а он смеялся и говорил: «Держись крепче, Тинка!»

Однажды я решила помочь ему с ремонтом. Ну, как помочь — я нашла банку с машинным маслом и вылила её на пол в гараже. Целиком. Я хотела сделать «лужу для мотоцикла», как мне показалось. Пол стал скользким, как каток. Дедушка вошёл, поскользнулся, еле удержался на ногах, потом посмотрел на меня, на лужу, вздохнул и сказал:

— Ну что, Тинка, теперь мы с тобой неделю будем ходить на цыпочках.

И он ходил. Неделю. Поскальзывался, но ни разу меня не наругал. Он просто взял тряпку, вытер всё и сказал:

— В следующий раз давай сначала спросим, хорошо? — Ни крика, ни ремня. С ним я знала — за ошибку не бьют. Но я забыла этот урок слишком быстро.

Однажды я изрисовала в цветочек его старый телевизор маминым лаком для ногтей. Я думала, что теперь у дедушки будет самый красивый телевизор в мире. Он вечером хотел включить новости, но увидел моё художество и посмотрел на экран, потом на меня, улыбнулся и сказал:

— Ну что ж, твоей маме предстоит много работы!

И он смотрел новости через мой красный лак несколько дней, пока мама не оттерла его. Он просто любил меня. Безусловно. Иногда он приносил мне шоколадку, спрятанную в кармане куртки, и строго шептал: «Только маме не говори, а то она скажет, что я тебя балую». Я зажимала рот ладошкой, чтобы не засмеяться и кивала, чувствуя себя в сговоре. Он был для меня всем: папой, мамой и бабушкой в одном лице.

А потом его не стало. Рак лёгких. Заводская пыль, говорили врачи. Он уходил долго и тяжело, но мама даже не сказала мне. Я поняла сама, когда в съемном доме появилось много незнакомых людей, а в моей комнате на телевизоре стояла фотография дедушки с чёрной лентой. В тот день я впервые в жизни рыдала громко, в подушку, чтобы никто не слышал.

Вы спросите:

— Тина, где же был твой отец?

А я и сама не знаю! Знаю, из рассказов мамы, что он бросил меня потому что я была с голубыми глазами и светлыми волосами. Ведь они с мамой были кареглазыми и с брюнетами. Вот такой вот генный конфуз случился. Я до сих пор не знаю, правда это или нет. Но дедушка любил меня за те же глаза и волосы. Он говорил: «Ты — моя копия, Тинка. Только лучше! Жаль, бабушка тебя не увидела»

Через несколько месяцев мама привела в дом Рика.

Я увидела его в дверях — высокий, улыбчивый, с цепким взглядом. И внутри что-то ёкнуло. Как в фильме ужасов, когда ты знаешь, что должно случиться что-то страшное, но продолжаешь смотреть, и в итоге пугаешься до дрожи. Он меня пугал с первой секунды, хотя сам улыбался и гладил меня по голове.

Первый месяц Рик был идеальным. Он дарил маме цветы, помогал по дому, играл со мной. Я почти поверила, что ошиблась. А потом он напился в первый раз. Я запомнила этот день навсегда. Его глаза стали дикими, он кричал на маму так, что стёкла дрожали. Она пыталась успокоить его, а он оттолкнул её, и она упала на пол. Я стояла в углу и не могла пошевелиться, потому что внутри всё окаменело.

Тогда я не знала слова «манипулятор». Но если бы это слово было человеком, им был бы Рик.

Он бил маму каждый раз, когда она кричала на него из-за его пьянок. А потом падал на колени, плакал и говорил:

— Мэри, солнышко! Я больше так не буду! Ты же знаешь, как я тебя люблю! Ты не можешь меня бросить!

— Рик, я устала от твоих запоев! Ты пьёшь по четыре дня! — кричала она в ответ, растирая слёзы по щекам. — Я хочу уйти от тебя!

— Я больше не буду пить я обещаю я же так тебя люблю, — всхлипывал он, глядя на неё преданными глазами.

И она верила. Каждый раз. Потому что он умел врать так убедительно, что даже я начинала думать: «А вдруг он правда изменится?» Только потом я поняла — его слёзы были чистой манипуляцией. Это враньё и недоверие будут преследовать меня всю жизнь.

У Рика было одно достоинство — золотые руки. Он мог из любой деревяшки сотворить тумбочку, а из квартиры с минимальным бюджетом — хоромы. Он сделал ремонт в нашем доме от и до, а потом все десять лет попрекал этим маму. И каждый раз, когда я спрашивала:

— Мама, почему мы не уйдём от него? Он же ужасный!

Она отвечала холодно, словно уже всё забыла:

— Тина, ну он же не самый плохой. Зато у него золотые руки!

Сколько раз я слышала это, когда она замазывала тональным кремом синяки после того, как он душил её или бил по лицу. Она прощала. Всегда прощала. А я смотрела и училась прощать. И это стало моей главной ошибкой.

Когда мне было четырнадцать, у меня появился младший брат Сэм. С его рождением ненависть Рика ко мне выросла в два раза. Сэм был его золотым мальчиком — он покупал ему всё самое лучшее, баловал, водил в парк. За счёт маминой зарплаты, естественно, потому что Рик не работал уже пять лет.

— Я в поисках лучшей вакансии, — говорил он, когда мама просила его устроиться на работу. — Мэри, я не могу работать непонятно кем!

— Рик, хотя бы найди что-нибудь! Я не могу одна тащить всю семью. Я не меняла джинсы уже пять лет! — кричала она.

— И что ты предлагаешь? Грузчиком?

— А что в этом постыдного? Нам надо кормить детей!

Дальше следовал банальный, но пугающий сценарий. Глаза Рика наливались кровью, он начинал орать, хлопал дверью и уходил в запой. Возвращался поздно, пьяный в стельку, и мама снова плакала, раздевала его, укладывала в кровать, потому что сам он уже не мог стоять на ногах.

Однажды я собиралась гулять. Была жаркая, солнечная погода — редкость для нашего городка. Я вышла из комнаты, а Рик сидел за моим ноутбуком. Он заглянул на мою страницу в социальной сети и увидел статус семейного положения: «В активном поиске».

— Тина! Быстро сюда! — заорал он так, что я подпрыгнула.

— Что случилось? — выбежала с кухни мама.

— Ты видела, что у неё на странице? — Рик развернул ноутбук к маме. — «В активном поиске»?! Ты шлюха, что ли, чтобы активно кого-то себе искать?

— Я я просто не знала, что это — начала я, но он перебил.

Я не была трусихой, но вы бы видели его глаза. Мне показалось, что сейчас у него пойдёт пена изо рта. Я знала: любое моё слово закончится одним — он ударит меня, не щадя.

— Только шлюхи ставят такие статусы! — орал он, брызгая слюной. — Ты позоришь меня и свою мать! Все будут думать, что ты ноги раздвигаешь!

— Рик, прекрати! — попыталась вмешаться мама. — Что ты такое говоришь?!

Но на этом всё. Она могла сказать пару слов, но в словесную перепалку не лезла. Рик пользовался этим. Он пользовался и тем, что меня некому защитить. Я была идеальной подушкой для битья, для снятия стресса, для издевательств, когда ему становилось скучно.

Я начала плакать. Я не могла остановиться, хотя знала, что слёзы только разозлят его ещё сильнее.

— Ты хочешь плакать?! — заорал он, подходя ко мне. — Сейчас я тебе покажу, когда надо плакать!

Он снял ремень, он всегда висел у него под рукой. Я помню его запах — кожа, пот и дешёвый одеколон. Помню, как он сложил его вдвое и замахнулся. Первый удар пришёлся по бедру. Я закричала. Второй — по спине. Я упала на колени и закрыла голову руками. Третий, четвёртый, пятый — я сбилась со счёта. Я только слышала свист ремня и чувствовала, как кожа горит огнём. Мама стояла в дверях. Она молчала. Она просто смотрела, как он бьёт меня, и молчала.

Пятнадцать ударов. За статус в социальной сети. За то, что я посмела быть «в активном поиске». За то, что я вообще существовала. После того дня я перестала плакать при нём. Я научилась замыкаться. Я поняла, что слёзы — это слабость, а слабость он ненавидит больше всего. Я стала улыбаться. Всем. Всегда.

Глава 2. Королева сцены и никто

Я старалась всегда говорить жизни «Да». Как только представлялась какая-то возможность — даже если внутри я чувствовала страх, — я без сомнения отвечала:

— Тина, просто сделаем это.

Я тогда не понимала, что это был не оптимизм. Это была паника. Если я переставала говорить «да» — я могла остановиться и почувствовать всю боль. А я не могла её чувствовать. Я бы не выжила. Поэтому я бежала вперёд, хваталась за любую возможность, как утопающий за соломинку. Только утопающие не тонут на сцене. Они тонут дома.

Так я попала в театральный кружок. Это было неожиданно для всех, в том числе и для меня. Почти вся моя семья была уверена, что я стану врачом или спортсменкой — ну, хотя бы потому что моя бабушка работала медсестрой, а тренировочную базу по волейболу закрыли через год после моего прихода. А потом подруга затащила меня на прослушивание. Я всегда была скромной. Сам факт, что я могла бы выступать на сцене, вызывал у меня страх. Но внутри что-то ёкнуло — и я сказала «Да».

Я выросла на хитах Бритни Спирс. Помню, как однажды мы всей семьёй сидели в гостиной, смотрели музыкальные клипы, и поставили «Criminal». Тогда я поняла: это моё. С того дня я выучила каждую её песню наизусть и заставляла слушать всех друзей. Эта привычка осталась со мной навсегда. В моём городе Ковингтоне, штат Джорджия, меня считали странной в плане вкусов — пока все слушали рэперов со спущенными штанами, я доказывала, что нет ничего лучше Queen, Motley Crue и AC/DC. Согласитесь, интересный поворот, если учесть, что всё началось с Бритни.

Помню, как в один вечеров мы спокойно всей семьей сидели в гостиной и смотрели музыкальные клипы, именно в тот день поставили клип Бритни Спирс —Криминал. Тогда я поняла , это точно мое! С того самого я выучила каждую ее песню наизусть и заставляла слушать всех моих друзей. И эта привычка осталась по сей день. В моем городе меня всегда считали страной в плане вкусов. Пока все слушали реперов со спущенными штанами. Я доказывала, что нет ничего лучше группы Queen, Motley Crue и AC / DC. Согласитесь, интересный вкус с учетом, что началось все с Бритни Спирс.

Когда я пришла в театральный кружок, там было строгое правило — брали только с шестнадцати лет. Мне пришлось сказать, что мне шестнадцать. Хотя на самом деле было всего четырнадцать. Заметьте: недавно я говорила, что ненавижу ложь, но сама начала врать. И так увлеклась, что порой верила в собственные выдумки.

Забавно, правда? Я ненавидела ложь. Ненавидела, когда Рик врал маме, обещая, что больше не будет пить. Ненавидела, когда мама врала себе, что у неё хороший муж. А сама я врала легко и с наслаждением. Я врала о возрасте, о своих чувствах, о том, что мне нравится. Я врала, что всё хорошо. Я врала, что я счастлива. Я стала профессиональным лжецом задолго до того, как стала актрисой.

Сначала я была тише воды и ниже травы. Ребята в кружке казались монстрами актёрского мастерства. Я смотрела с открытым ртом, особенно на Дина. Темноволосый брюнет, высокий, спортивный. Как он играл! Каждую роль он словно проживал на самом деле. Более того, он был солистом рок-группы, пел безупречно. Была только одна проблема — он был старше меня на пятнадцать лет. Но это не мешало мне тихо, с почти влюблёнными глазами, наблюдать за его игрой.

Дома я появлялась редко. Почти всё время проводила на репетициях. Мне не хотелось возвращаться туда, где Рик, где ужасная обстановка. Ты никогда не знаешь, какой будет вечер: он спокойный или снова пьяный в хлам. Мне всегда хотелось спокойствия, но я никогда его не получала. И самым лучшим, самым безопасным местом — где я могла стать другим человеком — стал театр. Спустя год оказалось, что у меня отличная мимика, харизма и чувство героя. Я старалась прожить каждую роль, даже если она мне не особенно нравилась. Я приносила в неё что-то своё — так, что даже через пять-десять лет будущие поколения не могли повторить. Я стала красивее, увереннее. Мной стали интересоваться мальчики. В школе оценки оставляли желать лучшего, а в театре я была уже старостой и правой рукой режиссёра.

Последняя моя роль, которая изменила всё, — это роль Мышиной королевы в «Щелкунчике». Сексуальная, безжалостная, эффектная. Тогда Дин наконец обратил на меня внимание. Он стал подходить, разговаривать, писать. Мы много переписывались, он делал комплименты. Он был самым интересным человеком, с кем я когда-либо общалась.

— Тина, ты безумно умная для своих лет, — сказал он однажды.

— Да ну, я такая же, как все девчонки, — смутилась я.

— Таких девушек я ещё не встречал. У тебя большое будущее, поверь. Ты можешь добиться всего, чего захочешь. Просто захоти.

— Я не уверена, что театр — это действительно то, что мне интересно. Возможно, мне просто нравится примерять роли, быть не той, какая я на самом деле.

— А какая ты на самом деле?

— Знаешь, Дин, я и сама не знаю. Наверное, я душа компании. Весёлая и интересная личность, как выяснилось, — сказала я саркастично, смеясь.

— Для весёлой девушки, у тебя очень грустные глаза.

Он был единственным, кто это сказал. Моя мать видела мои слёзы, но делала вид, что ничего не происходит. Рик видел мой страх и наслаждался им. Подруги видели мою улыбку и думали, что я беззаботная. И только Дин, чужой человек, который знал меня несколько месяцев, увидел правду. Но я не могла ему её рассказать. Потому что если бы я призналась вслух, что мне больно, — мне пришлось бы что-то с этим делать. А я не знала как.

Каждую ночь я плакала. Я безумно любила себя жалеть. Мне не повезло с отчимом, у нас вечные финансовые трудности, меня били Самое обидное — мне страшно было хоть кому-то об этом рассказать. Мне казалось, если говорить о трудностях, становишься неинтересным. Людям нравится веселая девочка. А грустная девочка никому не нужна. Вот так я играла клоунаду и в жизни, и на сцене.

В какой момент я поняла, что моя личность — это просто роль? Что на самом деле я не знаю, кто я. И действительно ли я люблю то, что люблю, или это всё навязано обществом? Эта мысль не покидала меня всю жизнь.

Вот он, главный вопрос, девочки. Когда ты играешь счастье так долго, ты перестаёшь отличать маску от лица. Я носила улыбку как костюм. Снимала его только ночью, в подушку, когда никто не видит. И каждое утро надевала снова, потому что без него я была просто испуганной девочкой, которую никто не хотел видеть. Я помню ту ночь. Мы сыграли спектакль. Зал аплодировал. Я выходила на поклон, и внутри всё пело. Я была королевой сцены — сексуальной, опасной и сильной. Я чувствовала себя живой впервые за долгое время. А потом я открыла дверь дома. Рик сидел на кухне пьяный. Он посмотрел на меня мутными глазами и процедил:

— Ты опять шлялась со своими друзьями?

И всё. Я снова стала никем. Маленькой девочкой, которая боится дышать. Вот что такое театр. Ты можешь быть королевой на сцене. Но дома ты всё равно остаёшься жертвой. И никакая роль тебя не спасёт. Вот только на следующее утро я снова улыбнулась. Потому что никто не должен знать, что королева уже умерла. Она просто хорошо играет.

Глава 3. Монстр, которого я боялась

Безусловно, такая обстановка в жизни юной девочки сказалась в будущем. И я понятия не имела, что со мной что-то не так, до момента пока не случился мой первый срыв. Часто родители думают, что когда ты порешь ремнём своего ребенка, ты тем самым пытаешься достучаться до юного мозга. Якобы по-другому дети не понимают. Став взрослее, я поняла: все дети понимают. Просто взрослые не умеют держать себя в руках и разговаривать. Я поняла это слишком поздно. Когда я сама стала матерью, я поклялась, что никогда не подниму руку на своих детей. Я старалась держать слово. Но я поднимала руку на себя — каждый раз, когда видела в зеркале его глаза. Потому что ненависть к себе — это тоже наследство. Его не нужно завоёвывать ремнём. Достаточно просто жить с ним.

В школе меня часто буллили за всё. Начиная от внешности — заканчивая тем, сколько моя мама внесла денег в школу. Меня цепляли за всё: за внешность, которая, якобы, была «как у парня»; за пушок над губой, который называли усами; за вещи, которые были не в моде. «Ты выглядишь как бездомная», — говорили они. Это было не так. Моё отличие от других заключалось лишь в том, что я могла носить одну и ту же обувь по несколько лет — заклеенную, но носить. В то время как мои одноклассники меняли одежду чуть ли не каждую неделю. У нас, как и во всех школах, была своя «элита». Самые умные девочки с самыми толстыми кошельками в карманах родителей. Они были готовы делать всё ради статуса «самых-самых»: подлизываться, ходить на все дополнительные занятия, лишь бы получить одобрение преподавателей. Только с возрастом я поняла — они искали одобрения у родителей.

Я не была тихоней в школе. Я была бунтаркой! Я могла хлопнуть дверью, послать всё к чертям и не прийти на уроки. Естественно, элитная часть класса это осуждала, считала меня тупой, безграмотной и часто подтрунивала на эту тему. В один из таких дней всё пошло не так. Это случилось после тренировки по физкультуре. Мы сидели в раздевалке, и Никки — та ещё тёмная лошадка, отличница с длинными кудрявыми волосами, но с языком как бритва — посмотрела на меня с высокомерием:

— Тина, ну что, твоя мама будет скидывать деньги в школьный фонд?

Школьный фонд — это деньги, куда родители вносят деньги добровольно. Но в нашем случае — добровольно-принудительно. Ассоциация устраивает благотворительные ярмарки, распродажи выпечки, спортивные забеги, а деньги идут на нужды школы: компьютеры, книги, ремонт.

— Я не знаю! Нужно узнать у мамы! — ответила я.

Никки и её компания громко засмеялись.

— Точно, твоя мама же никогда не сдаёт деньги. Значит, и ходить на мероприятия не обязана!

Мне стало ужасно стыдно. Злость бурлила во мне. Но больше всего меня злило, что они смеялись не надо мной, а над моей мамой. Я видела, как она старается. Как на последние деньги одевает меня и брата. Как тащит на себе Рика.

— Заткнись, Никки! — сказала я. — Иначе ты пожалеешь.

— И что ты сделаешь, беднячка?

В этот момент меня словно накрыло пеленой. Я вскочила со скамейки, набросилась на Никки и схватила её за волосы. Я потащила её по всей раздевалке. Её подруги заступились — набросились на меня. Но во мне было столько злости, что силы казались бесконечными. Я била всем, что попадалось под руку. Я не знала, за что конкретно бьюсь: за себя, за маму или просто во мне накопилось столько боли, что нужна была лишь одна фраза, чтобы взорвать всё внутри.

В тот момент я испугалась не девочек. Я испугалась себя. Я увидела, как легко во мне просыпается та же слепая ярость, что и у Рика. Как просто переступить черту, когда тебя задевают за больное.

В раздевалку вбежал мистер Дэвис, наш тренер. Он был в шоке.

— Никки! Тина! Успокойтесь!

— Конченная психичка! — кричала Никки, когда тренер держал её. — У тебя весеннее обострение?

— Я тебя убью! — пыталась вырваться я, чтобы продолжить набивать ей красивую мордашку. Мистер Дэвис держал меня крепко. Единственное, что я могла — безуспешно махать ногами.

— Так, слушайте меня! — рявкнул он. — Никки, ты с девочками идёшь к врачу, чтобы вас осмотрели. А ты, Тина, живо ко мне в кабинет! Я надеюсь, это больше не повторится! Иначе мне придётся сообщить директору. А это, Никки, очень плохо скажется на ваших оценках. Свободны!

Школьная элита уходила со злорадствующим видом. Я понимала, что сейчас мистер Дэвис устроит мне разбор полётов. Я зашла в тренерскую и села напротив него. Он сидел хмурый, потом посмотрел на меня и начал смеяться.

— Тина, я ужасно разочарован, — сказал он, качая головой. — Но в то же время удивлён. Ты технично справилась с пятью девчонками. Ты точно хочешь в театр? Может, всё-таки на бокс?

Мы начали смеяться. Но в следующую секунду мне стало страшно. Потому что я поступила точно так же, как Рик. Я зверски накинулась на пятерых девочек. Я не видела ничего вокруг. Мой разум был затуманен.

— Тина, что происходит? — встревожился тренер. — Ты никогда прежде себя так не вела.

— Я не знаю, — сказала я, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Я просто устала. Они всегда задевают моё финансовое положение. Я не могу с этим ничего поделать. Я не знаю, почему я сорвалась. Меня это жутко напугало.

— Пообещай мне, что больше такого не будет, — серьёзно сказал он. — Я переживаю за тебя. Ты моя лучшая ученица. У тебя блестящие рекорды по бегу и гимнастике. Не вздумай позволить кому-то перечеркнуть твоё будущее из-за одной ошибки. Ты можешь всегда подойти ко мне. Но если это повторится, я буду вынужден сообщить директору. Он отстранит тебя на несколько дней, а то и больше. Я надеюсь, что никто из девочек не пожалуется родителям.

Когда я вышла из кабинета, мне было уже плевать, как будет дальше. Но при этом мне было ужасно стыдно перед этими девочками. Я знала, что я не злая. Что я обычно спокойная. Но после того дня обо мне только и говорили. Шушукались: «У Тины весеннее обострение, будьте с ней аккуратнее, она может накинуться». Кто-то даже выдумал, что я чуть не убила двух близнецов одной палкой. Меня начали бояться. Это было абсурдно. Из-за одной драки вся школа считала меня монстром. Мне было стыдно. Но я сделала вид, что мне всё равно. Я улыбалась, смеялась, шутила — чтобы никто не понял, как я боюсь самой себя.

А дома мама узнала об этой истории от кого-то из родителей. Она не ругала меня. Она просто посмотрела на меня уставшими глазами и сказала:

— Тина, только не ввязывайся в драки. У нас и так проблем хватает.

И всё. Ни «почему», ни «как ты». Ни объятий. Просто — «не ввязывайся». Я поняла, что даже если меня убьют в школе, у мамы просто не будет сил меня жалеть. Она выживала. Как и я. В этом и проблема большинства родителей — они не понимают, что дети копируют их сценарии. Я тогда тоже ещё не понимала, что с каждым разом всё больше начинаю напоминать Рика.

Глава 4. Первый раз, когда я сказала «нет»

Если в школе даже к выпуску дела шли не очень, и я закончила не на самые лучшие оценки, то с театром всё было куда лучше. К тому моменту у меня уже были награды за «лучшие женские роли», «за лучшую главную роль» и «за яркое исполнение». Мой талант заметили в городе и пригласили работать в театр художником-постановщиком.

Я согласилась. Я могла зарабатывать деньги, не просить у мамы на новые джинсы или туфли. Наши вкусы, мягко говоря, не сходились в единую точку. С мамой мы часто не понимали друг друга. Иногда мне казалось, что я не чувствую себя ребёнком в семье, где могу подойти и рассказать о своих переживаниях или о первом мальчике. Мне пришлось быстро повзрослеть. С того дня, как я пошла работать, моя жизнь принадлежала мне.

Я ошибалась. Моя жизнь никогда не принадлежала мне. Она принадлежала страхам, которые я носила внутри. Но тогда, в шестнадцать, мне казалось, что деньги и внимание — это свобода. Я не знала, что свобода — это когда ты можешь быть собой. А я не умела. Я даже не знала, кто я.

Я помню свою первую зарплату. Она была небольшой, но я потратила её всю на брендовую сумку от Майкла Корс. Я помню, как все в школе смотрели и завидовали, не понимая, откуда у меня деньги. К слову, я стала ещё красивее. Мои губы стали пухлыми, глаза — большими и голубыми, и мальчики из старшей школы буквально каждый хотели со мной пообщаться.

Наша «элита» перестала быть элитой. Зубрилы перестали быть кому-то интересны. Всех интересовали тусовки в чьём-то доме. Я сама того не заметив, стала самой популярной девушкой в школе. Я стала увереннее в себе, потому что меня наконец-то заметили. И деньги прибавили уверенности ещё больше. Я помню, как Никки со своей компанией напрашивались на нашу тусовку. Мне это льстило. Но я была жутко злопамятной. Я ей отказала. Так я показала, где их место.

Я жадно ловила внимание каждого. Если я не получала его, я исчезала из жизни этих людей. И они через пару лет сами приходили ко мне за признанием. Цинично? Да. Но я понимала, чего мне не хватало. Отсутствие внимания родителей заставляло меня вырывать его у всех остальных. Я жила яркую жизнь вне стен дома. Но были и безрассудные поступки. Например, как я лишилась девственности.

Я помню, как почти каждая моя подруга жаловалась, что не может забыть свою первую любовь. Они возвращались к этим засранцам снова и снова, а потом страдали. Я вытаскивала их из этого дна депрессии. Я понимала, что не хочу такой привязанности. Меня пугал сам факт, что можно настолько сильно привязаться к кому-то. Моя мама на тот момент была привязана к Рику уже почти десять лет, и это губило её с каждым годом. Я не могла себе этого позволить.

И тогда я встретила Алекса. Мужчину, который превратил меня в девушку. Мне было шестнадцать. Я встретила его на вечеринке, которую устроили ребята из колледжа. У меня было много взрослых знакомых, которые звали меня. И тогда я впервые с ним заговорила. Точнее, он сам подошёл ко мне.

Он был высокий, темнокожий и накачанный. С лёгкой щетиной, в чёрной кожанке и голубых джинсах. Волосы шоколадного цвета. И безумно бархатный, красивый голос.

— Привет, могу ли я угостить такую красивую девушку? — сказал он, протягивая мне бутылку пива.

Он смутил меня. Не то чтобы я влюбилась — нет. Но было в нём что-то, что притягивало.

— Я Тина. А как зовут тайного незнакомца? Я раньше тебя здесь не видела.

— Алекс. Меня позвали ребята. Честно, я тут никого не знаю. Все такие молодые.

— Что ж, для пенсионеров тут явно шумно.

Мы засмеялись. Выпили по пиву. Заиграла песня Бритни Спирс — «Toxic». Я вылетела на танцпол. Алкоголь ударил в голову, и для меня не существовало никого. Я танцевала, чувствуя музыку кожей. Кто-то схватил меня за талию. Я обернулась — незнакомый парень.

— Убери руки! — крикнула я.

— Ты же сама захотела! — он не отпускал.

Я оттолкнула его. Он снова схватил меня за бёдра. В этот момент подошёл Алекс и отвёл парня. Я продолжала танцевать, но краем глаза видела, как он что-то очень эмоционально объяснял этому парню показывая на меня. Парень развел руками, словно, «я не приделах» и отстранился.

— Что ты ему сказал? — спросила я.

— Просто объяснил ему про манеры, — он улыбнулся.

Внутри всё потеплело. Он наблюдал за мной. Он заступился. И в этот момент я поняла: я хочу с ним пообщаться.

— Слушай, я устала, наверное, пойду домой, — сказала я, хотя не хотела уходить. — Ты можешь пообщаться с кем-то ещё. Тут много интересных девушек.

— Но я хочу пообщаться с тобой. Можно тебя проводить?

— Конечно, — ответила я, и внутри всё ликовало.

Я на это и рассчитывала. Мы гуляли по парку и говорили обо всём. Я болтала без остановки, а он слушал меня так внимательно, как никто другой. Когда мы подошли к моему дому, он дал мне свой номер, обнял и ушёл.

К моему огромному счастью, зайдя в дом Рик спал пьяный — значит, ничего не слышал. Я поднялась в комнату. Пришло сообщение: «Доброй ночи, красавица». Я улыбнулась. Всё тело возбудилось, что меня немного напугало. Я представила его руки, его плечи, его голое тело. И ответила:

— Может, всё-таки завтра пообщаемся наедине? У тебя дома?

Ответ пришёл мгновенно: «Был бы рад».

Я уснула с улыбкой, но утром проснулась в ужасе. Что я наделала? Это алкоголь меня раскрепостил? Или он мне действительно понравился? Эта мысль не давала мне покоя.

В этот день я встретила со своими подругами в местном кафе. Они жаловались, что снова написали своим бывшим и поехали к ним. Большая проблема моих подруг была в том, что они начали встречаться со своими парнями в четырнадцать лет и им казалось, что ни один другой мужчина не сможет заменить им этих мальчиков. Смотря на то, как они страдают и терзают себя за то, что им не хватило выдержки не написать снова, я поняла что хочу как можно скорее увидеться с Алексом.

— Привет, у нас сегодня всё в силе? — написала я.

— Доброе утро, красавица! Только мне нужно закончить с работой, и я твой!

Это меня подкупило — его загадочность. Мне тоже нужно было сегодня пойти на работу и отрепетировать пару сцен, именно сегодня я напортачила, как могла. Сцену не чувствовала, реквизит забывала. Режиссер был в ярости, все потому что, мои мысли были заняты им. К вечеру он снова написал.

— Красавица, ты закончила репетицию?

— Да! — ответила я.

— Можешь подойти к бару «Лили»? Я буду тебя ждать там!

Через минут сорок я была уже там, и через окно увидела, что он сидит с парнями. Я не понимала, что происходит и для чего он меня позвал, если сам сидит с друзьями. Войдя в бар он тут же заметил меня и подошел. Мы вышли на улицу.

— Тина, прости, я знаю, что ты подумаешь. Мы обсуждаем рабочие моменты. Держи ключи от моего дома. Он через пару домов отсюда. Красный дом. Осмотрись там, чувствуй себя как дома. Я приду через полчаса.

Я взяла ключи в недоумении. Дом был огромным, красивым, дорогим. Я вошла. Гостиная с шикарным ремонтом, мраморный обеденный стол, спальня с огромной кроватью и телевизором на полстены. Это был дом моей мечты. Мне даже на секундочку было страшно, вдруг приедет полиция и арестует меня за то, что я проникла в чужой дом? Вдруг эти ключи вообще не от его дома? Тем не менее, я легла на кровать и взяла книгу Генри Миллера — «Тропик Рака».

Прошёл час, два. Алекса не было. Меня это напрягало. Через три часа он пришёл.

— Прости, красавица, задержался. Я такой дурак, что заставил тебя ждать. Такого больше не повторится.

Он протянул мне бокал вина. Мы выпили.

— Так чем ты занимаешься? — спросила я.

— Да так, это не важно, — он улыбнулся.

Я хотела что-то сказать, но он поцеловал меня. Горячо, властно, как будто ждал этого весь вечер. Он взял меня за подбородок, и я почувствовала, как его язык касается моего. От этого поцелуя у меня перехватило дыхание. Его рука скользнула с моей талии на бедро, потом выше — под мою футболку. Его пальцы были шершавыми, с мозолями, и когда он коснулся моей груди, я выдохнула громко, сама себя испугавшись.

— Мне нужно тебе сказать у меня никого не было до тебя — прошептала я.

— Это очень мило, — он улыбнулся. — Я буду аккуратным.

Он снял с меня бельё и начал целовать мою шею, спускаясь всё ниже. Я чувствовала, как его дыхание становится всё горячее, как он пальцами касается моего живота. Я не знала, что моё тело умеет так откликаться. Каждое его прикосновение отдавалось пульсом где-то внизу. Я обхватила его спину — широкую, сильную, влажную от пота. Я чувствовала, как он твёрдый, как его член касается моего бедра, как его дыхание сбивается. Он вошёл в меня медленно. Я почувствовала лёгкое жжение, но почти сразу оно исчезло, растворилось в тепле, которое поднималось откуда-то изнутри.

— Ты такая красивая, — прошептал он.

Я не знала, что отвечать. Каждое его движение отзывалось волной удовольствия. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как он двигается во мне — сначала медленно, потом всё быстрее. Мои пальцы впились в его волосы. Я запрокинула голову и кончила — громко, внезапно, не стесняясь. Я чувствовала, как он напрягается, как его тело становится твёрдым, и через секунду он тоже кончил, прижавшись ко мне так сильно, что я вскрикнула. Мы лежали, мокрые от пота. Я смотрела в потолок. Сердце билось так громко, что я слышала его в ушах.

В тот момент я поняла, что тело может врать громче слов. Оно может говорить «да», даже когда голова кричит «нет». Я хотела его. Но я боялась, что если позволю себе почувствовать что-то настоящее, то стану как моя мать. Я привяжусь, буду терпеть, прощать, ждать.

Я пошла в душ. Увидела кровь. И в этот момент в голове прозвучал голос Рика: «Ты шлюха». Я вытерла слёзы. Внутри всё кричало: «Беги». Я не хотела привязываться. Я не хотела влюбляться. Я хотела быть свободной и начала собирать вещи.

— Тина, ты куда? — спросил Алекс.

— Мне нужно домой. Помочь маме. Я вспомнила, что утром нужно нарезать салат, — сказала я глупую, нелепую ложь.

— Но сейчас три часа ночи!

— Она заметит, что меня не было! Прости!

— Ладно, но мы же еще увидимся?

— Да.конечно! — многообещающе ответила я.

Он наклонился поцеловать меня. Я вышла.

Это была ложь. И я больше никогда не отвечала на его сообщения. Я поступила как мужчина — ушла после первого секса и пропала.

Возможно, у нас бы что-то получилось. Возможно, я жила бы в шикарном доме, без необходимости отказывать себе в чём-то. Может быть, я была бы любимой. Но я испугалась. Испугалась привязанности. Это был первый раз, когда я сказала «Нет» в своей жизни. Я выбрала контроль. Я выбрала свободу. Но я не знала, что свобода без любви — это тоже тюрьма.

Через пару лет я случайно встретила его в городе. Оказывается, он переехал сюда. Мы улыбнулись друг другу. Пришло сообщение: «Привет, красавица. Как же долго я тебя не видел. Ты стала ещё красивее. Может, встретимся?». Я прочитала и заблокировала его. Навсегда. Нет. Эта глава уже пройдена.

Я заблокировала его, но не заблокировала свой страх. Он остался со мной. Через время я снова скажу «Нет» мужчине, который попытается меня спасти. Только тогда это будет не секс. Это будет любовь. И я убью её. Как убила себя.

Глава 5. Побег из ада

После того как я закончила старшую школу, я вцепилась в возможность поступить в колледж. Никакие подработки и отсутствие денег меня не останавливали. Важно было одно — как можно скорее сбежать из дома. Сбежать от Рика. Я думала, что расстояние спасёт меня. Что если я уеду за тысячи километров, то оставлю всю боль здесь, в Ковингтоне. Но, вот интересный момент — у боли нет ног. Она путешествует внутри тебя. Ты берёшь её с собой в каждом чемодане, в каждом вдохе, в каждом новом знакомстве. Я не сбежала. Я просто поменяла декорации.

Мне нужен был город, который станет глотком свежего воздуха. Я уволилась с подработки и уехала в мировую столицу театра — Нью-Йорк. Чтобы поступить в Школу искусств Тиш. Я помню, как вышла из автобуса на Манхэттене. Воздух был другим — густым, влажным, пахнущим асфальтом, выхлопными газами и чем-то сладким с уличных ларьков. Вокруг гудели такси, сигналили, кричали люди, где-то играла уличная музыка. И я стояла посреди всего этого хаоса и думала: «Я здесь. Я сделала это». Но внутри уже закрадывался страх.

На прослушивании я видела других абитуриентов. Они были безумно талантливы. Они пели так, что мурашки бежали по коже. Они танцевали, двигались, словно рождённые на сцене. А я стояла в углу и сжимала в руках листок с монологом, который учила ночами, пока Рик орал на маму в соседней комнате. «Боже, куда я лезу? — думала я. — Я же обычная девчонка из маленького городка, работавшая в самодеятельном театре. Разве я могу стоять рядом с ними?» Только голос не был моим. Это был голос Рика, который говорил мне все эти годы: «Ты никто». Он звучал так убедительно, что я верила ему даже тогда, когда держала в руках награды за лучшие роли. Синдром самозванца — это когда ты боишься, что однажды все узнают, что ты просто притворяешься. Но я не притворялась на сцене. Я притворялась в жизни.

Я сдала вступительные экзамены, заполнила документы и ждала своей очереди. Когда я вышла перед комиссией, я видела их лица. С другими девушками они улыбались, кивали, одобрительно переглядывались. Когда я начала читать свой монолог, на их лицах не было ничего. Просто вежливое внимание. Ни улыбки, ни интереса. Я закончила и вышла. И уже в коридоре поняла — я не поступила. Я правда не знала тогда, что отказ не был провалом. Что он мог стать началом чего-то другого. Но я восприняла его как подтверждение того, что я недостойна. Что моё место — в маленьком городе, рядом с маленькими людьми. Мне пришлось вернуться в Ковингтон, чтобы ждать письмо о зачислении. Хотя я уже знала — его не будет.

Мама встретила меня на пороге с уставшим лицом. Она даже не спросила, как прошли экзамены.

— Ты смотри мне! — сказала она, не глядя в глаза. — Если и поедешь учиться, то только бесплатно. У меня нет денег тебя учить.

— Я знаю, мам, — ответила я. Внутри всё сжалось.

Я хотела сказать ей: «Мама, я так старалась. Я так переживаю. Почему тебе всё равно?» Но я промолчала. Потому что знала — она устала и ей плевать. У неё нет сил переживать за меня. Она переживает, как выжить до следующей зарплаты и за свои отношения. Я не злилась на неё. Тогда мне казалось, что я понимаю, но сейчас, когда я оглядываюсь назад, я вижу: она могла хотя бы обнять меня. Сказать: «Ты все равно молодец, что попробовала. Вот увидишь, ты поступишь». Но она не умела так.

Лето в Ковингтоне было поистине жарким. Я чувствовала, что пропустить его будет моей ужасной ошибкой — потому что осенью все мои знакомые и друзья разъедутся, кто в колледж, а я останусь здесь. И я приняла решение: тусить. Много. Гулять до утра. И ни в чём себе не отказывать. Это было моё первое «похмелье от жизни». Я решила, что если мне не суждено уехать, я хотя бы сгорю ярко. Я пила, танцевала и целовалась с мальчиками. Я делала всё, чтобы не чувствовать. Чтобы не думать о том, что я — никто. Что я не поступила. Что я останусь здесь, в этом городе, где меня били, унижали и смеялись надо мной. Я снова стала той самой «весёлой Тиной», которую все любили на вечеринках. Только никто не знал, что внутри я умирала. Что каждое утро я просыпалась с мыслью: «Зачем я вообще живу?»

Если мы окунёмся в историю Рика, то узнаем очень интересную вещь — он тоже рос без отца. Его мать сдувала с него пылинки, прощала и позволяла абсолютно всё. В детстве, по рассказам его мамы, я запомнила одно: Рик был самым проблемным ребёнком. У него были вспышки гнева на ровном месте — мотоцикл не заводился, болт не вкручивался — и он крушил всё вокруг. А после исправлял свои ошибки. С подросткового возраста он пристрастился к алкоголю, его мать закрывала на это глаза, как и его долги. Она была из тех женщин, которые ноют, как им всё должны, и оправдывают сына фразой «а Рик..а Рик вот такой». Но это не оправдание.

В один из запойных дней Рик с ребятами ограбил магазин. Камеры засняли их лица, личности быстро установили. За порчу имущества, кражу и драку с полицейским он получил срок. В тюрьме он не выдержал мысли, что жизнь закончена, и острым предметом вспорол себе живот три раза. Удивительно, но он выжил. Позже я пойму: этому человеку всегда везло. Ему везло, что он не сдох в тюрьме и ему везло, что мама терпела его.

После одной из таких тусовок я вернулась домой. Было уже очень поздно — часы показывали почти три. Но в доме горел свет, и я спиной почувствовала, что что-то надвигается. Я аккуратно хотела подняться в свою комнату, но не успела.

— Тина, вернись сюда! — раздался пьяный голос Рика с кухни.

Я прошла и увидела их — он и мама сидели за столом, оба с бутылкой. Это был очень плохой знак. Если Рик пьян один, а мама трезва — это ещё не катастрофа, потому что она пытается держать себя в руках, но когда они оба пьяные, мама перестаёт себя контролировать. Она становится такой же злой, как он.

— Что? — грубо спросила я, остановившись на пороге кухни.

— Где ты шлялась? Ты видела время? — заорал он, стуча ладонью по столу так, что бутылка подскочила.

— Я гуляла с одноклассниками.

— Тебе мама звонила четыре раза! Ты что, не могла ответить? — он встал из-за стола, и я почувствовала запах перегара, который ударил в нос. Я вздрогнула.

— Я не слышала, — ответила я, стараясь держать голос ровным. Мама молчала, смотрела на меня мутными глазами, и в её взгляде не было ни капли заботы. Только усталость и раздражение.

— Неделю ты сидишь дома! Ты меня понял? — он крикнул так, что у меня заложило уши.

Я не выдержала. За все эти годы молчания внутри накопилось столько гнева, что я просто не смогла сдержаться.

— Да пошёл ты! — вырвалось у меня.

Рик вскочил и подбежал ко мне. Его глаза стали дикими, как у зверя. Я попятилась, но он схватил меня за плечо и со всей силы ударил пощёчину. Голова мотнулась в сторону, во рту появился вкус крови.

— Рик, прекрати! — крикнула мама, вскакивая из-за стола.

— Замолчи! — рявкнул он на неё. Она замолчала. — Что ты сказала? Ты, грязная шлюха, таскаешься где попало и смеешь мне дерзить?

— Господи, как я тебя ненавижу! Лучше сдохнуть, чем жить с вами! — я уже не контролировала себя. Мне было плевать, что он сделает! Всё, что копилось годами, прорвалось наружу, но я не учла одного — он был куда хуже, чем я себе представляла.

Я думала, что если скажу ему правду — что я его ненавижу, — он остановится. Что он увидит мою боль и испугается, но ненависть не останавливает монстров, она их кормит. Я дала ему то, что он хотел — мою ярость. И он насладился ею.

Рик схватил с кухонного стола нож. Обычный кухонный нож, которым мама резала хлеб. Он зажал его в руке и начал медленно подходить ко мне, наводя лезвие на моё горло.

— Ах, ты хочешь умереть? Давай я тебе это устрою! — проговорил он, и в его голосе была такая ледяная уверенность, что у меня перехватило дыхание.

Я не могла пошевелиться. Я смотрела на лезвие, которое было в нескольких сантиметрах от моей шеи, и думала: «Это всё? Это правда конец?» Сердце билось так громко, что я слышала его в ушах. Ноги онемели. Я не могла дышать. Мама выскочила из-за стола и подбежала к нему, но он оттолкнул её одной рукой, как куклу.

— Рик, не надо! Боже мой! — кричала она, но голос её был слабым.

Я зажмурилась. Я ждала удара. Но он просто стоял, смотрел на меня с ножом и наслаждался моим страхом. Он хотел, чтобы я умоляла. Чтобы я плакала. Чтобы я признала его власть, но я молчала. Я смотрела ему в глаза и молчала, а внутри уже прощалась с жизнью.

— Давай, сделай это! — холодно ответила я.

Он убрал нож, усмехнулся и отложил его на стол. Я рванула к двери. Схватила первые попавшиеся ботинки и выбежала босиком на улицу. Холодный асфальт обжёг ступни, но я не чувствовала боли — только адреналин.

— Как же я вас ненавижу! — закричала я в пустоту.

Я услышала, как Рик выбегает за мной. Его шаги были тяжёлыми, пьяными, но быстрыми. Я бежала по улице, крича: «Помогите! На помощь!» Я видела, как в окнах соседних домов зажигался свет. Кто-то выглядывал из-за штор. Женщина из дома напротив высунула голову, посмотрела на нас и закрыла окно. Никто не вышел. Все знали — лучше не лезть к Рику, иначе огребёшь не меньше. Я бежала, но он был быстрее. Я споткнулась о бордюр и упала, ободрав колени о шершавый асфальт. Сразу же я почувствовала, как его рука вцепилась в мои волосы. Он дёрнул так сильно, что я вскрикнула от боли. В глазах потемнело.

— Ненавидишь! — орал он, таща меня обратно к дому. — Маленькая мразь! Я научу тебя уважать нас!

Я пыталась встать, но он пинал меня ногами. Пинок под рёбра — я потеряла дыхание. Пинок по спине — я упала лицом вниз. Асфальт был горячим и шершавым, он сдирал кожу с ладоней. Я чувствовала, как кровь смешивается с потом и пылью. В какой-то момент он схватил мои ботинки, которые я выронила, и швырнул мне в голову. Один ботинок попал в затылок, и я на секунду потеряла сознание — только на секунду, но этого хватило, чтобы он подтащил меня к крыльцу. Он затащил меня в дом. Сэм стоял в коридоре, сжавшись, его глаза были полны ужаса. Я видела, как дрожат его губы. Он заикался от страха. Рик схватил ремень. Я слышала, как металлическая пряжка звенит, когда он выдёргивает его из шлёвок. Я зажмурилась, приготовившись к ударам. Первый удар пришёлся по плечам. Второй — по ногам. Третий — по спине. Я не кричала. Я просто сжалась в комок и ждала, когда он закончит. Но он не останавливался. Он бил и бил, пока его рука не устала. Потом он швырнул ремень на пол и ушёл обратно на кухню.

Я лежала на полу. Всё тело горело огнём. Я чувствовала, как по ногам течёт кровь от порезов об асфальт. Сэм подбежал ко мне, упал на колени и обнял меня за шею. Его маленькое тело тряслось, по щекам текли слёзы.

— Ти-ти-тина! Я б-боюсь! — заикаясь, пролепетал он. Он заикался с самого детства, и в такие моменты его речь становилась почти неразборчивой.

— Всё хорошо, — прошептала я, стараясь не всхлипывать. — За меня не переживай.

Я гладила его по голове, и внутри я ненавидела Рика ещё сильнее. За то, что он делает это с нами. За то, что Сэм видит всё это. За то, что он вырастет и станет таким же? Или сломается навсегда?

Дверь открылась, вошла мама. Она тоже была в слезах. Она села рядом со мной на корточки, но не обняла меня, не коснулась, просто посмотрела на мои разбитые колени и синяки на руках и сказала:

— Ну вот, полюбуйся, до чего ты довела. Надо было тебе это всё? Как будто ты не знаешь, какой Рик.

Я повернула к ней голову, смотрела и не узнавала. В её глазах не было ни жалости, ни боли за меня. Она обвиняла меня в том, что я спровоцировала его.

В тот день я поняла навсегда — она никогда не любила меня. Не так, как должна любить мать. Её заботил только Рик и их отношения. Я была просто помехой, лишней деталью, которая портила картину их «семейной жизни».

Я помню, как я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то умирает. Последняя надежда на то, что меня кто-то спасёт, испарилась, как дым. Я поняла, что в этом мире я одна. Что даже собственная мать не станет на мою сторону. Что я должна выживать сама.

— Ты права, мама, — сказала я тихо. — Это я виновата. Я виновата, что он такой. Я виновата, что ты терпишь это. Я виновата, что я вообще родилась.

Я встала на дрожащие ноги. Сэм всё ещё держался за меня. Я взяла его за руку и повела в его комнату. Уложила в кровать, поцеловала в лоб и сказала:

— Спи. Я всегда буду рядом. Я тебя не брошу.

А сама пошла к себе в комнату, закрыла дверь, упала на кровать и зарылась лицом в подушку. Я плакала без звука, чтобы никто не услышал. И я поклялась: я уеду! Я уеду отсюда, чего бы мне это ни стоило и никогда не вернусь.

Спустя некоторое время Рик установил сигнализацию в доме. Теперь, когда я пыталась убежать на гулянки, она визжала на весь дом, как раненое животное. Пронзительный, режущий слух звук, от которого у меня начинало звенеть в ушах и подкашивались колени. Он хотел контролировать каждый мой шаг. Он хотел знать, где я, когда я ухожу и когда возвращаюсь. Я была его собственностью. Как диван, как телевизор, как сигнализация, которая напоминала мне, что свобода — это иллюзия. Иногда мне казалось, что я словно кукла в его руках, с которой можно делать всё, что захочешь, и ничего за это не будет. И он пользовался этим.

Прошла неделя, и мне пришло письмо о зачислении. Я держала этот конверт в руках и не могла поверить. Мои пальцы дрожали, когда я вскрывала его. Бумага была плотной, дорогой, она пахла возможностью, будущим, которого у меня никогда не было. Я перечитала слова трижды. Четырежды. Я была принята. В Школу искусств Тиш. В Нью-Йорк. Я заплакала. Впервые — не от боли, не от страха, а от неверия. Мой голос дрогнул, когда я прошептала в пустоту:

— Это конец. Этот ад закончится. Я смогу убежать. Раз и навсегда.

Мне казалось, что конец ада — это начало рая. Но я не знала тогда, что ад не имеет границ. Он просто меняет форму. Я бежала из одного ада в другой. Я собрала вещи. Почти всё, что у меня было. Я не знала, где я буду жить, как, на какие деньги. Я знала только одно: меня больше не будет в этом доме. У меня были сбережения — небольшие, которые я откладывала с прошлой работы. Я знала, что их хватит, чтобы снять самую дешёвую комнату в Нью-Йорке. Я была готова жить на улице, с тараканами, с дырами в стенах — лишь бы не находиться рядом с ним.

Я складывала вещи в старый потёртый чемодан, который мама когда-то купила на распродаже. Вещи пахли домом — тем домом, который я ненавидела. Я перекладывала их, пересчитывала, поправляла, будто если я сделаю это аккуратно, то и мой побег будет идеальным, но внутри всё дрожало. Руки дрожали. Я боялась, что Рик проснётся, услышит шум и выйдет. Что он остановит меня и сделает больнее, чем когда-либо, но Рик спал пьяный в стельку. Я слышала его храп через стену — громкий, низкий, как рычание зверя. Я замерла на секунду, прислушалась. Моё сердце колотилось так громко, что мне казалось, его услышит вся улица. Но он не проснулся. Я выдохнула и продолжила собирать вещи.

Я посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале на стене. На моём теле были синяки — жёлтые, фиолетовые, бордовые. Некоторые зажили, некоторые еще были свежими. Я провела пальцами по одному из них — на плече, где Рик ударил меня ремнём две недели назад. Под пальцами кожа была немного шершавой, повреждённой.

— Наконец-то всё будет по-другому, — прошептала я своему отражению. — Ты вырвалась. Ты больше не вернёшься сюда.

В последний раз я прошла по дому. Мои пальцы скользнули по стене коридора, по деревянной ручке двери, по холодному подоконнику на кухне. Я вдыхала этот запах — запах старого дерева, перегара, дешёвого табака и страха. Я смотрела на стол, за которым Рик когда-то держал нож у моего горла. Всё это оставалось здесь.

Я вышла на улицу, лёгкий ветер коснулся моего лица, и я вдохнула его полной грудью. Он пах свободой, как ни странно. Свободой и неизвестностью. Я была уверена, что, выходя из этого дома, я оставляю весь ужас позади. Но я не знала, что забираю его с собой. В каждой клетке тела, в каждой мысли, в каждом страхе.

Я нашла небольшую комнату в Бруклине. Район, где поезда гремели по ночам и где воздух пах жареным луком и выхлопными газами. Это была крохотная клетушка на втором этаже старого дома, с одним окном, выходящим во двор, где сохло бельё и гуляли кошки. Обои отслаивались в углах, пахло старой краской и сыростью, но для меня это был рай. Я могла закрыть дверь и знать, что никто не войдёт без моего разрешения. Никакой сигнализации. Никакого Рика. Только тишина и я, и это было главное.

Хозяин — невысокий мужчина в очках и потёртом свитере, с добрыми глазами и усталым голосом — водил пальцем по стенам и говорил:

— Соседи не шумные. В основном бабушки, пенсионеры. До метро пять минут, и вы на Манхэттене. Там ваша школа, да?

Я кивнула, сжимая в руках ключи. Они были холодными и тяжёлыми, и я смотрела на них, как на сокровище. Я думала о том, что завтра я проснусь в этой комнате, и меня никто не ударит. Я буду дышать, и этот воздух будет моим.

— Надеюсь, никаких громких вечеринок не будет? — спросил он, поправляя очки, и в его голосе была лёгкая настороженность.

— Нет, — ответила я, и улыбнулась. Моя улыбка была лёгкой, почти счастливой, хотя внутри всё ещё дрожало. — Я приехала учиться. А друзей здесь у меня и нет.

Я сказала правду. Друзей у меня не было. Но именно этом городе, среди этих поездов, бабушек и запаха жареного лука, я впервые по-настоящему доверюсь человеку. Я позволю ему войти в эту комнату, в мою жизнь. И он разобьёт меня так, как Рик даже не мечтал. Потому что я поверю ему. И это будет моя самая большая ошибка. Но я узнаю об этом не сразу. И я полюбила его именно за это — за то, что он притворялся тем, кем не являлся.

Глава 6. Личина

Я устроилась на работу в небольшой, но очень дорогой винный бутик на Манхэттене — место, где пахло пробкой, старым дубом и деньгами. Бутылки стояли на деревянных стеллажах, подсвеченные мягким тёплым светом, каждая, как произведение искусства. Здесь продавали вина, о которых я никогда не слышала, с названиями, которые нельзя было выговорить, и ценами, от которых у меня перехватывало дыхание. Я работала за кассой, протирала бокалы, поправляла этикетки и наблюдала за людьми, которые заходили, чтобы купить бутылку за сотню долларов, не задумываясь о том, что эта сумма могла бы накормить мою семью на месяц.

Каждое утро я вставала в шесть, чтобы успеть на метро. Мне приходилось добираться почти сорок минут, чтобы попасть на работу, но я не жаловалась. Я смотрела на людей, читала их лица, представляла их истории, иногда даже флиртовала с кем-то и внутри меня росло странное чувство — я здесь, я живу, я дышу. Там я и встретила Тейлор.

Она работала в том же магазине, но казалось, что она родилась в этом мире дорогих вин и богатых клиентов. Высокая, с короткими кудрявыми чёрными волосами, которые торчали во все стороны, как будто она только что встала с кровати и решила, что так и надо. Она одевалась исключительно в чёрное — чёрные джинсы, чёрная футболка, чёрная кожаная куртка, даже ногти были покрыты чёрным лаком, облупившимся на кончиках.

— Ты новенькая? — спросила она, не глядя на меня, поправляя бутылку на стеллаже. Голос у неё был низким, чуть хрипловатым, как будто она курила с двенадцати лет.

— Да, — ответила я, чувствуя себя неловко. — Я Тина.

— Тейлор, — она повернулась ко мне и улыбнулась. Улыбка у неё была тёплой, но что-то в ней меня смутило — будто она сканировала меня, оценивала, решала, стою ли я её времени. — Ты выглядишь так, будто только что сбежала из тюрьмы. Или из дома. Одно из двух.

Я засмеялась, но внутри что-то кольнуло, потому что она попала в точку.

— Из дома, — призналась я, удивляясь своей честности. — Только что.

Она прищурилась, посмотрела на меня внимательно, и я чувствовала, как её взгляд изучает меня, складывает в голове пазл, прикидывает, что можно со мной делать.

— Девочка, которая сбежала из дома, — протянула она, и в её голосе появилась нотка одобрения. — Я знаю таких. Я сама такая. Добро пожаловать в свободный мир, Тина. Здесь ты можешь быть кем захочешь. Только не будь скучной. Скучных я не люблю.

Тейлор стала моим, словно, инструктором по выживанию. Она научила меня, что свобода — это когда ты делаешь то, что хочешь, даже если это тебя разрушает. Мы подружились мгновенно. Я не знаю, как это произошло — может быть, потому что она была первой, кто не жалел меня, кто не смотрел на меня с сочувствием, кто просто принимал меня такой, какая я есть, и требовал только одного: не быть скучной. Она говорила быстро, с вызовом, и каждое её предложение заканчивалось смехом, как будто она знала что-то, чего не знал никто другой.

— Ты когда-нибудь была в настоящем клубе? — спросила она однажды, закрывая магазин.

— В Ковингтоне был один, — ответила я, запирая дверь. — Но там играли кантри и пили пиво из пластиковых стаканчиков.

— Это не клуб, — фыркнула она. — Я покажу тебе, что такое Нью-Йорк. Ты готова, девочка?

Она водила меня по городу, как экскурсовод, который знает каждый закоулок, каждую тайну, каждую дверь, за которой скрывается вечеринка. Мы гуляли по Бруклинскому мосту, и я смотрела на огни Манхэттена. Она показала мне самые лучшие клубы Нью-Йорка — те, где музыка пульсировала в груди, где мужчины смотрели на меня так, как я никогда не видела раньше. Я впервые пила текилу, и она обжигала горло, и я чувствовала, как алкоголь разливается по телу теплом, делая меня смелее, громче, свободнее. Я танцевала до тех пор, пока ноги не начинали болеть, и Тейлор танцевала рядом, отбрасывая свои чёрные кудри. Я чувствовала себя живой. Я знакомилась с мужчинами, которые пахли дорогим одеколоном и приключениями, и забывала их имена на следующее утро.

Тейлор смеялась, когда я рассказывала ей о своих похождениях, и говорила:

— Ты учишься быстрее всех, кого я встречала. Девочка, у которой не было голоса, наконец заговорила.

Да, я заговорила. Но я не научилась говорить правду. Я снова была той, кого хотят видеть — весёлой, раскрепощённой, доступной, свободной. Но внутри я всё ещё была той девочкой, которая стояла в углу и боялась дышать. Я просто спрятала её глубже. И Тейлор не знала. Никто не знал. Тейлор стала моим другом. Возможно, единственным другом, который у меня был и она помогала мне забывать обо всем. Мы танцевали, пили, смеялись. Я думала, что если я буду двигаться, если я буду танцевать, если я буду смеяться — то я убегу от себя. Но от себя не убегают.

Утро после одного такого пьяного вечера было поистине тяжёлым. Голова раскалывалась и каждая мысль отдавалась глухой пульсирующей болью за глазами. Последние два виски с колой были явно лишними — я чувствовала это каждым нервом, каждым вдохом, который обжигал горло сухостью. Мне хотелось просто лежать на кровати, уткнувшись лицом в подушку, вдыхать запах собственного одеяла и смотреть сериалы, пока мир снаружи не перестанет существовать. Но вместо этого я встала, потому что нужно было идти на работу, потому что я не могла позволить себе пропустить смену — аренда не ждала, а сбережения таяли быстрее, чем я успевала их зарабатывать.

В винном бутике пахло так же, как всегда — пробкой, старым дубом и чужими деньгами. Бутылки стояли на полках, подсвеченные мягким тёплым светом, и я ненавидела их в этот день. Я ненавидела их гладкие бока, дорогие этикетки, их самоуверенное молчание, которое напоминало мне о том, что я здесь всего лишь обслуживающий персонал, человек, который протирает стекло и улыбается клиентам, которые могут купить мою месячную зарплату за один ужин. Я взяла тряпку и начала протирать одну из бутылок, чувствуя под пальцами прохладное, гладкое стекло, на котором не было ни пылинки, но это было лучше, чем стоять и ждать, когда мир перестанет вращаться вокруг моей головы.

Ко мне подошёл покупатель — мужчина в дорогом костюме, с часами, которые стоили больше, чем вся моя жизнь. Он смотрел на меня с высоты своего кошелька и говорил так, будто я была не продавцом, а ребёнком, который случайно забрёл во взрослый магазин.

— Девушка, вы можете мне посоветовать что-то к ужину? Что-то особенное, — сказал он, поправляя галстук.

Я улыбнулась той самой улыбкой, которую уже отточила до совершенства, и начала говорить о вине — о нотах, о выдержке, о том, что лучше всего подходит к мясу. Я говорила гладко, уверенно, так, будто сама пробовала каждое из этих вин, хотя на самом деле я позволяла себе только дешёвое пиво по выходным. Он кивнул, выбрал бутылку за двести долларов и ушёл. В этот момент ко мне подошла Тейлор. Её лицо было напряжённым, и в глазах мелькнула какая-то тревога — не за меня, а скорее из любопытства к тому, что могло случиться.

— Тина, тебя к телефону, — сказала она с видом, словно меня ждало что-то очень плохое. — Наша служба безопасности. Кажется, у тебя проблемы.

Я настороженно взяла трубку, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Что я сделала не так? Может быть, камера засняла, как я съела печенье на складе? Или я случайно обсчитала какого-то клиента?

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слушаю.

— Тина, здравствуйте, — раздался в трубке низкий, уверенный голос. Он был бархатным, с лёгкой хрипотцой, и от него у меня побежали мурашки по спине. — Меня зовут Джастин. Я являюсь начальником службы безопасности. Я наблюдаю за вашей работой по камерам. Смотрю, как вы консультируете покупателей, а так же — как вы воруете или нет.

Я замерла на секунду, а потом внутри меня включилась какая-то странная смесь страха и раздражения. Он что, серьёзно? Наблюдает за мной, как за преступницей?

— Поняла, — ответила я, и в моём голосе появились холодные нотки. — Чем я могу помочь? Я ничего не воровала, и как видите — я показываю жестом на мужчину, который только что ушёл — я как раз консультировала покупателя,

Я даже не знаю, зачем я это сказала. Может быть, из-за похмелья, которое делало меня смелее, а может быть, потому что я устала, что кто-то постоянно следит за мной и контролирует меня, даже здесь, в этом новом городе. Я смотрела прямо в камеру, чувствуя, как он видит меня, и внутри меня закипала злость.

Но вместо того, чтобы разозлиться, он засмеялся. Тёплым, низким смехом, который словно разлился по моему телу, разгоняя напряжённость.

— Смешная вы, Тина, — сказал он, и его голос стал мягче, почти интимным. — Я лишь хотел сказать, рассматриваете ли вы повышение? Мы увидели в вашей трудовой, что вы большую часть времени провели, работая в театре. Нам бы ваши навыки очень пригодились в продвижении. Скажите, вам было бы это интересно?

Я не могла поверить своим ушам. Я только устроилась на работу, а мне уже предлагают повышение. Я стояла с телефоном в руках и чувствовала, как внутри меня разгорается что-то тёплое, как алкоголь, который медленно разливается по венам. Это была возможность. Возможность вырваться из этого бутика, перестать ненавидеть каждое утро, перестать чувствовать себя чужой в этом городе.

Какая же я была наивная. Я верила буквально всему, что мне говорили, потому что в глубине души я отчаянно хотела верить, что есть добрые и порядочные люди. Что мир не состоит из одних только Риков, жестокости и пустых обещаний. Несмотря на всё, что я пережила, я до последнего держалась за эту иллюзию — что кто-то может просто так, бескорыстно, предложить мне руку помощи. До последнего своего вздоха я верила в любовь и доброту.

— Конечно, — ответила я, и мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Я согласна.

— Отлично! — в его голосе послышалась улыбка, и я мысленно представила, как он сейчас улыбается, и эта мысль вызвала во мне странное волнение. — Мы можем встретиться и обговорить это предложение? Сегодня вечером? Я вам напишу.

И он сбросил трубку, даже не дав мне ответить. Как будто он уже знал, что я скажу. Как будто он был уверен в себе настолько, что моё согласие было просто формальностью.

Знаете, что самое странное? Ни на секунду меня не смутило, что он, будучи просто начальником службы безопасности, мог предлагать мне повышение. Я чувствовала, что что-то не так, но я была слишком заинтригована им. Его голосом. Его загадочностью. Его уверенностью, которая граничила с высокомерием. Моя проблема всегда была в том, что меня очень заводило такое — загадки, приключения, мужчины, которые пахли опасностью и обещали больше, чем могли дать.

Тейлор подошла ко мне, как только клиент переступил порог магазина. Она продала ему самую дорогую бутылку вина, и он уходил счастливый, но её взгляд был устремлён на меня.

— Что он от тебя хотел? — спросила она с прищуром. — Ты что-то натворила?

— Я ничего не поняла, — ответила я, всё ещё чувствуя тепло от разговора. — Вроде ничего не натворила. Мне предложили другую должность. Сегодня хочет встретиться.

— Кто? — она нахмурилась.

— Джастин. Он так представился. Ты его знаешь?

— Возможно, я видела его в офисе один раз, но мы не общались, — сказала она, и её голос стал серьёзнее. — Пожалуйста, будь аккуратна. Там все они какие-то странные. Не доверяй им слишком быстро.

Я кивнула, но внутри уже всё пело. Я знала, что она права, и я знала, что должна быть осторожной, но я уже была загипнотизирована этим голосом, этим голосом в трубке, этой возможностью, которая пахла приключением. Это была та самая опасность, которую я искала все эти годы.

Остаток дня тянулся бесконечно. Клиентов практически не было, и я смотрела на часы каждые десять минут, считая минуты до конца смены. Мои пальцы дрожали, когда я протирала бутылки, и я то и дело проверяла телефон, надеясь на сообщение. Тейлор то и дело бросала на меня странные взгляды, но я игнорировала их, потому что внутри меня всё горело от предвкушения. Наконец, пришло сообщение. Я подскочила к телефону, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Привет ещё раз, — прочитала я. — Это Джастин Форбс. Мы договорились встретиться. Всё в силе?

Я быстро напечатала ответ, стараясь не казаться слишком взволнованной:

— Да, конечно. Сможешь забрать меня с дома?

— Конечно, — пришёл ответ. И я с глупой улыбкой на лице написала ему свой адрес.

Когда я перешла в его профиль, там практически ничего не было — только несколько фотографий. Но даже по ним я могла понять одно: он был невероятным красавчиком. Накаченный, светловолосый, с голубыми глазами, которые смотрели с фотографии с какой-то холодной уверенностью. И улыбка — широкая, ослепительная, от которой у меня перехватывало дыхание. Я боялась больше всего, что в жизни он окажется хуже, чем на фото, что это одна из тех иллюзий, которые разбиваются при встрече. Но я уже была не в силах остановиться. Продолжив рассматривать его профиль как сыщик, я не нашла ничего подозрительного — никаких девушек в подписках, никаких компрометирующих комментариев, только несколько песен и загадочная пустота. Слишком скрытно. Слишком идеально.

Когда магазин закрылся, я быстро поехала домой. У меня было всего два часа, чтобы превратить себя в ту, которая ему понравится. Я встала под душ, и горячая вода стекала по моей коже, смывая усталость, оставляя только возбуждение и лёгкую дрожь. Я долго стояла под струями, вдыхая запах мыла с карамельным ароматом, чувствуя, как капли воды стекают по моим плечам, груди, ногам. Я вышла из душа, закуталась в полотенце и подошла к зеркалу. Мои волосы были мокрыми, тяжёлыми, они стекали по спине, и я смотрела на своё отражение, размытое паром, и видела в нём что-то новое — что-то, чего не было раньше. Я видела женщину, которая хочет, чтобы её заметили. Которая хочет быть желанной.

Я уложила волосы в объёмные локоны, они мягко касались моих плеч, и каждый локон пах сладкими духами. Я накрасила губы своей любимой матовой нюдовой помадой, и губы стали чуть полнее, притягательнее. Я надела чёрное платье — скромное, но с разрезом на ноге, который открывал ровно столько, чтобы хотелось увидеть больше. Я посмотрела на себя в зеркало и провела рукой по ткани, чувствуя, как она скользит по моей коже. Каблуки добавили мне роста, сделали мою походку более уверенной, более плавной. Парфюм с ароматом пачули и перца, пряный и тёплый, обволакивал моё тело, и я знала, что он оставит след в воздухе, когда я пройду мимо.

Я получила сообщение, что он подъехал, и выбежала на улицу, не в силах сдержать волнение. Машина была дорогущей — белая, блестящая, такая, о которой я могла только мечтать. Он стоял рядом, открывая мне дверь, и я замерла на мгновение, рассматривая его. Он был красив — накаченный, но не слишком высокий, и это не смущало меня, потому что его улыбка была шире и теплее, чем на фотографиях. Он улыбался, глядя на меня, и я поняла, что безумно влюбилась в эту улыбку — в то, как она освещала его лицо, как делала его глаза теплее.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, протягивая мне руку, чтобы проводить до машины. Его пальцы были тёплыми, сухими, и когда они коснулись моих, внутри меня что-то дрогнуло. — Всегда, — добавил он, и в его голосе была такая уверенность, что я затаила дыхание.

И тут я поняла, что он всегда наблюдал за мной. Что его взгляд на меня был не просто взглядом начальника службы безопасности, который проверяет, не ворую ли я. Это был взгляд мужчины. Того, кто выбрал меня.

— Что ж, — сказала я, усаживаясь в машину и чувствуя, как мягкая кожа сиденья обнимает моё тело. — Куда мы поедем? И когда именно ты хочешь сказать, что никакой работы не хотел предложить? Сейчас или к концу вечера, чтобы не портить романтику?

Я повернулась к нему, и в моих глазах была насмешка. Я не была той стеснительной девочкой, которая боится сказать лишнее. Я была той, кто умеет играть, кто может ударить в ответ. Он засмеялся, и его смех был низким, вибрирующим, он словно прошёлся по моей коже.

— Ох, да ты у нас с характером, — протянул он, и его голос стал мягче. — Честно, я хотел сказать к концу вечера. Но ты права — работы нет. Я просто хотел тебя увидеть. Твоя кандидатура в продвижении есть, но я хотел тебя увидеть. Я видел тебя по камерам каждую смену и понял, что не могу больше просто смотреть.

— Ладно, поедем, — ответила я, и внутри меня всё дрожало от возбуждения. — Но при условии, что ты не женат. Я не хочу стать той, кто разбивает семьи.

Я подозрительно посмотрела на его руку, проверяя, есть ли кольцо. Его пальцы были пустыми, гладкими, и от этого внутри меня разлилось облегчение.

— Нет, не женат, — засмеялся он. — Обещаю.

Мы поехали кататься по городу. Я смотрела, как он ведёт машину — его пальцы лежат на руле с лёгкой расслабленностью, как будто он управляет не автомобилем, а всей моей жизнью. Он говорил о себе, но расплывчато — о том, что работает здесь уже несколько лет, что любит скорость, что обожает Нью-Йорк за его энергию. Он спрашивал обо мне, и я отвечала, но тоже уклончиво, оставляя пространство для загадки. Мы говорили легко, как будто знали друг друга годами, хотя на самом деле мы были почти незнакомы. Он был интересным, умным, с чувством юмора, которое заставляло меня смеяться, и я чувствовала себя живой, желанной, взрослой.

Он смотрел на меня так, будто я была произведением искусства, и это сводило меня с ума. А потом он открыл окно, и ветер ворвался в салон, поднимая локоны, касаясь моего лица, играя с разрезом на моём платье. Ткань приподнималась, открывая больше кожи, и я видела, как его взгляд скользит по моей обнажённой ноге, задерживается на ней, и внутри меня всё сжимается от удовольствия. Я делала вид, что смотрю в окно, чувствуя, как ветер развивает мои волосы, как запах Манхэттена — выхлопные газы, горячий асфальт, сладкий аромат уличной еды — смешивается с запахом моего парфюма. Я чувствовала его взгляд на себе, горячий, тяжёлый, и это было всё равно что прикосновение. Я повернулась к нему, и мы встретились взглядами. Мы смотрели друг на друга долго, слишком долго для случайного взгляда. Он смотрел на меня, я смотрела на него, и вокруг нас ничего не существовало — только этот момент, только его глаза, которые обещали что-то, что я не могла объяснить, но чувствовала каждой клеткой своего тела. Он выжимал газ на полную, и скорость добавляла остроты, заставляя моё сердце биться быстрее.

Наконец, он остановился у набережной, где был открытый вид на реку. Мы вышли из машины, и я почувствовала, как прохладный вечерний воздух коснулся моей кожи, заставляя её покрыться мурашками. Он подошёл ко мне близко, слишком близко, и я чувствовала запах его одеколона — свежий, с нотками цитруса и дерева. Он смотрел на меня, и я смотрела на него, и между нами висело напряжение, которое можно было резать ножом.

— Тебе нравится работать у нас? — спросил он внезапно, нарушая тишину.

— Если честно, не очень, — призналась я, и в моём голосе слышалась усталость. — Я никогда этим не занималась, но выбирать не приходится. Скоро начнётся учёба, мне нужны деньги, чтобы снимать квартиру и не вылететь оттуда.

— Я рад, что ты к нам пришла, — сказал он, и его голос был тёплым, почти нежным.

Мы молчали. Вокруг была тишина, нарушаемая только шумом воды и далёкими звуками города. Он смотрел на меня так, будто я была чем-то драгоценным, и внутри меня всё плавилось от этого взгляда. Я чувствовала, как он тянется ко мне, как его лицо приближается, и я тоже тянулась к нему. Я видела его глаза, его губы, я чувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, с лёгким запахом мяты.

И в этот момент зазвонил его телефон.

Резкий звук разорвал тишину, и я почувствовала, как что-то в воздухе ломается. Он нахмурился, взял трубку, и его голос стал серьёзным, почти холодным:

— Да, слушаю. Да, я понял. Скоро буду. Договорились.

Он положил трубку и повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло сожаление.

— Прости, — сказал он. — Мне срочно нужно по работе. Я должен ехать.

Я кивнула, стараясь скрыть разочарование, но внутри всё сжалось. Я чувствовала, как что-то ускользает, как этот вечер, который мог быть идеальным, заканчивается слишком быстро. Мы сели в машину и поехали к моему дому. Молчание было напряжённым, почти физически ощутимым, как будто между нами лежал невысказанный вопрос, который мы оба боялись задать.

Когда мы остановились у моего подъезда, он вышел из машины, чтобы проводить меня до двери. Мы стояли на тротуаре, и я смотрела в его глаза, и в них была та же искра, что и на набережной.

— Мы же ещё увидимся? — спросила я, не выдержав тишины. В моём голосе была нотка неуверенности, которую я пыталась скрыть, но не могла.

— Конечно, — сказал он. — Я тебе напишу завтра.

— Я тогда пойду, — ответила я, разворачиваясь к входной двери. Я сделала несколько шагов, чувствуя, как внутри меня разливается пустота, как разочарование сжимает грудь. И вдруг я услышала его шаги за спиной, быстрые, решительные. Я не успела обернуться, как он взял меня за плечи, развернул к себе, и его губы поцеловали мои.

Это было неожиданно, жарко, почти агрессивно, но в этом было столько страсти, что у меня перехватило дыхание. Его губы были мягкими, тёплыми, и они двигались по моим так уверенно, так властно, что я забыла, как дышать. Его язык коснулся моего, и я почувствовала вкус его — мятный, горьковатый, с лёгкой сладостью. Мои колени дрожали, пальцы сжали его куртку, чувствуя под ней твёрдую, упругую грудь, его мускулы, которые напряглись от моего прикосновения. Я притянула его ближе, чувствуя, как моё тело прижимается к его, как его руки скользят по моей спине, как он притягивает меня к себе так сильно, будто боится, что я исчезну.

Поцелуй был бесконечным, но в то же время слишком коротким. Когда он отстранился, я стояла, чувствуя, как внутри меня всё горит, как губы горят от его прикосновения, как сердце колотится где-то в горле. Он посмотрел на меня, улыбнулся той самой улыбкой, от которой я потеряла голову, и поцеловал меня в лоб.

— Я весь вечер хотел это сделать, — сказал он тихо. — Завтра напишу. Спи спокойно.

Он развернулся и пошёл к машине, а я осталась стоять на тротуаре, чувствуя, как ветер касается моего лица, как мои волосы всё ещё пахнут его одеколоном, как внутри меня пульсирует что-то новое, что-то, чему я не знала названия.

Я поднялась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Мои руки дрожали, когда я провела пальцами по губам, всё ещё чувствуя его прикосновение. Я села на кровать и уставилась в стену, не в силах сдержать улыбку. Это было глупо, по-детски, но я чувствовала себя так, будто выиграла в лотерею.

Я легла, но сон не приходил. Я переворачивалась с боку на бок, смотрела в потолок, и в моей голове крутились картинки — его глаза, его улыбка, его голос, который звучал в ушах, его губы на моих. Я протянула руку к телефону, который лежал на тумбочке, и проверила его, хотя знала, что сообщений нет. Но я всё равно проверяла, каждые пять минут, надеясь, что он напишет, что он скажет что-то, что я смогу прочитать перед сном. В тишине комнаты я слышала, как моё сердце всё ещё бьётся быстрее, как мой пульс отдаётся в висках.

Я закрыла глаза и снова увидела его лицо. Я чувствовала запах его одеколона на своих волосах, на подушке. Я не могла заснуть. Телефон лежал на тумбочке, и я знала, что он всё ещё молчит, но я не могла перестать проверять, каждые несколько минут, раз за разом, как будто мой палец двигался сам собой. Сообщений не было. И эта тишина была сладкой и мучительной одновременно, потому что она давала мне пространство для мечтаний, для того, чтобы прокручивать в голове его поцелуй, его руки на моей спине, его голос, который шептал: «Я весь вечер хотел это сделать».

Я провела пальцами по губам, ощущая лёгкое покалывание, и в темноте моей комнаты я улыбнулась.

Я не знала тогда, что эта бессонная ночь станет началом конца. Что я влюблюсь в человека, который смотрел на меня по камерам, который знал обо мне всё, пока я не знала о нём ничего. Я думала, что это судьба. Что это та самая любовь, о которой пишут в книгах.

Глава 7. Человек, который наблюдал

Никогда я так быстро не просыпалась, как сегодня утром. Солнце пробивалось сквозь тонкую занавеску, и первый луч упал прямо мне на лицо. Я открыла глаза, чувствуя, как лёгкий ветерок колышет штору, и поняла — я улыбаюсь. Ещё до того, как вспомнила, почему.

Поцелуй. Его руки на моей спине. Его губы, которые двигались по моим так уверенно, так властно, что я до сих пор чувствовала их тепло. Я прикоснулась пальцами к своим губам, и они всё ещё горели, как будто он целовал меня секунду назад. Я села в кровати, провела рукой по волосам, в которых всё ещё, казалось, застрял запах его одеколона, и внутри меня разлилось что-то тёплое, сладкое, головокружительное.

Обычно мне всегда трудно просыпаться, но сегодня я вскочила так, будто меня подбросила пружина. Бодрая, выспавшаяся — хотя на самом деле я не спала почти всю ночь, переворачиваясь с боку на бок, прокручивая в голове наш вечер снова и снова, как старую плёнку, которую хочется пересматривать до бесконечности. Как же я так умудрилась сойти с ума сразу же после первой встречи?

Я потянулась к телефону, который лежал на тумбочке. Мои пальцы дрожали, когда я подносила его к глазам, и внутри меня всё сжималось в ожидании. Я так хотела увидеть его имя на экране, хотя бы одно слово, хотя бы «Доброе утро» — что угодно, лишь бы он думал обо мне так же, как я думала о нём.

Но экран был пуст. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка.

Я почувствовала, как в груди что-то сжалось, как холодная волна разочарования накрыла меня с головой. Первая мысль была: «Он просто поиграл со мной». Что если я была для него просто очередной девушкой, которую он увидел по камерам и решил развлечься? Что если я раздула этот вечер до размеров романа, а для него это был просто удобный случай? Я отложила телефон и пошла в ванную. Вода из крана была холодной, и я умылась, чувствуя, как капли стекают по моему лицу, по шее, по плечам. Я подняла голову и посмотрела на себя в зеркало, размытое от влаги. Боже, какая же я опухшая — тени под глазами, бледная кожа, волосы торчат во все стороны. Недосып дал о себе знать, и я выглядела так, будто провела ночь не в мечтах, а в бессонном кошмаре. Я провела пальцами по губам, ощущая лёгкое покалывание, и улыбнулась своему отражению. Даже опухшая, даже уставшая — я чувствовала себя счастливой. Или почти счастливой. Если бы он написал, я была бы абсолютно счастливой.

Вдруг зазвонил телефон. Громкий, резкий звук разорвал утреннюю тишину, и я выбежала из ванной, скользя мокрыми ногами по полу, с диким биением сердца. Я схватила телефон, надеясь увидеть его имя, его лицо, его сообщение, но это была мама. Я выдохнула, и внутри меня разлилась горькая смесь разочарования и привычной пустоты. Я нажала «Ответить» и приложила телефон к уху.

— Привет, мама, — сказала я, и мой голос звучал ровно, но где-то глубоко внутри я чувствовала раздражение. Почему она звонит именно сейчас? Почему не он?

— Привет, дочка, — голос мамы был уставшим, с привычной ноткой упрёка. — Как ты? Почему даже не звонишь?

Я закатила глаза, как будто мы были хоть немного близки. Как будто она когда-то звонила мне просто так, чтобы спросить, как я. Мы никогда не были близки. Никогда не обнимались просто так, не целовали друг друга в щёку — это было бы слишком. Я не доверяла ей. Не доверяла никому. Может быть, поэтому я так отчаянно ждала сообщения от Джастина — потому что он был новым, неизведанным, и я могла представить, что он будет другим.

— Всё хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Я просто была занята работой. Работаю допоздна, не высыпаюсь. Вы как? Как Сэм?

— Сэм ходит в школу, — сказала она, и её голос стал ещё более усталым. — Большую часть времени играет в компьютерные игры. Рик как всегда пьёт. Только ещё больше.

Я замерла. Сердце сжалось. Мне стало не по себе, и я почувствовала, как привычная тревога начинает подниматься откуда-то из глубины.

— Он не трогает Сэма? Тебя? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я должна была знать. Я не могла защитить их оттуда, но я должна была знать.

— Нет, — коротко ответила она. — Не переживай.

Я выдохнула. Отлегло. Но только на секунду.

— Ладно, мам, — сказала я, и в моём голосе появилась лёгкая усталость. — Я рада была тебя услышать. Мне пора собираться на работу. Пока.

Я сбросила звонок и почувствовала, как внутри меня разливается пустота. Я не знала, что чувствовать. Мне было страшно за них, но я была слишком далеко. И я была слишком поглощена этим мужчиной. Я снова посмотрела на телефон. Сообщений всё ещё не было.

На работу я шла в странном состоянии — между надеждой и разочарованием. Магазин уже открылся, и я зашла через служебный вход, чувствуя, как запах старого дуба и дорогих вин обволакивает меня. Я сняла куртку и направилась в подсобку, чтобы переодеться. Но как только я зашла, меня уже ждала Тейлор.

— Ну? — она прислонилась плечом к стене и скрестила руки на груди, улыбаясь. — Как прошёл вечер? Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь.

Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка выглядела беззаботной.

— Всё хорошо, — ответила я, проходя мимо неё к шкафчику. — Он очень приятный. Мы много говорили. О всяком.

Я не сказала, что мы целовались. Не сказала, что я не могла заснуть. Что он сказал: «Я весь вечер хотел это сделать». Я хотела сохранить это в себе. Только для себя, но Тейлор прищурилась и подошла ближе.

— Он тебе понравился, да? Я вижу по глазам. Ты вся светишься.

— Может быть, — ответила я, отворачиваясь и начиная переодеваться. — Немного.

Она засмеялась и подошла ко мне, встала рядом.

— Слушай, — сказала она, и в её голосе появилась нотка заговорщицы. — У нас с парнем есть идея. Мы в эту пятницу идём в один классный бар. Хочешь, пойдём вместе? Ты можешь позвать своего Джастина. Устроим двойное свидание. Я замерла. Двойное свидание. С ним. Я представила себе, как мы сидим в баре, он смотрит на меня, я смеюсь, и всё вокруг исчезает. Мне захотелось этого так сильно, что у меня внутри всё перевернулось.

— Ты правда думаешь, что он согласится? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало.

— А ты напиши, — пожала плечами Тейлор. — Вдруг он согласен. Худшее, что может случиться, — он откажет, но тогда ты хотя бы будешь знать.

Я кивнула и достала телефон. Пальцы дрожали, когда я набирала сообщение:

«Привет. Вчера было невероятно. Спасибо за вечер. Слушай, Тейлор предложила встретиться с ней и её парнем в пятницу. Может, сходим вместе?».

Я нажала «Отправить» и замерла, глядя на экран. Сердце колотилось. Каждая секунда длилась вечность. И вдруг — ответ. Он пришёл почти сразу.

«Тина! Рад, что ты написала. Тоже думал о тебе весь день. Конечно, давай встретимся в пятницу. Я бы очень хотел увидеть тебя снова.»

Я выдохнула. Улыбка растянулась на моём лице, и я не могла её сдержать. Тейлор увидела мою реакцию и рассмеялась.

— Ну что? Он согласился?

— Да, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Он согласился.

Тейлор хлопнула меня по плечу и подмигнула.

— Теперь у нас есть план на пятницу. Будет весело. Только не влюбляйся слишком сильно, Тина. Он может тебя разочаровать.

Я улыбнулась, но внутри неё закралась холодная мысль. Я уже влюблялась. И с каждым часом я чувствовала, как это начинает меня разрушать.

В пятницу вечером я уже собиралась с таким нетерпением, что пальцы дрожали, когда я расчёсывала волосы. Вся неделя прошла в каком-то сладком тумане — мы переписывались с Джастином каждый день, но это были короткие, дразнящие сообщения, от которых внутри всё переворачивалось. Он не писал много, но каждое его слово было как прикосновение, как обещание того, что будет в пятницу. И вот она наступила. Я встала под душ и позволила горячей воде стекать по моей коже, смывая усталость рабочей недели. Вода пахла гелем с нотами жасмина и ванили, и пар окутывал меня, создавая ощущение невесомости. Я закрыла глаза и представила его лицо, его улыбку, его руки на моей талии — и внутри меня разлилась тёплая волна, которая поднималась откуда-то из глубины и растекалась по всему телу. Выйдя из душа, я закуталась в махровое полотенце и подошла к зеркалу. Мои волосы были мокрыми, тяжёлыми, они стекали по плечам, оставляя влажные следы на коже. Я взяла фен и начала укладывать их в объёмные локоны. Волосы мягко касались моих плеч, обрамляя лицо, и я смотрела на себя и безумно нравилась. Я правда выглядела отлично — высокая, с густыми блондинистыми волосами, большими голубыми глазами и пухлыми губами, которые я накрасила своей любимой матовой нюдовой помадой. Тушь сделала взгляд более глубоким, более пронзительным, и я подмигнула своему отражению, чувствуя, как внутри меня нарастает уверенность. Я надела своё чёрное мини-платье — облегающее, с глубоким вырезом на спине и идеально сидящее по фигуре. Оно подчёркивало мои худые ноги и объёмные бёдра, и когда я повернулась перед зеркалом, ткань скользила по коже, оставляя ощущение прохлады и гладкости. Дополнив образ чёрными туфлями на высоком каблуке, я почувствовала себя королевой, готовой покорять этот мир и сердце Джастина. Внутри меня был невероятный трепет — словно я летела с огромной скоростью и не могла остановиться. Сердце билось где-то в горле, и каждый вдох казался сладким и мучительным одновременно. Я нанесла на запястья свои любимые духи с ароматом пачули и перца — пряные, тёплые, оставляющие за собой шлейф, который, как я знала, он запомнит. Я уже собиралась сесть на диван и подождать, когда он напишет, что подъехал, как вдруг раздался звонок в дверь. Я замерла. Звонок в дверь моей квартиры? Я никого не ждала. Я подошла к двери, чувствуя, как пульс участился, и открыла. Он стоял на пороге.

Джастин был так красив, что у меня перехватило дыхание. На нём была белая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, через которую было видно каждую мышцу его накаченного торса — широкие плечи, рельефная грудь, плоский живот, который просматривался даже под тканью. Рубашка была идеально выглажена, и она сидела на нём так, будто сшита специально для него. Его светлые волосы были слегка взлохмачены, как будто он только что вышел из машины, и он улыбался той самой шикарной улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.

— Привет, красавица, — сказал он, и его голос был низким, бархатным, как будто он знал, что я ждала этого момента весь день. — Я решил заехать за тобой сам. Надеюсь, это нормально.

Я не могла найти слов. Я просто стояла, смотрела на него и чувствовала, как внутри всё плавится. Мои руки дрожали, когда я поправляла волосы, стараясь взять себя в руки.

— Нормально, — наконец выдохнула я. — Очень даже нормально. Ты выглядишь... впечатляюще. Белая рубашка — смелый выбор.

Он засмеялся, и его смех был низким, вибрирующим, он словно прошёлся по моей коже.

— Я люблю рисковать, — ответил он, протягивая мне руку. — Идём?

Я взяла его за руку, чувствуя тепло его пальцев, и мы спустились вниз. На улице нас ждало такси. Он открыл мне дверь, и я села на мягкое сиденье, а он сел рядом, и водитель тронулся.

Всю дорогу он не сводил с меня взгляда. Я чувствовала его глаза на себе, они скользили по моему лицу, по шее, по вырезу платья. От этого взгляда у меня перехватывало дыхание, и я не могла сидеть спокойно.

— Что? — спросила я, поворачиваясь к нему с лёгкой насмешкой. — Ты что, изучаешь меня?

Он усмехнулся, качая головой.

— Нет. Я просто пытаюсь запомнить каждую деталь. Ты сегодня настолько красивая, что я боюсь моргнуть, чтобы не пропустить ни одного мгновения.

Я приподняла бровь и улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается удовольствие.

— Осторожнее с комплиментами, Джастин. Я могу привыкнуть, и тогда тебе придётся говорить их каждый день. А это, знаешь, требует тренировки.

Он рассмеялся, и я увидела, как в его глазах загорается огонёк.

— Договорились, — сказал он. — Я готов к тренировкам. Главное — чтобы ты была рядом.

Я отвернулась к окну, но улыбка не сходила с моего лица. Ветер врывался через приоткрытое окно и играл с моими локонами, и я вдыхала запах вечернего города — асфальта, выхлопных газов, сладкого аромата уличной еды и его одеколона, который заполнял всё пространство такси. Я чувствовала себя живой. Я чувствовала себя желанной. И это было опьяняюще.

Наконец мы подъехали к бару. Он назывался «Вельвет Лаундж» — неоновый знак горел над входом, и из дверей доносилась приглушённая музыка. Помещение было тёплым, полумрачным, с бархатными диванами и приглушённым светом, который создавал интимную атмосферу. Пахло деревом, дорогим алкоголем и свечами. Тейлор уже сидела за столиком в углу. Рядом с ней — высокий мужчина с грубоватыми чертами лица, с широкими плечами и короткими тёмными волосами. Он сидел молча, с бокалом тёмного пива в руке, и выглядел так, будто ему было всё равно, где он находится. Тейлор, как всегда, сияла — её чёрные кудри торчали во все стороны, она жестикулировала, рассказывала что-то, и когда она увидела нас, она помахала рукой.

— Тина! Джастин! — крикнула она, поднимаясь с места. — Вы пришли! Я уже думала, что вы потерялись!

Мы подошли к столику, и она обняла меня, а её парень поднялся и протянул руку Джастину.

— Это Грег, — представила она, указывая на него. — Мой Грег.

Грег кивнул, не улыбаясь. Его рукопожатие было крепким, сухим, и он посмотрел на меня быстро, даже оценивающе.

— Приятно познакомиться, — сказала я, улыбнувшись, чтобы разрядить обстановку. — Ты, наверное, тот самый Грег, который терпит Тейлор каждый день? Я не знаю, как ты это делаешь. Она же невыносима.

Грег усмехнулся, и на его лице мелькнуло нечто похожее на улыбку.

— Я знаю, — сказал он коротко. — Кто-то должен её терпеть.

Тейлор засмеялась и шутливо толкнула его в плечо.

— Не слушай его, Тина. Он просто не умеет разговаривать. Но он мой. И это главное.

Мы сели за столик, и я почувствовала, как Джастин придвинулся ко мне ближе. Его нога касалась моей ноги под столом, и от этого лёгкого прикосновения по всему моему телу пробежали мурашки. Тейлор взяла меню и начала что-то оживлённо обсуждать с Грегом, а Джастин повернулся ко мне.

— Тебе нравится здесь? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом.

— Очень, — ответила я, чувствуя, как его взгляд снова скользит по моему лицу. — Уютно и музыка хорошая.

Он улыбнулся, и его рука накрыла мою ладонь на столе. Его пальцы были тёплыми, сухими, и он сжимал их так, что я чувствовала каждое движение его руки.

— Ты не представляешь, как я ждал этого вечера.

Я хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто смотрела в его глаза, чувствуя, как время останавливается, как мир сужается до его лица, до его улыбки, до тепла его ладони.

Я думала, что это счастье. Я думала, что я нашла его. Что этот вечер, этот взгляд, эта рука на моей ладони — это и есть то, чего я ждала всю жизнь. Я не знала тогда, что всё это будет стоить мне слишком дорого, но в тот момент, когда я смотрела на него, я не хотела знать ничего. Потому что когда ты никогда не чувствовала любви, даже иллюзия любви кажется спасением.

Я выпила достаточно много, чтобы потерять остатки скромности, которые ещё теплились во мне. Алкоголь разливался по телу тёплой, расслабляющей волной, и с каждым глотком я чувствовала, как исчезают границы, как исчезает контроль, как я становлюсь той самой Тиной, которая умеет отрываться на полную. Музыка пульсировала в груди, басы отдавались где-то внизу живота, и я танцевала так, словно никого вокруг не существовало. Я болтала с незнакомцами, заводила новые знакомства, смеялась и снова танцевала, чувствуя, как мои локоны развеваются в такт движениям, как платье скользит по бёдрам, как его взгляд не отрывается от меня.

Джастин тоже изрядно напился. Я видела, как его глаза блестят, как он улыбается той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. Мы были на одной волне — пьяные, свободные, и между нами висело напряжение, которое можно было резать ножом. Мы танцевали, прижимаясь друг к другу, его руки скользили по моей талии, спускались к бёдрам, сжимали их так крепко, что я чувствовала каждый его палец на своей коже. Я хотела его. Хотела так сильно, что внутри всё горело, и я больше не могла ждать.

— Давай сбежим отсюда? — крикнула я ему в ухо, перекрывая гул музыки. Мой голос был хриплым, возбуждённым, и я чувствовала, как он дрожит.

— Давай! — ответил он, и его голос был таким же низким, таким же страстным, как и мой.

Он схватил меня за руку, и в ту же секунду мы выбежали на улицу. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, влажный, с запахом асфальта и далёких огней Манхэттена. Мы стояли на тротуаре, тяжело дыша, и смотрели друг на друга. Его глаза горели, и я видела в них то же, что чувствовала внутри себя — желание, которое не терпело отсрочки. Мы поймали первое такси. Я помню, как водитель мельком взглянул на нас в зеркало заднего вида и усмехнулся, будто знал, чем закончится этот вечер. Я запомнила этот момент — тёплый салон машины, его руку, которая лежала на моём бедре, сжимая его так сильно, что я чувствовала каждый его палец. Я повернулась к нему, и он поцеловал меня. Яростно, жадно, как будто мы не целовались уже целую вечность. Его язык коснулся моего, и я почувствовала вкус виски и мяты, смешанный с его собственным вкусом. Его рука скользнула выше, под подол моего платья, и я выдохнула, чувствуя, как его пальцы касаются моей обнажённой кожи.