Читать книгу: «Ненависть с первого взгляда»

Глава 1. Алиса

Сегодня я проснулась в холодном поту. Чем ближе приближается этот день, тем я становлюсь тревожнее. День, когда я отправлюсь в элитную частную школу-пансион "Олимпия".

Со стороны может показаться, что судьба подарила мне шанс, который выпадает раз в жизни. Ведь меня выбрали на должность нового учителя в престижную частную школу из трехсот других претендентов! Место, о котором опытные педагоги с сединой на висках могут лишь мечтать, досталось мне – вчерашней выпускнице художественного училища без опыта работы. Но я-то знаю настоящую цену этому «счастью». Ведь именно я выиграла международный конкурс по живописи. Чем сразу привлекла внимание директора пансиона. Ему нужна была не просто учительница, а живая диковинка, победительница, чье имя можно бросить на стол переговоров с акционерами, как козырь. В их мире, мире денег и призрачной власти, репутация – валюта дороже золота.

Откуда мне это известно? О, я уже однажды заглядывала в эту роскошную бездну. В семнадцать мой хрустальный мир столкнулся с их миром, и мои розовые очки побились стеклами внутрь. Тогда я на своей шкуре, до самой сути, прочувствовала, что значит «не из тех кругов». И вот теперь я еду в их логово. Учить современному искусству отпрысков олигархов и наследников империй, этих мажоров, которые с молоком матери впитали убеждение, что все вокруг – обслуживающий персонал. Но я не позволю втоптать себя в грязь. Я – учитель. Они – мои ученики. В этой простой формуле мое спасение.

––

– Я учитель, а они мои ученики, – прошептала я, вглядываясь в свое отражение в зеркале, запотевшее от нервного дыхания.Эти слова, словно заклинание, должны были придать мне сил. Но даже они дрожали, сталкиваясь с непокорной дрожью в руках. Я вновь взяла подводку для глаз – этот черный, почти враждебный стержень, который сегодня будто сговорился со всем миром против меня. Стрелки выходили кривыми, насмешливо изогнутыми. Еще одна попытка – и вот уже не стрелка, а размазанное черное пятно гнева и бессилия. В конце концов, я одержала победу. Линии легли не так, как задумывалось, но сойти за попытку выглядеть профессионально – сгодится.

Я отступила на шаг, давая себе окончательную оценку. Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Бледная, с глазами, в которых погас весь огонь, что обычно горел, когда я брала в руки кисть. Усталая девушка с пустым взглядом. Ну, блеск я себе не верну за пять минут с помощью косметики, а вот эти синеватые тени под глазами, словно оставленные ночными кошмарами, – с ними я могла справиться. Плотный слой тонального крема стал моим спасением.

С макияжем было покончено. Теперь – прическа. Я решила собрать высокий пучок. На моих светлых волосах он смотрится элегантно. Это одна из моих выигрышных причесок. Пучок должен был создать образ собранной, неуязвимой женщины. Но и тут мои волосы подчинились не с первого раза, выбиваясь мягкими непослушными прядями. Но в итоге и они сдались, образовав на затылке идеальную, холодную раковину.

Собрав себя по частям, как конструктор, я принялась за последний ритуал – проверку сумки. В ней было до обидного мало: пара строгих костюмов-футляров, несколько тюбиков косметики, сменное белье. Вся моя жизнь пока умещалась в одну дорожную сумку. На самом дне, заветным талисманом, лежал роман. Старый, потрепанный, с загнутыми уголками страниц. Мир в нем был простым и справедливым, где любовь и добро всегда побеждали.

Рука уже лежала на дверной ручке, холодный металл прижался к ладони. Но что-то заставило меня обернуться. Комната замерла в ожидании. Утренний свет прорывался через тюль и подсвечивал каждую пылинку, танцующую в воздухе над старым комодом. Он освещал не вещи, а призраков. Вот этот потертый паркет у кровати, на котором я, пятнадцатилетняя, с карандашом в дрожащей руке, выводила свои первые серьезные наброски, боясь пропустить шум шагов отца в прихожей. А вот и тот самый угол, где на стене осталась легкая вмятина – след от мольберта, который я в ярости отшвырнула, когда узнала, что родители не купят мне новые краски. Стены, испещренные следами от кнопок, что держали мои рисунки, – окна в другой, прекрасный мир.

Здесь, за этой тонкой стеной, я слышала, как рушится мир моей матери – приглушенные всхлипы, сдавленные голоса, звон битой посуды. А здесь, под этим абажуром с потертой бахромой, я пряталась, уткнувшись в книгу по искусству, чтобы не слышать этих скандалов. Эта комната была и крепостью, и клеткой. Здесь я училась быть невидимой, и здесь же рождались мои самые смелые, яркие полотна, в которых не было ни капли серости нашего быта.

Воспоминания нахлынули вихрем, горячим и горьким. Они обжигали изнутри. И в этом вихре сложилось стойкое, почти физическое ощущение: я захлопываю не просто дверь, а целую главу жизни. Я вернусь сюда не скоро. Возможно, никогда по-настоящему. И комок подкатил к горлу – не то от щемящей грусти по этому уютному хаосу, не то от облегчения, что наконец-то вырываюсь.

Из тяжелого омута мыслей меня выдернул резкий, настойчивый звук оповещения на телефоне. Такси ждет. Реальность вновь заявила о своих правах.

Я накинула легкую джинсовую курточку. И выпорхнула в темный, пахнущий пылью и остывшей едой подъезд, не позволив себе оглянуться еще раз.

И что-то переключилось. С каждым шагом вниз по лестнице, с каждым щелчком каблуков по бетонным ступеням груз прошлого словно становился легче. Я оставляла его позади, в той комнате с танцующей пылью. А в душе, сквозь тревогу, пробился тонкий, но упрямый росток. Росток надежды, что все будет хорошо. Что впереди – не просто чужая и враждебная «Олимпия», а новая, моя собственная картина, и на этом полотне я напишу все так, как захочу сама.

Глава 2. Казимир

Воздух. Воздух. Воздух. В этом стерильном, отполированном до блеска доме его не хватает с самого детства. Я не дышу, а лишь ловлю редкие глотки, словно рыба, выброшенная на мраморный берег. Парадокс в том, что я знаю здесь каждый стык каменной плитки, каждый отблеск на хромированных ручках, но сегодня всё это стало чужим, как декорации к плохой пьесе, в которой мне отвели роль неудачного дублера.

Со стороны мы, должно быть, выглядим идеально, как рекламный букет дорогого риэлторского агентства. Отец, Роман Георгиевич, – человек-скала, сколотивший состояние на том, что подчинил город своим прямым, бездушным линиям. Мать, Элеонора Андреевна, – его изящное дополнение, вечная хранительница этого очага, в котором так редко разводят настоящий огонь. А я – сбой в их безупречной программе. В детстве я изучал их лица в поисках хоть капли своего отражения и не находил. Даже генетический тест, холодно подтвердивший родство, не избавил от ощущения, что я – подкидыш, случайно попавший в этот мир глянца и расчетов. Я – сломанная игрушка, которую с завидным упорством пытаются починить, вставить в правильную коробку. Но все их усилия тщетны. Им так и не удалось вылепить из меня копию моего брата Михаила. Вот он – их триумф, их идеальный проект, оправдавший каждую вложенную копейку. Прилежный, предсказуемый, он движется по проложенным рельсам, и даже его брак – всего лишь удачное поглощение активов, дочь партнера, принесшая новые контракты.

– Казимир, где ты опять летаешь?

Словно сквозь толщу воды, сквозь вату собственных мыслей до меня докатывается его голос, низкий и властный, способный заставить съежиться даже воздух вокруг.

– Нигде, Роман Георгиевич, – отвечаю я, глядя куда-то поверх его головы.

– Опять паясничаешь. Ты когда-нибудь станешь серьезным?

– Затрудняюсь ответить, Роман Георгиевич.

Я чувствую, как по нервам отца пробегает ток, как он начинает закипать, подобно дорогой эспрессо-машине на нашей кухне. И от этого внутри меня распускается ядовитый, но такой живительный цветок злорадства. Решаю полить его. Одариваю отца обворожительной, вымученной улыбкой, которую он так ненавидит. Вижу, как напрягаются желваки на его скулах, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих край стола. Он сдерживается, и эта его сдержанность – моя маленькая победа.

– Казимир, ты подготовился к отъезду в «Олимпию»?

– Конечно, дорогой папа, ваш неугодный сын скоро покинет ваш дом и перестанет нарушать безупречную гармонию вашего бытия.

– Каз…

Но я не даю ему договорить. Резко вскакиваю, и мои движения нарочито стремительны, почти дерзки. Вылетаю из столовой и скрываюсь за поворотом в своей комнате. Захлопываю дверь с таким грохотом, что, кажется, слышен хруст хрустальной люстры в гостиной. Только здесь, в этом хаосе из чертежей, книг по архитектуре и разбросанной одежды, я могу выдохнуть.

Собрался ли я в «Олимпию»? Да, я уже готов отправиться в свою позолоченную клетку. Мне восемнадцать, и при желании я мог бы сбежать в какой-нибудь богемный берлинский вуз, но… пока я следую папиному плану. Пока я играю по его правилам, он позволяет мне приближаться к его бизнесу, к тому единственному, что меня по-настоящему зажигает. Да и в «Олимпии» я не узник. Я – князь. Учителя ходят передо мной на цыпочках, боясь спровоцировать гнев моего отца-акционера, а ученики смотрят на меня с восхищением и завистью. И мне это… нравится. Эта власть – единственный язык, на котором этот мир говорит со мной без презрения.

Я опускаюсь в кресло перед своим чертежным столом, и пальцы сами тянутся к карандашу. Здесь я не неспокойный отпрыск. Здесь я – творец.

Проект, над которым я работаю, – это не просто здание. Это манифест. Я представляю себе культурный центр, дерзко врезающийся в наскучивший городской пейзаж, как клинок. В его основе – парадокс: фасад из холодного, почти зеркального стекла, которое будет отражать скучные прямые линии соседних небоскребов, обнажая их уродство. Но главная идея – внутри. Атриум, сердце здания, должен быть выполнен в духе органической архитектуры, с плавными, текучими линиями, напоминающими то ли раскрытый бутон, то ли птичье крыло. Лестницы, словно живые лианы, будут оплетать пространство, соединяя уровни не прямыми маршами, а изогнутыми пандусами, заставляя людей замедлить шаг, сбить с привычного ритма. Это вызов. Вызов моему отцу, его миру прямых углов и бездушной эффективности. Мои проекты, такие же строптивые, уже принесли его фирме пару выгодных контрактов, но для них я все равно остаюсь непослушным ребенком, которого нужно «приструнить».

Время за работой летит неумолимо, растворяя меня в линиях и формах. Меня вырывает из творческого транса сигнал телефона. Сообщение от Фила, моего одноклассника по «Олимпии»: «Каз, ты готов оторваться в последний день перед школой?»

Мы живем неподалеку, и все лето тусили вместе, но другом я бы его не назвал. Пожалуй, у меня нет друзей. Есть свита, есть компания для развлечений, тусовок и кутежа. Для них я – Казимир-душа-компании, обезбашенный богач, которому на всё плевать. Они знают мою улыбку, но не видят теней под ней. Никто из них не подозревает, какие демоны живут в моей душе.

Но мысль неплоха. Мне нужно сбросить это напряжение, эту маску примерного сына и гениального затворника. Местные девчонки, готовые на всё ради внимания и щедрости Казимира Романовича, станут отличным лекарством.

Отвечаю быстро: «Конечно, а ты сомневался?»

Накидываю свою любимую кожаную куртку от Valentino, потертости на которой – не следствие бедности, а тщательно продуманный дизайн, символ мнимой бунтарской свободы. Не хочу новых стычек с родителями. Поэтому старое, проверенное решение: открываю окно и ловко спускаюсь по знакомому карнизу. Проделывал этот трюк десятки раз. Еще один побег.

––

Возвращаюсь за полночь. Я сбросил внешнее напряжение, но внутри у меня по-прежнему тугой узел из тревожных мыслей. Ведомый внезапным импульсом, я решаю не прятаться. Пусть видят. Захожу через парадный вход, громко щелкая замком, наступая на идеально натертый пол.

В прихожей меня уже ждёт мать. В руке у нее бокал красного вина. Внешне она всегда очень спокойная, и никто не знает, какие шестеренки крутятся в её голове. Пожалуй, это единственная наша общая черта, которую я обнаружил.

– Не поверишь, я так и думала, что ты что-нибудь выкинешь в последний день, – ее голос тихий, ровный, без упрека.

– Ну, это констатация факта, а по делу что-то есть? – отвечаю с вызовом, сбрасывая куртку на ближайшее кресло, нарушая безупречный порядок.

– Есть. Тебя отец зовет к себе в кабинет. Иди к нему немедленно. – Она делает небольшой глоток, и ее взгляд скользит по мне, будто оценивая неудачную покупку. – Он и так был очень зол, когда узнал о твоем побеге. Не раздражай его еще больше.

– Слушаюсь и повинуюсь, – бросаю через плечо, уже направляясь к его кабинету.

Интересно, что ему понадобилось в такой час? Вроде бы исчерпали запас взаимных претензий за ланчем.

Вхожу без стука, готовясь к очередной порции нравоучений. Но кабинет погружен в полумрак, освещен лишь одной настольной лампой, отбрасывающей длинные тени. Отец не поднимает на меня взгляда, уставившись в документы на столе. Он выглядит усталым, и это незнакомое состояние на мгновение обезоруживает. Вместо ожидаемого гнева он говорит спокойным, ровным тоном, лишенным всяких эмоций:

– В этом году у вас появится новый предмет. Что-то про современное искусство. Отнесись со всей серьезностью к этому.

Я фыркнул, не скрывая презрения. Не может быть, чтобы это было единственной причиной ночного вызова.

– Серьезно? Вязание макраме и брызги краской на холсте? У нас что, и так мало лишних предметов? Это кому-то нужно? – выпаливаю я, чувствуя, как закипает привычное раздражение.

Отец наконец поднимает на меня взгляд. Холодный, оценивающий.

– Это нужно совету акционеров и имиджу школы. И вести его будет не абы кто. Победительница международного конкурса. Какая-то… Алиса, как же её… забыл.

Я уже было открыл рот, чтобы излить новую порцию сарказма, но отец, пошевелив пальцем по планшету, продолжил:

– Вспомнил. Алиса Бельская. Я так понял, она только после универа, но подает большие надежды. А конкурс, который она выиграла, очень престижный. Ты же знаешь вашего директора Арсения Викторовича, он не проглядел столь ценный кадр, он же ведь и сам искусствовед.

Но я его уже не слышал.

Имя прозвучало, как выстрел в тишине соборной залы. Сначала – просто набор звуков. Потом – удар под дых, от которого перехватывает дыхание.

Алиса Бельская.

Та самая? Не может быть. Но мир сузился до одной точки, до щемящего воспоминания, которое я пытался похоронить. В голове, словно осколки, закружились обрывки прошлого: ее смех, который никогда не был обращен ко мне, светлые волосы, заплетенные в небрежную косу, и ее глаза, смотревшие на меня с легкой, снисходительной жалостью. Она была девушкой Михаила, на три года старше. Для всех – милая, талантливая девочка. Для меня, четырнадцатилетнего, – первая, мучительная и безнадежная любовь. Я был для нее всего лишь «маленьким братиком», несносным ребенком, который вечно вертелся под ногами и пытался привлечь внимание дурацкими выходками. Она видела мою настырность, но не разглядела за ней отчаянную попытку быть замеченным. А потом они с Мишей расстались – родители сочли ее «неподходящей партией». И я видел, как она плакала. И ненавидел себя, и ее, и весь этот мир, который все расставляет по своим, чужим полочкам.

– Ну ты что застыл-то? – Голос отца, жесткий и нетерпеливый, вернул меня в настоящее, в этот холодный кабинет.

Я заставил себя выпрямиться, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

– …Так вот, – продолжил отец, – Арсений Викторович хочет поучаствовать в каком-то там конкурсе, пропиарить наш пансион. И он поручит этой Алисе сделать проект совместно с учениками. Я хочу, чтобы ты был в числе первых, кто будет в этом участвовать. Это очень важно и для нашей компании. Понял?

Внутри все закипело. Гнев? Да, старый, как ржавчина. Но не только. Что-то острое и колкое, похожее на стыд, который я никогда не признавал. И дикое, непреодолимое желание доказать. Доказать ей, что я больше не тот нелепый мальчишка. Доказать отцу, что я чего-то стою. Доказать всем, что я тот, кто стоит выше. Что она, при всей своей талантливости, – все та же пыль под ногами у людей вроде нас.

Уголки моих губ поползли вверх в холодной, безжизненной улыбке, которую я так долго репетировал перед зеркалом.

– Хорошо, – сказал я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. – С большим удовольствием познакомлюсь с… мисс Бельской поближе. Уверен, у нас найдется, что обсудить. Насчет искусства. И не только.

Современное искусство? – пронеслось в голове, пока я выходил из кабинета. – Что ж, Алиса. Давно не виделись. Посмотрим, как долго ты продержишься в мире, который тебя однажды уже вышвырнул. И на этот раз я не буду маленьким невидимым мальчиком. На этот раз я сделаю так, что это ты почувствуешь себя пылью. И это будет мой главный проект в этом учебном году.

Глава 3. Алиса

Такси резко свернуло с проселочной дороги на идеально прямой, заасфальтированный подъезд, обсаженный стрижеными елями. Я прижалась лбом к холодному стеклу, и у меня перехватило дыхание.

«Олимпия» возникла не постепенно, а явилась вся сразу, высеченная из гордого камня и высокомерия. Это не было просто зданием. Это был замок, неприступный и величественный. Строгие готические шпили вонзались в серое, нахмуренное небо, будто бросая вызов самому горизонту. Стены из темного, старого камня, испещренные узкими арочными окнами, казалось, впитали в себя молчание веков и холодное равнодушие ко всему миру за своими воротами. Он подавлял. Давил. Заставлял почувствовать себя букашкой у подножия исполина. Мое сердце, и без того трепетавшее от тревоги, забилось в паническом ритме. «Что я делаю здесь?» – пронеслось в голове. – «Я, Алиса Бельская, девочка из старой душной хрущевки, в этом… этом цитадели власти и денег».

Машина остановилась перед массивными дубовыми дверями. Я вышла, сжимая в потных ладонях ручку своей скромной сумки. Воздух здесь был другим – чистым, стерильным, лишенным деревенских запахов земли и травы. Он пах деньгами. И тоской.

Встречали меня, как по расписанию. Не как дорогого гостя, а как необходимый, но сомнительный груз.

Первой появилась Тамара Олеговна Орлова, завуч по учебной части. Женщина в строгом костюме цвета хаки, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, задерживаясь на моих не самых дорогих туфлях.

– Бельская, я полагаю, – произнесла она сухим, безжизненным голосом. – Расписание уже на вашем рабочем месте в учительской. Не опаздывайте. В «Олимпии» пунктуальность – не просто добродетель, а правило выживания.

Она протянула мне папку с бумагами, и ее пальцы даже не коснулись моих. Чистый, безличный протокол.

Но тут же, словно тень, возникла другая фигура. Маргарита Анатольевна Кораблева, завуч по воспитательной работе. Она парила, а не шла, в струящемся платке, и ее улыбка была ослепительной и абсолютно фальшивой.

– Алиса Витальевна, дорогая! Наконец-то! – ее голос звенел, как хрустальный колокольчик. – Так рада видеть нашу новую звездочку! Не слушайте вы нашу Тамару Олеговну с ее правилами, – она многозначительно подмигнула, но в ее глазах не было и искорки тепла. – Искусство – это ведь полет! А вы наш главный пилот в мире современности. Мы с вами еще поболтаем по душам.

От ее слов стало еще тошнее. Я чувствовала себя мухой, попавшей в паутину, где одна паучиха – сухая и прямолинейная, а вторая – сладкая и смертельно опасная.

Меня провели в главный холл, где под высоким сводчатым потолком уже толпились остальные преподаватели, ожидая выхода директора. Воздух здесь был густым от скрытого напряжения и вежливого снобизма.

Мое появление вызвало волну сдержанного интереса. Я чувствовала себя новым экспонатом в музее, которого все рассматривают, но боятся потрогать.

Дмитрий Сергеевич Волков, живой классик с лицом, высеченным из гранита, бросил на меня короткий, уничтожающий взгляд и громко, обращаясь к своему соседу, изрек:

– Ну вот, дождались. Теперь и абстрактные каракули на наших стенах висеть будут. Деградация, я вам говорю.

Его сосед, молчаливый Марк Александрович Игнатов, лишь тяжело вздохнул, сжимая в своих грубых, покрытых глиной пальцах небольшую скульптурку. Его взгляд был отрешенным, будто он видел сквозь стены и меня в придачу.

Молодая и энергичная Анна Петровна Сомова кивнула мне с легким, профессиональным любопытством.

– Видела вашу конкурсную работу. Интересное сочетание красок, – сказала она, и в ее словах не было ни лести, ни осуждения, лишь холодный анализ коллеги.

Игорь Вадимович Коваль, щегольски одетый, изучал меня через стекла своих идеальных очков с циничной усмешкой.

– Ну что, новобранец, готовьтесь к бою. Наша благодатная почва для перформансов и инсталляций. Главное – не разбейте свои розовые очки о нашу суровую реальность.

Эксцентричная Виктория Львовна Преображенская, вся в боа и старинных кольцах, вдруг приблизилась ко мне так близко, что я почувствовала запах ладана и нафталина.

– Милая девочка, – прошептала она хрипло, – я вижу, вы из тех, кто любит играть с огнем. Будьте осторожны. Стены здесь не только говорят, они еще и помнят. Очень многое.

Ее слова повисли в воздухе, словно зловещее предсказание.

Преподаватели наблюдали за этой сценой с разных позиций. Светлана Юрьевна Воронцова смотрела на меня с тихой, безрадостной жалостью. Глеб Павлович Никольский брезгливо морщился. А Людмила Аркадьевна Дюваль, поправляя жемчужное ожерелье, оценивала мою скромную блузку так, будто это была ветошь.

И в этот момент все замерли. На лестнице, ведущей на второй этаж, появился он. Арсений Викторович Захаржевский. Директор. Аристократ до кончиков пальцев. Его взгляд, холодный и пронзительный, как ледник, нашел меня в толпе.

– Алиса Витальевна, – его голос был тихим, но он разрезал тишину, как скальпель. – Добро пожаловать в «Олимпию». Мы возлагаем на вас большие надежды. Надеюсь, ваш талант окажется… рентабельным.

Он не улыбнулся. Он просто констатировал факт. И в этой фразе заключалась вся суть этого места. Здесь искусство было не порывом души, а активом. А я – рискованной, но потенциально выгодной инвестицией.

Я стояла в центре этого величественного зала, в окружении этих людей, каждый из которых смотрел на меня сквозь призму своих амбиций, страхов и презрения. И чувствовала, как по спине бегут мурашки.

После того как директор скрылся за массивной дверью своего кабинета, невидимый магнит, удерживавший внимание собравшихся на мне, разом ослаб. Интерес испарился, словно его и не было. Преподаватели, не глядя друг на друга, стали расходиться – кто с деловым видом, кто с показной небрежностью. Я осталась стоять одна посреди огромного холла, чувствуя себя заблудившимся ребенком, и в горле снова зашевелился комок неуверенности.

И вдруг – улыбка. Направленная прямо на меня. Широкая, открытая, без единой ноты той фальши или высокомерия, что я только что наблюдала. Ее обладатель, высокий парень в простой спортивной кофте, резко выделявшийся на фоне строгих костюмов, приблизился ко мне легкой, пружинящей походкой.

– Привет. Меня зовут Вадим. Я учитель физкультуры. Арсений Викторович попросил меня всё тут тебе показать.

Или приказал, – мелькнуло у меня в голове.

– Привет, я Алиса. Но ты это и так уже знаешь, – я попыталась ответить с той же легкостью, но голос прозвучал слабее, чем хотелось. – Не хочу тратить твое время. Можешь просто рассказать, где что. А я сама разберусь походу дела.

– Ты что?! – он рассмеялся, и его смех был на удивление громким и искренним, эхом раскатившимся под сводами. – Тут сейчас такая скука смертная. Для меня новый человек в коллективе, как глоток свежего воздуха после этого… – он обвел рукой богатое убранство зала, – этого музея восковых фигур. Буду рад всё тебе тут показать. Сама понимаешь, помощи тут особо ни от кого не дождешься. Я уже проходил через это.

И он, не дожидаясь возражений, двинулся по коридору направо, и мне волей-неволей пришлось последовать за ним. Со стороны Вадим выглядел как обычный парнишка с открытым лицом – полная противоположность утонченным и язвительным коллегам, с которыми меня только что познакомили.

– А как ты сюда попал? – спросила я, и голос мой прозвучал неуверенно. Я не знала, насколько здесь принято задавать такие прямые вопросы.

Но Вадим лишь снова рассмеялся, и от этого смеха что-то внутри меня дрогнуло и расслабилось.

– Что, так заметно, что я не из этого богемного мира? – он сказал и игриво поднял брови. Такой простой жест в этом месте казался почти вызовом.

– Ну, честно говоря, да.

– Я был спортсменом. Успешным спортсменом, – сказал он, и в его глазах на мгновение мелькнула тень. – Плавание. Собирал медали, как другие – марки. Но в один момент всё закончилось. Травма плеча. После операции я уже не мог вернуться в профессиональный спорт на прежнем уровне. Мне оставалось только стать тренером. И тут объявился Арсений Викторович и предложил мне место физкультурника в элитном пансионе. Деньги хорошие, условия… как видишь. И вот я тут уже второй год.

– Мне очень жаль, – искренне вырвалось у меня.

– Да ладно, что было, то было. Не оглядывайся назад, а то шею себе свернешь, – отмахнулся он, и тень исчезла, сменившись прежней легкостью.

Мы шли дальше по бесконечному коридору, и я украдкой, боковым зрением, разглядывала его. Он был блондином, с выгоревшими на солнце прядями волос, которые никак не вязались с местным, вылизанным до блеска стилем. Его светлые, почти прозрачные глаза смотрели на мир прямо и просто. А под просторной кофтой угадывалось мускулистое, тренированное тело, выдавшее в нем спортсмена – мощные плечи, собранная, уверенная пластика движенийВдруг он резко остановился у двери из темного полированного дерева с латунной табличкой «Учительская».

– Вот это учительская. Давай зайдем, ты заберешь списки классов, у которых будешь вести.

– А их можно забирать на руки? – удивилась я, помня суровый взгляд Тамары Олеговны.

– На первый раз Арсений Викторович разрешил. Дальше я покажу тебе класс, в котором ты будешь обитать ближайший год, а также столовую, библиотеку и спортзал. Еще у нас есть оранжерея, но по-моему, кроме садовника, ее больше никто не посещает, – и он снова улыбнулся своей солнечной улыбкой. – Последняя наша остановка будет возле твоей комнаты, но она в другом корпусе. Все учителя живут отдельно от учебного процесса. А вот комнаты учеников находятся в этом же корпусе, но в другом крыле. Всё по принципу «с глаз долой, но на случай ЧП – поближе».

Он толкнул тяжелую дверь, и мы вошли.

Учительская оказалась таким же воплощением роскоши, как и всё здесь. Просторное помещение было залито мягким светом, падающим из высоких окон. Вдоль стен стояли глубокие кожаные кресла и диваны цвета венге, выглядевшие настолько дорого и неудобно, что, казалось, на них не сидели, а позировали для портрета. В углу мерцала хромированной поверхностью кофемашина, рядом с которой на серебряном подносе стояли хрустальные стаканы. Но больше всего меня поразили развлечения, предусмотренные для досуга педагогов: идеальный, с безупречным сукном бильярдный стол и мишень для дартса в дорогой раме. Это было похоже на лаунж-зону дорогого отеля, где всё продумано для комфорта, но где нет ни одной личной вещи, ни одной фотографии, ни одной пылинки. Здесь не жили – здесь проводили перерывы между боями. Воздух был густым и неподвижным, пахло кожей, дорогим кофе и тишиной.

Вадим, наблюдая за моей реакцией, тихо хмыкнул:– Ну что, впечатляет? Золотая клетка, только для учителей. Чувствуешь себя как дома?

В его голосе не было злости, лишь легкая, привычная ирония. И в тот момент я поняла, что он, возможно, единственный человек в этих стенах, кто понимал меня без слов.

После оранжереи, напоенной ароматами земли и экзотических цветов, мы двинулись по засыпанной гравием аллее к другому корпусу. Воздух снова стал стерильным и прохладным. Внутри здание было выдержано в том же подавляющем стиле – темное дерево, полированный камень, бездушная роскошь.

– На первом этаже у нас в основном комнаты отдыха, конференц-залы, даже есть кинотеатр, – Вадим указал на массивную дверь с бронзовой табличкой. – Периодически директор объявляет киновечера, и все желающие могут прийти посмотреть фильм. Твоя комната на втором этаже. Повезло, что не надо долго подниматься. Моя на четвертом, но учителю физкультуры грех жаловаться.

Я была немного в шоке от всей этой роскоши. Кинотеатр… Это место было похоже на автономную вселенную, город в городе, где у тебя есть всё, чтобы никогда не захотеть его покидать. И от этой мысли стало одновременно комфортно и тревожно. Уютная ловушка.

В этой странной эйфории, смешанной с легкой паникой, мы оказались возле одной из одинаковых дверей с номером «217».

– Ну вот мы и пришли, – Вадим обернулся ко мне, и его светлые глаза по-доброму сощурились. – Желаю тебе хорошенько выспаться перед первым учебным днем. Если что, я живу последняя дверь налево на четвертом этаже. Не стесняйся.

Он протянул мне ключ – холодный, тяжелый, настоящий.

– Спасибо, Вадим, – я взяла его, и наши пальцы на миг соприкоснулись. В его прикосновении была простая, человеческая теплота, которой здесь так отчаянно не хватало. – Серьезно. Ты не представляешь, как… как важно было встретить сегодня хоть одного живого человека. Я, наверное, заблудилась бы в этих коридорах, как в лабиринте Минотавра.

Он коротко кивнул, словно поняв всё без лишних слов.– Держись, новичок. Первый месяц – самый сложный. Потом привыкаешь. К стенам. И к людям за ними.

На этом он развернулся и зашагал широким, спортивным шагом по пустынному коридору, его силуэт быстро растворился в полумраке. Знакомство с ним оставило приятное, теплое послевкусие, маленький огонек в ледяном царстве «Олимпии». «Не все так безнадежно», – подумала я с робкой надеждой.

Дверь открылась с тихим щелчком. Комната оказалась… обычной. После всей показной роскоши общественных помещений это было почти аскетичное убежище. Небольшое помещение с паркетным полом, односпальная кровать с простым бежевым покрывалом, письменный стол у окна, платяной шкаф и дверь, ведущая, как я предположила, в санузел. Никаких кожаных кресел, бильярда или хрустальных люстр. Чисто, функционально и безлико. Как номер в хорошем, но бездушном отеле. Моя сумка стояла у стены, одинокая и немного потерянная.

С облегчением я плюхнулась на кровать, и пружины тихо вздохнули. В руке по-прежнему были зажаты те самые списки классов. Вдруг во мне взыграло любопытство, смешанное с профессиональным интересом. Мне стало любопытно взглянуть на имена будущих учеников – этих юных представителей нынешней богемы и элиты, чьи портреты, возможно, когда-нибудь будут висеть в этих самых коридорах.

Так, классы с седьмого по девятый… и одиннадцатый. Что?! Я буду учить почти своих ровесников? Чувство легкой паники вернулось. Взрослые, состоявшиеся подростки из самых влиятельных семей – смогу ли я найти с ними общий язык? Смогу ли заслужить хотя бы тень уважения?

Я взяла лист с одиннадцатиклассниками и поднесла его ближе к свету лампы на прикроватной тумбочке. Имена и фамилии сливались в один однородный поток… пока мой взгляд не зацепился за одну строчку. Сердце на секунду замерло, потом забилось с бешеной скоростью, как будто пытаясь вырваться из груди.

Соколовский Казимир.

Не может быть. Совпадение? Но такое редкое имя… в сочетании с этой, въевшейся в память фамилией… Нет. Таких совпадений не бывает. Это он. Тот самый Казимир. Младший брат Михаила.

Призрак из прошлого, возникший из ниоткуда, здесь, в моем настоящем. В моем будущем. В моем классе.

Мое недолгое приподнятое настроение, тепло от общения с Вадимом – все это разом испарилось, словно его и не было. Внутри воцарилась ледяная пустота, а потом ее заполнили обрывки воспоминаний, острые, как осколки стекла.

Я видела его перед собой – не того юношу, чье имя было в списке, а угрюмого, вечно насупленного мальчишку лет четырнадцати. Он всегда где-то крутился рядом, когда я приходила к Мише. Молчаливый, колючий, с взглядом исподлобья, в котором читались одновременно и обида, и вызов, и какая-то непроглядная тьма, которую мне в семнадцать лет так и не удалось разгадать. Он смотрел на меня так, будто я была не человеком, а проблемой, помехой, и в его молчаливой неприязни была странная, почти животная напряженность. И теперь этот мальчик… нет, уже мужчина… будет сидеть передо мной в классе. Смотреть на меня этим своим пронзительным, темным взглядом.

Что он теперь собой представляет? Изменился ли он? Или та тьма внутри него только окрепла?

От этих мыслей в висках застучало, по телу разлилась тяжелая, свинцовая усталость. Я даже не заметила, как голова утонула в подушке, а веки сомкнулись. Списки классов выскользнули из ослабевших пальцев и бесшумно упали на пол. Сознание поплыло, унося меня в беспокойный сон, где причудливо переплетались готические шпили «Олимпии», солнечная улыбка Вадима и полный ненависти взгляд Казимира.

Глава 4. Алиса. Воспоминания

4 года назад

Как я устала от этих вечных ссор. Этот дом похож на бомбу с часовым механизмом, который каждый месяц, в день зарплаты, снова заводится. Отец снова уходит в запой. Когда он трезвый, он – жалкое подобие человека, несбывшаяся карьера, разбитые мечты. В прошлом – талантливый инженер, чьи чертежи, должно быть, были гениальны. Но он не боролся, не искал, а лишь купался в собственном бессилии, пока оно не разъело его изнутри, не превратило в того, кого я почти не узнаю. В пьяном угаре он становится чужим – агрессивным, непредсказуемым, страшным. Я никогда не приводила сюда друзей, всегда жила в страхе, что они застанут его в одном из таких состояний. А потом, когда он приходит в себя, начинается мамин театр одного актера. Сначала – унизительные уговоры, мольбы «одуматься», потом – истерики, крики, угрозы уйти. Но они оба прекрасно знают: уходить ей некуда. Этот порочный круг затянулся так туго, что, кажется, уже врезался в кожу, оставив шрамы на всех нас.

Мама… она сломана не меньше. Она работает на двух работах – медсестрой и уборщицей, возвращается домой, когда я уже сплю, и уходит, когда я еще не проснулась. Ее любовь ко мне – это усталые, потухшие глаза и бесконечные нравоучения: «Учись, Алиса, не повтори мою судьбу». Иногда мне кажется, что я сирота при живых родителях. И моим спасением стало рисование. Только когда я беру в руки кисть, я могу сбежать. Погружаюсь в свой собственный, нарисованный мир, где нет запаха перегара и слез, где цвета яркие, а линии четкие и правильные. Там все иначе. Там – лучше.

Вот и сегодня все по сценарию. Отец снова нетрезв. В такие дни я стараюсь быть невидимкой, исчезать из поле зрения подольше. Эта атмосфера, пропитанная горечью и безысходностью, просто душит меня. Я считаю дни до окончания школы, до университета, до общежития. Любая комната на двоих будет раем по сравнению с этой клеткой.

Хотя… когда-то все было иначе. Были и светлые моменты, редкие, как солнечные дни в ноябре, когда отец был трезв. Но с каждым годом чашу весов все сильнее перевешивает все плохое. Я помню, как он водил меня в парк аттракционов. Кажется, это мое самое яркое, самое теплое воспоминание о нем. В те дни я была по-настоящему счастливым ребенком.

И почему-то сегодня мне нестерпимо захотелось туда. Наверное, это ностальгия по тому, что навсегда ушло. Решаю пойти в парк и порисовать. Может, краски помогут вытеснить из души эту тяжесть. Беру свой походный складной мольберт и ящик с красками, крадусь по коридору. Обуваюсь и уже берусь за ручку, когда из кухни доносится его хриплый, пьяный голос:

– Алиска, опять без дела мотаешься? Чтоб не попадалась мне на глаза.

Я не отвечаю. Просто выхожу за дверь и закрываю ее с другой стороны, стараясь делать все бесшумно, как мышь. Сбегаю по лестнице, и с каждым шагом груз с плеч понемногу спадает.

На улице – июльский зной. Воздух дрожит над асфальтом. До парка пешком полчаса, и я ускоряю шаг, почти бегу, подставляя лицо горячему ветру. И вот, наконец, за поворотом открывается вид на знакомые с детства очертания.

Парк встретил меня оглушительной какофонией звуков и красок. Крики радости, несущиеся с колеса обозрения, доносящиеся откуда-то сверху. Навязчиво-веселая музыка каруселей, смешивающаяся с запахом сладкой ваты и сахарной пудры с пончиков. Яркие, почти кричащие краски аттракционов – кислотно-желтые, ядовито-розовые, небесно-голубые – резали глаз после полумрака нашей квартиры. Все здесь было пронзительно-искусственным, бутафорским, но в этой бутафории была своя, простая и понятная правда. Здесь не было места тихим семейным драмам – только громкому, беззаботному веселью.

Я нашла тихий уголок в тени раскидистых лип, в стороне от главной аллеи, и установила мольберт. Открыла ящик с красками – и мир сузился до размера холста. Сначала я просто наблюдала: за парой голубей, деловито клевавших крошки, за облаком, плывущим в вышине. Потом стала наносить первые мазки. Я писала не сам парк, а его душу – ту самую, что когда-то подарила мне несколько мгновений чистого детского счастья. И на какое-то время оглушительные крики, музыка и голоса отступили, превратились в далекий, не имеющий ко мне отношения гул. Я была в своей крепости. Я была в безопасности.

Но вдруг в мой хрупкий, нарисованный мир грубо просочились посторонние звуки. Сначала – громкий, развязный смех, потом – обрывки фраз. Компания из трех парней остановилась рядом. По ним сразу было видно – мажоры. Дорогая, небрежно натянутая одежда, уверенные позы, манера громко говорить, не обращая внимания на окружающих, – всё кричало о том, что им дозволено всё.

Двое из них бурно обсуждали мою работу, не стесняясь в выражениях.– Смотри, опять какая-то богема нищенствует на публике, – фыркнул один.– Нормально так малюет, для уличной художки, – добавил второй, и в его голосе слышалась снисходительность.

Я сжала кисть так, что пальцы побелели, но решила промолчать. Не подкармливать их интерес. И сработало – вскоре их голоса стали удаляться, смешавшись с шумом парка. Тишина снова начала заполнять пространство, и я уже было выдохнула, как вдруг осознала – третий остался.

Я не видела его, но чувствовала его присутствие за своей спиной – тихое, но плотное. И тут он проронил, почти про себя, но так, что я расслышала:

– Это… невероятно…

В его голосе не было и тени издевки. Только искреннее, неподдельное изумление. Это заставило меня посмотреть на него.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Передо мной стоял не просто красивый парень. Он был… идеален. Словно его не родила женщина, а высекли из мрамора для украшения собора. Он был высоким, с крепким, спортивным телосложением, которое угадывалось даже под свободной футболкой из мягкого хлопка. Его волосы были цветом спелой пшеницы, они лежали чуть небрежными прядями, отчего он казался еще более естественным и живым. А глаза… Глубокие, ясные, цвета летнего неба, они смотрели на меня с таким неподдельным интересом, что у меня перехватило дыхание.

– Привет, меня зовут Миша, – он улыбнулся, и его улыбка была ослепительной, как вспышка солнца. Она озарила все его лицо, и в уголках глаз собрались лучики морщинок.

Он не был похож на тех двоих. От него не исходило того флюида высокомерия, который, казалось, был вплетен в саму ткань их одежды. Но защитная броня уже была поднята.

– Что, тоже хочешь оценить мой талант? – съязвила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Миша рассмеялся, и смех его был таким же легким и заразительным, как и улыбка.

– Оценить? Я, пожалуй, воздержусь. Не мне, любителю, судить работу профессионала. Я могу только восхищаться. Ты ловишь свет… и тишину. На этом шумном фоне – это дорогого стоит.

Я не смогла сдержать улыбки. Мне дико польстило, что кто-то вроде него – явно из другого мира, мира глянца и денег – по достоинству оценил не меня саму, а мое умение.

– А ты так и не сказала мне свое имя. Надо же мне будет похвастаться, что я лично знаком с такой известной художницей.

– Алиса.

– Алиса из страны чудес? – он подмигнул.

«К сожалению, нет. "С окраины Москвы"», – горько подумала я про себя, но вслух лишь покачала головой.

– Ну что, Алиса, давай по мороженому? Пока ты не растворилась, как твои краски на солнце.

––

Так мы прогуляли до самого вечера, а потом и еще несколько дней подряд. Он нравился мне не как человек, а скорее как олицетворение целого мира – того, что был лишен ссор, запаха перегара и вечного ощущения безысходности. Миша излучал спокойствие и уверенность, которые, казалось, были даны ему от рождения, как цвет глаз. Он был невероятно красив, но я ловила себя на мысли, что рядом с ним у меня не дрожали колени и не кружилась голова. Мне было… комфортно. Сначала он казался мне скорее хорошим товарищем, другом. Но он каждый день приносил мне маленькие, но изящные подарки – не броские и дорогие, а подобранные с удивительным вкусом: книгу о художниках, набор диковинных засушенных цветов для гербария, старинную кисть в бархатном чехле. Он кормил меня изысканной едой в кафе, о которых я только слышала, катался со мной на аттракционах, смеясь так искренне, словно был простым парнем, а не наследником состояния. И постепенно, под аккомпанемент этого сладкого марша подарков и внимания, мне начало казаться, что я влюбляюсь. Я убедила себя, что это оно – настоящее чувство.

В один из таких дней, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в персиковые тона, Миша взял меня за руку и сказал:

– Алиса, помнишь, ты рассказывала мне про свою любимую картину? «Рождение Венеры» Боттичелли. У нас дома есть ее копия. Очень качественная, мой отец других не покупает. Хочешь посмотреть?

Сердце екнуло. Его дом. То самое сердце того мира, который так манил меня. Я согласилась, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Машина, тихая и плавная, как корабль, вынесла нас за город. Мы подъехали к кованым воротам, которые бесшумно распахнулись, пропуская нас на территорию, больше похожую на парк. И тогда я его увидела. Не дом – особняк. Белоснежный, в классическом стиле, с колоннами и высокими окнами, он парил над идеально стрижеными газонами. Он казался не жилищем, а личной Резиденцией.

Внутри меня встретила торжественная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихими шагами прислуги, появлявшейся и исчезавшей, как тени. Полы из полированного мрамора отражали свет огромной хрустальной люстры. Стены были увешаны картинами в тяжелых рамах, как в галереи. Воздух был густым и прохладным, пахнущим дорогой мебелью, воском и свежими цветами, стоявшими в напольных вазах из голубого фарфора.

Миша вел меня по бесконечным залам, и с каждым шагом мое сердце сжималось то от восторга, то от щемящей боли. Я видела ту самую копию «Рождения Венеры» – она висела в библиотеке, и это действительно была великолепная работа, но теперь она казалась мне лишь одной из многих деталей в этом грандиозном интерьере.

И в тот момент, глядя на это немое великолепие, на эту безупречную, отлаженную жизнь, я поняла, что хочу этого. Не просто Мишу. Я хотела этот мир. Этот покой. Эта уверенность, которую дают такие стены и такой банковский счет. Здесь, в этом дворце, не было места ничему уродливому и бедному. Здесь была только красота, порядок и тишина. И я, с жадностью глядя на все это, захотела стать частью этого.

Меня переполняло странное, двойственное чувство. С одной стороны – головокружительная близость с Мишей, тепло его тела, доносящееся сквозь тонкую ткань его рубашки, его запах – дорогой парфюм с нотками сандала и чего-то свежего, морского. Мы сидели на невероятно мягком велюровом диване цвета сливок, и он был так огромен, что казалось, мы можем в нем потеряться. Весь этот мир – роскошный, благоухающий, идеальный – медленно, но верно опутывал меня, как шелковые нити. Миша наклонился ко мне, его губы были уже так близко, что я чувствовала его прерывистое, теплое дыхание на своей коже. Я видела в его глазах нерешительность, томную и сладкую, и сама замерла в ожидании, позволив моменту тянуться, как карамельная нить.

Но вдруг – ледяной укол в самое сердце. По спине побежали мурашки, волосы на затылке зашевелились. Я ощутила на себе чей-то пристальный, неотрывный взгляд. Это было физически – будто тонкое, холодное лезвие провело по моей коже.

Инстинктивно я оторвалась от Миши и стала оглядываться, сердце колотясь где-то в горле. И тогда я увидела его. В арочном проеме, ведущем в полумрак следующей комнаты, стоял мальчишка. Лет четырнадцати, не больше.

Но это был не просто подросток. Это было видение. По мне будто пробежал разряд тока, сковывающий и тревожный. Его взгляд, черный и бездонный, как провал в ночное небо, был настолько пронзительным, что у меня перехватило дыхание. Мне стало не по себе, холодный пот выступил на ладонях, но я не могла отвести глаз. Все во мне сопротивлялось этому контакту, но что-то более глубокое, почти первобытное, было приковано к нему.

Он был похож на черную розу, выросшую в этом безупречном саду – прекрасную, но мрачную, отравленную собственной, неестественной красотой. Его волосы были цвета воронова крыла, иссиня-черные, они падали на лоб тяжелыми, непослушными прядями. Глубокие, почти черные глаза, казалось, не отражали свет, а поглощали его. Левую бровь рассекал тонкий, белый шрам, который резкой чертой уходил к виску, придавая его юному лицу жестокий, почти бандитский шарм. И была в его чертах легкая, почти неуловимая асимметрия – один уголок губ будто был приподнят чуть выше, создавая впечатление зловещей, насмешливой улыбки, которой на самом деле не было. Он не улыбался. Он изучал. И в этом изучающем, холодном взгляде читалось что-то древнее, мудрое и бесконечно опасное.

Вдруг Миша заметил мое оцепенение. Он обернулся, следуя за моим взглядом, и его лицо на мгновение омрачилось легкой досадой.

– А, это мой брат, Казимир, – произнес он, и его голос, обычно такой бархатный, прозвучал суховато. Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Не обращай на него внимания. Он… скажем так, нелюдим. Вечно где-то шныряет, как тень.

Но я уже не могла «не обращать внимания». Объятие распалось, момент был безвозвратно разрушен. Словно кто-то выплеснул ледяную воду на только что разгоревшееся пламя. Я сидела, все еще чувствуя на себе тяжелый, неотрывный взгляд Казимира, этого странного, прекрасного и пугающего мальчика, который одним лишь своим присутствием сумел поставить жирную черную точку в этой идиллии.

И каждый мой визит в этот особняк превращался в странную игру в кошки-мышки. Где бы мы с Мишей ни уединились – в бильярдной, зимнем саду, у бассейна – Казимир возникал будто из-под земли. Стоило нам сесть ближе, перейти на шепот, наклониться друг к другу, как дверь с грохотом распахивалась, или из колонок на полную мощность обрушивался тяжелый рок, или раздавался его нарочито громкий, бесцеремонный голос: «Миш, а где мой…» – и дальше следовала какая-нибудь нелепая отговорка. Он врезался в нашу атмосферу, как бульдозер в хрустальную витрину, оставляя после себя лишь осколки интимности и раздражение.

Мое терпение таяло с каждым разом. Романтическая атмосфера рушились с одним его появлением. В один из таких дней, когда Казимир с притворной невинностью снова влез в разговор, я не выдержала и, едва он вышел, прошипела Мише: «Как мне надоел этот мальчишка! У этого джокера что, совсем нет друзей? Что он вечно к нам лезет, как банный лист?»

Как оказалось, дверь закрылась не до конца. И Казимир все услышал. С этого дня его пакости перешли на новый уровень. Из безобидного вредительства они превратились в целенаправленные, меткие удары.

Теперь при каждой встрече он одаривал меня язвительными комментариями, произнося их с ледяной вежливостью, от которой кровь стыла в жилах.«Ой, Алиса, какое платье! Очень… яркое. Прямо как на карнавале», – говорил он, прекрасно зная, что я наряжалась для их мира из последних сил.«А сумка у тебя… интересная. Это не из прошлогодней коллекции? Или… вообще не из коллекции?» – его черные глаза сверкали насмешкой, пока я, краснея, пыталась спрятать свою скромную кожаную сумку, которая вдруг стала казаться мне убогой.

Потом он перешел к действиям. Однажды он «случайно» опрокинул стакан с вишневым соком на мой этюдник, над которым я трудилась несколько дней. Другой раз куда-то «задевалась» моя сумка, и я полчаса в панике ее искала, пока она не нашлась в собачьей будке их породистого пса. Я не знала, как далеко он мог зайти, ненавидя меня за те слова и за само мое присутствие.

Но нашим отношениям с Мишей пришел конец, и сделали это не пакости Казимира.

Все мои воздушные замки рухнули в один день. Родители Миши, до поры до времени снисходительно взиравшие на нашу «милую дружбу», наконец-то заметили, что их сын стал слишком серьезен. Они провели свое тихое, молниеносное расследование. И узнали всё. Про отца-алкоголика, про мать на двух работах, про нашу тесную квартиру на окраине. Для них я была не перспективной художницей, а социальным браком, угрозой репутации и «неподходящей партией».

Мне даже не устроили унизительного разговора. Всё было решено за закрытыми дверями. Мише «объяснили, что к чему». Мне он сообщил новость в том самом холле, где я впервые ощутила головокружительный запах их мира. Он был бледен, избегал моего взгляда.

«Алиса… Меня отправляют на стажировку. В Швейцарию. Надолго. И… родители считают, что нам стоит сделать паузу».

«Паузу?» – переспросила я, и голос мой прозвучал хрипло. Я смотрела на него и видела не того уверенного юношу, а запуганного мальчика, который не смел перечить воле семьи.

«Они уже… познакомили меня с дочерью их партнера. Это… всё очень серьезно».

В этот момент я увидела его. Казимир. Он стоял на лестнице, опершись на перила, и наблюдал. Его черные, бездонные глаза были прикованы ко мне. Но в них не было торжества. Был холодный, почти научный интерес. Он смотрел, как живое существо, попавшее в капкан, бьется в предсмертной агонии. И в тот миг я поняла, что он, этот мрачный, нелюдимый мальчишка, всегда знал, чем это кончится. Он был единственным, кто не обманывался насчет правил игры в их мире.

Я не помню, как вышла из того дома. Помню только его взгляд, прожигающий меня насквозь, ставший пронзительным эпилогом к моей наивной сказке. Сказке, в которой я так и осталась Золушкой, не дождавшейся не то что принца, а даже и туфельки.

Глава 5. Казимир

Выхожу из душа, одеваюсь, делаю все на автомате. Кожа до сих пор горит от горячей воды, но внутри – вечная мерзлота. Все мои мысли заняты одним: сегодня я ее увижу. Изменилась ли? Выросла ли из того испуганного воробышка, который смотрел на наш мир широко раскрытыми глазами? Или так и осталась той же? Интересно, со сколькими парнями она встречалась после Миши? Вряд ли нашелся кто-то, кто мог бы хотя бы на йоту сравниться с моим братом. Идеальным, безупречным Михаилом.

От этой мысли в животе ворочается что-то тяжелое и кислое. Конечно, наш Михаил. Красивый, умный, удобный. Золотой мальчик, с которого жизнь, как с гуся вода. Второго такого нет и не будет. Я чувствую, как знакомый червяк ярости начинает точить изнутри, подгрызая основы моего и так шаткого самообладания. Нет, я не дам ему взять верх. Резко вставляю наушники, оглушаю себя сокрушительным битом, хватаю сумку и выхожу в холл.

И, как по заказу, натыкаюсь на них. На отца, с утра уже уткнувшегося в планшет, и мать, с идеальной чашкой эспрессо в руке.

– Казимир, – отец не отрывает взгляда от экрана. – Постарайся в этом семестре не устраивать скандалов. Михаил в твои годы уже возглавлял студенческий совет, а не бегал по ночным клубам.

Мать вздыхает, ставя чашку с тихим стуком.

– И, ради бога, следи за речью. В прошлый раз Арсений Викторович жаловался на твой… не аристократичный лексикон. Михаил никогда не позволял себе такого.

– Михаил, Михаил, – срывается с моих губ прежде, чем я успеваю заткнуть себя. – У вас, кажется, всего один сын. А я так, погрешность в расчетах.

Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и выхожу за дверь, за спиной остается гробовое молчание. Идеально. Просто прекрасное начало дня.

На улице меня уже ждет машина. Сажусь, захлопываю дверь, отрезая себя от того мира. Достаю из сумки книгу – «Улисс» Джойса в оригинале. Ирландский сюрреализм и поток сознания – лучшее лекарство от моей реальности. На время погружаюсь в чужой, сложный, но такой притягательно-логичный хаос.

Но вот за окном замелькали знакомые до тошноты виды. Убираю книгу. Глубокий вдох-выдох. И натягиваю свою самую надежную броню – маску беззаботного богача, которому на всё плевать.

Машина въезжает на территорию «Олимпии», но припарковаться негде. Сегодня здесь яблоку негде упасть – кипит жизнь, как ни в один другой день. Роллс-Ройсы, Бентли, редкие Астоны Мартина – целый автосалон. Из них высыпают нарядные ученики и их не менее нарядные родители. Все кричат, смеются, обнимаются. Кто-то был на Сейшелах, кто-то – в Сан-Тропе. Я стою в стороне и снова чувствую себя инопланетянином, который смотрит на странный человеческий ритуал через толстое стекло. Мне никогда не удавалось быть по-настоящему частью этого шумного стада.

Отпускаю водителя и двигаюсь к своему крылу, планируя забросить вещи и проверить расписание.

– О, Каз! Ты уже здесь! Я думал, ты после вчерашней гулянки до вечера отходить будешь! – Радостный вопль Фила оглушает меня. Он с разбегу запрыгивает на меня, как щенок.

Я отстраняю его с фальшивой улыбкой. – Всё в порядке, Фил. Жив-здоров.

Здороваюсь с остальными ребятами из нашей «свиты» – Ником, Артемом, Лёхой. Вместе движемся к стенду с расписанием.

– Каз, а ты в курсе, что у нас будет новый предмет по искусству? – спрашивает Ник, лениво опираясь о стену.

«О да, я еще как в курсе», – проносится в голове. Но вслух говорю с наигранным безразличием:

– Да, что-то слышал. Мне отец мельком об этом сказал.

– А мой папаня сказал, что это какая-то молоденькая чика после универа, – с похабным хихиканьем вступает Ник. – Но, типа, охренительно талантливая. Выиграла какой-то крутой конкурс и поразила нашего Арсения Викторовича прямо в самое сердечко.

– Оооо… молоденькая! – подхватывает хор голосов. – Уже не терпится её увидеть!

Я чувствую, как сжались кулаки в карманах куртки. Молоденькая. Чика. Эти примитивные обсуждения ко всему, что женского пола, внезапно вызывают у меня приступ тошноты.

– Парни, вам очень повезло! – Фил подмигивает, вытаскивая телефон. – Кто-то услышал ваши грязные молитвы. Первый, ознакомительный урок у нас уже сегодня. Через час. В арт-блоке.

Я медленно выдыхаю. Ну что ж. Поехали. Посмотрим, какая ты теперь, Алиса из страны чудес. И посмотрим, кто кого поразит в самое сердечко на этот раз.

––

Через час студенты начали стекаться в арт-блок. Шумная, разноцветная толпа нарастала, заполняя пространство гулким гомоном. Но главной виновницы этого ажиотажа все не было. И ровно минута в минуту, как по театральному режиссерскому хлопку, появился наш директор. Арсений Викторович вошел с таким видом, словно выходил на поклон в Королевской академии, и мгновенно перетянул на себя все внимание. Голоса смолкли, воцарилась почтительная тишина.

– Поздравляю всех учеников пансиона «Олимпия» с началом учебного года и желаю успехов, – его голос, холодный и отточенный, резал воздух. – А чтобы вы не отставали от ритма современного мира, с этого года я ввожу новый предмет: «Современные арт-практики и язык актуального искусства». Вести его будет новый педагог – Бельская Алиса Витальевна. В ее таланте я лично убедился. Прошу любить и жаловать.

По залу прокатился удивленный шепот, быстро перешедший в вежливые, сдержанные аплодисменты. И в этот момент появилась она.

Алиса. Она шла к директору ровной, уверенной походкой, хотя на ногах у нее были туфли-лодочки на высоком, смертельно опасном каблуке. Как она только не свернула на них щиколотку, было загадкой. Но она не спотыкалась. Она парила.

На ней был строгий, но безупречно сидящий костюм-двойка цвета темного шоколада, оттенявший белизну ее блузки из тончайшего шелка. Никаких лишних деталей, никакой кричащей бижутерии – только тонкая золотая цепочка на запястье и идеально собранные в высокий пучок волосы, открывавшие изящную линию шеи. Она выглядела не вчерашней студенткой, а женщиной, которая точно знает, чего хочет от этого мира. Ее «воробьиная» робость испарилась, растворилась в этой новой, собранной и холодной красоте.

И это… бесило. Бесило, потому что было невозможно отрицать – она стала только прекраснее. Взрослее, острее. В ее глазах, когда-то таких наивных, теперь читалась глубина и спокойная сила. Но вместе с признанием этой красоты из самой глубины души поднималось что-то черное, едкое, знакомая до тошноты обида. Она выжила. Не сломалась. Не пропала. Она стояла здесь, на пьедестале, в то время как я все еще барахтался в тени своего брата. И этот контраст между ее преображением и моим вечным застоем язвил душу, как ржавая игла.

– Здравствуйте, – ее голос прозвучал четко и ровно, без тени дрожи. – Как уже сказал Арсений Викторович, я ваш новый учитель. С программой занятий мы познакомимся на следующем уроке, сегодня – небольшая вводная лекция для всех классов.

Она обвела взглядом зал, и на секунде ее глаза, казалось, скользнули по мне, не задерживаясь. Но я почувствовал это, как легкий удар током.

– Ребята, скажите, а что есть искусство сегодня? – спросила она, и в ее интонации прозвучал неподдельный, профессиональный интерес.

Первой подняла руку Вика, дочь галеристки.

– Это высказывание, – сказала она уверенно. – Любая форма, в которую художник облекает свою идею, будь то перформанс, инсталляция или цифровой коллаж.

– Верно, – кивнула Алиса. – Искусство перестало быть привязанным только к холсту и краскам.

– Это инвестиция, – бросил с места Ник, развалившись в кресле. – Покупаешь никому не известную мазню, ждешь, пока имя раскрутят, и продаешь втридорога.

Алиса слегка наморщила лоб, но ответила сдержанно:

– К сожалению, такая точка зрения имеет место быть. Но я надеюсь показать вам, что его ценность – не только в цене на аукционе.

В зале повисла пауза. Все, кто хотел блеснуть, уже это сделали. И тут я почувствовал, как нарастает знакомый, едкий ком в груди. Она стоит там, такая вся из себя успешная и переродившаяся, и читает нам лекции о «высказываниях». Словно забыла, что в этом мире искусство без денег ничто.

Я не поднимал руки. Просто сказал громко, четко, вонзая каждое слово, как лезвие:

– Искусство сегодня – это оправдание для бездарности. Прикрытие для тех, у кого нет ни мастерства, ни терпения, чтобы научиться чему-то настоящему. Гора хлама, названная «инсталляцией», и кляксы, выдаваемые за «глубокий символизм».

Зал замер. Алиса медленно перевела на меня взгляд. В ее глазах не было гнева. Было холодное, пристальное изучение. Словно я был не учеником, а очередным экспонатом, который нужно было классифицировать.

– Интересная точка зрения, – произнесла она, и ее голос звучал ровно, но в нем появилась стальная нить. – Отрицание – тоже форма диалога с искусством. Иногда самая агрессивная. Мы обязательно это обсудим. На наших занятиях.

Дальше я уже не слушал. Слова Алисы, ответы одноклассников – всё это превратилось в фоновый гул, бессмысленный и далёкий. Мое физическое тело осталось в этой комнате, но сознание, будто сорвавшись с цепи, унеслось куда-то в кромешную тьму. Она даже не узнала меня. Все те дни, все те пакости, вся та боль, что копилась годами – всё это оказалось настолько незначительным для неё, что она стерла меня из памяти, как стирают школьную формулу с доски.От этой мысли что-то едкое и жгучее поднялось по пищеводу. Она смотрела на меня тем же снисходительным взглядом, что и четыре года назад. Я снова был для неё несносным мальчишкой, братом Миши, назойливой мухой. А я-то думал… Что я думал? Что однажды смогу стать для неё кем-то, кого стоит бояться? Что она хоть на секунду дрогнет?Я думал, она растеряется от моего высказывания, покраснеет, сломается. Но она… она дала жестокий, идеально выверенный отпор. Холодный, профессиональный, убийственный. Она не стала спорить, не унижала меня. Она просто отгородилась от меня стеной своего превосходства, как от неразумного ребенка. И это было в тысячу раз больнее любой насмешки.Когда звонок, наконец, оглушительно прозвенел, я вылетел из аудитории, не глядя ни на кого. Настроение было ниже плинтуса. Я прямиком направился в свою комнату, захлопнул дверь и рухнул на кровать, не снимая даже куртку. Сознание отключилось почти мгновенно, смытое волной черной, усталой ярости.И мне приснились сны. Яркие, жуткие, как вспышки боли. Я снова стоял в том самом классе, но теперь вокруг не было никого, кроме Алисы и меня. Она была все в том же строгом костюме, ее лицо было прекрасным и безжалостным ледяным маской.«Казимир? – ее голос звенел, как сталь по стеклу. – Вы все еще тот самый маленький, назойливый мальчик, который вечно крутился под ногами?»Одноклассники, бестелесные тени в тумане, начинали громко смеяться. Их смех был оглушительным, он бил по ушам, по вискам.«Он думал, что станет кем-то? – продолжала она, и ее улыбка была острее бритвы. – Он всего лишь бледная тень своего брата. Вечная помеха. Надоедливый ребенок, который так и не вырос».Я пытался что-то крикнуть в ответ, но горло было сжато тисками, и только тихий, беспомощный звук вырвался наруху. А она смеялась, и этот смех заполнял все вокруг, давил, не оставляя места для воздуха.Я проснулся с одышкой, с сердцем, колотившимся как сумасшедшее. Комната была погружена в предвечерние сумерки. По щеке что-то холодное и мокрое… Слеза. Я скомкал подушку и швырнул ее в стену. Тишина комнаты ответила мне безмолвным, унизительным эхом. Она снова, как и тогда, заставляла меня чувствовать себя ничтожеством. Но на этот раз все будет иначе. Я не позволю ей смеяться. Ни в реальности, ни во сне.

Глава 6. Алиса

Я на негнущихся, ватных ногах дошла до своей комнаты, прислонилась спиной к холодной двери, словно за ней гнался кто-то невидимый. Сердце колотилось, как перепуганная птица в тесной клетке, отдаваясь глухим стуком в висках. Рухи предательски дрожали. Я зажмурилась, раз за разом прокручивая в голове сегодняшний день. Первый день. Первый урок. И мне уже пришлось отбиваться. И от кого? От Казимира Соколовского.

Внешне он изменился до неузнаваемости. Тот угловатый, колючий мальчишка превратился в мужчину – широкие плечи, уверенная осанка, резкие, четкие линии челюсти. Он выглядел даже статнее Миши в его годы. Но главное – в его лице закрепилась та самая жесткость, что лишь угадывалась в подростке. Она проступала в скулах, в разрезе губ, в манере держать голову. И одно, видимо, осталось неизменным – его несносный, язвительный характер.

«Вряд ли он узнал меня, – пыталась я убедить себя, – ту девочку, что пару раз бывала в их особняке. Это просто его стиль – бросать вызов всем подряд». Но рациональные доводы разбивались о ледяной ужас внутри. Он не отстанет. После того, как я его публично осадила, он не оставит это просто так.

От этих мыслей голова раскалывалась на части. Нужно было отвлечься. Я сбросила туфли, плюхнулась на кровать и потянулась за книгой – тем самым потрепанным томиком, что взяла с собой из дома, своим личным талисманом. «Над пропастью во ржи». Сэлинджер, его вечный бунтующий Холден, был как бальзам на душу.

Пролежав за чтением несколько часов, я заметила, что за окном уже сгустились сумерки. Шумиха в коридорах, наконец, стихла. Мне дико захотелось выйти из этой комнаты-убежища, но видеться ни с кем из коллег или, не дай бог, учениками, не было никакого желания. И тут я вспомнила. Оранжерея.

Я быстро накинула просторный кардиган, взяла книгу и бесшумно выскользнула из комнаты. Коридоры были пустынны и тихи, лишь приглушенный гул телевизора доносился из-за одной из дверей. Я почти физически ощутила, как с губ срывается облегченный вздох.

Воздух в оранжереи ударил в лицо – густой, влажный, пьянящий смесью тысячи ароматов. Я замерла на пороге. Это было невероятно. Даже в сумерках, в свете редких декоративных фонарей, это место было потрясающе красивым. Причудливые тропические листья, нежные лепестки орхидей, приземистые, мясистые суккуленты – все это создавало живой, дышащий гобелен. Меня, как художника, манила сама фактура этого места, игра света и тени в листве.

«Вот бы написать эту красоту», – прошептала я вслух, и желание схватить кисти и холст стало почти физическим. Я пообещала себе устроить здесь пленэр в ближайшее время. Нашла низкий каменный выступ, поросший мягким мхом, устроилась поудобнее и вновь открыла книгу, надеясь, что магия этого места и знакомый текст успокоят нервы.

Но прошло всего несколько минут, как внутри зародилось странное, точащее чувство. Острое, животное ощущение, что я здесь не одна. Я резко оглянулась, вглядываясь в причудливые тени, отбрасываемые растениями. Никого. «Показалось, – убеждала я себя, – просто нервы». Я попыталась снова углубиться в чтение, но слова плыли перед глазами, не складываясь в смыслы. Чувство не уходило. Оно нарастало, сжимая горло.

Я медленно подняла голову и снова посмотрела вглубь оранжереи, туда, где царил почти непроглядный полумрак меж высоких пальм. И увидела. Темную, неподвижную фигуру, слившуюся со стволом старого дерева. Мне не потребовалось ни секунды, чтобы понять, кто это.

Казимир.

Вот и что он тут делает? Стоит там, как маньяк, наблюдая? Старая песня. Те же детские, жалкие попытки вывести меня из равновесия, напугать. Жаркая волна гнева подкатила к горлу. Но я сглотнула ее. Нет. Я больше не та маленькая, наивная девчонка с оленьими глазами, которую можно было запугать или смутить. Всё. Хватит.

Я плавно, демонстративно опустила взгляд на книгу, сделав вид, что абсолютно ничего не заметила. Я не буду оглядываться, не буду подавать вида. Я буду сидеть здесь, читать, и дышать этим воздухом, словно в оранжереи нет никого, кроме меня и этих растений.

Игнорирование – самое мощное и изматывающее оружие. Ему станет скучно. Он поймет, что его дешевые трюки не работают, и переключится на кого-то другого, более податливого. Я установила правило: никакой реакции. И я буду ему следовать. До конца.

––

На следующий день я проснулась с странным, но упрямым чувством уверенности. Сегодня все будет хорошо. Ведь в моем расписании не было его класса. Да, про себя я уже делила на две категории: класс Казимира и все остальные. И сегодня был день «всех остальных».

Учебный день выдался насыщенным, но, слава богу, предсказуемым. Пять уроков подряд, с небольшими перерывами, чтобы перевести дух. Седьмой, восьмой и девятый классы. Они были разными – где-то шумными и непоседливыми, где-то тихими и вдумчивыми, – но в целом дружелюбными и настроенными на диалог. Настоящая отрада после вчерашнего шторма. Мы разбирали основы композиции, и я видела в их глазах неподдельный интерес, а не вызов. Они задавали вопросы, пусть и наивные, и смеялись над моими шутками про Ван Гога и его отрезанное ухо. Эти моменты – вот ради чего я здесь. Они были глотком свежего воздуха, подтверждением, что не все в этих стенах состоит из яда и высокомерия.

Наконец, последний звонок огласил коридоры, возвещая конец моего учебного дня. Оставалось лишь занести журналы в учительскую. Я шла по почти опустевшим коридорам, прислушиваясь к наступающей тишине. Основная волна занятий, видимо, уже схлынула.

Я бесшумно, стараясь не цокать каблуками, приблизилась к двери учительской, но она оказалась приоткрытой. И из щели доносились голоса. Я замерла, услышав собственное имя.

– Ой, тоже мне, звезда нашлась, – доносился молодой, пренебрежительный голос. Это была Олеся Петровна, преподаватель графики. – Ну, выиграла она там какой-то конкурс. И что теперь, сразу Шишкиным стала?

Мое сердце на мгновение замерло, а затем принялось биться с новой силой.

– А как Арсений Викторович ее нахваливал – это что-то, – вторил ей более зрелый, знакомый до тошноты голос Тамары Олеговны. – Кисточкой махать – большого ума не надо.

Словно ледяная вода окатила с головы до ног. Я стояла недвижимо, вжавшись в стену, как преступница. А потом во мне что-то щелкнуло. Почему я тут стою, как провинившаяся школьница? Пусть им будет стыдно, а не мне.

Собрав всю свою волю, я натянула на лицо безразличную, даже легкую улыбку и вошла внутрь.

За большим столом, словно две королевы на пиру, восседали Тамара Олеговна и Олеся Петровна. Перед ними дымились чашки с чаем.

– Алисочка, попьешь с нами чаю? – просияла Тамара Олеговна, и ее улыбка была такой фальшивой, что аж за ушами трещало.

Олеся Петровна же даже не сочла нужным притворяться. Ее взгляд, скользнувший по мне, был откровенно пренебрежительным.

– Спасибо, не хочу, – мой голос прозвучал холодно и ровно, будто выточен изо льда. Я положила журналы на стол и, не говоря больше ни слова, развернулась и вышла.

Я шла по коридору, и внутри все клокотало. Как я не хотела обращать на это внимание, но такое отношение разъедало изнутри. Больше всего бесила эта оглушительная двуличность. Если бы я не подслушала их разговор, я, наивная, вероятно, села бы пить с ними чай, радуясь, что меня приняли в коллектив.

«Какая я все-таки доверчивая дура», – с горькой усмешкой подумала я, сжимая пальцы в кулаки.

Сидеть в комнате в четырех стенах с этими мыслями не было никаких сил. Поэтому я, не раздумывая, снова отправилась в свое единственное тайное убежище. В оранжерею. Где хотя бы растения не лицемерят.

Глава 7. Казимир

Мне не сидится на месте. Я будто тигр в клетке, наматываю круги по комнате. Сегодня у нас не было урока у Алисы, но мои мысли, словно заколдованные, снова и снова возвращаются к ней. К ее взгляду, к ее голосу, к тому, как она держится – с этой новой, ледяной уверенностью, которая сводит меня с ума.

Чего я хочу? Сломать ее? Унизить? Возможно. Но внутри все противится этому, особенно когда перед глазами встает ее образ – хрупкий, нежный, каким я помню его из прошлого. Нет. Скорее, мне хочется ее подчинить. Заставить увидеть меня. Не как тень, не как помеху, а как человека, с которым приходится считаться.

Подхожу ко окну, отодвигаю тяжелую портьеру. И вижу. Мой милый воробушек, закутавшись в кардиган, с книгой в руках, снова направляется в сторону оранжереи. Сердце делает резкий, болезненный толчок. Что ж, похоже, пора прогуляться.

Накидываю темный свитер, нащупываю в кармане куртки пачку сигарет и зажигалку. Выхожу на улицу. Алиса уже скрылась из виду. Жду пару минут, давая ей устроиться, и затем неспешно иду туда же.

Останавливаюсь в тени массивного фикуса, впитывая прохладу, исходящую от каменных плит, и наблюдаю. Она сидит на своем привычном месте, склонившись над книгой, освещенная мягким светом фонаря. Картина, достойная кисти художника – воплощение спокойствия и умиротворения. Но я-то вижу. Вижу, как напряглись мышцы ее спины в тот самый миг, когда она ощутила мое присутствие. Вижу мелкую, почти незаметную дрожь в ее пальцах, перелистывающих страницу. Она снова решила не реагировать. Игнорировать. Как и тогда, в их доме, когда она отворачивалась, стоило мне войти в комнату. Как будто я – пустое место. Пыль под ее ногами. Всегда.

Я ждал. Ждал, что она вскочит, закричит, прикажет мне уйти. Любая реакция – гнев, раздражение, отвращение – была бы лучше этого ледяного, унизительного безразличия. Я сжал кулаки, чувствуя, как знакомая ярость снова начинает пульсировать в висках, горячей волной подкатывая к горлу. Мне дико захотелось подойти, вырвать у нее эту дурацкую книгу, заставить ее поднять на меня глаза. Увидеть в них хоть что-то, кроме этого холодного, отстраненного отчуждения.

Но я не сдвинулся с места. Я знал – что бы я ни сказал, ни сделал, все будет использовано против меня. Все будет воспринято как истерика невоспитанного, неконтролируемого подростка. И она снова выиграет, не сделав ни единого движения.

Словно на автомате, я достаю из пачки сигарету, прикуриваю. Глубоко затягиваюсь, стараясь, чтобы едкий дым выжег изнутри эту горечь. Но не чувствую ничего, кроме тяжелого взгляда, который я не отвожу от нее. Она прекрасна. Даже сейчас, уставшая, замерзшая, прячущаяся за книгой. Я бы… я бы положил ее голову себе на колени и просто гладил ее волосы, пока она читает. Эта картина возникла в мозгу с такой ясностью, что у меня перехватило дыхание.

И тут тонкий, но четкий голос прорезал тишину оранжереи, разрушая мои грезы.

– Здесь нельзя курить.

Я вышел из оцепенения, будто меня окатили ледяной водой. Голос был ее. И в нем не было страха. Было раздражение.

Стараясь сохранить маску безразличия, я ответил с привычной дерзостью:

– Кто сказал?

– Правила техники безопасности. – Она даже не подняла на меня глаза, продолжая водить пальцем по строке. – Казимир, не прикидывайся. Тебе же уже не четырнадцать. Должен понимать.

Слова повисли в воздухе, раскаленные докрасна. Меня словно обухом по голове ударило. Казимир. Она назвала меня по имени. Значит, она меня узнала. Все это время она знала, кто я. И ее игнор был еще более осознанным, еще более унизительным.

И последняя фраза… «Тебе же уже не четырнадцать». Она намеренно ткнула меня носом в прошлое, в то самое время, когда я был для нее никем.

Прежде чем я смог что-то ответить, найти хоть какие-то слова, она демонстративно перевернула страницу и углубилась в чтение, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Я резко развернулся и бесшумно зашагал прочь, вглубь сада, оставляя ее в мнимом уединении. Но на этот раз внутри бушевало не только бессилие. Горела новая, ясная мысль. Она узнала меня. Игра усложнилась. И стала гораздо, гораздо интереснее.

Глава 8. Алиса

Зачем я только это сказала. Дура. Бестолковая, импульсивная дура. Теперь он мало того, что знает – я его помню, так я еще и унизила его. Прямо ткнула носом в его четырнадцатилетнее «я». Что он теперь сделает? Какие мстительные, ядовитые мысли ворочаются сейчас в его голове за этой маской безразличия?

Его взгляд в тот момент… сначала – шок, чистое, незамутненное удивление. А потом, будто чернильная капля в воде, проступила та самая ярость. Глубокая, старая, копившаяся годами. Я это ясно видела, даже в полумраке оранжереи.

Иду в свою комнату, но читать расхотелось напрочь. Перед глазами стоит его лицо – несимметричное, с этим шрамом над бровью, которое внезапно показалось мне не уродливым, а… особенным. Знаковым. И я не знаю, откуда взялось это дурацкое, нелепое желание – дотронуться до него. Провести пальцами по этим резким линиям, сгладить напряжение в скулах.

«Так, стоп! – мысленно кричу сама себе. – Срочно выбросить такие мысли из головы! В топку!»

Захожу в холл главного корпуса, пытаясь отвлечься, и натыкаюсь на директора. «О нет, только не сейчас», – проносится в голове. Но я уже натянула маску собранности и легкой улыбки.

– Добрый вечер, Арсений Викторович, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринужденно.

– Добрый, Алиса Витальевна. Как хорошо, что я вас встретил. У меня есть для вас важная информация.

– Какая? – внутри все сжимается в предчувствии чего-то тяжелого.

– Постараюсь кратко, чтобы не занимать ваше время. Наш пансион будет участвовать в весьма престижном конкурсе – «Будущее европейского арт-образования». Я хочу, чтобы вы совместно с учениками подготовили и представили работу. А именно – масштабный перформанс, инсталляцию на тему «Классика в осколках цифровой эпохи». Нужно показать диалог старого и нового, разрыв шаблонов. Нечто провокационное, но элегантное.

– Хорошо, – киваю я, – я посмотрю списки, выберу ребят, наиболее склонных к современному творчеству…

– Нет, Алиса, – он мягко, но непререкаемо останавливает меня. – Возьмите ребят только из одиннадцатого класса. И особенно обратите внимание на детей наших уважаемых акционеров. Вы неплохо начали здесь. Довольные дети – счастливые родители. Продолжаем в том же духе.

Я растерялась от такой откровенной, неприкрытой меркантильности. Он даже не пытался это скрыть за красивыми словами о педагогике. Я не нашлась, что ответить, смогла только выдавить:

– Как скажете, Арсений Викторович.

– Ну вот, как хорошо, что мы поняли друг друга с первых слов. И да, – он сделал паузу для весомости, – обязательно возьмите в проект Казимира Соколовского. Его отец очень настаивает. Хочет, чтобы второй сын добился таких же успехов, как и первый.

Это сравнение резануло слух. «Второй сын». «Таких же успехов». Мне, к собственному удивлению, стало несказанно обидно за Казимира. Я и раньше, бывая у них в доме, замечала это пренебрежительное отношение, эту вечную тень идеального Михаила. И вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, у меня вырвалось:

– Почему таких же? Казимир – совершенно другой. Он может достичь чего-то своего, возможно, даже большего.

Директор громко, по-доброму рассмеялся, и мне на секунду показалось, что в этом смехе прозвучала искренняя усмешка.

– Что ж, Алиса Витальевна, все в ваших руках. Докажите.

На этих словах он вежливо кивнул и удалился. А я осталась стоять посреди холла, словно вкопанная, пытаясь осмыслить, что только что произошло.

Я что, только что заступилась за Казимира? Перед директором?

Глава 9. Казимир

Просыпаюсь со странным, тягучим смятением на душе. В голове – каша из обрывков вчерашних событий. Я не знаю, что мне делать дальше. С одной стороны, я все так же хочу скинуть Алису с ее нового, холодного пьедестала. Хочу увидеть в ее глазах не эту учительскую снисходительность, а настоящие эмоции – гнев, страх, растерянность. Хочу, чтобы она снова увидела во мне угрозу, а не назойливого подростка. Но теперь это желание стало каким-то… грязным. Потому что в нем появилась какая-то посторонняя нота. Словно я не просто хочу ее унизить, а хочу заставить увидеть меня. По-настоящему. И от этого становится еще противнее.

В пансионе у нас строгая форма. Но правила – для тех, кто боится их нарушать. А мне нравится этот сладкий привкус безнаказанности. Директор может строгим взглядом проводить других, но меня – никогда. Сегодня как раз тот день, когда хочется подчеркнуть свое бунтарство, отличие от этой вылизаннной массы.

Натягиваю свои черные, слегка потертые джинсы и любимый свитшот из мягкого, плотного хлопка. Выхожу из комнаты – и почти тут же натыкаюсь на Ника.

– О, Каз, а я как раз к тебе! – он сияет своим нарочито-дружелюбным выражением лица, которое обычно скрывает уйму глупостей. – Хотел переговорить с глазу на глаз.

– Ну, проходи, – отвечаю я лениво, уже чувствуя раздражение. Совершенно не хочется никого слушать, особенно Ника с его сплетнями, но отмахнуться – значит, вызвать лишние вопросы.

Он заходит следом, притворяет дверь, и его лицо сразу становится серьезнее.

– Слушай, Каз, а новая училка… она что, за тебя вчера перед директором впрягалась? – он говорит с легким наездом, изучая мою реакцию. – Ты ей что, заплатил?

– Ник, ты о чем? – мой голос становится резче. – У меня нет времени на твои бредни.

Само упоминание Алисы в таком контексте заставляет что-то едкое подниматься внутри. Но Ник не унимается.

– Я вчера сам лично слышал их разговор. Директор говорил про какой-то конкурс, приказал обязательно тебя включить в работу. Мол, твой отец хочет, чтобы ты стал, как твой брат. – Ник делает паузу для драматизма. – А она ему в ответ выдает, что ты будешь даже лучше. С чего бы это? Вы что, раньше пересекались?

Слова «как твой брат» вонзаются в висок знакомой болью. Но следом за ними – ее ответ. «Ты будешь даже лучше». От этих слов по телу разливается странное, теплое, но тут же леденящее чувство. Она что, насмехается? Или… Нет, не может быть. Это какая-то ее учительская уловка.

– Не знаю, – отрезаю я, стараясь, чтобы голос звучал плоским и безразличным. – Может, потому что она моя учительница и хочет показать директору, какая она вся талантливая и крутая.

Ник задумывается на секунду, его лицо проясняется.

– Ну да, что-то я об этом не подумал. Ладно, забудем. Кстати, у нас как раз сейчас урок у нее. Ты идешь?

– Да, – отвечаю я на автомате, уже открывая дверь и выходя в коридор вслед за ним.

А внутри – настоящая буря. Ее слова звучат в голове на повторе, смешиваясь с обжигающим чувством стыда и какого-то непонятного, запретного ожидания. Она сказала это. Заступилась за меня. Перед директором. Почему? Чтобы позлить меня? Чтобы показать свою власть? Или… Нет, никаких «или». Нельзя поддаваться на эту уловку. Но теперь на ее урок я иду с совершенно другим чувством. Теперь это не просто поле боя. Это ловушка, расставленная ею. Или мной? Я уже и сам не понимаю. Но я знаю, что сегодняшний урок будет совсем другим.

––

Забегаем в класс уже после звонка, и я сразу же ловлю на себе ее взгляд. Алиса стоит перед доской – снова в своем учительском обличье. Строгий костюм, волосы, собранные в тугой пучок, подчеркивающий линию шеи. Не хватает только очков, чтобы картина была идеальной. Она – воплощение собранности и контроля. А я – вечный сбой в системе.

Я молча останавливаюсь у порога, ожидая ее хода. Жду, как она отреагирует на наше опоздание. А Ник, идиот, тут же начинает строить рожи и подмигивать девчонкам, словно он не в классе, а в цирке.

Алиса смотрит на нас, но я прекрасно вижу, что ее взгляд сфокусирован исключительно на мне. Этот немой диалог длится несколько долгих, тягучих секунд. Она будто взвешивает что-то, решая, как поступить. И наконец, ее голос, холодный и ровный, разрезает тишину:

– Ребята, почему опаздываем?

– Больше так не будем! – быстро, почти срываясь, выпаливает Ник и продолжает сиять своей дурацкой улыбкой.

И тут происходит нечто немыслимое. Алиса… улыбается ему в ответ. Легкая, почти незаметная улыбка тронула уголки ее губ.

– Хорошо, поверю на слово. Проходите, занимайте свои места.

Как же меня взорвало от этой ее милой, снисходительной улыбочки. И кому? Нику! Этому придурку, который ведет себя как клоун. Мне она никогда, ни разу, даже мельком не улыбнулась. Только этот вечный, колючий, изучающий взгляд, полный скрытого раздражения или, что еще хуже, полного безразличия. Конечно, я не достоин ее величества. Ей, видимо, подавай таких вот смазливых, простодушных красавчиков, которые не несут в себе никакой угрозы.

Весь мой утренний, с таким трудом пойманный позитивный настрой мгновенно испарился, словно его и не было. Внутри снова закипела знакомая, едкая ярость. Я хотел… черт, а чего я вообще хотел? Попробовать как-то иначе? По-хорошему? Но видимо, она так не умеет. Или не хочет. Со мной – не хочет. Что ж, тем хуже для нее. Если она ждет от меня войны, то она ее получит.

Глава 10. Алиса

Казимир весь урок смотрел на меня волком. Прямо-таки чувствовала его взгляд на себе – тяжелый, колючий, полный немого обвинения. Словно это я в чем-то провинилась перед ним. Не могу понять эту резкую смену настроения. Зашел в класс вроде бы спокойным, даже отрешенным. Что щелкнуло в его голове за эти несколько минут? Из-за этого назойливого, давящего внимания я так и не смогла собраться с мыслями.

Сегодняшний план летел к чертям. Я собиралась рассказать одиннадцатиклассникам о конкурсе, сформировать команду и устроить мозговой штурм. Но в итоге, чувствуя на себе его горящий взгляд, я судорожно схватилась за запасную тему – ту, что готовила на следующее занятие. Вела лекцию почти на автомате, монотонно, почти не задавала вопросов. Я просто не могла представить, как отреагирует Казимир, когда я объявлю о проекте, в котором он обязан участвовать по приказу свыше. Эта мысль парализовала меня.

Меня бесит, что мое собственное состояние так сильно зависит от одного-единственного ученика. Я – учитель. Он – ученик. Это он должен подстраиваться под мой эмоциональный фон, а не наоборот! Но на практике выходит с точностью до наоборот. Ладно, я знала, что с Казимиром будет нелегко. Хотя бы не срывает уроки открыто. Я уж думала, будет хуже – кнопки на стуле, все как по учебнику «Как довести молодую училку».

Остальные уроки пролетели менее напряженно, и к последнему я почти забыла о странном поведении Казимира, погрузившись в общение с другими, более спокойными классами.

Наконец, пришло время возвращаться в свою маленькую комнату-убежище. Переступая порог главного корпуса и направляясь к своему крылу, я увидела Вадима. Он тоже меня заметил и, как всегда, одарил самой искренней, солнечной улыбкой, от которой на душе сразу становилось светлее.

Вот кого-кого, а Вадима я всегда рада видеть. Единственный, пожалуй, не фальшивый человек среди всего этого учительского состава. И что важно – без звезды во лбу, без этого вечного пафоса. Хотя он был успешным спортсменом, мог бы и зазнаться. Но нет, он оставался простым и открытым, таким же, как я, чужаком в этом мире позолоты.

– Алиса, ну как дела? Уже немного привыкла? – его голос звучал по-настоящему участливо.

– Если честно, – выдохнула я, не в силах сдерживать усталость, – как на американских горках. Один день – и уже столько впечатлений, что хватило бы на месяц. Иногда кажется, что привыкаю, а потом случается что-то… такое, что понимаешь – нет, еще очень далеко.

– А что в спортзал не приходишь? – переспросил он, легко меняя тему. – Я бы тебе все показал. Готов быть твоим личным бесплатным тренером

– Да я как-то не думала об этом, – призналась я, пожимая плечами. – Я вообще никогда в спортзалах не занималась. Не знаю, как там все устроено, и одной как-то неловко.

– А я тебе на что? – он рассмеялся. – Пользуйся, пока предлагаю! – Вадим задорно подмигнул, и от его простодушия у меня наконец-то расслабились плечи.

– Хорошо, – улыбнулась я в ответ. – Обещаю подумать. Серьезно.

– На этом и разойдемся! – он махнул рукой и пошел своей дорогой, оставив меня наедине с мыслями.

А может, и правда стоит сходить в спортзал? С Вадимом не страшно, он не даст почувствовать себя неловко. Да и время будет проходить быстрее, с пользой для дела. И для здоровья, конечно, полезно. Как минимум, это поможет выкинуть из головы навязчивые мысли о карих глазах, которые смотрят на меня с немым укором.

С этими мыслями я открыла дверь в свою комнату. Еще не включая свет, я почувствовала – что-то не так. Воздух был густым и неподвижным, а в нем витал странный, вызывающе чужой аромат – табак с нотками ванили. Я резко щелкнула выключателем.

И увидела.

На моей кровати, вальяжно развалившись на покрывале, как на собственном диване, лежал… Казимир.

Сначала я опешила. Как он сюда попал? Дверь была заперта. Но тут же до меня дошло – для такого мальчишки, как он, замок вряд ли является серьезным препятствием. Внутри тут же закипела ярость. Опять он думает, что ему все дозволено! Я собрала всю свою волю в кулак и постаралась сказать максимально спокойно, хотя голос чуть дрогнул:

– Казимир, что ты здесь делаешь?

– А не видно? Тебя жду, – ответил он с развязной небрежностью, от которой по коже побежали мурашки.

– Ты не можешь вот так вламываться ко мне, когда тебе вздумается!По его лицу расползлась зловещая, самодовольная ухмылка, но вдруг выражение сменилось на серьезное, даже жесткое.

– А ты кого хотела увидеть? Ника? – прозвучало как обвинение.

Он резко поднялся с кровати. Я инстинктивно отшатнулась на пару сантиметров назад. И это не ускользнуло от его внимания. Он начал медленно надвигаться на меня. И мне стало по-настоящему страшно – животный, иррациональный страх, хотя разумом я понимала, что физически он мне ничего не сделает. Наконец я вышла из ступора:

– Что за бред? Ты и Николай – мои ученики. Никто из вас не должен находиться в моей комнате!

Но Казимир продолжал наступать. Я отступала, пока спиной не уперлась в дверь. Больше отступать было некуда. Он поставил руки по обе стороны от моей головы, запер меня в пространстве между своим телом и дверью. От него исходила почти физическая волна силы и уверенности. Я чувствовала это каждой клеткой. Аромат его парфюма – древесный, пряный, с той самой ванильной ноткой – заполнил все пространство вокруг. И странно… он не был отталкивающим. Наоборот, в этой безумной ситуации он почему-то манил, сбивая с толку.

Вдруг Казимир одним легким, почти небрежным движением сорвал резинку, державшую мой пучок. Волосы рассыпались по плечам. Он взял прядь у моего лица и обвил ею свой палец, пристально глядя на меня. А потом приблизился и… вдохнул ее аромат.

От этого действия у меня перехватило дыхание. Все, что я смогла издать, – это тонкий, писклявый звук:

– Что… что ты делаешь?

– Сейчас я говорю, а ты слушаешь, – его голос был низким, твердым и не терпящим возражений. – В предстоящем конкурсе Ник участвовать не будет. Ты не возьмешь его в команду.

Он говорил таким тоном, что я на мгновение почувствовала себя провинившейся школьницей на ковре у директора.

– Ты не можешь мне указывать!

Он рассмеялся, но смех был фальшивым, натянутым. По его взгляду было видно, что ему не до веселья.

– Еще как могу, – прошипел он, наклоняясь чуть ближе. – Ты же, наверное, уже в курсе, что моя семья – не последние люди в этом пансионе. Ты же не хочешь, чтобы мой дорогой папочка подумал, что какая-то новенькая училка не дает необходимый уровень знаний его сыну, которому так надо догнать успех брата.

На слове "брата" его голос сломался, став на мгновение пронзительно-хрупким, и внутри меня что-то болезненно сжалось. Сквозь манипуляции и угрозы я вдруг с пугающей ясностью ощутила его боль – ту самую, старую, незаживающую рану, нанесенную вечным сравнением. Но это прозрение не отменило жгучего унижения от его тона, от его позы, от всего этого неприкрытого давления. Его руки, все еще упертые в дверь по бокам от меня, делали меня пленницей в пространстве собственной комнаты. Я чувствовала себя загнанным зверем, готовым либо укусить, либо сжаться от страха.

– Казимир, уходи, – мой голос предательски дрогнул, выдав всю мою уязвимость.

Он медленно, почти плавно приблизился к моей щеке. Я почувствовала легкое, обжигающее прикосновение его дыхания, а затем – едва уловимый холод кончика его носа. Его шепот прозвучал прямо в ухо, густой и властный:

– Надеюсь, ты меня поняла.

С этими словами он оттолкнулся от двери, отодвинув меня одним легким движением, и вышел прочь, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

А я так и осталась стоять на месте, в полной прострации, с разбитыми чувствами и дрожью в коленях. Что это только что было? Угрозы? Шантаж? И при чем здесь Николай? Вопросов витало в воздухе гораздо больше, чем ответов. И самый главный из них: почему в самый неподходящий момент, сквозь весь этот страх и ярость, мое тело отозвалось на его близость предательским трепетом?

Я ворочалась в кровати до глубокой ночи, снова и снова прокручивая в голове каждую секунду этого унизительного столкновения. И с холодом в душе понимала, что у меня нет выбора. Придется подчиниться его требованию. Дело было даже не в Николае, который, честно говоря, не был каким-то незаменимым талантом. Дело было в принципе – в том, что я, учитель, вынуждена идти на поводу у ученика, склонив голову перед грубой силой и влиянием его семьи. И от осознания того, что Казимир этого добился, внутри все переворачивалось от горечи и бессилия.

С этими нелегкими, горькими мыслями я наконец провалилась в беспокойный, прерывистый сон, где тени угрожающе смеялись, пахну табаком и ванилью.

––

С утра ледяной душ помог мне окончательно прийти в себя и взбодриться. Я решила – всё, хватит. Окей, в этот раз я выполню его, с позволения сказать, «просьбу». Николай не войдет в команду. Но на этом – всё. Мне больше неинтересно, что творится в его больной, запутанной голове. Лучше я займусь собой – меньше останется времени на всякие глупые, навязчивые мысли. Как раз Вадим предлагал свою помощь в спортзале. Сегодня же с ним и договорюсь.

Моя уверенность с каждой минутой росла, наполняя меня почти что дерзкой отвагой. Мне стало казаться, что мне всё нипочём. Сегодня же, на уроке, я объявлю ребятам о конкурсе. И всё будет так, как решу я.

Стою в нижнем белье перед шкафом и начинаю надевать свой привычный строгий костюм. Но вдруг мой взгляд цепляется за отражение в зеркале. Я остановилась и внимательно посмотрела на себя.

«У меня красивая фигура», – пронеслось в голове внезапной и приятной мыслью. Но с спортзалом мышцы должны подтянуться, а формы стать еще более четкими и гладкими. И тут мне в голову пришла идея – запечатлеть свое тело «до». Чтобы потом, через время, было с чем сравнить, чтобы видеть прогресс воочию.

Не позволяя себе передумать, я быстро взяла телефон, сделала несколько снимков в зеркале – без всякого стеснения, с холодной, почти клинической оценкой. Затем так же быстро собралась, подобрала волосы в свой безупречный учительский пучок и вышла на уроки.

«У меня все получится», – шептала я себе как мантру, подходя к двери класса. Я глубоко вдохнула, расправила плечи и вошла внутрь с улыбкой, в которой была не только решимость, но и вызов. Вызов ему, обстоятельствам и самой себе.

Глава 11. Казимир

Алиса зашла в класс с высоко поднятой головой, ее взгляд скользнул по аудитории, не задерживаясь на мне ни на секунду. Весь ее вид кричал: «Я здесь хозяйка положения». Делает вид, что вчерашнего разговора не было. Что ее не прижимали к двери в ее же комнате. Что от ее волос не осталось на моих пальцах едва уловимого сладковатого запаха.

«Ну посмотрим, посмотрим, что ты сделаешь дальше, – пронеслось у меня в голове, пока я откидывался на спинку стула, принимая позу показного безразличия. – Какое решение ты приняла: подчиниться или сбунтоваться? Только попробуй взять этого Ника… я не знаю, что сделаю».

– Доброе утро, – ее голос прозвучал четко и бодро, без тени вчерашней дрожи. – У меня для вас важная новость. Наш пансион участвует в престижном конкурсе «Будущее европейского арт-образования». Нам предстоит создать масштабный перформанс на тему «Классика в осколках цифровой эпохи».

По классу прошел возбужденный гул. Алиса позволила ему стихнуть, наслаждаясь вниманием.

– Что это значит? – продолжила она, обводя всех взглядом. – Мы должны найти точку столкновения, диалог между вечным, каноническим искусством и миром, который сегодня рушится на пиксели, на клики, на бесконечный поток информации. Нам нужно не просто показать этот конфликт, а прожить его. Создать нечто, что заставит зрителя почувствовать разрыв. Что вы предлагаете?

Первой, как всегда, подняла руку Вика.

– Можно взять за основу античную скульптуру, но собрать ее из хлама – проводов, сломанных клавиатур, деталей от гаджетов. Как метафора того, что мы пытаемся собрать целостность из обломков.

– Интересно, – кивнула Алиса. – Работа с материалом, его переосмысление. Это сильный ход.

– А если оживить картину? – оживился Артем. – Например, «Танец» Матисса. Снять видео, где танцующие фигуры сначала движутся плавно, как на полотне, а потом их изображение начинает «глючить», распадаться на цифровой шум.

– Отличная идея! – в ее глазах вспыхнул настоящий, профессиональный интерес. Она явно оживала от этой дискуссии. – Это прямое визуальное воплощение темы.

Ник, сидевший рядом со мной, ерзал на стуле. Ему, видимо, надоело быть в тени.

– А можно сделать что-то крутое и громкое? – выпалил он, не дожидаясь очереди. – Типа, взорвать гипсовую голову Венеры или что-то в этом духе. Будет эффектно!

Алиса повернулась к нему. Ее лицо не выразило ничего, кроме легкой задумчивости.

– Эффектность – не самоцель, Николай. Нам нужна глубина, а не просто разрушение. К тому же, – она слегка наклонила голову, и ее голос стал чуть тверже, – для работы над таким сложным проектом мне нужна команда, способная к тонкой, кропотливой работе. К анализу. Кто-то, кто умеет работать с концепциями, а не просто ищет внешние эффекты.

Ник насупился, но промолчал.

– Итак, – Алиса снова обратилась ко всему классу. – Я набираю команду. Вика, Артем – вы с нами. Ваши идеи как раз задают нужный вектор. Также я возьму Лену за ее потрясающее чувство цвета и Илью за навыки в цифровой графике.

Она назвала еще пару имен. Я сидел, стараясь не выдавать своего напряжения.

– И Казимир, – произнесла она ровным, бесстрастным тоном. – Твоя работа с архитектурными макетами доказывает, что ты способен видеть структуру и форму. Думаю, ты сможешь предложить интересные пространственные решения.

"Откуда она знает, что я работаю с архитектурными макетами?" – промелькнуло у меня в голове.

– Эй, а я? – Ник снова подал голос, явно обидевшись. – Я тоже хочу. Я могу помогать с монтажом, я в этом шарю.

Алиса посмотрела на него. Взгляд ее был спокоен, даже сочувственен.

– Николай, я ценю твое желание, но, честно говоря, твоя энергия и импульсивность больше подходят для других проектов. Для этого же нужна особая собранность. Ты же сам говорил о «взрывах». А нам нужна ювелирная работа. В другой раз, обязательно.

Она улыбнулась ему той самой светлой, открытой улыбкой, которую я ненавижу. А потом, будто случайно, ее взгляд на долю секунды скользнул по мне. Не по лицу, а как будто через меня, сквозь меня. Но в этом мгновенном, ничего не значащем взгляде я прочитал всё.

Она подчинилась.

Внутри что-то ликующе взорвалось. Горячая, пьянящая волна торжества хлынула по венам. Она испугалась. Испугалась моих угроз, моего влияния, меня. Она отступила. Отказала Нику, когда он сам просился в проект. Она признала мою власть над ней в этом маленьком, но таком важном вопросе.

Я медленно выдохнул, и на мои губы наползла едва заметная улыбка. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как напряженные плечи наконец расслабляются.

«Отлично, Алиса Витальевна, – прошептал я про себя. – Очень разумное решение. Значит, ты все-таки понимаешь, с кем имеешь дело».

После того, как прозвенел звонок, я спокойно собрал вещи и вышел из класса, не подавая вида.

Чуть позади плелся расстроенный Ник, догнав меня, он бросил с искренним недоумением:

– Что это вообще было? – его лицо выражало полную растерянность.

– Ты о чём? – спросил я, прекрасно понимая, о чём он.

– Новая училка… она как будто специально не взяла меня в проект. Я ей и так и эдак, а она – ни в какую. Что за хрень?

Я усмехнулся, похлопал его по плечу с фальшивым дружелюбием:– Расслабься, Ник. Видимо, Пикассо из тебя не получится. Мир искусства жесток.

Он что-то пробормотал в ответ, но я уже не слушал. Пусть варится в своём недоумении. Главное – она сделала так, как я велел.

––

После обеда я привычно отправился на пробежку. Бег – мой способ убежать от самого себя, очистить разум от навязчивых мыслей. Надел чёрные спортивные штаны, тёмно-серую кофту, вставил наушники – и побежал по знакомой тропинке вокруг пансиона.

Воздух был прохладным и свежим, листья уже начинали желтеть. Я наращивал темп, пытаясь сосредоточиться на ритме дыхания, но мысли упрямо возвращались к ней, к её взгляду, холодному и вызывающему.

И вот, за одним из поворотов, я увидел их. Сначала – просто силуэты вдалеке, но сердце сжалось ещё до того, как мозг распознал детали. Я замедлил шаг, свернул с тропы и спрятался за толстым стволом старого дуба.

Картина, что открылась моим глазам, ударила по нервам с такой силой, что я чуть не задохнулся. В белоснежной ажурной беседке, словно на иллюстрации к дешевому роману, сидели они. Алиса и этот… физрук. Вадим. Она – вся в светлом, с тем самым предательским пучком, что я срывал вчера. Он – развязный, улыбающийся своей дурацкой, слишком широкой улыбкой.

Они пили чай. Сидели так близко, что его колено почти касалось её ноги. Она смеялась, запрокинув голову, и этот звук, который я не мог слышать из-за музыки в наушниках, я отчаянно представлял – звонкий, свободный, настоящий. Тот самый смех, которого она никогда мне не дарила. Для него она была просто Алисой. А для меня – вечной загадкой и проблемой.

Внутри всё перевернулось. Горячая, слепая волна ярости поднялась от самого желудка, сжимая горло. Мгновенная, примитивная картина вспыхнула перед глазами: я выскакиваю из-за дерева, одним ударом сношу эту дурацкую улыбку с лица физрука, опрокидываю стол, хватаю её за руку…

Пальцы сами собой сжались в кулаки так, что суставы побелели. Дыхание стало частым и прерывистым. Я готов был взорваться, превратиться в чистое, неконтролируемое разрушение.

Но потом… потом до меня донесся обрывок её смеха, и в нём не было ни капли того напряжения, что всегда было в её голосе, обращённом ко мне. И этот звук остудил ярость, как ледяная вода. Он не прошёл, нет. Он превратился во что-то другое – в тяжёлый, холодный камень у меня в груди. Боль. Острая, унизительная боль. Она смеялась с другим. С тем, кто прост, как пять копеек. С тем, кто не носит в себе эту тьму, что пожирает меня изнутри.

И разочарование. Глубокое, горькое. Я думал… что? Что она другая? Что за её холодной маской скрывается что-то настоящее? Нет. Она такая же, как все. Порочная. Готовая улыбаться первому встречному, пока я сгораю в огне собственной одержимости.

Жестокость проснулась во мне с новой силой. Не слепая, а холодная, выверенная. Я хотел не просто избить этого физрука. Я хотел заставить её страдать. Увидеть слёзы на её лице. Унизить её так, чтобы она никогда больше не смела улыбаться другому. Чтобы она поняла, что её место – не на этой идеальной картинке, а в моём мире, в моей тьме.

Я глубоко, с усилием вдохнул. Пахло влажной землёй, корой и увядающей листвой. Вдох. Выдох. Ещё раз. Первая, ослепляющая волна ярости отступала, оставляя после себя не пепел, а сталь. Холодную, острую, готовую к бою..

Я резко развернулся и побежал прочь, вглубь парка, оставив их идиллию нетронутой. Но теперь внутри горела не ярость, а решимость. Жестокая, безжалостная. Я превращу её смех в рыдания. Её улыбку – в маску страха. Это будет моим величайшим произведением искусства.

Глава 12. Алиса

Чаепитие с Вадимом получилось очень душевным. Он рассказывал о своем детстве в маленьком городке, о том, как впервые пришел в бассейн и понял, что вода – его стихия. О первых победах и горьких поражениях, о смешных случаях со сборной. Он такой простой и открытый, будто прозрачный родник. И я… я не смогла ответить ему той же монетой. Что мне рассказывать? О вечно пьяном отце, чьи крики до сих пор эхом отдаются в памяти? О матери, истощенной двумя работами и безнадежностью? О том, как я пряталась в своем художественном мире, потому что реальный был слишком жесток? Нет. Вместо этого я говорила об искусстве, о факультете, о том самом конкурсе. Вадим слушал с неподдельным интересом, его глаза сияли. Я не хотела флиртовать, не хотела давать ложных надежд – в нем я видела только друга, доброго и надежного.

И вдруг в голове, как навязчивый аккорд, промелькнул другой образ. Колючий взгляд, асимметричная улыбка, шрам над бровью. «Нет, – стала я убеждать себя, сжимая пальцы на коленях, – это не то. Та реакция… это был просто страх. Испуг. Ничего больше».

Вернувшись к себе, я с ужасом обнаружила, что телефон пропал. Я обыскала все – класс, учительскую, столовую, даже беседку, где мы сидели с Вадимом. Ничего. Дешевая модель, никому не нужная в этом царстве роскоши. С безнадежностью в душе я побрела в свою комнату.

Открыв дверь, я испытала жуткое чувство дежавю. Тот же густой, удушливый запах – табак с ванилью, его запах. Только на этот раз он не лежал на кровати, а сидел на моем стуле посреди комнаты, развалившись с таким видом, будто это его законное место. Нога за ногу, поза максимально расслабленная. А в его руках… мой телефон. Он листал что-то на экране, его лицо было освещено холодным сиянием дисплея.

Кровь ударила в виски. Я уже не спрашивала, как он попал сюда. Теперь меня жгло другое.

– Казимир, – мой голос прозвучал хрипло, – твоя наглость переходит все границы. Сначала ты вломился в мою комнату. Теперь ты украл мой телефон. Я его везде искала. Отдавай. Сейчас же. И уходи.

Он медленно поднял на меня глаза. В его взгляде не было ни смущения, ни страха. Только холодное, хищное любопытство.

– Украл? – он поднял бровь, и шрам над ней изогнулся. – Я нашел его в коридоре. Лежал себе бесхозный. Решил вернуть законной владелице. А пока ждал… – он бросил взгляд на экран, – решил поближе познакомиться. Очень познавательно. Особенно переписка с тем… физруком. Очень душевно. Прямо братская любовь.

Он произнес это с такой ядовитой насмешкой, что по коже побежали мурашки. Он читал мои сообщения. Влезал в мою личную жизнь.

– Отдай телефон, – прошипела я, делая шаг вперед. Руки дрожали, но я сжала их в кулаки. – И убирайся.

Казимир не двигался. Он лишь улыбнулся – медленной, уверенной улыбкой, от которой стало жутко.

– А что, если я не хочу убираться? Что сделаешь? Позовешь своего нового друга? – он встал со стула, и комната вдруг стала тесной. – Ты ведь ему не расскажешь о наших… маленьких секретах? О том, что происходит в этой комнате, когда никого нет?

– То, что происходит у нас с Вадимом, тебя, Соколовский, не касается! – выпалила я, дрожа от ярости и унижения.

От этих слов взгляд Казимира помутнел, словно на него опустилась черная пелена. Его лицо исказилось от чего-то первобытного и опасного.

– А фотографии-то какие в белье сделала, – прошипел он, и каждый звук был будто отточенным лезвием. – Строишь из себя скромницу, а сама только так жопой крутишь перед зеркалом. Для физрука, должно быть, такую коллекцию готовишь?

Что-то внутри меня оборвалось. Белая, ослепляющая ярость поднялась волной, сметая все остатки страха и осторожности. Я не помнила, как оказалась перед ним, вырвала телефон из его рук и со всей силы ударила его по лицу. Звук пощечины прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты.

Голова Казимира лишь чуть качнулась от удара. Он даже не пошатнулся. Медленно, почти лениво, он вернул голову в прежнее положение, его темные глаза, горящие холодным огнем, приковались к моему лицу. На его щеке проступал красный след от моих пальцев.

– Можешь не стараться, – его голос был тихим, но каждое слово впивалось в кожу, как игла. – Я уже переслал их себе. Все эти… трогательные кадры.

Он улыбнулся. Это была не ухмылка, а медленная, хищная гримаса, полная абсолютной власти и обещания боли.

В руке я сжимала свой телефон, но он вдруг стал казаться невероятно тяжелым. Холодный ужас, гораздо более пронзительный, чем любая ярость, сковал меня. Он не просто видел их. Он украл их. Он забрал самое личное, самое уязвимое, что у меня было, и теперь держал это над моей головой, как дамоклов меч.

– Но их никто больше не увидит, если ты выполнишь мое условие, – он сверкнул белозубой улыбкой, в которой не было ни капли тепла.

Сердце упало где-то в районе желудка. Чего он хочет теперь.

– Что ты на этот раз хочешь? – голос прозвучал чуть хрипло. – Чтобы кто-нибудь еще не участвовал в конкурсе?

– Ну что ты, – он усмехнулся, делая шаг ко мне. – Это будет слишком просто за такой-то компромат.

Воздух в комнате стал густым и тяжелым. Я чувствовала каждый его вздох.

– Ну а чего ты хочешь? – спросила я, все еще не понимая, но уже чувствуя леденящий ужас где-то глубоко внутри.

Он остановился в паре сантиметров от меня. Так близко, что я чувствовала тепло его тела и запах его парфюма, который теперь казался удушающим.

– Ты справишься без особых усилий, – его голос стал тихим, интимным, и от этого по спине побежали мурашки. – Просто отсоси мне. Прямо сейчас. И я удалю фото.

Слова повисли в воздухе, густые, непристойные, обжигающие. Сначала я просто не поняла. Потом поняла – и мир перевернулся. Все внутри оборвалось, уступив место пустоте, а потом – волне жгучего, всепоглощающего стыда и унижения. Это было за гранью. За гранью всего, что я могла представить.

Я смотрела на его улыбку – красивую, уверенную, бесчеловечную – и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Он не просто угрожал. Он стирал все границы, превращая меня из человека в предмет, в услугу.

Горло сжалось. В глазах потемнело. Я стояла, не в силах пошевелиться, пытаясь осознать глубину этого падения.

И тихо, почти беззвучно, прошептала:– Ты… сумасшедший…

Но в его глазах я читала лишь холодную уверенность. Он знал, что держит меня на крючке. И наслаждался этим.

– Это уголовное дело, – голос предательски дрожал, выдав всю мою беспомощность. – Ты выкрал личные данные, шантажируешь меня, тем более заставляешь делать… – Я не смогла договорить до конца. Слова застряли в горле комом стыда и унижения.

– Не делай такой невинный вид, – его голос был холоден и спокоен. – Я уже не куплюсь на это после увиденного. У тебя есть два варианта. Выбор за тобой.

От его непреклонности сжалось сердце. Это был уже не дерзкий ученик, а расчетливый противник, знающий всю свою силу.

– Я расскажу директору! – сорвалось у меня на крике, последняя попытка найти защиту, опереться на систему.

Он рассмеялся – коротко, сухо, без тени веселья.

– Представляешь, эти фото увидят твои коллеги. Родители учеников. Директор. – Он делал паузу после каждого слова, вгоняя их в меня, как гвозди. – Твоя карьера закончится, прежде чем началась. Ты думаешь, кто-то поверит, что это не ты их мне прислала? Соблазнила ученика, а теперь пытаешься отвертеться? Здесь все решают связи и репутация. А у тебя нет ни того, ни другой.

Его слова обрушились на меня всей своей тяжестью. Я ощутила свою безысходность, как физическую боль. Он был прав. Все было на его стороне – система, школа, его статус, его имя. Я была одна. Одна против всего этого хорошо отлаженного механизма власти и привилегий.

Почувствовав, как земля уходит из-под ног, я отступила назад, пока не наткнулась на край стола. Больше не было сил ни на крик, ни на сопротивление. Только леденящая пустота и осознание полного поражения. Мир сузился до четырех стен этой комнаты и до его торжествующего взгляда, видящего мою капитуляцию.

Тишина в комнате стала густой и звенящей. Он выиграл. Я проиграла. Все аргументы, вся мораль, вся ярость – все рассыпалось в прах перед холодной реальностью его власти. Я медленно, как во сне, опустилась перед ним на колени. Паркет был холодным через тонкую ткань юбки.

Казимир смотрел на меня сверху, и в его глазах не было торжества. Была лишь напряженность. Он расстегнул ширинку – щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине. Он достал свой член. Он был возбужден, твердый и бледный на фоне темной ткани брюк. Внутри все сжалось от протеста и стыда, но где-то глубоко, предательски, шевельнулось что-то теплое и влажное, противоречащее ужасу происходящего.

«Делай», – его голос был тихим и властным.

Я закрыла глаза, пытаясь отстраниться, уйти в себя. Но запах его кожи, смесь табака, ванили и чего-то чистого, мужского, ворвался в меня. Я почувствовала головку его члена у своих губ. Они были сухими и не слушались. Я сделала первое, неуверенное движениe, прикоснувшись к нему кончиком языка. Кожа была удивительно нежной и гладкой. Солоноватый вкус предэякуляции смешался со вкусом собственных слез.

Он не дергал меня за волосы, не торопил. Он просто стоял, дыша ровно и глубоко, наблюдая. Я попыталась взять его в рот. Челюсти сразу свело. Он был больше, чем я предполагала. Я почувствовала, как он упирается в нёбо, и меня тут же захлестнул рвотный спазм. Я отпрянула, давясь и кашляя, слезы текли по лицу ручьями, смешиваясь со слюной.

«Не торопись», – сказал он, и в его голосе не было ни злорадства, ни поощрения. Была лишь та же ледяная решимость. – «Но кончу я тебе в рот. И ты все проглотишь. Это часть нашего… соглашения».

Я снова попыталась, сквозь спазмы и слезы, заставляя себя. Мир сузился до этого акта, до физиологии, от которой некуда было деться. Я сосредоточилась на ритме, на ощущениях, пытаясь отключить мозг. И странно, по мере того как тело привыкало, рвотные позывы стали слабее. Я нашла какой-то свой, неумелый ритм. Вкус его плоти стал почти привычным, а вид его напряженного члена вблизи больше не вызывал отвращения – лишь горькое, унизительное осознание собственной покорности.

Я чувствовала, как его дыхание становится чаще, как мышцы на его животе напряглись. Его рука легла мне на затылок, не давя, просто обозначая присутствие, контроль.

«Сейчас», – предупредил он хрипло.

Я не успела ничего понять, как теплая, густая жидкость хлынула мне в горло. Я сглотнула рефлекторно, давясь и кашляя, но выполнила приказ. Это был соленый, специфический вкус, окончательно ставивший крест на моем достоинстве.

Он вышел из меня, и я осталась на коленях, опустошенная и униженная, вся в слезах. Я не смотрела на него, не могла.

Глава 13. Алиса

На следующий день я слонялась по школе как призрак. Тело было тяжелым, будто налитым свинцом, а внутри – пустота, выжженное поле. Я чувствовала себя использованной. Не просто униженной, а именно использованной, как одноразовый предмет, функцию которого выполнили и выбросили. Каждое прикосновение одежды к коже казалось грубым, напоминанием о вчерашнем. Я мылась сегодня утром до красноты, но ощущение его рук на затылке, его запаха, его… вкуса – въелось под кожу, стало частью того отвращения, которое я теперь испытывала к самой себе. Я была не учителем, не художником, а всего лишь телом, которое принудили к акту покорности. И с этим знанием приходилось жить.

Сегодня был урок в его классе. Сама мысль о том, чтобы снова увидеть его, вызывала тошноту. Я не знала, как переживу это. В голове рисовались картины: он будет сидеть с той же наглой, торжествующей ухмылкой, будет смотреть на меня влажным, оценивающим взглядом, показывая всем видом, что он хозяин положения, что он взял верх. «Что я ему сделала? – бесконечно крутилось в голове. – За что?» Были мысли притвориться больной, не пойти. Но это было бы бегством. И он, несомненно, засчитал бы себе еще одно мое поражение.

Мне не хотелось ничего. Даже идея для конкурса, которая еще вчера зажигала во мне огонек, теперь казалась пеплом. Единственное желание – спрятаться. Исчезнуть. Чтобы эти стены поглотили меня, и никто никогда не нашел.

Я тянула до последнего, пока не прозвенел звонок, и лишь тогда, на негнущихся ногах, вошла в класс. Мне казалось, что все уже знают. Что каждый шепот, каждый приглушенный смешок – обо мне. Что они все смотрят и думают: «Вот она, та самая, которая…» Мне мерещилось, что они восхищаются Казимиром, его «подвигом».

Но, проходя к своему столу, я не увидела ничего необычного. Обычный шум, обычная суета учеников. И он… он был на месте. Но он не ухмылялся. Он не смотрел на меня вообще. Его взгляд был упорно устремлен в тетрадь. Он выглядел… изможденным. Будто не спал всю ночь или пробежал марафон. И сегодня он был в строгой форме пансиона, что было для него редкостью. Его обычно идеально уложенные волосы были небрежными, а поза выражала скорее желание провалиться сквозь землю, чем доминировать.

Это было не то, чего я ожидала. Это сбивало с толку, нарушало все сценарии моего страха.

У меня не было ни сил, ни желания вести урок. Голос бы меня подвел, а смотреть в их лица, особенно в его, было невыносимо.

– Откройте учебники на странице сорок пять, – сказала я, и мой голос прозвучал плоским, безжизненным эхом. – Самостоятельная работа. Прочтите материал и выполните задания.

Я села за учительский стол, уставившись в одну точку на столешнице, пытаясь стать невидимкой. Внутри все было онемевшим. И странное дело – по мере того как урок тянулся, у меня начало возникать ощущение, будто Казимира в классе и нет. Его физическое присутствие не давило, не излучало той разрушительной энергии, что была раньше. Он был тихим, почти невидимым.

«Неужели ему… стыдно?» – мелькнула мысль, но я тут же отбросила ее, с силой, граничащей с яростью. «Да нет, не может быть. У него нет ни стыда, ни совести. Это просто новая игра. Более изощренная. Он притворяется, чтобы сбить меня с толку, чтобы я расслабилась».

Но даже эта мысль не могла полностью заглушить крошечный, едва заметный сдвиг. Картина не складывалась. Палач внезапно отказался от своей роли, и это было страшнее, чем если бы он продолжал мучить меня открыто. Потому что это не вписывалось в логику ненависти. А все, что ее нарушало, было опасно.

В таком оцепенении, словно под толстым слоем льда, я провела все свои уроки. Тело двигалось на автомате, голос звучал чужим и плоским, а мысли упорно цеплялись за одно и то же: пустота, стыд, горечь. Я не думала об искусстве, не думала о будущем, не думала ни о чем, кроме всепоглощающего желания – исчезнуть.

Когда последний звонок огласил коридоры, я, как лунатик, побрела к себе в комнату. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, и я на мгновение замерла, прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности, пытаясь отдышаться, собрать в кучу свои разрозненные части.

И только тогда я заметила. Воздух в комнате пахнет по-другому. Не только моими духами и пылью. Пахло деревом, лаком и… краской.

Медленно, почти боясь, я обернулась.

В углу, там, где раньше было пусто, стоял мольберт. Не новый, блестящий, а старый, потертый, явно видавший виды деревянный мольберт. На одной из его ножек была видна глубокая царапина, а механизм регулировки наклона слегка ржавый. Рядом, на аккуратно сложенном стуле, лежала папка с листами плотной бумаги, коробка с углем, набор карандашей разной мягкости и даже небольшая деревянная шкатулка с масляными красками – неброские, но качественные оттенки, те самые, что я любила.

Сердце в груди замерло, а потом забилось с такой силой, что зазвенело в ушах.

Конечно, это он.

Мысль пронеслась острой, ядовитой иглой. Это он. Тот, кто вчера растоптал меня в пыль, унизил до самого основания. Тот, чье прикосновение до сих пор жгло кожу. Он принес это. Зачем? Новая насмешка? Более изощренная форма издевательства? «Вот тебе краски, рисуй свое падение».

Горячая волна ненависти и отвращения подкатила к горлу. Я подошла к мольберту, и рука сама потянулась схватить его, отшвырнуть, разломать эти подлые, лживые дары в щепки. Выбросить в окно, чтобы они разбились о камни вместе с последними остатками моего достоинства.

Но… рука не поднялась.

Пальцы, дрогнув, повисли в воздухе, а потом, почти против моей воли, коснулись шершавой, старой древесины. Она была теплой на ощупь. Я провела ладонью по царапине, будто читая историю этого предмета. Этот мольберт не купили в дорогом магазине для галочки. Его нашли. Где-то на чердаке, в заброшенной мастерской. Его почувствовали.

И краски… Он подобрал те самые оттенки, которые я вскользь упоминала на одном из первых уроков, рассказывая о палитре импрессионистов. Охра, умбра, марс коричневый. Никаких кричащих, кислотных цветов. Только сдержанные, глубокие тона.

Ненависть, яростная и оправданная, столкнулась внутри с чем-то другим. С чем-то теплым, предательским и щемящим. Это был не триумф победителя. Это было… понимание. Он увидел не только мое тело, униженное и подчиненное. Он каким-то извращенным, чудовищным образом увидел меня. Художника. Ту часть меня, которую не смогли убить ни бедность, ни семейные драмы, ни он сам.

Мне стало приятно.

Это осознание ударило с новой силой, вызвав новую волну стыда, но уже другого – стыда за саму себя. Как я могу чувствовать что-то, кроме ненависти, к тому, кто сделал со мной это? Как может кусок дерева и коробка с красками вызвать в опустошенной душе слабый, но живой отклик?

Я стояла, разрываясь между двумя безднами. Бездной гнева, требовавшей разрушения, и бездной странной, болезненной благодарности за то, что меня, пусть таким ужасным, извращенным способом, увидели по-настоящему. Он не дарил мне цветов или драгоценностей. Он подарил мне возможность снова стать собой. И в этом жесте была такая дьявольская, пронзительная точность, что от нее перехватывало дыхание.

Я не выбросила мольберт. Я осталась стоять перед ним, сжав кулаки, чувствуя, как по щекам текут слезы – горькие слезы от обиды и стыда, и в то же время – тихие, сбивающие с толку слезы облегчения. Война внутри меня только начиналась. И этот старый, потертый мольберт стал на ней первым трофеем, значение которого я боялась себе признать.

Глава 14. Казимир

Мне казалось, что после того, как я смог подчинить Алису себе, мне станет легче. Что я получу то, чего хочу, и мне станет на нее плевать. Я думал, что это всего лишь месть – за то, как она восхищалась братом, за ее снисходительный взгляд четыре года назад, за то, что она позволяла себе меня не замечать, ронять. И когда я это сделаю, я почувствую триумф. Окончательную победу.

Но вместо этого у меня перед глазами стоит картина, как она плачет. Тихие, безнадежные слезы. Как ее плечи тряслись, когда она, подавившись, выполняла мое требование. И каждый раз, когда эта картина всплывает в памяти, мне становится нестерпимо больно. От того, что это сделал я. Что я – тот, кто заставил ее плакать именно так.

А когда я увидел ее сегодня на уроке – такую опустошенную, растоптанную, почти прозрачную, – во мне что-то оборвалось. Я понял окончательно и бесповоротно: она никогда меня не простит. Никогда. Между нами теперь лежала не просто пропасть, а выжженная земля, и я сам поджег фитиль.

И подарок… этот дурацкий, старый мольберт, который я с таким трудом нашел и отреставрировал ночью, пытаясь стереть хоть часть своей вины… Она наверняка уже выкинула его. Она ничего не примет от меня. И будет права.

Но с другой стороны… Нечего было крутиться с этим… Да был бы еще с кем! С этим физруком, этим улыбчивым придурком!

Ярость, знакомая и слепая, с новой силой захлестнула меня, сжимая горло и застилая глаза красной пеленой. Она вытеснила боль, стыд, сожаление. Превратила их в чистое, неконтролируемое желание разрушать.

Я резко развернулся и побежал. Не думая, не видя ничего вокруг, только сжатую в камень ярость в груди и одну цель – спортзал.

Когда я ворвался в спортзал, там было подозрительно тихо. Глухая, звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Странно, этот физрук вечно тут околачивался. Я двинулся к его кабинету, и по мере приближения начал различать приглушенные звуки. Неясный гул голосов, прерывистое дыхание, тихий, сдавленный стон.

"Нет. Только не это", – пронеслось в моей голове с такой силой, что ноги на мгновение прилипли к полу. Она не могла. Не могла после всего, что случилось, после того, как я ее… Не могла просто пойти и отдаться этому придурку.

Я подкрался к двери кабинета на цыпочках. Она была приоткрыта на пару сантиметров. Заглянув в щель, я замер.

Вадим сидел на краю своего же стола, откинув голову назад. Его футболка была закатана, а спортивные штаны спущены до колен. А перед ним на коленях, скрывшись от моего взгляда, была женщина. Но это была не Алиса. Это была Олеся Петровна, учительница графики. Ее рыжие волосы растрепались, а лицо, которое я видел лишь с каменным выражением презрения, теперь было искажено страстью. Ее руки цепко впились в его бедра, а он, тяжело дыша, одной рукой сжимал ее плечо, а другой – затылок.

"Вот идиоты", – пронеслось у меня в голове с ледяной, внезапной ясностью. Даже дверь не потрудились закрыть наглухо. Такая самоуверенность. Такая глупость.

Ярость, еще не остывшая, тут же нашла новый выход. Более холодный, более расчетливый. Я отошел на шаг, достал телефон. Экран осветил мое лицо в полумраке пустого спортзала. Я включил камеру, аккуратно навел объектив в щель и сделал несколько четких снимков. Потом включил видео, засняв десятисекундный ролик, где было видно и их лица, и их позы. Компромат. Идеальный, скандальный, беспроигрышный.

Первым порывом было немедленно скинуть это Алисе. Смотри, мол, какой твой «добрый друг» на самом деле. Но палец замер над кнопкой отправки. Нет. Слишком просто. Сливать такой козырь сгоряча – глупо.

Я сохранил файлы в надежную папку, защищенную паролем. Убрал телефон в карман. Приглушенные стоны из кабинета теперь вызывали не ярость, а странное, почти презрительное спокойствие.

"Этот козырь мне еще пригодится", – подумал я, разворачиваясь и бесшумно уходя из спортзала.

Глава 15. Алиса

Прошло две недели. Каждый мой новый день был бледной копией предыдущего. Я без энтузиазма шла на уроки, двигаясь на автопилоте, но где-то в глубине души теплилось понимание: пора брать себя в руки. Пора переходить от слов к делу, ведь сроки уже поджимают. Мы с ребятами несколько раз обсудили и доработали концепцию нашего перформанса для конкурса. Осталась самая сложная часть – практическая реализация.

Казимир вел себя настолько отрешенно и тихо, что я и правда почти не замечала его на уроках. Лишь изредка он вставлял какое-то замечание, но я старалась не отвечать лично ему, обращаясь ко всему классу. Он стал призраком, бесшумной тенью за последней партой.

Я укрепилась в мысли, что Казимир ничего не сделает с моими фотографиями. Скорее всего, он уже удалил их. И вроде бы я должна была чувствовать облегчение, что это преследование окончено. Но в душе грыз червяк сомнения. Может, это уязвленная женская гордость? Он получил то, что хотел, и теперь я ему неинтересна. «А чего ты еще ждешь, глупая?» – с досадой спрашивала я саму себя.

Я пыталась заполнить каждую минуту, чтобы у меня не оставалось времени на саморазрушительные мысли. Моя жизнь свелась к нескольким местам. Мое убежище – оранжерея. Каждый раз, приходя туда, я невольно оглядывалась, ожидая увидеть его вдалеке, стоящим в тени с сигаретой. Но его нигде не было. Я вообще не встречала его вне уроков. Он словно растворился в воздухе.

Я начала ходить в спортзал. Вадим стал моим гидом в этом новом мире. Без его поддержки я бы, наверное, все бросила. Он видел, что со мной что-то не так. «Ты как-то изменилась, – сказал он во время одной из тренировок. – Стала отрешенной и будто все время кого-то ищешь глазами». Я отшутилась, сославшись на усталость от учеников и осеннюю хандру. Он продолжал оказывать мне знаки внимания, но я окончательно поняла – не чувствую к нему ничего, кроме дружеской симпатии. И потому просто делала вид, что не замечаю его попыток сблизиться. Рано или поздно он поймет, что бьется в закрытую дверь.

По вечерам я рисовала на том самом мольберте. Но все мои работы выходили какими-то тусклыми, пронизанными грустью. И однажды, сама не понимая как, я обнаружила, что с листа бумаги на меня смотрит Казимир. Я нарисовала его портрет. И, кажется, передала каждую черточку его лица – асимметричную линию губ, шрам над бровью, тяжелый взгляд. Но на портрете он вышел не злобным, а бесконечно уставшим и печальным. Наверное, моей душе так хотелось верить, что он страдает и сожалеет о содеянном.

Мною овладело желание – разорвать лист, сжечь его, выбросить этот немой укор. Но вместо этого я аккуратно сняла работу с мольберта и убрала в самую дальнюю папку. Я убеждала себя, что поступила так лишь потому, что я художник, а это – мое произведение, и я не вправе его уничтожить.

Вечер выдался на удивление тихим и теплым. Привычные маршруты по территории пансиона – от корпуса к оранжерее, от оранжереи к спортзалу – стали напоминать круги по замкнутому пространству клетки. Тоска грызла изнутри, и мне захотелось уединения, настоящего, такого, где не будет ни единой души. Я свернула с центральной аллеи и направилась в дальний угол кампуса, к старой, полуразрушенной ограде, которую давно забросили и за которой, как я слышала, начинался дикий лес.

Воздух здесь был другим – не стерильным и подстриженным, а густым, влажным, пахло прелой листвой и хвоей. Я шла, вдыхая эту свободу, и почти достигла забора, когда до меня донеслись приглушенные звуки. Не просто шорохи, а сдавленные, успокаивающие слова.

Я замерла, сердце заколотилось с непонятной тревогой. Осторожно, крадучись, как вор, я подобралась ближе и спряталась за толстым стволом старой сосны, сливаясь с вечерними тенями.

По ту сторону полуразрушенного забора, в небольшой промоине между камнями, сидел Казимир. И перед ним, пожирая что-то из его рук, был пес. Но какой это был пес… Худая, грязная дворняга, с вытертой шерстью на боках и следами явного насилия на морде – один глаз был закрыт старой кровяной коркой, а ухо разорвано. Он жадно ел, но все его тело дрожало от страха и недоверия.

И Казимир… Казимир говорил с ним. Его голос, который я слышала только жестким, насмешливым или властным, теперь был тихим, бархатным, полным безграничного терпения.

– Тихо, тихо, дружок… Никто тебя здесь не тронет. Видишь? Вся твоя. Ешь, не бойся.

Он не пытался его погладить, понимая, что любое резкое движение спугнет измученное животное. Он просто сидел на корточках, подставляя ладонь с едой, и говорил. Говорил без умолку, эти тихие, бессмысленные для постороннего уха слова, которые были похожи на заклинание, на попытку заговорить чужую боль.

Эта картина отпечаталась в моем сознании с такой силой, что я перестала дышать. Я не могла поверить своим глазам. Это был тот самый человек, который несколько недель назад с холодной жестокостью унизил меня, сломал, использовал? Тот, в чьих глазах я видела только лед и презрение? Теперь в них была лишь усталая, бесконечная нежность и понимание. Он смотрел на этого пса не как на животное, а как на равное себе страдающее существо.

Я отступила, стараясь не производить ни звука, и быстро пошла прочь, пока он меня не заметил. Но уйти было проще, чем стереть увиденное.

Весь вечер эта сцена стояла у меня перед глазами. Я ворочалась в кровати, пытаясь совместить в голове два абсолютно разных образа: Казимира-мучителя и Казимира-спасителя. И чем больше я думала, тем больше вспоминала обрывки прошлого. Его детство в тени идеального Михаила. Вечные сравнения, холодность родителей, его роль «второго», «неудачного» сына. Он рос в мире, где любовь и внимание, казалось, нужно было завоевывать, отбирать, доказывать свою значимость через силу и власть. Его жестокость по отношению ко мне была ужасной, непростительной. Но теперь я видела, что это был единственный язык, который он знал. Язык, на котором с ним разговаривали всю его жизнь. Язык силы, доминирования, унижения. Он не умел просить. Он умел только брать. Он не знал, как выразить интерес или привязанность, не превратив их в борьбу за власть.

И в этот момент, к собственному удивлению, я почувствовала не просто гнев. Я почувствовала… сострадание. Острая, колющая жалость к тому мальчишке, которым он когда-то был, и к тому запутавшемуся, жестокому юноше, которым он стал.

Да, это ни на йоту не отменяло того, что он сделал. Рана на моей душе все еще кровоточила, и я злилась на него, злилась по-прежнему сильно. Но теперь эта злость была смешана с чем-то гораздо более сложным. Я начала видеть в нем не монстра, а очень травмированного, одинокого человека, который, как и тот пес за забором, был изранен и научился только кусаться в ответ на протянутую руку. И так же, как тому псу, ему, возможно, нужен был кто-то, кто проявит терпение и не испугается его укуса.

Глава 16. Алиса

Моя целеустремленность в конце концов взяла верх над отчаянием. Собрав волю в кулак, я заставила себя подняться, отряхнуться и сделать то, что было необходимо. Я не могла позволить себе провалить участие в конкурсе – слишком многое было на кону. Собрав себя по крупицам, я совершила первый решительный шаг и заказала все материалы для нашей задумки: специальную смолу, листы оргстекла, насыщенные пигменты, тонкие инструменты для гравировки – все то, что должно было воплотить нашу идею «Классики в осколках» в реальность. Счет был немаленький, но я лично перепроверила смету и отправила запрос в бухгалтерию, получив одобрение Арсения Викторовича. Казалось, ничто не может помешать.

Помеха нашлась там, где я не ждала.

День, когда должны были прийти материалы, настал. Их не было. Я позвонила в снабжающую компанию.

«Мы отправили все вовремя, – заверил меня менеджер. – Но нам сообщили, что внутренняя служба доставки пансиона задерживает разгрузку. У них, видите ли, приоритеты другие».

«Какие приоритеты?» – не поняла я.

«Поставка новых компьютеров и оргтехники для административного корпуса. Ваш груз ждет своей очереди».

Оргтехника. В то время как у нас был жесткий дедлайн по конкурсу. Это пахло саботажем.

На следующем уроке в одиннадцатом классе, где я должна была начать с ребятами практическую работу, я пыталась сохранять спокойствие.

«Ребята, с материалами небольшая задержка, – сказала я, чувствуя, как горит лицо. – На этой неделе обязательно все привезем и начнем».

В этот момент дверь в кабинет открылась. На пороге стояла Олеся Петровна, учительница графики, со сладкой, ядовитой улыбкой на лице. В руках она держала папку.

– Алиса Витальевна, я тут мимо проходила, услышала, – начала она, и ее голос звенел фальшивой заботой, предназначенной для ушей всего класса. – Опять проблемы с вашим… проектом? Не переживайте, у новичков так часто бывает. Не рассчитали силы, взялись за слишком амбициозную задачу.

Я сжала пальцы, спрятанные за спиной.

– Спасибо за беспокойство, Олеся Петровна. Все под контролем. Просто технические задержки».

– Технические? – она сделала удивленные глаза и подошла ближе к моему столу. – Милая, я ведь предупреждала Арсения Викторовича, что такие сложные проекты лучше доверять педагогам с опытом. А то ведь и бюджет школы потратить впустую недолго, и учеников подвести. Они ведь так надеются.

Она обвела взглядом класс, и несколько человек заерзали на местах.

– Я не подведу своих учеников, – прозвучало резче, чем я хотела. – И бюджет будет освоен целесообразно.

– Целесообразно? – она мягко положила папку мне на стол. – А я тут как раз вижу ваш заказ. Смола, оргстекло… Дорогое удовольствие для какого-то эксперимента. Может, лучше было взять что-то попроще? Гипс, например? И дешевле, и привычнее. Хотя… – она наклонилась ко мне, понизив голос, но так, чтобы ее все равно слышали первые ряды, – вам, наверное, с вашим-то бэкграундом, гипс и клей ПВА должны быть роднее. Не всем же сразу на шикарные материалы переходить.

По классу прошел сдержанный смешок. У меня перехватило дыхание. Она не просто саботировала заказ. Она пришла сюда, чтобы публично унизить меня, указать на мое «недостойное» происхождение и поставить под сомнение мою профессиональную компетентность в глазах учеников.

Я видела, как Казимир, сидевший на своем месте, уставился в окно, но его плечи были неестественно напряжены. Его кулаки сжались.

– Этот проект утвержден директором, – выдавила я, чувствуя, как предательская дрожь подкрадывается к голосу. – И материалы подобраны исходя из его концепции.

– Ну, раз утвержден… – Олеся Петровна развела руками, снова обращаясь к классу. – Что ж, желаю вам удачи, Алиса Витальевна. Надеюсь, вы успеете. А то как бы ваш… перформанс не превратился в фарс. Она сладко улыбнулась и выплыла из кабинета.

В классе повисла тягостная тишина. Все смотрели на меня. Я чувствовала их взгляды – сочувствующие, любопытные, насмешливые.

– Закончим на сегодня, – прозвучал мой голос, хриплый и чужой. – Скоро… скоро все будет. Займитесь, пожалуйста, эскизами.

Я не смотрела ни на кого, схватила свои бумаги и почти выбежала из класса. Ноги сами понесли меня по коридору, пока я не уперлась в дверь туалета для преподавателей. Заскочив в кабинку, я повернула замок и, наконец, прислонилась лбом к прохладной пластмассе перегородки.

И тогда потекли слезы. Тихо, безнадежно. Я сползла вниз, на корточки, обхватив колени руками. К кому обратиться? Директору? Но Олеся Петровна явно действовала с его молчаливого одобрения или по крайней мере негласного попустительства. Вадиму? Он бы не понял всей подоплеки, да и я не хотела выглядеть беспомощной жертвой в его глазах. Я была одна. Совершенно одна в этой войне, которую я не начинала.

Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Конкурс висел на волоске. А вместе с ним – и мое шаткое профессиональное будущее в «Олимпии». И хуже всего было осознавать, что ее слова, эти ядовитые стрелы, попали точно в цель. В ту самую неуверенность, которую я пыталась подавить. В ту самую девочку из окраины, которая боялась, что ее всегда будут считать не на своем месте.

Через несколько минут я услышала, как дверь в уборную скрипнула, и внутрь кто-то вошел. Я замерла, затаив дыхание, пытаясь сдержать предательские всхлипывания. Бесполезно. В гробовой тишине комнаты мои сдавленные рыдания звучали оглушительно громко. Я услышала осторожные шаги, приближающиеся к моей кабинке, и сердце упало, когда раздался голос – тот, которого я меньше всего ожидала услышать здесь и сейчас.

– Алиса, ты здесь? – его голос прозвучал непривычно тихо, почти неуверенно, без привычной насмешки.

– Казимир? – мой собственный голос сорвался на шепот, прерывистый от слез. – Что ты здесь делаешь? Уходи. Мне сейчас не до твоих игр.

– Не плачь… – он сказал это так тихо, что я едва расслышала. – Это все не стоит твоих слез.

От этих слов, от самого звука его голоса, пытающегося утешать, в груди что-то болезненно сжалось. Горькая ирония ситуации обожгла сильнее слез.

– А что стоит моих слез, Казимир? – выдохнула я, прижимая ладони к лицу. – То, что сделал со мной ты? Так радуйся! Твоим мечтам сбываться – мне еще раз ясно указали, что я здесь чужая. Я завалю этот конкурс, директор меня вышвырнет, и ты наконец получишь, чего хотел – больше никогда меня не увидишь.

По ту сторону двери на несколько томительных секунд воцарилась тишина. Я слышала лишь собственное прерывистое дыхание.

– Не плачь, – снова прозвучал его голос, уже более твердо. – Все будет хорошо. Ты все успеешь.

Больше он ничего не сказал. Я услышала, как его шаги затихли, а затем мягкий щелчок закрывающейся двери подтвердил, что он ушел.

И странное дело – слезы внезапно отступили. Внутри осталась лишь глубокая, сосущая пустота и щемящее чувство грусти от того, как все произошло. Он не смог, да и не должен был утешить меня по-настоящему. Но он был единственным, кто пришел. Единственным, кто услышал и откликнулся. И что-то маленькое и беззащитное внутри меня отозвалось на это слабой, но теплой болью.

Плакать больше не хотелось. Мысли о Казимире, путаные и противоречивые, отвлекли меня от давящей проблемы, словно дав передышку измученной душе. Я вышла из кабинки, подошла к раковине и умылась ледяной водой, смывая следы слез. Вода обожгла кожу, но принесла ясность. В отражении в зеркале смотрела на меня не жалкая жертва, а женщина, которая еще не готова сдаваться. Проблема никуда не делась, но теперь, сквозь трещины в отчаянии, пробился тонкий лучик странной, иррациональной надежды.

Глава 17. Казимир

Я вышел из туалета, и мир вокруг поплыл. В ушах стоял гул, а в груди пылал огонь, такой яростный, что, казалось, он мог испепелить все на своем пути. Каждый ее сдавленный всхлип, который я слышал из-за двери, впивался в меня острее ножа. Как кто-то посмел? Как эта жалкая, ничтожная женщина посмела поднять на нее голос, унизить ее, заставить плакать такие горькие, беззвучные слезы? Да, я… я сам причинил ей боль. Невыносимая тяжесть этого знания навсегда въелась в душу. Но это было между нами. Это была наша война, наше грязное, личное дело. Я был ее монстром, ее наказанием. И никому другому я не позволю прикоснуться к ней даже взглядом. Она была моей болью, моей навязчивой идеей.

Слепая, инстинктивная ярость вела меня, выжигая все остальные мысли. Через пару минут я уже стоял перед дверью кабинета Олеси Петровны. Меня не волновало, есть ли у нее урок. Мне было плевать на все. Мне нужно было сломать ее. Сейчас.

Без стука я врезался в кабинет. Учеников не было. Она сидела за своим столом, развалившись, как королева на троне, нога на ногу, и что-то бурно обсуждала по телефону.

«…Видела бы ты ее лицо!» – долетел до меня обрывок фразы, и этого было достаточно.

Голос мой прозвучал низко и грубо, как скрежет камня.

– Положи. Трубку. Сейчас же.

Она вытаращила на меня глаза, на секунду опешив от такой наглости, но тут же собралась, ее лицо исказилось высокомерной гримасой.

– Я тебе перезвоню, – бросила она в трубку. – Тут один наглец совсем распоясался. – Она положила телефон. – Соколовский, ты совсем охамел! Думаешь, раз твой папочка…

Я не дал ей договорить. Подошел вплотную к столу, наклонился, чтобы наши глаза были на одном уровне.

– Слушай сюда, шкура, – прошипел я, и каждое слово было похоже на плевок. – Ты пойдешь и при всем классе извинишься перед Алисой Витальевной. Четко, ясно и так искренне, как только способна. А пока ты тут мнишь себя хозяйкой… – Я достал телефон, одним движением открыл скрытую папку и сунул экран ей перед носом. – Полюбуйся. Какой ракурс. Какая… выразительная поза. И видео, кстати, имеется.

Она замерла, глаза вылезли из орбит, губы беспомощно задрожали.

– Как думаешь, – продолжал я, наслаждаясь ее страхом, – обрадуется Арсений Викторович, когда этот ролик увидят все родители и ученики? С подписью: «Чем занимаются педагоги "Олимпии" в рабочее время».

Я улыбнулся. Это была холодная, хищная улыбка победителя. Она сидела, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивая, как марионетка.

– Отлично. Значит, на следующем уроке жду твоего выступления. И материалы к тому времени должны быть в классе. Надеюсь, это понятно.

Она снова кивнула, лицо ее было серым, побежденным.

Я развернулся, чтобы уйти, но у самой двери обернулся.

– И да. Фото я не удалю. Это моя страховка. И передай своему… недоделанному кавалеру, – я с силой вытолкнул эти слова, сам удивляясь своей внезапной ревности, – чтобы он больше не приближался к Алисе. Ни на шаг. Даже не смотрел в ее сторону. Иначе вам обоим будет не до смеха. Понятно? Потрудись объяснить ему это доходчиво.

Я не стал ждать ответа, вышел и с силой захлопнул дверь, отчего стена содрогнулась.

Я шел по коридору, и адреналин понемногу отступал, оставляя после себя странную пустоту. Я не планировал ввязываться в отношения Алисы с физруком. Но мысль о том, что она, страдая, может искать утешения в его примитивной, фальшивой доброте, пока он развлекается с другими… это сводило с ума. Я не мог этого допустить. Пусть она боится меня, ненавидит, но ее слезы должны быть только моими. И ее утешение… если оно вообще возможно… оно тоже должно быть моим.

Вернувшись в свою комнату, я без тени сожаления взялся за свой последний архитектурный проект – чертежи нового учебного корпуса для «Олимпии». Четкие линии, строгие формы, идеальные пропорции. Мир, который можно было контролировать. Но сегодня карандаш в моей руке был просто куском дерева. Мысли упрямо уползали в другую сторону. Как она там? Успокоилась ли? Чувствует ли себя по-прежнему одинокой в своих четырех стенах? И… думает ли она сейчас обо мне? Хоть на секунду.

––

На следующий урок к Алисе я пришел раньше нее. У нее вошло в привычку появляться в последнюю возможную секунду – видимо, чтобы минимизировать риск лишних взглядов, моего в первую очередь. Но сегодня в классе уже стояли аккуратно разложенные материалы, доставленные в целости и сохранности. Уголок моего рта дрогнул в подобии улыбки. Значит, выступлению быть. Жду не дождусь, как эта зазнавшаяся особа будет униженно ползать перед Алисой на глазах у всего класса.

Алиса вошла со звонком. Вид у нее был привычно отстраненный, чуть уставший, но я уловил в ее глазах тень грусти. «Не грусти, пташка, – пронеслось у меня в голове с неожиданной нежностью. – Скоро все изменится».

И тут ее взгляд упал на материалы. Сначала лицо вытянулось от изумления и неверия, а потом… потом оно озарилось улыбкой. Самой настоящей, невымученной, сияющей улыбкой, от которой что-то теплое и острое кольнуло меня под ребра.

– О, материалы уже здесь! – воскликнула она, и в голосе зазвенели давно забытые нотки радости. – Какой приятный сюрприз!

– Ну что, тогда мы можем приступать, – быстро сказала она, оправляясь от изумления. – Подходите поближе те, кто задействован в проекте. Остальные могут быть свободны, у вас на это время – самостоятельная подготовка.

В классе поднялась оживленная возня. Кто-то уже схватил портфели, когда дверь отворилась и в кабинет вошла, конечно же, Олеся Петровна.

«Вовремя, – с холодным удовлетворением подумал я. – Еще минута, и большая часть зрителей разбежалась бы».

Взгляд Олеси Петровны метнулся по классу, на мгновение задержался на мне и тут же отпрянул, будто обжегшись. Я видел, как напряглась Алиса, ее пальцы бессознательно сжали край стола, ожидая новой гадости.

– Алиса… Витальевна, – неуверенно начала Олеся, и ее голос, обычно такой звонкий и язвительный, теперь дрожал. – Я пришла… я хотела перед вами извиниться. За доставленные неудобства. Материалы все здесь, и вам теперь ничего не мешает. – Она снова украдкой взглянула на меня, и, встретив мой ледяной взгляд, поспешно продолжила: – Я… я специально саботировала поставку. Я хотела выставить вас в дурном свете. Простите меня. Я очень виновата перед вами.

Она опустила голову, не в силах больше смотреть ни на Алису, ни на класс.

По рядам прошел гулкий шепот. «Ничего себе», «Вот это поворот», «Ну дает». Олеся понимала – к концу дня об этом унижении будет знать вся школа.

Алиса застыла в полном шоке. Она явно готовилась к очередному выпаду, но никак не ожидала публичного покаяния. Растерянность читалась в каждом ее движении, она не знала, что сказать. В итоге выдавила из себя, стараясь сохранить достоинство:

– Хорошо. Идите, Олеся Петровна. Нам… нам пора заняться делом.

Олеся, не поднимая головы, быстро вышла, а за ней, перешептываясь, потянулись и остальные ученики.

Алиса… Алиса преобразилась. Грусть как рукой сняло, ее глаза загорелись тем самым творческим огнем, который я видел в самом начале. Она вся светилась изнутри, захваченная идеей, и в работе была великолепна. Ее энергия подхватывала и несла, мы едва успевали за ее мыслью.

И в этот момент, глядя на нее, на эту хрупкую, но такую сильную женщину, в моей голове промелькнула мысль, от которой перехватило дыхание. Я больше не хочу ее ломать. Мне не нужно ее унижать. Я хочу… я хочу быть рядом. Делить с ней эти моменты – и прекрасные, и трудные. Видеть, как ее глаза горят, и знать, что я хоть как-то к этому причастен.

Но это невозможно. У нас с ней ненависть с первого взгляда. И даже если этот взгляд был ошибочным, мои последующие поступки воздвигли между нами стену, которую уже не преодолеть. Она никогда этого не захочет. И от этой мысли внутри стало так пусто и холодно, что даже вид ее счастья не мог согреть.

Глава 18. Алиса

Я как будто находилась в приятном опьянении, том самом, что накрывает с головой, когда погружаешься в творчество. Адреналин от работы, от воплощения замысла в реальность – нет ничего слаще. И пока что все шло идеально. Ребята, которых я выбрала, были настоящей находкой – талантливые, собранные, горевшие общим делом. В процессе работы даже стена неприязни к Казимиру будто растворилась в концентрации на задаче. И я была вынуждена признать – он гениален. Возможно, лучший в нашей команде. Возможно, даже сильнее меня. Он мог бы справиться со всем этим в одиночку, и в его успехе не было бы ни капли моей заслуги. Меня раздражало это осознание, пробивавшееся сквозь всю обиду, но отрицать очевидное я не могла.

Но сейчас он был не единственным, кто занимал мои мысли. С Казимиром вроде бы все прояснилось – его мотивы, его болезненные методы. Но это публичное унижение Олеси Петровны… Оно не укладывалось в голове. Зачем было так старательно меня подставлять, чтобы потом при всех каяться? Чего-чего, а искренних извинений я от нее точно не ожидала. И главный вопрос – не является ли это новой, еще более изощренной уловкой?

Чувствуя приятную мысленную усталость, я уже было собралась отменить сегодняшнюю тренировку, но вовремя одумалась. Расслабляться было нельзя. Да и Вадим, вероятно, ждал, как обычно. Собрав волю в кулак, я взяла спортивную сумку и направилась в спортзал.

В зале царило привычное оживление – несколько учеников работали на тренажерах. Но Вадима нигде не было видно.

«Странно», – мелькнуло у меня в голове. Я отправилась на поиски, подойдя к его кабинету. Дверь была приоткрыта, и в щель я увидела, как он, ссутулившись, заполняет какие-то бумаги.

На эмоциях от продуктивного дня я распахнула дверь:

– Привет, Вадим! Ты что, забыл про нашу тренировку?

Он вздрогнул, будто его окатили ледяной водой. Помолчал несколько томительных секунд, не поднимая глаз.

– Я больше не буду с тобой заниматься, – его голос прозвучал глухо и отчужденно. – И вообще… не разговаривай со мной и не подходи. Я не хочу проблем.

– Вадим, это что за шутки? – не поняла я. – Каких проблем?

– Каких, каких… – он наконец поднял на меня взгляд, и в его глазах читались злость и отвращение. – Дуру из себя не строй. Я такого от тебя не ожидал. Со мной прикидывалась недотрогой, белой и пушистой, а сама… трахаешься с учеником.

От его слов у меня перехватило дыхание. Это была какая-то полная бессмыслица.

– Какой бред ты несешь? – голос мой дрогнул от возмущения. – Я не сплю с учениками! Кто тебе такое сказал?

– Не ври! – он резко встал, ударив ладонью по столу. – Я знаю всю правду. Этот засранец-мажор, Соколовский, не стал бы так впрягаться за первую попавшуюся училку!

Имя Казимира, прозвучавшее в этом контексте, словно замкнуло электрическую цепь в моем мозгу. Картина все еще не складывалась, но стало ясно – дело нечисто.

– В каком смысле? При чем тут Соколовский?

– Смотрите вы на нее, актриса! – он истерично рассмеялся. – Твой Казимир заснял компромат на меня и Олесю и шантажировал нас этим! Олесю заставил унижаться перед тобой, и теперь над ней смеется вся школа! А мне… мне вообще велел к тебе не приближаться. Моя карьера мне дороже, от этого отморозка чего угодно жди. Да и не нужна ты мне теперь такая…

«Заснял компромат…» Пазл наконец щелкнул, сложившись в уродливую, но ясную картину. Вся ярость, которую я пыталась в себе задавить, хлынула наружу. Казимир. Снова Казимир. Он снова влез в мою жизнь, снова все перевернул с ног на голову. Но и Вадим был не лучше.– Ах вот как! – закипела я. – Меня, значит, окучивал, а сам с другой спал? Поздравляю, молодец!

Я резко развернулась и выбежала из кабинета. Сама мысль о том, чтобы провести рядом с ним еще секунду, вызывала тошноту.– Ты не лучше! – крикнул он мне вдогонку. – А даже хуже!

Я шла по коридору, и каждая клетка моего тела трепетала от гнева. И я знала, на ком мне нужно выместить эту бурю. В кратчайшие сроки я оказалась у двери комнаты Казимира. Меня не волновало, что кто-то может увидеть учителя у двери ученика. Мне были нужны ответы. И он даст их мне. Прямо сейчас.

Я громко постучала в дверь, и Казимир открыл почти сразу. Увидев меня на пороге, он явно опешил. Я, не говоря ни слова, влетела в его комнату и с силой захлопнула дверь за спиной. Дышала глубоко, но часто, ярость все еще клокотала внутри, смешиваясь с чем-то еще, чему я боялась дать имя.

– Казимир, тебе мало того, что ты уже натворил? – выдохнула я, впиваясь в него взглядом. – Ты решил пойти дальше? В твоем послужном списке не хватало преподавателей, которых можно шантажировать?

– А тебе разве не понравилось выступление этой дуры, которая унизила тебя при всех? – парировал он, его глаза сузились. – Нужно было оставить все как есть?

В душе зашевелилось что-то прекрасно-отвратительное. С одной стороны, я понимала, что Казимир снова перешел все границы, но мысль о том, что он сделал это ради меня, будоражила изнутри, согревая то место, что еще недавно было холодным от обиды. Я замялась на несколько секунд, пытаясь скрыть эту предательскую искру.

– Ну, хорошо, допустим, ты действовал из лучших побуждений, – сдалась я, не в силах отрицать странное облегчение, которое принесло его вмешательство. – А что насчет Вадима?

– А что с ним? – Казимир состроил нарочито невинное выражение лица, но в его глазах читалась хитрая усмешка.

– Ты не можешь распоряжаться моей жизнью и решать, с кем мне общаться, а с кем нет.

– Могу, – резко оборвал он, и в его голосе прозвучала стальная уверенность. – И буду.

– Почему? – голос мой дрогнул от нахлынувших эмоций. – Что я тебе такого сделала, что ты не взлюбил меня с первого взгляда?

– А ты не понимаешь? – тише, почти сдавленно, ответил он и сделал несколько шагов ко мне.

Я не отступила, подняв взгляд на его лицо, искаженное странной смесью боли и желания.– Нет, – неуверенно прошептала я.

За две секунды Казимир преодолел расстояние между нами, прижал меня к двери. Его губы грубо прижались к моим, а язык властно ворвался в приоткрытый от шока рот. Он яростно исследовал меня, и я застыла, парализованная этим внезапным натиском. Но я не оттолкнула его. Наоборот, когда его язык коснулся моего, откуда-то из глубины живота потянуло горячей волной. А когда он всосал мой язык в свой рот, по всему телу пробежали разряды тока, заставляя кожу гореть. Я не поняла, как это случилось, но я стала отвечать на его поцелуй. Сначала неумело, почти робко, но, услышав его низкий, гортанный стон, обрела уверенности. Наш поцелуй превратился в неистовый, жадный диалог, в котором слова были не нужны. Я чувствовала, как все мое тело вспыхивает, предательская влага пропитывала нижнее белье. Казимир прижимался ко мне так плотно, что я не могла не почувствовать его твердую эрекцию через слои ткани.

«Как хорошо, что у меня не все так очевидно», – пронеслось в голове смущенной мыслью.

Но Казимир, казалось, читал мое тело лучше, чем я сама. Его рука, до этого лежавшая на моей талии, скользнула вниз. Ладонь, горячая и уверенная, легла на мое бедро, а затем медленно, почти неспеша, двинулась выше, поднимая подол платья. Я замерла, дыхание перехватило, когда его пальцы нашли край моих трусиков. Он не стал срывать их, нет. Он начал водить подушечками пальцев по тонкой, уже влажной от возбуждения ткани, вырисовывая медленные, томные круги прямо над самым чувствительным местом. Каждое прикосновение отзывалось огненной волной, заставляя меня непроизвольно выгибаться навстречу его руке.

Но сквозь нарастающую волну удовольствия, сквозь этот сладкий туман, начала пробиваться ледяная игла осознания. Это неправильно. Все неправильно. И в тот самый миг, когда мое тело уже готово было взорваться, я нашла в себе силы резко отстраниться, оттолкнув его руку.

– Нет! Остановись! Это неправильно!

Я ожидала взрыва ярости, но он отшатнулся от меня, как от огня. В его глазах читалась не злоба, а настоящая, глубокая боль.

– Что неправильно? – его голос прозвучал хрипло. – То, как ты дрожала от моих прикосновений? Или стонала, когда мой язык был у тебя во рту?

– Да! Все это неправильно! – выдохнула я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Я твой учитель, а ты мой ученик. Все. На этом точка. Больше не подходи и не говори со мной ни о чем, кроме уроков.

С этими словами я выскочила за дверь, не оглядываясь. Сердце бешено колотилось, а внизу живота тлел огонь неудовлетворенности, стыдный и навязчивый.

Я заперлась в своей комнате, пытаясь заглушить хаос в душе. Решила лечь спать, надеясь, что сон все расставит по местам. Но сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, и по телу бегали мурашки воспоминаний. И тогда моя рука, будто помимо воли, сама потянулась вниз, под одеяло. Пальцы нашли то самое место, что еще помнило прикосновение Казимира, и повторили его движения. По телу разлилась знакомая волна тепла, еще более сильная и властная оттого, что я сама ее вызывала.

И тогда перед глазами снова возник он. Его темные, пылающие страстью глаза. Непокорные волосы. Даже эта насмешливая, асимметричная улыбка теперь вызывала не злость, а странное, щемящее желание. Я ускорила движения, нажимая на самый чувствительный бугорок, и в голове внезапно, с пугающей ясностью, всплыла картина: я снова стою перед ним на коленях. Но на этот раз мысль об этом не вызывала унижения. Наоборот, от нее по спине пробежал сжигающий трепет, и жар внизу живота вспыхнул с новой силой. Я кончила с его именем на губах, рассыпавшись на тысячи ослепительных осколков.

Странную, смущающую мысль о позе на коленях я поспешно отбросила подальше, как преступную. Но удовлетворенное тело уже расслаблялось, унося в глубокий, безмятежный сон, где не было места ни угрызениям совести, ни сложным вопросам. Только остаточное эхо удовольствия и смутный образ темных глаз, преследующий даже в забытьи.

Глава 19. Алиса

Весь следующий день в «Олимпии» ощущался пустым, и я с удивлением ловила себя на том, что ищу в этой пустоте одно-единственное лицо. Мой взгляд, будто обладая собственной волей, скользил по коридорам, выискивая знакомый острый профиль, высокую фигуру, непринужденно прислонившуюся к косяку. Но его не было. Ни в столовой, где царил натянутый светский гомон, ни в гулкой тишине библиотеки.

И я думала о нем. Не о том жестоком мальчишке, что терзал меня все эти недели, а о ком-то другом – о том, кто подобрал на улице ощетинившегося, голодного пса и тайком носил ему еду. О том, чья ярость обрушилась на Олесю Петровну не просто так, а в ответ на ее удар по мне. Я знала – под маской холодного циника скрывается искалеченный, одинокий мальчик, и от этого знания внутри все сжималось от щемящей, невыносимой жалости.

После уроков, с ногами, налитыми свинцовой усталостью, я побрела к своей комнате. Единственным желанием было сбросить туфли, упасть в кресло и вычеркнуть из сознания навязчивый образ Казимира. Я уже протянула руку с ключом, когда из глубокой ниши возле двери возникла высокая тень.

– Алиса Витальевна?

Я вздрогнула, обернувшись. Передо мной стоял Николай, тот самый одноклассник Казимира. Его ослепительная, тренированная улыбка не достигала глаз, оставляя их плоскими и холодными.

– Николай, вы меня напугали. Что случилось?

– Дело есть. Я все обдумал и считаю, что мое место – в вашей команде на конкурсе, – он сказал это с такой неприкрытой самоуверенностью, что у меня внутри все похолодело.

Я внутренне вздохнула. Еще одна головная боль.

– Команда уже сформирована и работает, Николай. Я не могу вносить изменения на этом этапе.

– Алиса Витальевна, – его улыбка стала шире, слаще, а в глазах застыл стальной блеск. – Я парень способный. И преданный. На меня можно положиться.

Он сделал шаг вперед, грубо сократив дистанцию. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то тяжелым, наглостью и скрытой угрозой.

– Я ценю вашу инициативу, но решение окончательное, – я попыталась обойти его, чтобы открыть дверь.

Его рука легла на косяк, намертво блокируя путь. Мое сердце резко и гулко стукнуло в грудной клетке.

– А я слышал, правила для некоторых – пустой звук, – он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание на своей коже. Его голос упал до интимного, грязного шепота. – Например, для Казимира. Я вижу, как он на вас смотрит. И как вы на него. Между вами что-то есть, да? Не отказывайте себе в удовольствии. Я уверен, что могу быть… не хуже. А может, и получше. Я знаю, как доставить женщине наслаждение.

Ледяная волна прокатилась по моему телу, сковывая мускулы. Я отпрянула, глядя на него с отвращением, смешанным с паническим страхом.

– Николай, немедленно прекратите! Это возмутительно. Уйдите.

– Алиса Витальевна, да мы же взрослые люди, – его улыбка исчезла, а взгляд стал пустым и хищным. – Хватит притворяться. Я знаю, вы не прочь поиграть в такие игры.

Паника, острая и тошнотворная, сдавила горло. Я попыталась оттолкнуть его, но он был сильнее. Рывком он втолкнул меня в комнату, и я, споткнувшись, тяжело рухнула на пол. Дверь захлопнулась с оглушительным щелчком замка. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая все мысли.

– Не трогайте меня! – мой крик прозвучал сдавленно и беспомощно, затерявшись в гуле крови в ушах.

Он навис надо мной, его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Одной рукой он прижал мои запястья к холодному паркету, другой грубо рванул подол платья. Шелк колготок с противным, сухим треском разорвался под его напором. Его прикосновения были чужими, грубыми, оскверняющими. Я пыталась вырваться, но мое тело сковал парализующий ужас. Слезы жгли глаза, в горле стоял ком. Мир сузился до этого чужого, враждебного тела, давящего на меня, до мерзкого, влажного шепота в ухо: «Успокойся, ты получишь свое…»

И вдруг – оглушительный грохот. Дверь с такой силой влетела внутрь, что ее ручка, оторвавшись, оставила в стене глубокую вмятину. На пороге, залитый яростным светом из коридора, стоял Казимир. Его лицо было искажено таким чистым, первобытным гневом, что на мгновение мне стало страшно даже за Ника.

Он не кричал. Он действовал с молниеносной, безжалостной эффективностью хищника. Одним движением он отшвырнул Ника от меня, как надоевшую щепку. Тот, не ожидая такого, с глухим стоном ударился о стену. Но Казимир не остановился. Он был над ним, его кулаки со свистом опускались на тело, на лицо, сокрушая плоть и кости. Это не была драка. Это был суд. Каждый удар сопровождался хриплым, отрывистым выдохом – выдохом палача. Я, все еще лежа на полу, с ужасом и странным, грешным облегчением наблюдала за этой сценой возмездия.

– Твоего лица здесь больше никто не увидит, – голос Казимира был низким и звенящим, как лязг стали. – Собирай вещи. Сволочь. Если через час ты еще будешь на территории, тебя вывезут в багажнике.

Ник, окровавленный и подавленный, что-то пробормотал, пытаясь подняться на дрожащих ногах. Казимир в последний раз пнул его ногой, не для увечья, но с унизительным, ледяным презрением.

– Вон.

Когда дверь закрылась за выползающим Ником, в комнате воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Я сидела на полу, обхватив колени дрожащими руками, не в силах сдержать рыдания, подступавшие к горлу. Стыд, унижение, дикий испуг и пронзительное чувство благодарности – все это смешалось внутри в один тугой, болезненный клубок.

Казимир подошел ко мне. Он не пытался меня обнять. Он медленно опустился на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне, и его дыхание было все еще неровным, срывающимся.

– Все, – тихо сказал он. Это было не утешение, а констатация факта. – Все кончено.

Он встал, подошел к моему столику и с привычными, точными движениями налил в кружку чаю из моего термоса, положил ложку малинового варенья – он запомнил. Он сделал это молча, сосредоточенно, и в этой простой бытовой действии было что-то невероятно умиротворяющее, целительное.

– Пей, – он протянул мне кружку. Мои руки дрожали так, что он помог мне удержать ее, и его пальцы на мгновение коснулись моей кожи. Они были удивительно теплыми и твердыми.

Я сделала маленький глоток. Обжигающе-сладкий чай разлился по телу, оттаивая ледяной ком страха внутри. Я пила, а он стоял рядом, прислонившись к стене, и смотрел в заоконную тьму, давая мне время и пространство, чтобы собрать себя по частям. Он просто был. Присутствовал.

Когда кружка опустела, он взял ее из моих ослабевших пальцев.

– Спи, – сказал он так же тихо. – Он больше не посмеет. Никто.

Казимир помог мне подняться, довел до кровати. Когда я легла, он накрыл меня одеялом, поправив край с той же странной, почти отеческой заботливостью. Его рука на мгновение задержалась на моем плече – тяжелое, теплое, живое напоминание о том, что кошмар позади.

Потом он потушил свет и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я лежала в темноте, прислушиваясь, как мое тело постепенно отпускает напряжение. Запах его одеколона, табака и ванили, и чего-то еще, сугубо его, мужского, все еще витал в воздухе, примешиваясь к запаху страха. И этот знакомый, сложный аромат, который когда-то вызывал раздражение и ужас, сейчас обволакивал, как защитный кокон. Я была на сто процентов уверена: Казимир уже все решил, и этот подонок никогда больше ко мне не подойдет.

Глава 20. Казимир

Я вышел из комнаты Алисы, притворив дверь с почти болезненной осторожностью, будто боялся разбудить хрупкое спокойствие, что наконец опустилось на ее плечи. Внешне – лед. Внутри – извергающийся вулкан, готовый смести все на своем пути. Каждая клетка моего тела требовала мести, кричала о ней. «Добить. Нужно было добить эту гниду, эту мразь, посмевшую прикоснуться к ней своими грязными лапами». Образ Ника, окровавленного и ползающего по полу, не приносил удовлетворения. Нет. Он лишь разжигал ярость, напоминая, что я отпустил его слишком легко. «Ты у меня еще пожалеешь, что вообще родился на свет. Я с тобой еще не закончил. Не закончил».

Мои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Я шел по коридору, не видя ничего вокруг, ведомый одной лишь слепой, всепоглощающей ненавистью. Она была единственным, что удерживало меня от того, чтобы развернуться, вломиться обратно и разбудить ее, чтобы убедиться, что она дышит, что она цела, что этот кошмар не оставил на ней неизгладимых шрамов. Но я не мог. Не смел. Мое присутствие было бы для нее лишь новым напоминанием о насилии. Сначала – моем. Теперь – его. Разница стиралась, оставляя после себя лишь горький привкус общей вины.

Яростно, почти выбивая дверь, я постучал в массивный дубовый кабинет директора. Оттуда донесся спокойный, монотонный голос, казавшийся мне сейчас верхом цинизма:

– Войдите.

Я ворвался внутрь, и запах старой кожи, воска и дорогого кофе ударил в ноздри. Арсений Викторович сидел за своим монументальным столом, и его бесстрастное лицо было освещено холодным сиянием монитора.

– Я требую немедленного исключения Николая, – выпалил я, отсекая все возможные церемонии. Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как обнаженная сталь.

Директор медленно оторвал взгляд от экрана. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по мне.

– Да, надо же. А Николай требует того же в адрес вас, Соколовский, и вашей учительницы Бельской. И его внешний вид, должен сказать, был весьма… красноречив.

В его вальяжной манере, в этом спокойном тоне сквозила такая непробиваемая уверенность в своей неуязвимости, что ярость внутри меня закипела с новой силой. «Он смеет. Смеет равнять ее, ее страх и ее слезы, с синяками этого отброса?»

– А он не рассказал, за что у него теперь такой вид? – мой голос прозвучал тише, но от этого лишь опаснее. – Я снял его с Алисы Витальевны. Он пытался ее изнасиловать. В ее же комнате.

На секунду в кабинете повисла тишина, густая и звенящая. Маска бесстрастия на лице директора дрогнула, сменившись настороженностью.

– Так, стоп. Это уже серьезное обвинение. Вы же понимаете, что подобные… разборки, никому не нужны. Особенно «Олимпии».

«Его "Олимпия". Всегда его "Олимпия". Репутация, имидж, блестящий фасад». Меня чуть не стошнило от этой мысли.

– Именно поэтому, – я сделал шаг к столу, впиваясь в него взглядом, – я и предлагаю вам тихо и аккуратно убрать отсюда Ника. И всё.

– Ну, подождите, – директор откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. – Родители Николая – люди влиятельные. А ваше обвинение, простите, голословно. Я не могу рубить с плеча. Не проще ли… уволить учительницу? Контракт у нее испытательный, года еще не отработала, а проблем уже столько.

В этот момент во мне что-то щелкнуло. Холодная, стальная решимость сменила бушующую ярость. «Нет. Ни за что». Представление о том, что Алиса, пережившая этот ад, будет еще и наказана, лишится всего, а этот подонок останется безнаказанным, было верхом несправедливости. И последняя, эгоистичная мысль пронзила сердце острой болью: «…и я ее больше не увижу». Эта перспектива оказалась страшнее всего.

– Хорошо, – сказал я, и мой голос вновь обрел ледяную твердость. – Тогда я вызываю полицию. Прямо сейчас. Будем давать показания, искать улики – отпечатки, записи с камер, если они есть. Разбираться. Потому что я уверен, если вы уволите Алису Витальевну, эта история все равно всплывет. Но уже в виде громкого скандала. И тогда репутация «Олимпии» будет подмочена куда сильнее. А если мы решим все внутри… есть шанс обойтись без огласки.

Я видел, как он замер, а его пальцы сцепились. Он понимал. Понимал, что я не блефую.

– К тому же, вы забыли про конкурс, – продолжил я, наношая последний, точный удар. – Наша экспозиция готова. Она может принести пансиону победу и серьезный престиж. Если Алиса Витальевна уйдет, наше участие автоматически сорвется. В заявке черным по белому указаны руководитель и состав команды. Без нее мы не имеем права на участие.

Этот аргумент, сугубо меркантильный и прагматичный, казалось, убедил его больше, чем все предыдущие, основанные на элементарной человеческой совести. Его взгляд стал расчетливым.

– Хорошо, – медленно произнес он. – Давайте поступим так. Я отстраняю Николая на время. Отправлю его домой, под предлогом, скажем, семейных обстоятельств. А за это время… я постараюсь урегулировать этот вопрос. Без лишнего шума.

Это была не победа. Это была полумера, временная передышка. Но это было хоть что-то. Хоть какая-то гарантия, что эта мразь не будет мозолить ей глаза своим присутствием завтра же.

– Хорошо. Я вас понял, – я кивнул, мой голос звучал сухо и безжизненно. Я развернулся и вышел, не прощаясь, не оборачиваясь.

Дверь закрылась, оставив меня одного в тихом, пустынном коридоре. Ярость схлынула, оставив после себя тяжелую, давящую усталость и горечь. «Как там мой воробушек? Заснула ли? Не снятся ли ей кошмары, где мое лицо смешивается с лицом того ублюдка?»

Желание вернуться, постоять у ее двери, просто знать, что она там, в безопасности, было почти физическим. Но я не сдвинулся с места. «Все таки не мне ее утешать. Не мне. Я и сам не лучше. Я причинил ей боль, может, не такую грубую, но не менее глубокую. Я не думаю, что я сейчас ей нужен. Да и вообще… когда-либо еще».

Глава 21. Алиса

Ночь была беспокойной и прерывистой, как вспышки боли. Меня бросало в жар, потом пробирала дрожь. В кошмарах, густых и липких, меня преследовало искаженное лицо Николая, его грубые руки, его тяжелое дыхание. Но каждый раз, когда ужас достигал пика, в темноте возникала другая фигура. Казимир. От него исходила не физическая сила, а нечто большее – плотная, почти осязаемая аура абсолютной власти и защиты. В этом искаженном сновидении я не отталкивала его, а, наоборот, прижималась к его груди, и его объятия были не клеткой, а крепостью. Они были такими теплыми, такими… родными. В этом сне я была в полной безопасности.

Резкий, назойливый звонок будильника вырвал меня из этой иллюзии. Я лежала с закрытыми глазами, еще на несколько секунд пытаясь удержать остатки того призрачного тепла, тот мираж заботы. Потом осознание ударило с жестокой ясностью: это был всего лишь сон. Пустота, хлынувшая на место уютной грезы, была почти физически болезненной. И тут я поймала себя на крамольной, пугающей мысли: я хотела, чтобы это была правда. Мне отчаянно хотелось этой самой нежности от него. От Казимира.

«Вряд ли он на такое способен, – тут же отрезала во мне горькая, привычная логика. – Он спас меня не ради меня. Он просто не выносит, когда трогают его игрушки. Я для него – вещь, на которую он наложил свою печать. И никто другой не смеет с ней играть». Эта мысль обожгла изнутри, заставив сжаться сердце.

Чувствовала я себя разбитой, выжатой, как тряпка. Каждая клеточка тела вопила о том, чтобы остаться в постели, спрятаться под одеялом от всего мира. Но долг – штука неумолимая. Тем более, сегодня был урок в его классе. Любопытство, острое и назойливое, шевельнулось внутри поверх усталости. Как он посмотрит на меня? Скажет ли что-нибудь? Спросит, как я? Эта надежда была такой жалкой и такой желанной одновременно.

Я совершила утренний ритуал на автомате: душ, одежда, макияж. Нанесла свой защитный слой безупречности, не изменив ни одной детали в своем учительском обличье. Никто не должен был догадаться, что внутри – треснувший фарфор.

В школе царила иллюзия нормальности. На несколько часов мне даже удалось забыться в рутине, пока не подошло время одиннадцатого класса. Сердце заколотилось глухо и тревожно. Он вошел вместе со всеми, не выделяясь, но его присутствие сразу же изменило плотность воздуха в кабинете. Проходя мимо моего стола, он на долю секунды замедлил шаг. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул по мне – сверху вниз, быстрый, но невероятно интенсивный сканирующий луч. Он ничего не сказал. Просто коротко, почти незаметно, кивнул. И прошел дальше, к своему месту, чтобы больше не смотреть в мою сторону до конца урока.

А я осталась стоять, ощущая, как по спине бегут мурашки. «Что это было? «Я рад, что ты цела»? «Теперь у нас общий секрет»? Или просто формальное «здравствуйте», дань приличиям? Я пыталась выбросить это из головы, напоминая себе о всех его манипуляциях, о том унижении, что он мне причинил. «Он – угроза. Источник боли. Не забывай это». Но мое предательское внимание упрямо возвращалось к его склоненной над тетрадью голове, к напряженным плечам, к той невысказанной силе, что исходила от него даже когда он молчал.

После всех уроков, иссякшая морально и физически, я решила не искушать судьбу и прямым курсом направилась в свою комнату. Там, в тишине, с кистью в руках, я могла бы найти хоть каплю утешения. Но не успела я сделать и пары шагов от кабинета, как меня окликнул резкий, знакомый голос:

– Алиса Витальевна, вас срочно к директору.

– Хорошо, – ответила я, и внутри все похолодело.

Это было связано со вчерашним. Не могло быть иначе. Ладони мгновенно стали влажными и липкими. Я с отвращением вытерла их о складки платья, собираясь с духом, и пошла по длинному коридору, чувствуя, как с каждым шагом тревога сжимает горло все туже.

Перед массивной дверью я замерла на мгновение, делая глубокий, дрожащий вдох. «Ты не сделала ничего плохого. Держись», – прошептала я себе и вошла.

– Войдите, – послышалось из-за двери, и я переступила порог, закрыв его за спиной, словно отсекая путь к отступлению.

Арсений Викторович сидел на своем месте, но на этот раз он не был погружен в экран. Его взгляд, холодный и собранный, был прикован ко мне с такой интенсивностью, что я застыла на месте, как кролик перед удавом.

– Не стойте там, Алиса Витальевна, проходите, садитесь, – его голос был обволакивающе-мягким, фальшивым, как дешевый пластик.

Я молча опустилась в кресло, чувствуя, как под тонкой тканью платья по коже бегут мурашки. «Все. Сейчас он меня уволит. Придумает какую-нибудь удобную формулировку».

– Что же вы, Алиса Витальевна, – начал он, растягивая слова, – только начали свою работу в нашем коллективе, и уже успели ввязаться в… конфликт с учеником?

От этой формулировки меня чуть не подбросило на стуле. «Конфликт?» Ярость, горячая и стремительная, подкатила к горлу.

– Это вы попытку изнасилования называете «конфликтом»? – мой голос прозвучал резко и громко, хотя я изо всех сил старалась сохранить самообладание.

– Подождите, не горячитесь, – он поднял руку, словно унимая капризного ребенка. – Эти скандалы, эти разборки… Никому не нужны. Думаю, вам тоже.

– А особенно – безупречной репутации пансиона, – не удержалась я, и в голосе моем прозвучала едкая усмешка.

– Ну, вы взрослый человек и сами все прекрасно понимаете, – проигнорировал он мой выпад. – Мы хотим решить все миром. Раз уж Казимир Соколовский стал невольным свидетелем этого инцидента, а его родители, как вы знаете, принимают самое непосредственное участие в жизни школы…

Он не успел договорить. В дверь постучали, и без разрешения в кабинет вошел Казимир. Он стоял, напряженный, как пружина, его взгляд метнулся от директора ко мне, оценивая обстановку.

– Казимир, ты вовремя. Я как раз объяснял Алисе Витальевне, как мы поступим. Твои родители выразили желание лично пообщаться с ней и разобраться в этой ситуации раз и навсегда. Однако их график не позволяет им приехать. Поэтому они попросили тебя сопроводить Алису Витальевну в фамильный дом.

Лицо Казимира исказила странная, быстрая гримаса – что-то среднее между яростью, болью и отвращением. А у меня в ушах зазвенело. «Фамильный дом». Эти слова прозвучали как приговор. Я уже бывала в этом холодном, величественном особняке, и одно воспоминание о нем вызывало тошноту. Снова видеть этих людей, этих живых монументов собственному превосходству? Они, которые сломали собственного сына, вбив ему в голову, что он – вечная тень своего брата? Они, которые однажды уже вышвырнули меня из своей жизни, как отработанный материал? Неужели теперь они хотят лично вручить мне увольнение, насладиться моим унижением? Голос директора вывел меня из ступора.

– Так что идите собирайтесь. Много вещей не берите, вы ненадолго.

– А как же уроки? Мои классы? Конкурс? – попыталась я найти хоть какую-то опору.

– Об этом не беспокойтесь. Это уже не ваша забота, – отрезал он, и в его тоне не осталось и тени прежней фальшивой мягкости.

Я медленно поднялась с кресла. Мы с Казимиром молча вышли из кабинета. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то в пустоту, в какую-то свою внутреннюю борьбу.

– Ладно, – тихо сказала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Я тогда пойду собираться. Буду ждать тебя в главном холле.

Он лишь молча кивнул, коротко и резко. И мы разошлись в разные стороны коридора, как два корабля в тумане, несущиеся навстречу неизбежной буре.

––

Я собралась быстро, на автомате, словно отправлялась не в эпицентр личного и профессионального апокалипсиса, а в короткую командировку. В сумку полетели предметы гигиены, зарядка и та самая, потрепанная жизнью книга – мой верный щит от реальности. Она одна не вызывала чувства стыда или страха.

В холле Казимир уже ждал. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне, и я невольно выпрямила спину. На мне было длинное вязаное платье бордового цвета – мягкое, уютное, мое. Я намеренно оставила строгие учительские костюмы в шкафу. Костюмы были моей броней, а сегодня мне отчаянно хотелось просто комфорта, чего-то своего, настоящего, даже если это «настоящее» не стоило и гроша в глазах обитателей того мира, куда я направлялась. Мне было все равно, что это платье – не из последней коллекции модного дома. Время, когда я пыталась подстроиться, притвориться своей в их блестящем, холодном мире, безвозвратно ушло.

Промедлив, он произнес, глядя куда-то мимо меня:

– Надо подождать. Скоро за нами приедет водитель.

Я кивнула, не находя слов. Стоило ли пытаться заговорить? Спросить, чего нам ждать от этой встречи? Обсудить вчерашнее? Но он был напряжен, как тетива лука, готовая сорваться, и я чувствовала, что любое неверное слово может стать той самой последней каплей. Эта поездка была испытанием для нас обоих, и мы несли в себе разный груз: он – свою ярость и, возможно, вину; я – свой страх и унижение. Без лишних слов я опустилась в кресло, раскрыла книгу и с головой нырнула в вымышленный мир, пытаясь отгородиться от надвигающегося.

Через полчаса у подъезда замер черный автомобиль. Казимир, к моему удивлению, открыл мне дверцу. Этот простой жест галантности в нашей ситуации казался странным, выбивающим из колеи. Он сел рядом на заднее сиденье, и почему-то это смутило меня еще больше. Я почему-то была уверена, что он сядет впереди, отгородившись от меня пространством и молчанием. Но он выбрал место рядом.

Машина тронулась, и за окном поплыли, сменяя друг друга, знакомые пейзажи, которые вели к моему старому кошмару. В какой-то момент Казимир, не глядя на меня, протянул один наушник. Я молча взяла его. В ушах зазвучала тихая, меланхоличная музыка – сложная, с грустными, задумчивыми мелодиями. Она не заглушала тревогу, а, казалось, вела с ней тихий диалог, обволакивая душу странным умиротворением. Она была такой же двойственной, как и он сам – спокойной на поверхности, но полной скрытой глубины и боли. Под этот звуковой кокон мои веки начали тяжелеть, и вскоре я погрузилась в сон.

Я проснулась от голоса водителя: «Подъезжаем». И тут же с ужасом осознала, что моя голова лежит на плече Казимира. Я резко отпрянула, как от раскаленного металла, притворяясь, что снова смотрю в окно. Щеки горели от стыда, но там, глубоко внутри, под слоем паники, шевельнулось что-то теплое и предательское. За окном мелькали уже знакомые, ненавистно-прекрасные пейзажи, навевавшие давно забытое чувство собственной незначительности.

Вскоре мы въехали на территорию особняка. Все было таким, каким я помнила: безупречным, величественным и бездушным. Но теперь этот блеск не вызывал у меня ничего, кроме леденящей тоски. Здесь не было места восторгу – только гнетущее чувство дежавю, как будто я попала в ловушку, из которой когда-то чудом выбралась.

Машина остановилась. Мы вышли. Казимир снова подал мне руку, и это простое прикосновение, такое неожиданно бережное, отозвалось в сердце странной, колющей болью. Я замерла у подножия лестницы, словно ожидая, что тяжелая дверь распахнется и нас торжественно встретят. Но особняк молчал, храня свое ледяное безразличие. Казимир, уже поднявшись наверх, обернулся:

– Пошли.

Я послушно пошла за ним, чувствуя, как с каждым шагом по отполированному мрамору сердце замирает. Он толкнул дверь – она не была заперта. Внутри нас встретила та же гробовая тишина. Он провел меня в столовую – просторную, холодную комнату, где когда-то разворачивалась моя наивная сказка. Я все помнила. Каждый стык позолоты, каждую складку на портьерах. Но вела себя так, будто вижу все впервые, стараясь не выдать ни единой эмоцией бурю, бушевавшую внутри.

Навстречу нам вышла женщина в строгой униформе.

– О, Казимир, вы уже приехали. Родители предупредили, что у нас будет гостья из пансиона

– Да, а сами-то где? Что не встречают дорогую гостью? – его голос прозвучал с ядовитой насмешкой.

– У них срочное дело возникло, пришлось уехать. Но они вернутся завтра. Велели поселить гостью в гостевой комнате.

«Целый день. Мне предстоит провести здесь целый день в этом музее собственных неудач», – с тоской подумала я.

– Понятно. Все как всегда, – усмехнулся Казимир, и в его усмешке слышалось горькое привыкание.

Вдруг из глубины коридора донесся голос, от которого у меня похолодело внутри:– Брат, это ты, что ли?

Из-за угла появился Михаил. Его взгляд скользнул по Казимиру, а затем упал на меня, и он замер, будто увидел призрак. Казимир молчал, сжавшись. Я же чувствовала себя абсолютно беспомощной, не зная, как объяснить свое присутствие здесь.

Разрядила обстановку все та же женщина:– О, Михаил, вы тоже здесь! Казимир приехал со своей учительницей из пансиона на пару дней. Пойду, приготовлю вам чего-нибудь вкусненького.

Дальше молчать было уже невозможно

– Привет, Миш, – выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло.

Он будто оттаял, осознав, что я не мираж.

– Алиса? Алиска! Сколько лет… Ты так изменилась. Ты теперь… учительница? – он улыбнулся своей ослепительной, вышколенной улыбкой.

– Да, – коротко ответила я. – Так получилось.

Он стал еще красивее, возмужал. Но глядя на него, я не чувствовала ровным счетом ничего. Ни трепета, ни ностальгии, ни обиды. Передо мной был просто красивый, чужой мужчина. Словно кто-то стер все те восторженные чувства, что я когда-то испытывала, оставив после себя лишь пустоту. Была ли это вообще любовь? Или просто отчаянная попытка ухватиться за соломинку, ведущую в другой, лучший мир?

– Ничего себе получилось! В этот пансион, я слышал, не так-то просто попасть.

– Ну, ты же говорил, что я стану известным художником, – я попыталась рассмеяться, но получилось неубедительно. – Художником не вышло, но я рисую для себя. И преподаю современное искусство.

– Вот это да! Нам обязательно нужно пообщаться. Давай сегодня поужинаем вдвоем? – предложил он с обаятельной легкостью.

Мой взгляд сам собой метнулся к Казимиру. Он сидел за столом, уткнувшись в телефон, абсолютно отстраненный, будто нас не существовало. И странно – в этот момент мне дико захотелось, чтобы он вмешался. Чтобы вскочил, как в четырнадцать лет, с той же язвительной ревностью, и сорвал этот ужин. Но он молчал. И это молчание ранило больнее любых слов.

– Хорошо, – согласилась я, и краем глаза заметила, как у Казимира дернулся уголок губ. «Значит, тебе не все равно? Как бы ты ни старался это скрыть за маской равнодушия», – с горьким торжеством отметила я про себя.

До вечера я просидела в гостевой комнате, но уюта там не было и в помине. Стены, украшенные дорогими гобеленами, давили, напоминая о моем месте – месте временной, сомнительной гостьи. Мои мысли метались, возвращаясь к загадочному отъезду родителей Казимира, к этой странной инсценировке, в которую я попала. Но больше всего они возвращались к нему. К Казимиру.

И вот настал час ужина. Выходя из комнаты и направляясь к Михаилу, я чувствовала, как внутри меня нарастает буря. Я вспоминала его, Михаила, – его робкие ухаживания, его восторженные взгляды и то, с какой легкостью он от меня отказался, стоило родителям приказать. Он был красивой, но пустой оберткой, не имевшей ничего общего с тем сложным, противоречивым, но до мозга костей настоящим человеком, которым был его брат.

И с каждой секундой, с каждым шагом по этому бесконечному коридору, я понимала все яснее и яснее: я не хочу идти туда, куда иду.

Глава 22. Казимир

Я метался по комнате, как раненый зверь в клетке, пытаясь выжечь каленым железом ярости тот образ, что стоял перед глазами: Алиса и Михаил. Они сейчас вместе. Она улыбается ему той самой легкой, непринужденной улыбкой, которой мне никогда не выпросить. Она слушает его гладкие, отточенные речи. Ревность, едкая и слепая, разъедала меня изнутри, превращаясь в физическую боль, сжимающую горло и сковывающую дыхание.

Мысль ворваться туда, сорвать этот дурацкий ужин, была такой же яркой и соблазнительной, как вспышка молнии. Но ее тут же гасило леденящее душу осознание: это ничего не изменит. Она не бросится в мои объятия от того, что я испорчу ей вечер. Насильно мил не будешь. Хотя я отчаянно пытался доказать обратное, и теперь расплачивался за это горьким знанием. Я посмотрел на часы. «Сейчас. Сейчас он, наверное, касается ее руки. Смотрит в ее глаза. А она… а она, возможно, даже сама этого хочет». От этой мысли что-то острое и тяжелое воткнулось мне под ребра, и я сжал кулаки, чувствуя, как дикое желание крушить все вокруг подступает к горлу.

В этот момент дверь скрипнула. Она приоткрылась, и в щели показалось лицо Алисы – бледное, неуверенное.

– Это единственная комната, в которой я не была, – прошептала она, и ее голос прозвучал как выдох.

– Ну так заходи, – ответил я, и мой собственный голос показался мне чужим, напряженным.

Она вошла, словно переступая невидимый порог, и прикрыла дверь, отрезая себя от того мира, где был Михаил, и оставаясь в моем.

– Что случилось? – спросил я, все еще не веря, что она здесь. – Разве ты не должна сейчас быть на ужине с моим братом? – Я старался говорить спокойно, но в каждом слове слышался металлический привкус ревности.

Она посмотрела на меня прямо, и в ее глазах не было ни тени игры или кокетства.

– Мне есть с кем ужинать, – тихо сказала она и сделала маленький, неуверенный шаг ко мне.

Сердце на секунду замерло, а затем забилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Я не ослышался? Она… она имеет в виду меня? Это была та самая фраза, о которой я не смел и мечтать. Все это было слишком хорошо, слишком нереально, чтобы быть правдой. Я ждал подвоха, ловушки, нового витка ее ненависти.

Но Алиса медленно, словно боясь спугнуть тишину, сокращала расстояние между нами. И когда она почти уперлась в меня, то развела руки и нежно, почти несмело, обняла. Ее руки легли на мою спину, а голова нашла убежище у моей груди. Это был не страстный порыв, а что-то гораздо более глубокое и хрупкое – жест доверия, прощения, прикосновение к самой сути.

Я осторожно, боясь разрушить этот миг, обнял ее в ответ, прижимая к себе. Она была такой маленькой и хрупкой в моих объятиях. Когда она подняла на меня глаза, я увидел в них все. Не просто страсть, а целую вселенную: отблески былой боли, дрожащую надежду, бездонную нежность и животный страх перед тем, что мы делаем. В ее взгляде не было ни капли притворства.

Я медленно, давая ей время отстраниться, наклонился и коснулся ее губ. Сначала просто, несмело. Ее губы были мягкими, податливыми. И тогда она ответила. Сначала робко, а потом все увереннее. Ее поцелуй был не взрывом страсти, а тихим, долгожданным признанием. Ее тело прижалось к моему, и я почувствовал, как она вся затрепетала, ощутив мою твердую, болезненную эрекцию через слои ткани.

И тут она сама, движимая внезапной решимостью, потянулась к завязкам моих спортивных штанов. Ее пальцы дрожали, когда она пыталась их развязать. Когда она начала неуверенно стягивать их вниз, обнажая меня, во мне что-то сорвалось с цепи. Страсть, долго сдерживаемая и взлелеянная в темноте, затмила разум, смела все сомнения и страх.

Я подхватил ее на руки – она была такой легкой – и отнес к кровати. Она не сопротивлялась. Напротив, ее руки обвили мою шею, а губы продолжали искать мои в поцелуе, горячие и влажные. Я ждал. Ждал, что она одумается, оттолкнет, назовет это безумием. Я ждал привычного щелчка, возвращающего нас в реальность, где мы – враги. Но этого не происходило. Ее тело говорило «да», ее поцелуй умолял не останавливаться.

Я сбросил с себя остатки одежды, и вот мы лежали голые, кожа к коже. Дрожь, пробегавшая по ее телу, была не от холода. Я покрывал ее лицо, шею, плечи поцелуями, шепча что-то бессвязное – ее имя, слова обожания, проклятия самому себе за то, что не могу быть нежнее. Мои руки скользили по ее бедрам, лаская, подготавливая. Она была вся в напряжении, но не отстранялась, а лишь глубже впивалась пальцами в мои плечи.

И когда я, наконец, нашел вход и медленно, с бесконечной осторожностью, начал погружаться в нее, я почувствовал то, чего никак не ожидал. Внезапное, тугое сопротивление, ее сдавленный, почти болезненный вздох, и та невидимая, но абсолютно физическая преграда, что отделяла невинность от опыта.

Мир остановился. Я замер, опершись на локти, и посмотрел ей в глаза, полные слез, в которых смешались боль, страх и доверие.

– Алиса… – мой голос сорвался. – Ты… это твой первый раз?

Она не смогла говорить, лишь коротко кивнула, прикусив губу, чтобы не расплакаться.

В этот миг все перевернулось. Дикая, эгоистичная страсть отступила, сменившись ошеломляющим, всепоглощающим чувством ответственности. Она отдавала мне самое ценное, что у нее было. Не просто тело, а свою невинность. Доверие, которое я так много раз предавал. Острая, режущая нежность пронзила меня, заставив на мгновение отстраниться.

– Мы можем остановиться, – прошептал я, едва дыша. – Скажи слово, и я остановлюсь.

Она снова покачала головой, и в ее взгляде сквозь слезы читалась непоколебимая решимость.

– Нет… Просто… будь осторожен.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. И снова начал двигаться, но теперь с совершенно иной решимостью. Это было медленно, мучительно медленно. Я следил за каждым ее вздохом, за малейшей гримасой боли на ее лице, готовый отступить в любую секунду. Она вскрикнула, когда барьер поддался, и ее ногти впились мне в спину. Я замер, позволяя ей привыкнуть, покрывая ее лицо поцелуями, смахивая пальцами выкатившиеся слезы.

– Все хорошо, мой воробушек, – шептал я, и это ласковое прозвище впервые прозвучало не как насмешка, а как молитва. – Все хорошо. Я с тобой.

Постепенно ее тело начало расслабляться, принимая меня, и боль в ее глазах стала уступать место чему-то новому – изумлению, любопытству, робкому проблеску зарождающегося удовольствия. И только тогда, чувствуя ее отклик, я позволил себе двигаться, найдя медленный, глубокий ритм, ведомый уже не одной лишь страстью, а щемящим, почти невыносимым чувством, в котором смешались благоговение, вина и та самая, настоящая нежность, в способности к которой я сам в себе сомневался.

Я вглядывался в ее лицо, освещенное лунным светом, и не мог понять, чем я, проклятый и недостойный, заслужил такое чудо. Она не пошла к нему. К идеальному, правильному Михаилу. Она пришла сюда, в мое логово, к тому, кто причинил ей много боли, и выбрала меня.

Мое тело достигло пика, и кульминация накрыла меня с такой сокрушительной силой, что мир поплыл. Это был не просто оргазм; это было землетрясение души. В этом экстазе не было ничего от привычного, почти механического удовлетворения. Это было падение, слияние, полное уничтожение и рождение заново. Я с абсолютной, ослепляющей ясностью понял, чем занятие любовью отличается от простого секса. Это была не физиология, а алхимия, в которой два одиночества, два излома сплавились в одно целое.

Я рухнул на нее, стараясь не давить всем весом, и прижался к ней всем телом, боясь пошевелиться, боясь, что этот миг рассыплется, как только я оторвусь от нее. Я ждал, что она оттолкнет меня, что в ее глазах вспыхнет стыд или раскаяние. Но она… она не оттолкнула. Наоборот, ее руки обвили меня крепче, прижимая к себе, а ее губы коснулись моей шеи в легком, почти неслышном поцелуе. Этот простой жест был для меня дороже всех слов прощения на свете.

Я перекатился на бок, унося ее с собой, чтобы мы лежали лицом к лицу. Наши руки сами собой сплелись, пальцы сцепились в немом обещании, которое мы боялись произнести вслух.

– Ты хочешь кушать? – прошептал я, и мой голос прозвучал сипло и непривычно робко. Этот бытовой, дурацкий вопрос в такой момент был попыткой вернуть хоть каплю реальности, проверить, не сон ли все это.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах, уставших, но спокойных, мелькнула тень улыбки. Она придвинулась ближе, уткнувшись лицом в мое плечо, и ее дыхание было теплым на моей коже.

– Да, – тихо ответила она. – Но давай полежим еще… просто пять минут.

Пять минут растянулись в вечность. Мы лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как наши сердца успокаиваются, сливаясь в один ритм. За окном царила ночная тишина, а в комнате пахло нами – смесью ее сладковатого парфюма, моего одеколона, сексом и чем-то совершенно новым, хрупким и беззащитным – доверием. Усталость, эмоциональное истощение и непривычное чувство покоя сделали свое дело. Наше дыхание выровнялось, веки отяжелели, и мы, не сговариваясь, провалились в сон – глубокий, исцеляющий сон, в котором не было кошмаров, а только тепло друг друга и сплетенные руки, не желавшие размыкаться.

Глава 23. Алиса

– Просыпайся, милочка, давай. Покажи нам всем свое настоящее лицо.

Сквозь сладкую, тяжелую вуаль сна до меня донесся голос – холодный, отточенный и до жути знакомый. Потом чье-то прикосновение, настойчивое и безразличное, встряхнуло меня за руку. Мне так хотелось остаться в том теплом коконе, где не было ничего, кроме его дыхания и запаха его кожи. Но реальность, грубая и безжалостная, властно тянула меня на поверхность. Мое сознание медленно прояснялось, взгляд затуманенно скользил по комнате, пока не наткнулся на утонченную фигуру в идеально сидящем костюме и на лицо с выражением ледяного, брезгливого презрения. Мать Казимира.

Осознание ударило, как удар токсом. Я резко села на кровати, и меня бросило в жар, а потом тут же пробрала ледяная дрожь. Я оказалась голой в постели ее сына. Стыд, жгучий и всепоглощающий, залил меня с головой. Я инстинктивно рванула на себя простыню, пытаясь укрыться, спрятаться от этого пронзительного, оценивающего взгляда. Я обернулась к Казимиру – он спал, его лицо было удивительно спокойным и беззащитным.

– Поздно прикрываться, деточка, – ее голос был сладким, как сироп, и ядовитым, как цианид. – Тут ты поймана с поличным. Нечего из себя порядочную строить. И ведь учительница… Какая трогательная забота о учениках.

Ее слова впивались в меня, как отточенные лезвия. Она была права. Отчасти. Я – его учитель. Я переступила черту, за которую нельзя было заходить. И теперь меня поймали на месте преступления, выставив всю нашу ночь грязным, пошлым адюльтером. Горло сжалось так, что я не могла издать ни звука. Мой взгляд в панике забегал по комнате в поисках одежды – лоскутьев моего достоинства, которые я так легкомысленно разбросала.

В этот момент Казимир зашевелился, его сонное бормотание прозвучало как гром средь ясного неба.

– Мама?.. Что ты здесь делаешь? Выйди. Немедленно.

Но она уже действовала. Она молча, с театральным отвращением, подобрала мою одежду и швырнула ее на кровать прямо на меня.

– Одевайся. И чтобы духу твоего здесь не было. Мы один раз уже тебя выставили, поверь, дорогая, и во второй раз исчезнешь с нашего горизонта, не оставив и следа.

Я, не глядя на нее, с дрожащими руками начала натягивать платье, чувствуя, как ткань прилипает к телу, пропитанному стыдом. Казимир вскочил с кровати, его лицо исказила ярость.

– Мама, как ты смеешь с ней так разговаривать? Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь, что произошло!

– Я знаю все, что мне нужно знать, о таких, как она, – парировала она, не повышая голоса. – Она уже однажды пыталась втереться в нашу семью через Михаила. Тогда нам удалось образумить его. Вижу, теперь, когда с братом не вышло, она решила взяться за того, кто попроще и… податливее.

Каждое ее слово было ударом хлыста. Они не просто унижали меня – они оскверняли все, что случилось между нами этой ночью, превращая нежность в расчет, а доверие – в грязную уловку. Больше всего я боялась посмотреть на Казимира. А вдруг он поверит? Вдруг в его глазах я и вправду увижу отголоски этих слов? Но смотреть было уже невыносимо. Мы и так не могли быть вместе. Теперь – и подавно.

Не дожидаясь его ответа, я выскочила в коридор. Я бежала, не видя ничего перед собой, пока не наткнулась на свою сумку в холле. Натянула сапоги, накинула пальто и выбежала на холодный утренний воздух, словно вырвалась из газовой камеры.

И тут я увидела его. Михаила. Он стоял, прислонившись к столбу, с лицом, на котором читалось разочарование и горькая усмешка. Я попыталась пройти мимо, сделав вид, что не замечаю его.

– Ну что, лисичка Алиса, обвела вокруг пальца моего братца? – его голос прозвучал с фальшивой патетикой. – А я, дурак, вчера тебя ждал.

Я продолжила идти, ускоряя шаг, но его крик догнал меня:

– А мать мне тогда, четыре года назад, все про тебя рассказывала! А я не верил, переживал!

«Переживал? – с горькой, истерической усмешкой пронеслось у меня в голове. – Да, я видела, как ты "переживал" – с дочерью папиного партнера на роскошной вилле в Швейцарии».

Оказавшись за воротами, я приняла единственно верное решение. Мне нужно было бежать. Вернуться в пансион, уволиться и стереть эту главу из своей жизни, как страшный, болезненный сон. Я достала телефон, дрожащими пальцами нашла карту и побрела к железнодорожной станции. Мне повезло – нужная электричка подошла почти сразу. Всю дорогу я сидела, уставившись в одно место, не видя мелькающих за окном пейзажей, чувствуя лишь пустоту и леденящее онемение внутри.

В «Олимпию» я вернулась уже после обеда. Не заходя в свою комнату, я прямым ходом направилась в кабинет директора. Мне было плевать на приличия. Я распахнула дверь без стука.

Арсений Викторович сидел на своем месте и, казалось, совсем не удивился моему появлению. Он смотрел на меня с тем же видом ученого, наблюдающего за предсказуемым экспериментом.

– Давайте без прелюдий, Арсений Викторович, – выпалила я, и мой голос прозвучал хрипло, но твердо. – Вы уже в курсе. Я не могу здесь больше работать. Я написала заявление по собственному. Думаю, вам не нужны лишние разбирательства… как, впрочем, и мне.

– Никто ничего мне не сообщал, – отозвался он спокойно. – Но я так и предполагал, что этим все и закончится. Соколовские никогда не действуют без расчета. После инцидента с тем… учеником, я был уверен, что они не оставят вас в покое. Чувствуется почерк Элеоноры Андреевны. – Он произнес это почти с восхищением.

– Мне некогда, – холодно отрезала я. – Подпишите. Мне еще вещи собирать. Надеюсь, вы не станете препятствовать моему немедленному отъезду?

– Разумеется, не смею вас более задерживать, – он с легкостью подмахнул бумагу. – До свидания.

– Прощайте, – бросила я через плечо и вышла, захлопнув дверь.

В своей комнате я сваливала вещи в одну кучу с какой-то лихорадочной, бессмысленной поспешностью. Все, что было связано с «Олимпией», вызывало теперь тошноту. Лишь одна вещь заставила меня замедлиться. Старый, потертый мольберт. Я аккуратно сложила его, чувствуя, как в горле снова подкатывает ком. Этот кусок дерева был единственным материальным доказательством того, что между нами было что-то настоящее, что-то кроме боли, стыда и гнева.

Час спустя такси увозило меня прочь от этого места, от этой жизни. Я смотрела в окно на удаляющийся пансион, и внутри была не просто пустота. Было чувство горького, окончательного прощания. Не только с тем местом, но и с той наивной, верящей в чудеса девушкой, которая приехала сюда с робкой надеждой. И с темной, мучительной, но единственной по-настоящему страстной любовью, которую она нашла и которую была вынуждена похоронить.

Глава 24. Казимир

Я стоял у окна, сжимая подоконник так, что мои пальцы побелели, и наблюдал, как Алиса, сгорбившись под тяжестью невысказанных обид, почти бегом покидает территорию особняка. В груди что-то острое и тяжелое оборвалось, оставив после себя ледяную пустоту. Это было похоже на то, как будто только что зажженный хрупкий огонек в кромешной тьме моего существования захлестнула волной ледяной воды. И все это – по воле женщины, которая подарила мне жизнь, чтобы сделать ее невыносимой. Моя горячо «любимая» мать. Казалось, ее главная жизненная миссия – выжечь во мне все живое, все, что могло чувствовать.

Мозг лихорадочно проигрывал варианты. Броситься за Алисой сейчас? Бесполезно. Я знал ее – она сейчас вся в стыде и ярости, отравленная словами моей матери. Она закроется, убежит еще дальше. Ей нужно время. А мне… мне нужно разобраться здесь и сейчас. Покончить с этим раз и навсегда. Ярость, горячая и слепая, кипела во мне, но поверх нее нарастало холодное, стальное решение. Я знал, как все исправить. Хотел более изящного пути, но они сами не оставили мне выбора.

Я резко развернулся и вышел из комнаты, настигнув мать в коридоре. Моя рука с силой опустилась на ее плечо, заставляя ее остановиться.

– Что это было за гнусное представление? – мой голос прозвучал низко и звеняще. – Ты специально все подстроила? С самого начала?

Она обернулась, и на ее лице не было ни тени раскаяния, лишь холодное торжество.

– Да, – отрезала она. – Когда я узнала, кто эта ваша «учительница», мне все сразу стало ясно. Жаль, я ошиблась в объекте – думала, она снова попробует вскружить голову Мишеньке, потому и пригласила его. Но она оказалась хитрее – выбрала жертву попроще. Зато Михаил теперь видел ее истинное лицо. И слава богу. Она и тогда, и сейчас – просто мусор, который надо вынести.

Ее слова, такие уверенные и ядовитые, вызывали у меня тошноту.

– Это бред! – прорычал я. – Ты действительно думаешь, она все эти годы только и делала, что строила коварные планы по завоеванию нашей очаровательной семьи? Ты несешь чушь!

Она пристально посмотрела на меня, и в ее глазах вспыхнуло неподдельное изумление.

– А ты серьезно думаешь, что она тебя любит? – она произнесла это с такой искренней растерянностью, словно речь шла о чем-то совершенно невозможном.

Я на секунду замешкался. Любит? Я не знал. Я не мог знать наверняка. Но то, что было между нами этой ночью… Это не было игрой. Это не было расчетом. В ее прикосновениях, в ее доверии, в ее слезах была такая нагота и правда, которых не купишь и не подделаешь. И этого – этой крупицы, этого хрупкого ростка – было достаточно. Достаточно, чтобы я готов был сжечь за него все мосты.

– Куда важнее то, что ее люблю я, – прозвучало тихо, но с непоколебимой твердостью. – И ты в этом убедишься. Где отец?

– В кабинете. Как всегда.

– Отлично. Пойдем.

Она хотела возразить, но, встретившись с моим взглядом, поняла – время уговоров прошло. Она молча последовала за мной.

Я шел по знакомым коридорам, и каждая клетка моего тела восставала против этой показной, мертвой роскоши. Меня тошнило от этого дома. От этих мнимых правил, от этой бутафорской жизни, где у всех роль, а за кулисами – пустота. Они забыли, что они люди. Они разучились любить – друг друга, своих детей. Остались только долг, обязательства, репутация. Ты должен хорошо выглядеть в глазах таких же пустышек. Ты должен подчиняться, чтобы семья богатела. Я ненавидел это. Вся моя жизнь здесь была ложью.

Я распахнул дверь в кабинет отца без стука.

– Послушайте меня. Внимательно и не перебивая, – начал я, и мой голос не дрогнул. – И имейте в виду, я не шучу. Вы оставите Алису в покое. Полностью. Никаких угроз, никаких ударов по репутации, ничего. И меня тоже. Потому что я ухожу. Ухожу из «Олимпии». Да, так, как всегда хотел. Мне восемнадцать, и по закону я свободен от вас. И вы не попробуете ничего предпринять, потому что если вы это сделаете, в сеть уйдут все материалы о том, как вы, дорогой папочка, ведете бизнес. О схемах, об откатах, об уклонении от налогов. Я насобирал достаточно, пока стажировался у вас. Мне от вас ничего не нужно. Только оставьте нас в покое.

Когда я закончил, мать начала метаться по кабинету, ее лицо исказила истерика.

– Ты выбираешь какую-то беспризорницу вместо нас? Родителей, которые растили тебя, дали тебе все!

– Ты хоть слышишь себя? – холодно спросил я. – Для тебя все, кто не вписывается в ваш вымышленный мирок, – мусор. Я устал от вашего высокомерия.

– Ах, ты устал! – закричала она. – Устал от роскоши, от брендов, от прислуги! Что ж, ступай! Прочувствуй, что такое настоящая жизнь! Посмотрим, как долго ты продержишься! Ты приползешь обратно на коленях и будешь умолять нас!

Я больше не мог этого слушать. Этот бредовый сценарий в ее голове вызывал лишь отвращение.

– Я не собака, которую можно взять обратно, – бросил я ледяным тоном и вышел, хлопнув дверью.

В своей комнате я стал собирать вещи. Только то, что куплено на мои деньги. Любимая одежда, ноутбук, часы. Взгляд упал на кровать. Простынь все еще хранила следы нашего тепла. Я откинул одеяло и замер. Несколько маленьких, бурых пятен крови. Свидетельство ее доверия, ее боли, ее невинности, которую она отдала мне. Никто не имеет права на это смотреть. Никто не должен осквернять это воспоминание. С странной, почти ритуальной бережностью я свернул простынь и аккуратно уложил ее в сумку. Это было нечто большее, чем ткань. Это был знак её доверия.

Добравшись до «Олимпии», я первым делом рванул к ее комнате. Стучал в дверь кулаком, отчаянно, умоляюще. В ответ – лишь гробовая тишина, давящая и безнадежная. И тут этот противный, сладкий голос:

– Она здесь больше не работает. Надеюсь, мы навсегда избавились от этого сомнительного элемента.

Я не удостоил Олесю Петровну даже взглядом. Я помчался к директору. Влетел в кабинет, как ураган.

– Что за безобразие! – начал он, но я тут же прервал его.

– На каком основании вы уволили Алису? Что вам наговорили мои родители?

– Алису, – он нарочито подчеркнул ее имя, – никто не увольнял. Она уволилась сама. Ссылалась на ваших родителей. Мне, кстати, любопытно, что такого придумала на этот раз Элеонора Андреевна.

Я отмахнулся. Мне было не до его любопытства. Где ее искать? Адреса я не знал. Но отчаяние рождает находчивость. План сложился в голове мгновенно.

Дверь в архив оказалась незапертой. Сотрудника на месте не было. Сердце бешено колотилось, пока я листал папки, опасаясь, что меня поймают в самый неподходящий момент. И вот оно – ее личное дело. Я сфотографировал адрес. Это была ниточка, ведущая к ней.

На следующий день я ехал по указанному адресу, и с каждым метром нервозность сжимала горло все туже. А вдруг она не захочет меня видеть? Вдруг все, что было между нами, для нее – ошибка, пятно стыда, которое она хочет забыть? Эти мысли глодали меня изнутри, вызывая почти физическую боль. Я никогда в жизни так не боялся. Ни перед важной презентацией отца, ни перед первой дракой. Это был страх потери единственного человека, который имел значение.

Такси уехало, оставив меня одного перед унылым, серым многоквартирным домом на самой окраине города. Я стоял как вкопанный, не в силах сделать шаг. Но отступать было нельзя. Я заставил себя двинуться к подъезду, нашел нужную квартиру и снова замер, на этот раз перед дверью. Пять долгих минут я стоял, собираясь с духом, прежде чем нажать на звонок.

Дверь открыла женщина – уставшая, с потухшим взглядом, но с чертами, отдаленно напоминающими Алису.

– Вам чего? – ее голос вернул меня к реальности.

– Алиса… она здесь? – мой голос предательски дрогнул, выдав все мое напряжение.

– Да, а вы по какому вопросу? – она насторожилась.

– Я из пансиона, – начал я, лихорадочно сочиняя на ходу. – Нам нужно срочно обсудить один совместный проект.

– А Алиса сказала, что у нее отпуск… Ну, если дело срочное… Но ее сейчас нет дома, ушла рисовать в парк, неподалеку. Можете подождать или зайти позже.

– Хорошо, спасибо! – я постарался улыбнуться, а сам развернулся и бросился бежать. Ждать? Ни за что. Ни секунды больше. Я мчался по улице, не чувствуя ног, сердце выскакивало из грути. Каждая секунда промедления казалась вечностью. Я должен был найти ее. Сейчас.

Глава 25. Алиса

Я никогда не знала, что можно тосковать по кому-то с такой физической, почти болезненной силой. Он всегда вызывал во мне вихрь противоречивых чувств: леденящий страх, порочный интерес, трепет перед той бездной, что таилась в его взгляде. Меня, как мотылька на огонь, неудержимо манила его тьма, потому что я смутно угадывала в ней такую же боль, что носила в себе. Но тоска? Тоска – это было что-то новое, щемящее и неуютное. Прошел всего один день, а я чувствовала, будто из меня вынули какой-то жизненно важный орган. Осознание, что, вероятно, я больше никогда не увижу его резкий профиль, не услышу его колючих насмешек, не почувствую его рук на своей коже, – оставляло в груди зияющую, пустую рану.

И эта рана кровоточила сильнее от одной, горькой мысли: а для него все это, выходит, не значило ровным счетом ничего. Он не приехал. Не позвонил. Не бросился вдогонку. Может, он просто понял то, до чего я сама еще не додумалась, – у нас нет будущего. А может, ядовитые слова его матери упали на благодатную почву, и он увидел в нашей ночи лишь грязную интрижку. Я не хотела в это верить, каждой клеткой отчаянно цепляясь за память о его нежности, но реальность – в виде четырех стен моей старой комнаты – была неумолима.

В этой комнате, где пахло детством, бедностью и пылью, мне было тесно и душно. Воздух казался спертым, лишенным того заряда энергии, что витал вокруг Казимира. Я не могла ни есть, ни читать, ни даже просто сидеть. Воспоминания накатывали волнами, парализуя волю: его горячий шепот, тяжесть его тела, удивительная мягкость его губ в поцелуе и та первобытная, всепоглощающая ярость, с которой он защищал меня. И тогда, в ту ночь, с него осыпалась вся броня – высокомерная, язвительная, защитная. Он был настоящим. Раненым, яростным, безумно сложным, но – настоящим. И я, наконец, с болезненной ясностью поняла: все его «гадости» были криком о помощи, искаженной болью попыткой до меня достучаться, единственным способом, который он знал.

Мне нужно было выйти. Вырваться из этой клетки воспоминаний. Я механически натянула старое пальто, взяла этюдник и краски. Я шла в парк не для вдохновения, а как на терапию, надеясь, что привычное дело – переносить мир на холст – поможет упорядочить хаос в душе. Я хотела рисовать осень. Ту самую, что была за окном, – сырую, прощальную, обнажающую суть вещей. Мне казалось, что если я смогу поймать эту хрупкую, увядающую красоту, то, возможно, смогу принять и свою собственную боль, понять ее и отпустить.

Парк встретил меня тишиной и запахом влажной земли. Я нашла укромную скамейку и открыла этюдник, но пальцы не слушались. Я смотрела на желтый кленовый лист, прилипший к мольберту, и видела в нем отражение нашей истории – яркой, порывистой, но такой же недолговечной.

Вдруг чья-то тень упала на белый лист бумаги. Я подняла голову – и сердце остановилось.

Передо мной стоял он. Сумятый, без своей привычной уверенной осанки, с огромным, нелепым и прекрасным букетом в руках. Но это были не цветы. Это был пылающий костер из осенних листьев – алых, багряных, золотых. Он принес мне не банальную роскошь, а кусочек души этого хмурого дня, всю его огненную, прощальную красоту.

– Прошу, просто выслушай меня, – его голос был хриплым, сдавленным. – Да, я… я сделал тебе столько гадостей, что ты не должна меня простить. Никогда. Он сделал паузу, глотая воздух. – Но если ты… если ты дашь нам шанс, то ты не пожалеешь. Я клянусь. Я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Я почувствовал, что и у тебя… что ты ко мне не равнодушна. Я не мог сказать этого раньше, открыться… Я не умел. Я влюбился в тебя, Алиса. Еще четыре года назад. И эта любовь сводила меня с ума. Я не знал, как ее выразить, кроме как доводить тебя, злить, лишь бы ты смотрела на меня, лишь бы ты меня замечала! А ты смотрела на Мишу… Ревность сжирала меня заживо. Я думал… я был уверен, что недостоин тебя. Тогда и сейчас…

Я смотрела на него, на этого «недостойного» мальчишку, который одним жестом – этим букетом из листьев – показал, что видит и понимает меня глубже, чем кто-либо. Все его слова, вся боль, что стояла за ними, обрушилась на меня, и что-то щелкнуло внутри.

Я не дала ему договорить. Я встала, подошла вплотную и, приподнявшись на цыпочки, прижалась губами к его губам. Это был не нежный поцелуй, а глубокий, долгий, полный всей тоски, прощения и надежды, что копились в нас все эти долгие, мучительные недели. Когда мы наконец оторвались друг от друга, запыхавшиеся, я посмотрела ему прямо в глаза, не скрывая больше своих чувств.

– Не говори глупостей, – прошептала я, проводя пальцем по его шраму над бровью. – Ты самый достойный человек из всех, кого я знаю. И я тебя тоже люблю.

Мы стояли, обнявшись, среди шуршащей осеней листвы, и мир вокруг будто обрел новые, яркие краски.

– Что будем делать? – спросила я, прижимаясь к его груди. – Можешь… пожить пока у меня.

Он покачал головой, и в его глазах вспыхнула знакомая, властная решимость.

– Нет. Я сниму для нас квартиру. Нашу. Там не будет призраков из прошлого. Только мы.

Так и случилось. Через неделю мы переехали в светлую, просторную квартиру с большими окнами. Это было наше крепость, наше убежище. Мы были счастливы, как дети, открывая друг в друге что-то новое каждый день – без масок, без игр, без «Олимпии» и давящего веса прошлого.

––

Прошло около месяца. Однажды я вернулась с рынка с полными сумками продуктов. Открыв дверь, я замерла. Казимир стоял посреди гостиной, бледный, скомканный тест на беременность в его руке дрожал.

– Ты что, даже не собиралась мне сказать? – его голос звучал надломленно, в нем читалась не злость, а боль и страх. – Решила просто… избавиться? Понятно. Я же знаю, ты не планировала… это. Хотя бы могла честно сказать.

Мое сердце упало. Он нашел тест в мусоре, тот самый, что я сделала три дня назад в панике и страхе, не зная, как ему сказать, боясь разрушить наше хрупкое счастье.

Я молча подошла к своей сумке, достала оттуда маленькую, изящную коробочку и протянула ему.

– Открой.

Он с недоумением взял ее. Внутри лежала не ювелирная безделушка, а черно-белая фотография. Снимок УЗИ. И в центре этого маленького, таинственного мира четко вырисовывался крошечный силуэт.

Казимир смотрел на снимок, и его лицо преобразилось. Сначала – шок, потом – медленно расползающееся, почти неверующее счастье. Он поднял на меня взгляд, и в его глазах стояли слезы.

– Правда? – он прошептал.

Я кивнула, не в силах сдержать улыбку, по моим щекам текли слезы радости.

– Правда.

Он осторожно, как величайшую драгоценность, поставил коробочку на стол, а потом схватил меня в охапку, закружил по комнате, смеясь и прижимая к себе так сильно, что, казалось, хочет вжать в свое сердце.

– Прости, я дурак, я сразу подумал самое плохое… – он бормотал, осыпая мое лицо поцелуями. – Мы будем родителями… Алиса, ты подарила мне все.

В тот вечер, сидя в обнимку на нашем диване, глядя на первый снимок нашего ребенка, я с абсолютной, непоколебимой уверенностью поняла: все крушения, вся боль, слезы и унижения прошлого были лишь трудной, извилистой дорогой, ведущей к этому моменту. К настоящему счастью. К дому. К семье. К нему. И я знала – впереди нас ждет только свет.