Читать книгу: «Я во всем виновата»

Elizabeth Kay

GUILT TRIP

Copyright © 2025 by Elizabeth Kay

This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© И. А. Нечаева, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Глава 1

– Ну? – прошептал ты.

Снаружи шел снег, белел на фоне ночного неба и таял, падая на асфальт. Ты поднял голову и посмотрел в зеркало заднего вида. Я тоже повернулась.

Оскар привалился затылком к подголовнику. Веки у него отяжелели, на носу выступили капельки пота – как всегда, когда он засыпает, зимой или летом, на солнце или на морозе.

Я покачала головой. Я не могла пока ответить, не хотела начинать, пока мы не останемся вдвоем. Я отвернулась и закрыла глаза. Ревел мотор, воздух с гудением проносился за стеклом. На моих закрытых веках блестели желтые уличные фонари. Я чувствовала запах шишек, сырой одежды и ароматической смеси сухоцветов, которую твои родители держат – или держали – в большой миске в гостиной.

Я знала, что время уже подошло.

– Джесси?

Я открыла глаза и увидела одинокие фары на противоположной стороне дороги. Глубоко вздохнула и попыталась подобрать слова. Я хотела извиниться за то, что вынудила тебя уехать от семьи. Я знала, что твоей матери осталось максимум несколько месяцев – как оказалось, даже недель – и что твой отец умолял тебя приехать домой с братьями на последние выходные. Он беспокоился – и вполне обоснованно, – что она не доживет до конца года.

Я тоже хотела попросить тебя об одолжении, даже более того. Выложить на приборную панель все фишки, заработанные за семь лет брака, и обменять их на одну маленькую вещь. Мне нужно было твое доверие. Я думала не о себе, а о нас. Я хотела вычеркнуть тот день из твоей памяти и оставить свою историю такой, какой она всегда воспринималась: мутной, но безопасной. Мне нужно было, чтобы ты поверил, что не стоит задавать вопросов.

– Ну же, Джесси? – снова прошептал ты.

Я повернулась к тебе.

– Тебе нечего сказать? Совсем?

– Есть. Я просто…

Я знала – в глубине души, – что ты не оставишь это просто так.

– Мне позвонили из полицейского участка, – прошипел ты испуганно, но зло и решительно, – и я говорил с каким-то копом, который, похоже, искал совсем другого юриста. Как будто он ошибся номером. Ему нужен был тот, кто разбирается в уголовном праве. А потом вдруг выяснилось, что он звонит по поводу моей жены. Что он ее допрашивает.

– Я знаю, я…

– Ты – что, Джесси? Ты это сделала?

Стоп. Перезагрузка.

Дышать.

Я чувствовала, что это снова происходит, что синапсы в моем мозгу вспыхивают, загораясь яростью, как эта ярость нарастает и жжение заливает мое тело. Я досчитала от одного до десяти и продолжила считать: одиннадцать, двенадцать, тринадцать.

Я ждала, пока все утихнет.

– Я этого не делала. Я не убивала ее.

– Но ты была там.

– Да, но…

– Как ты там вообще оказалась, Джесси? Ты сказала мне, что… Ты сказала… Ты сказала, что собираешься остаться дома. А теперь на пляже лежит труп, и они звонят мне, потому что моя жена… кто, подозреваемая? И я прямо посреди сраного ужина бросаю на столе воскресное жаркое, выдергиваю сына и еду три часа, чтобы вытащить тебя из тюрьмы под залог!

Ты замолчал. Погладил обеими ладонями руль, вздохнул.

– Ну?

– Я этого не делала, я…

Я еле дышала.

– Я этого не делала, – повторила я в третий раз, как одна из тех музыкальных игрушек, которые твердят одно и то же, пока их не захочется расколотить об пол. – Я не делала этого. Я думала, что после всего, что случилось в прошлый раз…

– Что? – Ты наконец посмотрел на меня. – Что ты имеешь в виду под прошлым разом? Что там случилось?

Я чувствовала их обе: по одной на каждой ладони.

Я походила на статую правосудия с весами в руках, но балансировала не между добром и злом, а между двумя разными смертями. Мне предстояло сделать два признания о двух смертях, происшедших с разницей в двадцать лет: одна – в пик летнего зноя, когда нас еще ослепляло детство, а другая – в это утро, в самый холодный день года, когда мы уже выросли и должны были кое-что знать о жизни.

Я посмотрела на тебя.

– Джесси? – Ты потер лоб ладонью. – Мы?.. Я не понимаю, что происходит. Ты…

До этого мгновения ты никогда не терял дар речи. Ты слишком боялся задавать вопросы вслух. Переживет ли это твой брак? Останется ли твоя жена той женщиной, которую ты знал и любил?

– Пожалуйста, просто выслушай меня. Хоть немного. Позволь мне все объяснить.

Я еще не знала, с чего начать. Не знала, как рассказать о своем участии в двух смертях. Я не могла сказать тебе: да, я была там, на краю обрыва, с которого сегодня утром столкнули женщину, потому что между нами разгорелся жестокий спор. Я кричала на нее прямо перед тем, как она упала, я отказывалась простить ее. Я называла ее ужасными словами – тебе стало бы стыдно, – но только потому, что она этого заслуживала. Я была потрясена, когда она, кувыркаясь, полетела вниз к морю, но не ужаснулась, потому что она заслужила именно такой финал.

Я не могла говорить такие вещи и ждать, что ты меня простишь.

Мне нужно было, чтобы ты сначала понял, как мы оказались в этом месте, почему мою семью запятнали две смерти, происшедшие за два десятилетия. Мне нужно было, чтобы ты понял меня. Понял ту, которая совершала первые ошибки. Я пыталась быть честной, пока мы ехали среди белых снежинок, но я слишком сильно боялась. Я не могла смириться с тем, что наш брак может закончиться, – только не здесь, в машине, где спал наш маленький сын. Я солгала тебе. Теперь я могу это признать. Прости меня.

Это было глупо, правда. Ты всегда был умнее меня.

Я хотела прожить с тобой всю жизнь. Я представляла нас вместе через пятьдесят лет, в саду, с круассанами и кофе, с газетами на деревянном столе, яркий тик которого потускнел до серого. Я представляла тебя, разгадывающего сложный кроссворд, прячущего ручку под тарелкой. Я представляла, как подрезаю розы, а потом сажусь рядом с тобой и подсказываю ответ.

Это была глупая мечта. Любую загадку ты всегда разгадываешь быстрее меня.

Я попробую еще раз.

На этот раз я расскажу все лучше.

Я не буду лгать. Я не подведу тебя.

Но нам лучше поторопиться. У нас мало времени.

Глава 2

Все началось двадцать лет назад. Несколько недель подряд стояла жара – градусов тридцать. Кожу стягивало пленкой из морской соли, засохшего пота и крема для защиты от солнца. Песок постоянно застревал в морщинках на сгибах локтей и между пальцами ног. Каждое утро я собирала волосы в хвост, чтобы они не липли ко лбу и шее. По вечерам было трудно дышать, потому что воздух оставался жарким и густым от колючей пыльцы. Мне было десять лет, почти одиннадцать. Я была уверена в себе – возможно, даже слишком.

Я была самой старшей из нас четверых.

У меня есть младшая сестра.

Мне следовало рассказать о ней много лет назад, когда мы только начали встречаться. Это было бы так легко сделать, когда ты делился историями о своем детстве, о шалостях и хаосе, который творили четверо неуправляемых мальчишек. Я могла бы рассказать о наших проказах, но эти истории ничем хорошим не закончились. Я чуть было не проговорилась спустя пять лет, за несколько месяцев до нашей свадьбы, когда твоя мать пристала ко мне с расспросами. Но все же я сказала, что у меня никого нет.

Лидия, моя сестра, родилась через два года после меня, в тот же самый день.

Я обращалась с ней как с маленькой куклой, неуклюже держала ее на руках, пыталась кормить и переодевать, хотя сама была немногим больше младенца. С тех пор я много раз листала альбомы с многочисленными фотографиями тех лет: мы прижимаемся друг к другу чумазыми щечками, дружно улыбаемся в объектив. Я хранила свою любимую фотографию в ящике прикроватной тумбочки. Мне шесть лет, на мне белые штанишки с оборками, в руке я держу оранжевый шланг. На моей сестре желтый купальник с розовыми бретельками, и капельки воды, как бусинки, усеивают нашу кожу. Мы прижимаемся друг к другу лбами, и тяжелые мокрые пряди наших рыжих волос свисают вниз.

Потом, когда мы остались вдвоем и начали сгибать шланг и отпускать его, она упала в гортензии. Я помню, как она долго пыталась встать и раздавила почти все цветы. Я сказала – и была права, конечно, – что не стоит признаваться, что это могла сделать и кошка. Но она настояла на своем и, всхлипывая, побрела в дом просить прощения.

Думаю, фотография лежит на прежнем месте.

Эмбер, моя двоюродная сестра, родилась через четыре дня после меня.

Она появилась на свет первого сентября, а я – двадцать восьмого августа. Это означало, что нас разделял целый школьный год, и я окончательно стала считаться самой старшей. Но почему-то старше казалась она. Быстрее, умнее, выше. Тем летом у нее немного набухла грудь, а мое тело оставалось мальчишеским. Я носила обтягивающие белые топы и говорила себе, что это бюстгальтеры. В ее присутствии я держалась прямее.

Через месяц или около того я должна была пойти в местную среднюю школу. Она была полна решимости получить стипендию в более модной школе и, если сдаст экзамены и ее проект будет принят, отправиться туда следующей осенью. Для нее было важно оказаться там, где другие ученики – и их родители – разделяли ее стремления.

На этом я остановлюсь, потому что все уже понятно. Она считала себя лучше всех нас. Полагала, что заслуживает большего.

Она заслужила все, что выпало на ее долю, если хочешь знать мое мнение.

У Эмбер была сестра Пейдж.

Пейдж исполнилось всего семь, и она была совсем крошкой.

Хотела бы я сказать, что она была милейшей малышкой, которую обожали и баловали. Но я не стану лгать. Мне не нравилось, как она упивалась своим статусом самой маленькой и самой кроткой. Мне не нравилось, что наши родители – в частности, ее отец – настаивали на том, чтобы мы обращались с ней как с равной.

Каждый год мы проводили вместе, вчетвером, по крайней мере несколько недель. У нас, конечно, были и хорошие дни, пока все не стало плохо.

Какой же бред – никогда не говорить о них, да?

Я еще вернусь к этому. Обещаю.

У нас был коттедж на побережье, так далеко от дома, что казалось, будто это совсем другой мир. Сначала мы проводили там время с бабушкой и дедушкой – они прожили там последние тридцать лет своей жизни, – но после их смерти он достался нашим матерям. Мы продолжали приезжать туда, потому что всем казалось невозможным провести лето в другом месте.

Я и сейчас вижу его таким же, каким он был в то лето: кирпичные стены, увитые плющом и розами, круглая соломенная крыша, деревянные окна, задвинутые ставнями. Я помню заросший сад, вид на море и ощущение того, что снаружи дом всегда казался большим, ярким и красочным. Мы жили вчетвером в одной комнате, и какое-то время это казалось прекрасным, потому что спален в домике было всего три, и необходимость тесниться в таком маленьком пространстве сходила за приключение.

У нас было много традиций, слишком много, чтобы их перечислять, но первой задачей каждого лета была постройка убежища в саду. В тот год я не хотела этого делать, но сестра умоляла меня и говорила, что никто не справится так же хорошо, как я, что без меня все будет не то, и я почувствовала себя нужной. Я вздохнула, делая вид, что меня вынудили, и на следующее утро приступила к работе. Я велела сестре принести деревянную сушилку для белья из чулана и поставить ее между свисающими ветвями плакучей ивы. Младшей кузине пришлось собирать клетчатые пледы в гостиной. Я накинула один из них на сушилку и полезла внутрь, расстилать остальные на земле.

Эмбер на моей памяти никогда ничего не делала, просто наблюдала за нашей работой.

В укрытии было прохладно, несмотря на зной снаружи; спутанные ветки отбрасывали на траву тонкие, холодные тени. Я сняла сандалии и почувствовала под ногами росистую землю. Мне нравилось, что здесь было тише, чем снаружи. Зелень заглушала шум волн и пение птиц, как будто мы сидели в каменной пещере. Я подвинулась, чтобы остальные могли залезть ко мне.

– Как тут хорошо, – сказала Пейдж.

Мы просидели так некоторое время – наверное, час, – шевеля пальцами ног в траве и плетя веночки из маргариток. Мы обсуждали свои планы: долгие дни, которые мы проведем на пляже, прыгая по камням и плюхаясь в море. Не знаю, почему мы с этого не начинали.

– У меня есть идея.

Эмбер. Конечно же, это была Эмбер.

– Ну? – спросила я.

– Давайте устраивать испытания.

– Например? На смелость?

– Давайте! – воскликнула Пейдж, которая, если уж на то пошло, ни за что бы не согласилась рискнуть. Так что, когда все же пришло время, мы даже не сообразили облегчить ей задачу.

– Интересно! – сказала Эмбер. – Я не думала о смелости, но это должно быть здорово.

Я помню, что она смотрела на меня, когда говорила это.

– Тогда ты первая, – решила я.

Она сидела неподвижно, скрестив ноги, и думала.

– Давайте стучать в двери и убегать, – сказала она в конце концов.

– Нет, – возразила Лидия, – я не буду. Это глупо и по-детски, и у нас будут неприятности.

– Я сделаю это, – сказала я.

Ах, если бы я промолчала!

– Хорошо, – согласилась Эмбер, – пошли.

Мы выбежали на улочку и встали на дороге, обливаясь потом под жарким солнцем. Я смотрела на три ближайших коттеджа, потихоньку делая приседания и упражнения на растяжку и прикидывая, как будет проще. Я выбрала ближайший. Мы знали, что там живет пара: женщина, которая постоянно возится в саду, и мужчина – коронер, который, насколько мы понимали, разделывал мертвецов и трогал безжизненные тела. Раньше наши мамы иногда заглядывали туда по вечерам немного посидеть.

Странно, но мне не было страшно. Наоборот, я чувствовала себя окрыленной. Я подкралась к дому на полусогнутых, прижав подбородок к груди. Заползла на крыльцо и приподнялась, чтобы заглянуть в боковое окно. Я увидела только свое отражение. Мне понравилась резкая линия челюсти и то, как свет падал на мое лицо. Я выпрямилась, подняла руку и трижды громко стукнула в дверь. Я почувствовала мгновенный всплеск невероятного облегчения – примерно так же, как когда родился наш сын.

И тут внутри коттеджа хлопнула дверь.

Я дернулась и чуть не упала, задела «музыку ветра» и ударилась рукой о косяк. Я побежала к сестре и кузинам. Я промчалась мимо них, к боковой дорожке, ведущей в наш сад. Я помню, как распахнулись ворота, как за спиной слышались шаги.

Мы рухнули на траву.

– Я знаю, что вы там, – послышался голос женщины. – Как по мне, это не слишком смешно.

– Тише, – сказала Лидия, – хватит смеяться. Прекратите. Замолчи.

– Я не думала, что у тебя хватит смелости, – сказала Эмбер.

Тогда мне было смешно, но это было начало конца, начало перехода от детских игр к чему-то более зловещему. Я не упоминала о своей семье, когда мы только начали встречаться, не потому, что это не было важно, а потому что оттуда проросли худшие мои черты. Я не хотела, чтобы ты о них знал, но теперь знаешь.

С тех пор я много передумала. Между прочим, стучать в дверь и убегать – это преступление: «Умышленное и преднамеренное беспокойство любого жителя звонком или стуком в дверь». Можешь поверить, что за это до сих пор полагается тюремное заключение, как в девятнадцатом веке? Меня могли посадить в тюрьму на четырнадцать дней.

Если бы следующую пару недель я просидела за решеткой, это избавило бы нас от стольких страданий и мук… Я должна признаться – добровольно – в остальном, в том, что гораздо хуже этого, в том, за что меня следовало бы посадить в тюрьму на десятилетия.

Глава 3

Тем летом на пляже мы встретили мальчика.

Шел третий день, и мы с кузинами сидели на низеньком заборчике, который отделял дорогу перед коттеджем от поля напротив. Меня раздражало, что нам приходилось ждать. Я бы с удовольствием побежала на пляж, натянув шорты поверх купальника и вообще ничего не взяв с собой, но моя сестра опять побежала наверх за полотенцем и тюбиком густого крема для загара.

Мы молча сидели и скучали, но тут серебристая машина с затемненными окнами замедлила ход и остановилась рядом с нами. С пассажирского сиденья вылез мальчик лет двенадцати. Песочного цвета волосы он заправлял за уши, глаза у него были ярко-голубые – совсем как у тебя, любовь моя, а на голове у него сидели темные очки с поляризованными линзами, ужасно крутые. Он достал из багажника доску для серфинга, и футболка слегка приподнялась, обнажив полоску загорелой кожи чуть выше пояса: острая бедренная кость, мягкая кожа.

– Отлично, – сказал он и улыбнулся. Один уголок губ приподнялся выше другого.

Мы отошли в сторонку, чтобы освободить проход. Он перепрыгнул через заборчик и пошел по тропинке с доской на плече. Мы молчали.

Лидия выбежала из коттеджа с рюкзаком.

– Кто это? – спросила она.

На нашем тихом пляже редко бывали другие люди.

– Не знаю, – ответила я.

Я никогда раньше не смотрела никому вслед и не чувствовала инстинктивной потребности следить за уходящим, не боялась, что он может исчезнуть. Во мне что-то словно сдвинулось, позвоночник переместился на несколько дюймов влево, а сердце скакнуло в другую сторону груди.

Эмбер первой перепрыгнула через заборчик.

– Как думаешь, он умеет нормально серфить? Встанет?

– Подожди! – Пейдж схватила туфли и тоже перелезла за ней. – Я с тобой!

Мы прибежали на пляж и уселись на вершине дюны. Пересыпая песок сквозь пальцы, мы смотрели, как мальчик выгребает на доске. Мы вспотели, когда солнце поднялось выше, щеки у нас порозовели, во рту пересохло. Мы ничего не говорили друг другу, просто молча сидели и смотрели. Мы смотрели на сверкающую воду. Смотрели, как он вскакивает, находит равновесие и встает, как на твердой земле. Он скользил по морю, как дельтаплан по воздуху. Он крутился в волнах, взбираясь на гребень, и был хорош, даже падая в белую пену. В конце концов, – а прошло уже несколько часов – он взобрался на дюну и остановился рядом с нами.

– Привет, – сказал он.

Голос у него был низкий и глубокий, совсем не такой, как у мальчиков в школе.

Я открыла рот, чтобы ответить, и бросила короткий взгляд через плечо, внезапно испугавшись, что тетя как раз решила выйти на пляж и искупаться голышом.

– Это было круто, – сказала Эмбер, – где ты учился?

– Не знаю. Наверное, в детстве.

Он сел рядом с нами. Вода стекала с него и темными бусинками ложилась на песок. Мальчик подергал коричневый плетеный кожаный браслет на запястье – концы у него уже обтрепались – и тут заметил, что я смотрю на него.

– Тебе понравилось?

Я кивнула и почувствовала, как щеки заливает жар. Я невольно стянула короткие шорты пониже, чтобы прикрыть верхнюю часть бедер. Я вдруг почувствовала все свое тело, с бугорками, неровностями и волосами на ногах. Я надеялась, что он улыбнется мне.

Вместо этого Эмбер уставилась на меня и приподняла бровь.

Я опустила глаза и посмотрела на его руку от браслета до плеча, кожа на котором порозовела и натянулась.

– Держи. – Лидия вынула из сумки белый тюбик.

Он выдавил немного крема на ладонь и кинул тюбик на песок.

– Чарли! – донесся женский голос с поля.

– Мне пора.

– Ты вернешься? – спросила я.

Эмбер резко повернулась ко мне, между ее бровями появилась складка, а на губах заиграла ухмылка.

– Не знаю, – сказал он.

– Я Джесс.

– Да? А я Чарли.

– Я Эмбер.

Она говорила не так, как всегда, – выше и в нос. Улыбалась она, как маньяк, растянув губы так сильно, что они плотно прижались к деснам. Выглядело это странно и нелепо; само по себе это было ерундой, но она явно подражала мне.

– Может, еще увидимся, – сказал он.

Лидия сидела на песке, прижав колени к груди. Вставая, он чуть оперся на ее плечо, затем нагнулся за доской.

– Спасибо, – сказал он.

Она покраснела, но подняла на него глаза и улыбнулась, не смущаясь.

Я думала о нем, пока мы сидели на пляже, мечтая, чтобы он исчез поскорее. Я думала о нем вечером, ужиная за маленьким деревянным столом на кухне. Я думала о нем, принимая ванну и чистя зубы, и позже, лежа в постели. Я все еще думала о нем на следующее утро, когда мы снова собрались в убежище.

Я все время поглядывала в сторону ворот и вслушивалась, не проедет ли машина. Я не помню, изменилось ли поведение остальных, но знаю, что мы размышляли, чем занять этот день, и раньше у нас никогда не возникало такой проблемы. Мы прокрутили в голове список наших обычных дел. А потом просто так, без всякого повода и совершенно зря я сказала:

– Я придумала испытание.

Пейдж ковыряла пряжку на сандалии. Лидия обматывала ветку ивы вокруг пальцев. Эмбер посмотрела на них, потом на меня.

– Ладно, я в деле.

Я села на пятки и наклонилась к ней. Она инстинктивно склонилась ближе ко мне. Пальцы Пейдж замерли на пряжке, Лидия отпустила ветку. Я помню, как листья качались взад и вперед, как солнечный свет плясал на пожелтевшей траве. Я чувствовала, как слова замирают у меня на губах.

– Помнишь того мальчика?

– Да.

Я сделала паузу. Я подумала, что могу остановиться. Я могла бы сказать что-нибудь другое. Я могла бы что-нибудь придумать. Я усилием воли заставила себя повернуть голову, чтобы найти в саду что-нибудь, к чему можно было бы прицепиться. Что-то сделать, чего-то коснуться, куда-то пойти. Но у меня не вышло. Меня бесило, что она видела меня слабой, и я хотела, чтобы она тоже была слабой.

– Поцелуй его.

Она вздрогнула и отшатнулась, сморщив носик от отвращения.

– Что? Поцеловать того мальчика? Я даже не увижу его больше. Я не могу… Он… гадкий.

Я пожала плечами, разозлившись. Я не могла поверить, что она может быть такой жестокой. Ведь он был идеален, и слушать обратное было невыносимо.

Она передернула плечами и подняла подбородок.

– Я хочу другое испытание.

– Нет, это.

– Другое, – настаивала Эмбер.

– Ну ладно. Тогда…

Я встала посмотреть сквозь свисающие ивовые ветки. За забором, в соседнем саду, засыхал на солнце завиток собачьей какашки.

– Тогда съешь эту собачью какашку.

Мне до сих пор стыдно.

По идее, я должна просить прощения, оправдываться, но это просто пополнило список моих преступлений. На самом деле у меня нет оправдания: только детское соперничество и вопиющая глупость.

Ну или можно посмотреть на это с другой стороны.

В конце концов, это совершенно неудивительно. Я ведь всегда была такой. Легко можно предположить, что, хотя я долгие годы была хорошей – притворялась хорошей, – на самом деле я оставалась маленькой злобной девочкой, которая постоянно обламывалась.

Тогда мне следовало бы усвоить урок: иногда люди слушают.

Я не думаю, что ты слушал меня в машине – или не слушал как следует. Я не думала, что ты следишь за каждым предложением, за каждым словом, замечаешь каждую мелочь и каждый фактик.

Я недооценила тебя.

Я недооценила и ее.

Я не думала, что она примет мою идею всерьез.

Глава 4

Ты был в ужасе. Ты сморщил нос, искоса посмотрел на меня и снова перевел взгляд на дорогу.

– Ты заставила ее съесть дерьмо? – с отвращением спросил ты.

– Я не заставляла. Я просто предложила испытание.

Ты кивнул на зеленую вывеску слева, гласившую «BURY HILL SERVICES», и щелкнул поворотником. Остановился рядом с колонкой и осторожно открыл дверцу, оставив ключ в замке зажигания. Ты не хотел выключать двигатель, потому что под ровный гул наш маленький сын спокойно спал. Ты быстро заправился, убежал в неприметное кирпичное здание и через несколько минут вернулся с чеком в одной руке и упаковкой конфет в другой.

Я подумала, что тебе стоило купить что-нибудь и для меня: шоколадку или пачку чипсов. Я поняла, что ты больше не любишь меня, не доверяешь мне и не думаешь обо мне настолько, чтобы тратить семьдесят пенсов на сладости на дряхлой заправке на обочине автострады.

Я ведь была права.

Ты уже отказался от нас.

Я посмотрела назад, на нашего маленького мальчика. Он спал в автокресле, длинные ресницы почти лежали на щечках, рыжие кудри спадали на лоб. Я люблю его глубокой нутряной любовью, неистово, безжалостно. Я люблю его, даже когда он плачет до глубокой ночи, даже когда кажется, что усталость проникла мне прямо в кости и никогда не пройдет.

Хорошо бы этого было достаточно: одна женщина, одержимая одним мальчиком. Я до сих пор не знаю, почему так не случилось. Я хотела, хотя, скорее, одержимо мечтала еще об одном ребенке. Не знаю, разделял ли ты мое отчаяние, но тебя определенно не радовали трудности в этом плане. Но свою боль ты прятал, как бомбочку с краской, чтобы нигде не осталось пятен. Моя же покрывала грязными брызгами меня всю.

Однажды я уже пыталась объяснить тебе, что побудило меня покинуть наш уютный дом и отправиться на побережье в холодные выходные в начале зимы. Мне казалось, что, поняв мои доводы, ты скорее простишь меня. Я помню, как ты торопил меня, чтобы я поскорее перешла уже к сестре, к тому, над чем нужно поработать, к тому, что имеет значение.

Так вот, для меня имеет значение следующее.

Это был октябрь. Был Хеллоуин.

Мое новое путешествие в коттедж началось с того, что мы втроем сидели за обеденным столом, ели пиццу и обсуждали, какие дома на улице украшены лучше всего. Нам больше всего нравился дом в конце улицы, с голографическими упырями и паутиной, затянувшей весь садик.

Ты вытер рот салфеткой и откашлялся, как всегда, прежде чем сказать что-то важное. Оскар пальцами вытягивал изо рта нитку сыра, чтобы она оборвалась и отлетела ему в лицо.

Ты сморщил нос: это было извинение.

– Утром звонил отец.

Я слушала, как ты объяснял его просьбу и умолял меня очень-очень постараться изо всех сил не обижаться: всего несколько дней, через несколько недель, только семья.

– Это последний шанс, – сказал ты и пожал плечами, – если…

– Я знаю.

Тим, мой самый нелюбимый деверь, подождал, пока его четверо сыновей нарядятся и будут готовы отправиться вместе с ним в поход за угощениями, и крикнул в кухню, что оставит жену дома с детьми, а сам поедет к родителям и постарается вернуться пораньше в последний день, но обещать ничего не может.

За ними захлопнулась дверь.

Джоди, моя единственная невестка, посмотрела на обеденный стол, измазанный гримом и фальшивой кровью, на полированный пол, уставленный вешалками для одежды и заваленный обувью, на хаос, который составлял ее жизнь.

А потом она взяла телефон и позвонила мне.

– Я не могу, – сказала она, – не могу и не буду присматривать за четырьмя маленькими детьми одна в течение четырех гребаных дней.

Мы обе знали, что она это сделает, потому что она всегда это делала, что бы ни случилось – очередной приступ рвоты, очередная мокрая постель. В этом мы были похожи.

– Я не виновата в том, что она умирает, и все же я плачу́ за это.

– Не знаю, – ответила я. – Речь все-таки идет о жизни и смерти.

– Ну да. Но все равно. Блин.

Я видела, как женщины превращаются в матерей, но она была первой, с кем это случилось у меня на глазах. Я помню, как она донашивала первого ребенка и с невероятным увлечением говорила о своей работе. Мне нравилось слушать ее рассказы о кристаллах и небесных картах, о приятных домашних родах и женщинах, которые носили своих детей на себе, как одежду, как вторую кожу. Я наблюдала, как эта беззаботная легкость уходила из нее, как масло стекает со сковородки, как она пристегивала двоих детей к груди, потея и ругаясь, как ее кристаллы покрывались пылью.

– Это всего на пару дней, – сказала я.

Она фыркнула и зашуршала салфеткой.

– Ты бы меня поняла, если бы у тебя их было больше одного.

Полагаю, мое молчание было довольно красноречивым.

– Черт. Извини.

– Ничего страшного, мы пытаемся.

– Долго?

– Все в порядке. Честно.

– Долго? – настаивала она.

– Больше года. А может, почти два.

– Дело не в теле. Не во второй раз.

Я слышала, как она возится в кухне: потекла вода, что-то смывая, зазвенели столовые приборы, сложенные в посудомоечную машину.

– Дело в голове.

– В прошлый раз с моей головой все было в порядке.

Я тут же почувствовала себя виноватой, а она невозмутимо продолжила:

– Значит, возник какой-то новый блок. Может быть, это связано с материнством? Может, с браком что-то случилось? Может, вам теперь нужна девочка и это стало преградой?

Я не лелеяла мечты о дочери, но что-то в ее последнем вопросе меня не отпускало. Как насекомое, от которого невозможно отмахнуться.

Она так и сказала: «преграда».

Как будто моя вина была сущей ерундой, из тех чувств, которые женщины могут спокойно сдерживать, обсуждать с психотерапевтом и отбрасывать. Как будто она еще не оплела все мое тело плотной черной паутиной, не пронизала каждую мышцу, каждую вену, каждую кость. Как будто последние десять лет моей жизни не ушли на попытки прирастить себе новое лицо, лицо женщины, не мучающейся виной, женщины, которую мог бы полюбить мужчина вроде тебя. Я хотела сказать ей, что она и половины не знает, но вместо этого еще пятнадцать минут слушала ее нытье, прежде чем извиниться, надеть остроконечную шляпу и плащ и вместе с вами отправиться в один из соседних домов.

Оскар, завернутый в белую простыню с дырками для глаз, очень обрадовался, обнаружив в своем ведерке три маленькие конфетки. Я помню, как он остановился через пару домов и разделил их между нами – одну оставил себе, одну дал тебе, а одну мне. Я подумала, что даже если нас так и останется трое, я смогу с этим смириться.

Спустя несколько часов, лежа в постели и изучая четыре разных приложения для определения фертильности, я уже не чувствовала этого. Я снова ощущала себя сумасшедшей, с пристрастием искала любые признаки того, что что-то не так, анализировала все данные в поисках самой крошечной причины для позитивного мышления. Я снова и снова слышала эти слова: «блок», «девочка» и «преграда».

Я не могла перестать думать о них, и с каждой секундой эти мысли увеличивались вдвое. В ту ночь я совсем не спала. Я чувствовала, как паутина внутри моего тела кристаллизуется, трескается, как ее части вырываются наружу, проникают в мою кровеносную систему, заражают все тело. Я лежала и ждала, пока наступит утро. Когда ты проснулся, температура у меня поднялась до сорока градусов, я дрожала и потела, как маленькая собачка, умирающая от голода на жаре.

Меня тошнило и лихорадило несколько дней, кожа покраснела, словно обгорела на солнце, и я едва фокусировала взгляд. Сначала я похоронила свою вину: я плохо училась в школе и прогуливала, едва сдавая экзамены, а позже слишком много пила, и спала с мальчиками, которые играли в регби, и брала таблетки у незнакомых людей в темных подвалах. Я стерла эту вину, зациклившись на работе и физических упражнениях, двигаясь быстро, никогда не задерживаясь на месте: вставала и шла в спортзал, и в офис, и в спортзал, и к друзьям, и домой спать.

Я была такой, когда мы познакомились.

– У тебя нет семьи? – спросил ты меня однажды.

Я покачала головой.

Мы были на барбекю, которое устраивали твои тетя и дядя, и твои двоюродные братья и сестры – все младше тебя – разбрелись по патио, а некоторые плавали в бассейне.

– Прости, – сказал ты, как будто не мог представить ничего хуже.

Твоя младшая сестра плескалась, изо всех сил колотя ногами по воде. Я невольно представила, как она ускользает под воду и бесшумно уходит на дно. Каково это – единственной заметить, как ее тело затихает. Я вдруг почувствовала себя ребенком в море, а рядом были сестры. Я почувствовала, как чувство вины стискивает меня, сдавливает, и закрыла глаза, дожидаясь, пока оно пройдет.

Кажется, ты не заметил.

До этой болезни случались только вспышки ужаса.

Я пролежала в постели семь дней. А потом встала, не трясясь, приняла душ и не вспотела. Я помахала тебе на прощание, когда ты уходил на работу, и отвела сына в ясли. Я планировала что-нибудь слепить, но не смогла сосредоточиться. Вместо этого я села за обеденный стол и просидела почти все утро.

Джоди позвонила мне рано утром и извинилась – ее слова в какой-то степени должны были показаться искренними.

– Я верю, что у тебя все получится, – сказала она и вздохнула.

– Думаю, все будет хорошо, – соврала я. – Я боюсь, смогу ли любить второго, и…

Я ощущала свою любовь к сыну как колонну, проходящую через все мое тело. Я не могла понять, как в таком маленьком пространстве может существовать еще одна колонна.

– Я люблю своих четверых больше всего на свете, – сказала Джоди, – я люблю каждого из них всем своим существом, без исключения, без конкуренции, не думая ни о ком другом. Это звучит нелепо, но это правда.

Мне хотелось закричать, сказать ей, чтобы она заткнулась, потому что матери кажутся ужасными, когда у тебя нет детей, и еще хуже, когда они есть. Но разумная я – та, что переборола свое чувство вины, – сумела остаться спокойной.

– Прости, – сказала она после нескольких секунд молчания, – вряд ли тебе стало легче. Я просто хочу, чтобы ты знала, что это произойдет. И что это стоит всех мучений.

Я не верила, что это произойдет. Я считала, что мое чувство вины слишком тесно обступило меня, чтобы во мне хватило места на еще одну жизнь. Да и зачем миру дарить маленькую девочку женщине, которая уже убила одну девочку?

Глава 5

Вечером я купала нашего сына и заметила несколько красных пятен за ухом, еще парочку на груди и целое созвездие на бедре. Я нянчилась с ним всю следующую неделю. Сильная лихорадка, несколько дней постоянного зуда, та же гадостная ветрянка, которая в детстве поразила нас с сестрой. Я тогда расчесала все волдыри, и от них остались шрамы, поэтому мне приходилось держать его за руки. Я успокаивала его, когда он хныкал, а когда он наконец погружался в беспокойный сон, я лежала с широко раскрытыми глазами и не могла уснуть.

Меня терзала мысль, что мой мозг блокирует функции тела. Я подозревала – или даже точно знала, – что мы не сможем зачать ребенка, пока я не избавлюсь от чувства вины. Я представляла, как хирург вырезает ее из меня, а когда он снимает маску, этим хирургом оказываюсь я. Только я сама могла это сделать. Могла и хотела. Потому что вина была болезненной, колючей, как булавки и иголки под кожей.

Меня тоже мучил зуд, и я всегда знала, что однажды не удержусь и начну чесаться.

Я использовала эти лихорадочные ночи без сна, чтобы разработать план.

Я пролистала несколько сайтов по аренде жилья и наконец-то нашла коттедж в Интернете. Посмотрела фотографии и почитала отзывы: очаровательное местечко, идиллический уголок, идеально для семейного отдыха, любопытное сочетание старого и нового. Я забронировала его немедленно, лежа рядом с храпящим сыном. Забронировала на четыре полных дня, оплатив депозит со своего личного счета.

Меня поддерживала мысль о ребенке, но дело было не только в этом. Я начинала циклиться на воспоминаниях о сестре, которые, казалось, уходили все дальше, и о кузинах, и о коттедже. Я разрешала себе – может, даже поощряла в себе – абсурдные мечты. Обеды по выходным в сельских пабах с моей семьей, а не с твоей, сестра навещает нас в больнице через несколько часов после рождения нашей дочери, мы сажаем детей в машину и едем в коттедж на несколько недель летом.

Лидия, насколько мне известно, по-прежнему жила в небольшом пригороде, всего в нескольких милях к востоку. Я приехала туда на велосипеде через несколько дней, пока наш мальчик был в яслях, и увидела горшки с комнатными растениями, расставленные по подоконнику. Я опустила в почтовый ящик написанную от руки записку:

Лидия!

Мне нужно тебя увидеть.

Пожалуйста.

Я буду в коттедже с 30 ноября.

Приезжай ко мне на выходные.

Джесс хх

Под своим именем я нацарапала номер телефона.

Эмбер – не по своей воле – вела более кочевой образ жизни. Она училась на врача в очень престижном университете, стажировалась в разных больницах по всей стране. Я не знала, где она обосновалась, пока не нашла ее в Интернете. Ведущий специалист по гериатрии, неужели. Зона особых интересов – уход за пожилыми пациентами, перенесшими операцию, включая пред– и послеоперационные осмотры. Больница тоже была указана – Королевская бесплатная. Я не удивилась, что Эмбер вернулась в город.

Я планировала отнести записку в регистратуру. Я аккуратно положила ее в конверт, на котором большими буквами написала ее имя и отделение. Но, стоя на парковке и репетируя свою речь, я увидела машину, которая явно принадлежала ей. Эмбер Хэй купила индивидуальный номерной знак – AM80 HAY – для своего изящного спортивного автомобильчика. Я сунула записку под дворник.

Я чувствовала, что поступаю правильно. Конечно, я ошибалась, но я ехала домой со жгучим чувством выполненного долга, которое будто звенело внутри. Я делала шаги к нашему ребенку: лучшие в мире шаги. Я уже представляла себя после исповеди: прощенной, освобожденной – беременной. Я воображала себе начало новой эры: жизни, в которой есть ты, двое наших детей, моя сестра и кузина. Я представляла твое лицо при положительном тесте на беременность, помнила, как ты сиял, когда наш сын еще был нашей тайной, сжимал мою руку, подмигивал мне в переполненных комнатах. Я хотела этого для тебя так же, как и для себя, и даже больше.

– Я придумал хорошие имена, – сказал ты, вернувшись домой с работы через несколько дней, – я был сегодня на одном мероприятии, и там были одни женщины, целая толпа.

Я смотрела на тебя через дверной проем, пока ты снимал пиджак и вешал его на вешалку. Ты расстегнул рубашку, ослабил галстук и направился в кухню.

– Элеонора! – крикнул ты.

Мы не знали, что у нас будет мальчик, пока он не появился на свет. Мы были в восторге, потому что не договорились ни об одном имени для девочки, а список имен для мальчиков свели всего к четырем позициям.

Я слышала, как ты открыл холодильник, а потом и пиво.

– Как тебе? – спросил ты и сел в кресло напротив.

– Ничего.

Бо́льшую часть дня я провела, уставившись в телефон, потому что ни сестра, ни кузина так и не ответили на мои сообщения. Я положила его на стол экраном вниз. Мне не хотелось, чтобы ты увидел, как экран вспыхнет, когда – или даже если – наконец придет ответ. Я все еще ждала, но уже начала беспокоиться. Я была так уверена, что мне нужно исповедаться, чтобы забеременеть. А что, если этого не произойдет?

– А мне нравится, – сказал ты. – София. Хелена. Лучше?

Я увидела, что ты закатал рукава до локтя. Я так тебя любила…

– Я не уверена.

– Все в порядке? – Ты нахмурился.

– Я… просто думаю, что гарантий никаких. Я беспокоюсь, что это не…

– Все будет, – сказал ты, садясь на пуфик передо мной и обнимая мои ноги в тапочках, – я уверен.

– Могут возникнуть проблемы…

Ты отставил пиво и вздохнул.

– Значит, будем искать решение. Мне нравится Элеонора. Элеонора могла бы быть Элли или Нелл.

– Джим…

– Хорошо, – ты сжал мои ноги, – больше не буду.

Мне было не по себе от предположения, что надо будет дать имя еще одному ребенку. От твоей уверенности, потому что в тот момент путь к нашему будущему становился все менее и менее определенным. Но дело было не только в этом. Я ненавижу, когда ты перечисляешь имена, потому что некоторые из них категорически неприемлемы по необъяснимым причинам. Я боялась, что ты скажешь «Эмбер» – а это не так уж далеко от Элеоноры или Хелены – или, того хуже, «Пейдж».

Я помню, как ты впервые произнес это имя. Ты вез нас из коттеджа, а наш сын спал на заднем сиденье. Я рассказывала тебе эту историю. Я объясняла, что есть две записки, два адресата, две женщины, которые должны простить меня.

– А Пейдж?

Я помню, как ты щелкнул переключателем, чтобы протереть стекло. Я помню, как снег кружился перед нами, словно сахарная пудра, падающая из сита.

– Ее не пригласили?

Я глубоко вздохнула.

Пейдж была невысокой, кругленькой и симпатичной. У нее были самые светлые волосы из нас четверых, и она заплетала их в две косички, свисавшие до плеч. Ей нравились сарафаны в клеточку, а вместо грязных кроссовок она носила аккуратные сандалики и носки с оборочками. Она обожала розовый цвет, собирала букеты, а по ночам засыпала, прижимая к себе потрепанную тряпичную куклу.

Оглядываясь назад, я думаю, что она была совсем не похожа на нас.

Мы сбегали – часто, почти каждый день – на пляж или в поля. Мы карабкались по стволам плакучих ив и древних дубов. Мы ныряли в волны и заходили в море на веслах, пока она сидела на мелководье, не умея плавать. Мы постоянно подгоняли себя, желая быть быстрее, выше, глубже. У нее не было юношеской потребности в преодолении границ. Ей нравилось оставаться маленькой и милой.

Чувствовала бы она себя иначе, если бы знала, что останется такой навсегда?

Я не пригласила ее, потому что она умерла тем летом.

Глава 6

– Ну? – спросила я.

– Я в деле, – ответила Эмбер.

Мы вылезли из-под плакучей ивы и немедленно зажмурились от яркого солнечного света. Я первой пошла к живой изгороди, разделявшей два сада. Эмбер шла прямо за мной; я слышала, как ее босые ноги ступают по траве. Лидия мрачно топала за ней, куда медленнее. Пейдж, как всегда, оказалась последней в нашей шеренге из четырех человек. Мы собрались у изгороди и наклонились, чтобы посмотреть сквозь ветки.

– Ты пролезешь? – спросила я.

– Наверное.

Эмбер отодвинула в сторону несколько толстых веток.

– Ну не знаю… – сказала Лидия, – может быть, не стоит? Это небезопасно.

Она посмотрела на меня умоляюще. Я покачала головой.

Эмбер опустилась на колени и решительно начала ломать нижние ветки, чтобы проделать себе проход. Пейдж негромко гудела себе под нос, как будто хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. Лидия все еще твердила, что это абсурдно и опасно, и нельзя ли вместо этого просто пойти в кондитерский магазин.

Эмбер проскользнула в маленькое отверстие и выбралась с другой стороны.

– Там кто-нибудь есть? – прошептала Пейдж.

– Похоже, нет.

– Тогда давай быстрее, – сказала я.

– Заткнись, а? – ответила Эмбер.

Я смотрела, как она, храбрясь, шла по лужайке и опускалась на колени рядом с коричневой «запятой». Я видела, как она сделала глубокий вдох и вздрогнула. Я ждала, затаив дыхание, пока она разминала правую руку. Пейдж молчала, закрыв лицо руками. Лидия шипела через изгородь, что Эмбер должна немедленно вернуться, что это безумие, что сказать «нет» совсем не стыдно. Я подтолкнула ее – или, может быть, толкнула, – потому что игра возможна только в том случае, если все подчиняются правилам. Ее готовность нарушить их была признаком слабости.

Эмбер вовсе не была слабой. Она всегда была уверена, что сила воли ее никогда не подведет. Она бегала быстрее всех. Забиралась выше всех. Она задерживала дыхание на глубине, за волнорезами, где никто из нас не мог достать до дна. Иногда она оставалась под водой так долго, что мы уже уплывали за помощью, когда она наконец всплывала.

Я смотрела, как она сидит на корточках, и меня терзал ужас. Я не могла поверить, что она собирается сделать что-то настолько мерзкое. Но если говорить начистоту, то в глубине души я немного радовалась. Она назвала самого лучшего мальчика, которого мы когда-либо видели, гадким, ну и кто теперь гадкий?

Лидия схватила меня за руку.

– Это ужасно, – сказала она, – ты должна немедленно…

– Но я же не думала, что она правда…

– Ты врешь.

Она почти плакала.

Эмбер стояла на коленях, опустив руку в аккуратно подстриженную траву.

И вдруг вздрогнула, отдернула руку, вскочила и бросилась к нам.

Она влетела в дыру у основания живой изгороди, держа один палец перед собой, и бросилась ко мне.

– Ты это сделала? – спросила я. – Сделала?

Я почувствовала запах раньше, чем увидела ответ.

Она сунула палец в какашку по первую фалангу, и кончик его покрылся коричневой жижей, мягкой, как взбитые сливки. Она подошла ближе, подняла руку. И быстро, как змея, бросающаяся на жертву, размазала это по моей щеке. Она остановила палец в миллиметре от моих губ.

– Это сделаешь ты. Ешь.

Она отплевывалась, когда говорила; слова еле проходили сквозь стиснутые зубы.

Я едва слышала ее, так громко стучало сердце. Меня одолевал ужас от осознания того, что моя кожа измазана дерьмом; его запах бил в ноздри. Мне хотелось закричать, убежать обратно в коттедж, нырнуть под кран и оттирать лицо, пока кожа не покраснеет. Помню – и это кое-что говорит о силе соперничества между нами, – что вместо этого я встала ровнее, не сводя с нее глаз, и равнодушно пожала плечами.

– Выходит, тебе слабо́, – сказала я.

– Я его потрогала.

– А задача была не в этом.

– Ладно, – сказала она.

Она поднесла палец к губам. Она бы действительно это сделала, если бы мы не услышали голоса матерей у задней двери, если бы мы обе не рухнули в траву, чтобы оттереть руки и лица.

– Это отвратительно, – прошипела она.

Я все еще чувствовала идущий от нее запах.

– Мне нужно помыть руки.

Мы вместе побежали к входной двери, мечтая добраться до ванной, пока нас не заметили. Мы проскочили через ворота.

Она остановилась.

Она заметила его первой.

Она спрятала руки за спину и замедлила шаг. Я не сразу заметила его и пронеслась мимо нее. Я не остановилась, пока между нами не остались считаные метры: он улыбался, а потом нахмурился, глядя на грязную полосу у меня на лице.

Он обошел меня, поймал взгляд моей двоюродной сестры и сказал:

– Ты ей скажешь? Или я? – рассмеялся и показал на свою щеку, – у тебя тут какая-то грязь…

– Это гораздо хуже, – радостно сказала Эмбер.

– Да?

– Она бы обрадовалась, будь это грязь.

– Ой. – Он скривился, и я почувствовала, что сам воздух, которым я дышу, слишком хорош для такого отвратительного и жалкого создания, как я.

– Она шутит, – быстро сказала я.

Мне было интересно, видит ли он, как я краснею, сквозь дерьмо на моем лице. Я побежала к раковине, яростно намылилась и швырнула в нее мылом, когда она подошла.

– Зачем ты это сделала?

– Ты заслужила. – Она пожала плечами.

– Ты заслужила, – передразнила я ее, выплевывая каждое слово, преувеличенно растягивая гласные и смягчая согласные, – ты говоришь, как твой отец.

Она перестала мыть руки и уставилась на меня.

Мы больше ничего не говорили, пока стояли бок о бок у раковины. Мы молчали, пока спускались по лестнице и когда сели за стол, где нас ждали горы теплой пасты.

Тетя стояла у кухонной раковины и мыла сковороду и дуршлаг. За пояс джинсов она заправила полотенце. Я помню, во что она была одета в тот день, потому что так она оделась и в наш последний день: джинсы с высокой талией, подкатанные внизу, носки с яркими полосками; толстовка с надписью «Еllesse» – каждая буква своим цветом. В волосы она воткнула маргаритки.

– Ты будешь дома? – спросила Пейдж.

– Мы едем в деревню, – ответила тетя Мардж, – а вечером пойдем к соседям.

Она вытерла кухонный стол тряпкой для посуды, бросила ее в раковину и ушла в гостиную.

– Теперь моя очередь раздавать задания, да? – сказала Эмбер, приподняв бровь. Она отодвинула тарелку, откинулась на спинку своего деревянного стула и скрестила руки. Посмотрела на нас троих, сидящих бок о бок за кухонным столом.

Мы опустили головы, как школьницы.

– Джесси, – сказала она, передернула плечами и ухмыльнулась. – Джесси, ты просидишь час на чердаке. Лидия…

– Но нам не…

– Нельзя? – переспросила Эмбер. – А трогать дерьмо можно? А есть?

– Ладно, – согласилась я, – я не боюсь чердака.

Я невыносимо боялась чердака.

Несколько лет назад мы вчетвером сидели на полу в коттедже, а дядя устроился в кресле, широко расставив ноги и зажав сигарету между пальцами. Я едва дышала, слушая его истории о детях, которые упрямились, вели себя слишком шумно или грубили. Я громко сглотнула, когда он объяснил, что такие дети – плохие дети – жили в коттедже, их запирали на чердаке и оставляли там надолго. Я побледнела и зажмурилась, когда он сказал, что их призраки – при этом он ухмылялся, обнажая желтые зубы, – все еще обитают у нас на чердаке.

– Я это сделаю, – сказала я, – я…

– Я не закончила, – возразила Эмбер. – Лидия. Ты уничтожишь мамин роман.

Ее мать в течение четырех лет работала над литературным шедевром. Так говорил наш отец, хотя – теперь я это понимаю – он явно шутил. Она носила с собой красный блокнот и периодически доставала его, чтобы набросать пару слов. Иногда она сворачивалась калачиком в углу дивана и яростно писала, царапая ручкой страницы и лихорадочно проглядывая уже написанное. Это считалось личным, пока книга не закончена, и нам запрещалось даже прикасаться к красной кожаной обложке.

Лидия покачала головой:

– Нет. Я не смогу. Как?

– Мне все равно. Разорви его или сожги.

– Эмбер… – начала я.

– Пейдж, – сказала она, – а ты одна пойдешь в пещеру.

Эмбер обычно вела себя разумно и прилично, но я разожгла в ней нечто, что невозможно было подавить. Она задыхалась от ярости на всех нас, но в основном на меня. Она вполне контролировала себя и говорила осознанно, но в ее словах была какая-то совсем новая злость. Лидия трясла головой. Она не собиралась сжигать книгу. Ни за что. Пейдж села ровнее, как бы обдумывая свое испытание, но я ни секунды не верила, что она действительно сделает это, – что в одиночку выйдет за забор.

Эмбер хотела, чтобы мы все задрожали от страха и отказались.

Я тогда еще не знала, что такое настоящий страх.

– Я первая, – сказала я.

Глава 7

Прошла почти неделя.

А потом на телефоне высветился незнакомый номер, а под ним – сообщение, набранное жирным шрифтом:

Я буду. Л.

Л.

Лидия.

Я сунула телефон обратно в карман, потому что яркий свет испугал только что уснувшего сына, так что тот закричал. Я подняла его из кроватки и прижала к плечу. Я раскачивалась в темноте, ощущая его горячее дыхание на своей шее, а он судорожно цеплялся за меня ручками.

Глаза пытались приспособиться к темноте.

Я не видела света за закрытыми окнами и дверями коридора. Голова кружилась. Я могла стоять или упасть набок, но комната осталась бы прежней. Спина болела при каждом незначительном движении, но стоять было еще хуже. Я наклонилась вперед, пытаясь перенести вес его тельца на руки. Я смаргивала слезы, уговаривала себя держаться, продолжала раскачиваться в стороны и молчала.

Я чувствовала, как слова роятся в голове, и отмахивалась от них. Я не могла думать ни о боли, ни об усталости, ни о времени, ни спрашивать себя – когда, потому что, несомненно, когда-нибудь это должно было закончиться.

Спустя несколько минут я снова опустила его. Позвоночник будто вопил от боли, все тело дрожало.

Он молча и неподвижно лежал на спинке.

Я хотела посмотреть на телефон, но не рискнула.

Я подождала, пока его дыхание станет медленным и ровным, и на цыпочках направилась к двери. Я открыла ее медленно и осторожно, едва дыша, но она все равно скрипнула. Я выскользнула наружу и осторожно закрыла ее.

Я закрылась в нашей спальне и снова перечитала сообщение:

«Я буду. Л.»

Это правда случилось. Прошло двадцать лет с тех пор, как мы вместе ездили в коттедж, но всего через пару недель мы снова будем там.

Я уже собиралась ответить, когда сын снова закричал. Крик словно бы пролетел по коридору и ударил меня в грудь. Я почувствовала, как напряглись все мышцы, как выгнулось тело, как пот проступил на коже. Я встала – с трудом, мне очень хотелось отдохнуть или поспать – и вернулась к сыну.

Он вернул меня в то лето – его крик. Так случалось всегда. Он дразнил меня и преследовал. Я подняла сына из кроватки, и спазм боли, прокатившийся по спине, показался мне наказанием за совершенное преступление. Я должна страдать без сна. Мне должно быть больно. Я должна быть измученной, задерганной, постоянно на грани.

Кошмары начались, когда нашему сыну было всего несколько месяцев.

Ты говорил, что это невозможно. Ты перечитал десятки сайтов и купил кучу книг. Ты настаивал, уверял. Твердо решил, что ночные кошмары не могут начаться, пока ребенку не исполнится хотя бы несколько лет. Ты был уверен в этом так же, как во мне.

И ошибался в обоих случаях.

Я уверена, что наш сын страдал от этого с самого начала. Я помню его первые дни, деревянную колыбельку, которую твой отец сделал сорок лет назад и которая теперь стояла рядом с нашей кроватью. Мы наивно полагали, что мальчик будет спать там охотно и легко, просыпаясь время от времени, чтобы поесть, – ненадолго, конечно. Мы держали его на руках, качали, гладили, пока он наконец не закрывал глаза в наших объятиях. Мы опускали его медленно, все так же осторожно качая и что-то приговаривая, но, стоило ему почувствовать под спинкой матрас, он открывал глаза и начинал плакать.

Мы пытались снова и снова в течение нескольких дней, но в конце концов сдались. Я уложила его рядом с собой в постель и позволила ему прижаться к моей груди. Я спала некрепко, просыпаясь каждые несколько минут, чтобы проверить, дышит ли он, не слишком ли ему жарко и достаточно ли далеко от его лица находится постельное белье. Но меня это не пугало, потому что он был счастлив.

Это длилось недолго.

Его стало еще труднее уложить, и то, что успокаивало его вначале, видимо, исчезло. Это случалось, когда он пропускал сон, или спал слишком мало, или засыпал слишком поздно. Ты постоянно работал, поэтому редко видел его, но каждый мой день строился вокруг его сна. Он просыпался с криком – всего через двадцать минут после того, как засыпал. Его глаза расширялись от ужаса, он захлебывался. Еще хуже становилось, когда он плохо себя чувствовал, или когда погода была слишком теплой, или когда ночью запускали фейерверки, – и так продолжается до сих пор.

Оскар никогда не вспоминает их на следующее утро. Он не знает, что сидел и кричал без остановки целых пятнадцать минут, прежде чем снова заснуть. Я же помню все: каждую ужасную секунду, каждую слезу, которая стекала по его щекам.

Я помню, как ты пришел домой – я лежала на диване и рыдала – и сказал мне, что все дети с трудом засыпают. Думаю, до тех пор, пока ему не исполнился год, пока ты не стал иногда укладывать его сам, ты не понимал, насколько невозможным это порой кажется.

– Успокойся, – говорил ты, когда он был совсем маленьким, еще даже не ходил, – все наладится.

Я не могла расслабиться. Я не могла успокоиться. Я видела, к чему приводят ночные кошмары.

В тот вечер я пролежала, свернувшись калачиком, на полу у кроватки сына больше часа. Я снова и снова думала о нашем будущем, о своем плане, о том, как добраться до коттеджа, о том, что мы будем есть, и о том, как сестра примет мою исповедь. Я крутила в уме все подробности и нашла только одну непреодолимую проблему: я не могла взять с собой сына.

Вот в чем было дело.

Я позвонила твоей маме и тонко намекнула, что она, возможно, хотела бы, чтобы ее любимый внук – потому что она никогда не отличалась тонкостью в этом вопросе – присоединился к ее семейной встрече в тесном кругу. Я знаю, что она позвонила тебе на следующий день и сама предложила его привезти. Я притворилась, что удивлена, и неохотно согласилась.

Это была ложь на пустом месте – как и мои задания в детстве, – а когда начинаешь что-то подобное, остановиться трудно. И чем дальше, тем труднее. Но у меня были веские причины. Мне нужно было поехать в коттедж. Мне нужно было признаться.

Я должна была сказать сестре, что я во всем виновата.

Глава 8

Я надеялась рассказать обеим сразу. Я постоянно проверяла телефон, думая, что Эмбер рано или поздно выйдет на связь, но ничего не было: ни сообщений, ни звонков. Я решила действовать по плану, несмотря ни на что; я знала, что поговорить с сестрой наедине будет проще. Тогда я еще не понимала, насколько это будет проще.

Через несколько недель я поехала в коттедж. На первом же перекрестке пришлось включить дворники на полную мощность. Я пыталась разглядеть что-то в серой мути дороги и неба за стеклом, сквозь свет фар, дробящийся в каплях воды. Я нервничала из-за ударов дождя по металлической крыше и из-за темноты на дороге. Я ничего не узнавала: ни перекрестков, ни поворотов, ни заправок. В детстве я явно не обращала на них внимания. Я тогда высматривала номерные знаки, начинающиеся на первую букву моего имени, и машины невероятных цветов, и грузовики с плюшевыми мишками на радиаторах. Я не ездила по этому маршруту уже двадцать лет и никогда не ездила тут за рулем.

Несколько раз я чуть не повернула назад. Я представляла, как проведу выходные дома. Тогда мне не пришлось бы врать тебе и я могла бы оставаться той откровенной – пусть часто сдержанной и всегда виноватой – версией себя, которую ты знал семь лет. Я могла остаться той, кто тебе нравилась.

Я представляла себя с рюмочкой хереса, перед камином, за просмотром праздничного фильма, бунтарски выбирающую хлопья на ужин. Я представляла себе горячую ванну с пеной. Меня никто и ничто не прервало бы: ни дети за дверью, ни несделанные домашние дела.

Но тут у меня что-то сжалось внизу живота. Думаю, с тобой такое постоянно случается, и ты просто не обращаешь внимания, но я обдумываю каждый такой спазм. В первые недели беременности они становились все сильнее и сильнее, что, несомненно, говорило, что с нашим сыном что-то не так. Акушерка сказала мне, что спазмы не повод для беспокойства, что просто мышцы растягиваются. Теперь я считаю их – потому что они случаются часто, не реже раза в неделю – и сопоставляю с неубиваемой надеждой на то, что изнутри меня растягивает еще один ребенок.

Спазм был ерундовый, на признак беременности совсем не тянул, но для меня он стал сигналом двигаться дальше. Я прибавила скорости. Я решилась. Пришла к выводу, что в этом есть смысл – уехать из своего города в самую холодную и дождливую неделю в году и провести это время с людьми, которые уже много лет не были для меня семьей.

Наконец я увидела что-то знакомое: вокзальные часы на кирпичной стене магазина на знакомом углу. Когда-то здесь была кондитерская лавка мистера Симмса, на деревянных полках стояли высокие стеклянные банки с яркими конфетами, и эти конфеты щедро сыпали в полосатые бумажные пакеты. Одно из моих любимых мест в детстве.

Теперь оно было заброшено: полосатая маркиза снята, краска облупилась, наклейки с окон отклеились, оставив грязные следы. Вместо старой деревянной вывески висела новая, неоновая, с буквами «Мир гаджетов».

Я проехала через городок, поднялась на холм и двинулась к обрыву. Уже темнело и становилось холоднее. Я доехала до знакомого поворота с крутым спуском справа и низко свисающими ветвями слева. Я помню, как тетя пролетала этот поворот на большой скорости, как мы вчетвером кричали, сжавшись на заднем сиденье, обнимались и смеялись от страха и как становилось легко, когда мы снова выходили на прямой участок дороги.

Я ехала медленно.

Вдали показался коттедж. Он стоял чуть в стороне от дороги, прямо перед тропинкой, ведущей к пляжу. На крыльце горела теплая лампа, а в окне виднелась елка – не наряженная, но большая, освещенная оранжево-красным светом камина. На двери висел венок. На общей подъездной дорожке стояли две машины, а за кружевными занавесками мелькали силуэты.

Звучит идиллически, правда?

Наивная мысль.

Оказалось, что я смотрела на один из соседних домиков. Темный коттедж с закрытыми ставнями был не виден издали. Я припарковалась на краю подъездной дорожки, вылезла из машины, и сильный порыв ветра чуть не сбил меня с ног. Я побежала к коттеджу и постучала в закрытое окно, а потом во входную дверь. Я пробралась через завесу плюща и оказалась в саду. Присела рядом с цветочными горшками и подняла самый большой из них. Я покопалась в грязи, но ключа там не было или я его не нашла.

Хотя безумно было бы ждать, что он спрятан на прежнем месте и ждет меня. Мне захотелось ударить кулаком по кирпичной стене. Я вздохнула и вернулась к машине. Теперь я ехала быстрее, вспомнив изгибы и повороты дороги.

Я доехала до агентства по аренде недвижимости.

Внутри было темно, только одна люминесцентная лампа мерцала над столом. Из маленького радио доносился тихий гул гимнов. Никого не было, стулья стояли в беспорядке, экраны компьютеров потемнели.

– Неужели это…

Я посмотрела направо: у стеллажей стоял мужчина с зеленой папкой в руках.

– …одна из легендарных рыженьких сестер.

Волосы были такими же светлыми, брови такими же густыми, как в юности. Он остался таким же худым и улыбался той же кривой улыбкой. Мне стыдно в этом признаваться, но я снова почувствовала себя глупой, неуверенной в себе одиннадцатилетней девочкой.

– Чарли.

– Джесс. Не думал, что увижу тебя снова.

– Я тоже.

Ветер проникал в щели в двери, забирался под одежду. Я задрожала. Я не ожидала его увидеть и не хотела, чтобы он меня увидел. Я тихо покачала головой и снова посмотрела на него. Мы не встречались двадцать лет, и мои последние воспоминания об этом человеке – тогда еще мальчике – были не самые приятные. Я вздохнула, отбросила прошлое и сосредоточилась на самом главном.

– Надеюсь, у тебя есть ключ. От коттеджа.

– От вашего коттеджа?

Он нахмурился.

– Пожалуйста.

– Хорошо. – Он пожал плечами и сунул руки в карманы. – Только покажи мне какой-нибудь документ.

Я залезла в сумочку за бумажником, но он тут же рассмеялся.

– Шучу. Я же тебя знаю. Мне просто нужно…

Он исчез в задней комнате, громко напевая – совершенно не в такт звучавшей музыке, – и через несколько секунд вернулся. Не знаю, могла ли я догадаться, что мы в конторе не одни. Думаю, нет. Я не слышала, чтобы он разговаривал с кем-то еще. Я не видела двух пар обуви у двери или двух кружек у раковины. Ничего очевидного. Я просто увидела пустые стулья и предположила, что мы одни.

– Он забронирован на Хазард. Но…

Он кивнул в сторону бриллианта в золотом ободке на моей левой руке.

– Я так понимаю, это больше не твоя фамилия.

– Один раз Хазард – всегда Хазард. – Я пожала плечами.

В конце концов я открыла дверь коттеджа. Там было холоднее, чем на улице, а воздух казался ужасно сухим и неподвижным. Я включила свет и вздохнула с облегчением; я почувствовала себя дома. Впрочем, дом был меньше и изношеннее, чем в моей памяти.

Пол прихожей закрывал истертый красный коврик. В чулане под лестницей громоздились ведерки, лопатки, горелка для жарки сосисок на пляже, лежали ветровки. Кто пользовался этими вещами, кто входил в коттедж с этим ключом все эти годы? Семьи на каникулах, радующиеся дешевому отдыху на пляже и не обращающие внимания на дряхлый нижний этаж – или очарованные им.

Лунный свет заливал лестничную площадку наверху. Металлические перила, приваренные к деревянным, и хромированные поверхности тускло блестели. Я быстро отвернулась. Мне не хотелось видеть отремонтированные спальни, люстры на потолке, плиточные полы и застекленные стены с видом на море. Я видела фотографии, но никогда не видела этот ремонт своими глазами. Раньше мне нравилось: уютно, по-домашнему, комфортно.

Я бродила по коридору, воскрешая свои воспоминания: лучшее место на диване для просмотра фильмов, мой стул с двумя сломанными ножками. Кажется, кто-то перекрасил стены и даже переставил мебель, но все осталось по-прежнему: сине-белые жалюзи над окном, деревянный обеденный стол со сложенной газетой под ножкой, потертый коврик, закрывающий терракотовую плитку перед печью. Я открыла шкаф, чтобы включить бойлер, и выглянула в зимний сад: стекло в темноте казалось невидимым. Вернулась в гостиную, открыла окна, распахнула ставни. Стянула с дивана одеяло и присела на корточки перед камином. Я никогда раньше не разжигала его – только смотрела, как мама создавала тепло и свет из обрывков газеты. Когда занялся огонек, я ощутила восторг и прилив сил.

Я собиралась очистить свою совесть и проложить путь для нашей дочери. Я собиралась снова стать матерью. Я собиралась сделать тебя отцом.

Я услышала приближающуюся машину и подошла к окну.

Увидела, как она припарковалась снаружи, прямо рядом с моей.

Какая-то женщина – наверное, моя сестра – обошла машину, открыла багажник и надела пальто. Я вышла в прихожую, чтобы открыть дверь, натянула на лицо улыбку и, когда она подошла ко мне, сказала:

– Наконец-то!

И замерла.

Потому что это была вовсе не моя сестра.

Глава 9

Она остановилась в дверях. С крыши веранды за ее спиной капал дождь. Веснушки у нее исчезли, рыжие волосы, искусно заплетенные в свободную косу «рыбий хвост», сильно отросли. На ней были свободные джинсы, кроссовки и обтягивающий темно-синий свитер под расстегнутым пальто. Она сильно похудела, ключицы у нее торчали.

– Эмбер.

Я застыла, очень остро вдруг почувствовав, что на мне толстый свободный шерстяной свитер, пузырящийся на талии, и что волосы безжизненно свисают до плеч. Я сглотнула.

– Джесс! – Она обняла меня. – Сколько мы не виделись, лет десять?

– Почти, – отстранилась я, чтобы посмотреть на нее еще раз.

– Ты давно здесь? – спросила она.

Эмбер стянула кроссовки и отбросила их в сторону. Взглянула на лестницу и на ярко освещенную площадку второго этажа и вздрогнула. Она пыталась убедить мать выбрать что-то более традиционное, перестроить второй этаж в том же стиле, что и оригинальное здание. Она утверждала, что это принесет доход, потому что туристы любят традиции.

– Я тебя не ждала.

– Я знаю. Прости. Надо было позвонить, наверное. Я была уверена, что дежурю сегодня. Но кажется, неправильно прочитала.

– Ты…

– Я подумала, что если я не нужна в больнице, то могу приехать.

Невежливо было приезжать без предупреждения, не отправив хотя бы сообщение. И странно было, насколько непринужденно она держится после девяти лет разлуки. Но я невольно расслабилась, потому что ее беззаботность успокоила и меня.

– Есть что-нибудь поесть? – спросила она. – Опять макароны с сыром?

Я не удержалась от смеха.

Мы выросли вместе. Мы знали друг друга очень хорошо, по-настоящему, так, как это бывает только в одной семье. Как у тебя с братьями. И – сейчас это кажется ироничным – мне стало легко и спокойно.

Она повесила пальто на вешалку.

– Так что насчет поесть? – снова спросила она.

– В кухне стоит корзинка.

– С вином?

– Я не проверяла.

Она подняла бровь и улыбнулась.

* * *

Я снова встретила свою кузину на турнире по нетболу. Разумеется, ее команда выиграла. Мы обменялись телефонами, пообедали вместе, а потом к нам присоединилась моя сестра. Мы дружили – недолго. Последний раз мы виделись девять лет назад в подвальном баре на юге города, где вместе с десятками других людей встречали Новый год. Тогда я была другим человеком, все еще носила короткие юбки и высокие каблуки и постоянно была пьяна. Я помню, что она была очаровательна: красива без всяких усилий, остроумна и способна мгновенно завершить разговор.

В тот вечер мы поссорились. Нас связывала трагедия, дыра в том месте, где когда-то было что-то чистое, и это оказалось так себе основой для взрослой дружбы. Все началось с ерунды, как это часто бывает со ссорами. Я говорила ей, что у меня не так много денег, и я знаю, что она ответила что-то вроде «Я тебе одолжу», или «Все мое – твое», или «Угощайся». Я взяла из ее кошелька двадцать фунтов, чтобы заплатить за текилу.

Я первой выскочила из такси, когда через несколько часов мы вернулись к ее квартире. Я пошла к входной двери, полагая, что она заплатит водителю. Но, когда она достала кошелек, он оказался пуст.

Мы ссорились на улице, как лисы, которые дерутся у мусорных баков и визжат в ночи. Мы отправили водителя к банкомату, молча усевшись на заднее сиденье. Мы вернулись в квартиру, она бросила подушку и одеяло на пол в гостиной и ушла в спальню.

Думаю, мы бы помирились за день или два, если бы на этом все закончилось.

Но я злилась, потому что это она предложила заплатить. А она была в ярости, потому что полагала, что рыться в кошельке – это недопустимое нарушение границ. Но это не было настоящей ссорой. Я был груба и не умела обращаться с деньгами. Я никогда не притворялась, что это не так. Думаю, она не ожидала от меня ничего другого.

Я вела себя глупо. На следующее утро я делала себе кофе и специально вскипятила только одну чашку воды. Я сидела у кухонной стойки, когда она вошла, заметила пустую кофеварку, подняла бровь и покачала головой.

– Помнишь то лето? – спросила я.

Я хотела поговорить об этом уже несколько месяцев, а может, и лет.

– Мм?..

– Ну… Я просто… я…

Я знала, что хочу сказать, но никак не могла упаковать такое важное событие в несколько простых слов. Я попробовала еще раз.

– В общем. Я хочу поговорить с тобой о том, что произошло тем летом.

Она вскинула на меня взгляд.

– Я хочу обсудить это.

– Не о чем разговаривать.

Я смотрела, как она поставила полный чайник обратно на подставку и вытащила кружку из шкафа. Надо было на этом закончить.

– Я хочу, чтобы ты знала, что…

– Перестань. Не хочу об этом говорить.

– Да ладно, – сказала я, – мы не можем просто… Я чувствую, что…

– Дело не в том, что ты чувствуешь, – перебила она, – ты говоришь о моей сестре, а я не хочу о ней разговаривать.

Она отвернулась и принялась делать кофе.

Я внезапно заплакала.

– Эмбер, пожалуйста…

Я плакала не так, как женщины в фильмах, где сверкающая слезинка нежно скатывается по гладкой щеке. Это были уродливые, хриплые рыдания, я тяжело дышала и давилась соплями.

Она посмотрела на меня с отвращением.

– Я знаю.

Меня мучило ужасное похмелье.

– Я чувствую, что… нет, прости, не чувствую, нет… я знаю, что есть вещи, которые нужно сказать, и…

Она стояла напротив меня, нахмурившись и скрестив руки на груди. И вдруг нависла надо мной и отчеканила – из ее рта летела слюна.

– Дело не в тебе.

– Эмбер! – взмолилась я.

– Ты эгоистка. Заткнись. Хватит устраивать сцены. Я не хочу об этом говорить.

– Эмбер…

Она выбежала из кухни. Через несколько минут в душе полилась вода.

Я была в шоке – и в то же время не была. Я уже видела, как она выходит из себя.

Я вздохнула. Это я вытащила деньги у нее из кошелька, чтобы подтолкнуть ее к разговору, который оказался для нее слишком болезненным. Позже я извинилась, даже несколько раз. Правда, всегда в СМС. Наверное, это выглядело неискренне.

Я ожидала, что она будет дуться несколько недель.

Но мы больше не виделись.

В тот день я пошла в спортзал: плавать, заниматься с гантелями и даже кататься на велосипеде. Я записалась на курсы, наняла тренеров и занималась еще несколько месяцев, когда многие другие вернулись к вину и шоколаду и решили отложить свои планы до весны.

Я подумала, что десять лет спустя мы стали другими людьми. Я могла бы подредактировать свою исповедь, сказать ей правду мягко и уважительно. Мы переместились в кухню.

Она заглянула в плетеную корзину, стоявшую на столешнице, сняла с нее пленку. Я увидела коробку крекеров, буханку хлеба, пакет арахиса и банку чатни, сложенные внутри. Я почувствовала, как у меня скрутило живот, и открыла холодильник: апельсиновый сок, молоко, несколько маленьких кружков сыра и три бутылки вина.

– Маловато. – Она стояла у меня за спиной.

– Я мало пью сейчас. Только по особым случаям.

– Но сейчас особый случай. – Она наклонилась и достала бутылку. – Особый же?

– Я рада, что ты приехала. Ты не ответила, и я подумала…

– Черт, – сказала Эмбер.

Она взяла бутылку за горлышко и чуть не уронила ее. Она зацепилась носком за зазубренный краешек плитки на полу. По плитке тянулась тонкая трещина.

– Я уверена, что этот дом нас ненавидит.

Я не смогла отмахнуться от первой же мысли.

«Это тебя он ненавидит».

Глава 10

Я встала на цыпочки, чтобы достать бокалы с верхней полки, и подумала о том, что раньше нам не разрешали так делать и мы должны были просить бокалы… и тут в дверь громко и яростно постучали. Я вздрогнула, бокалы выпали у меня из рук и осколками разлетелись по плитке.

– Что за?.. – вскрикнула Эмбер. – Что это было?

Осколки у нее под ногами сверкали в свете лампы.

Я представила четырех маленьких девочек, резвящихся в сверкающих волнах под лучами солнца.

– Джесс, ты…

– Лидия. Это наверняка она.

Я выбежала из кухни. Сквозь окно виднелась темная фигура: женщина колотила по доскам и рыдала.

Я распахнула дверь.

Лидия рухнула на четвереньки на ковер на полу.

Прошло десять лет, но со спины она выглядела по-прежнему: густые жесткие рыжие волосы, ортопедические кроссовки на платформе, грубый шерстяной кардиган. Только когда она встала, стали заметны следы прожитых лет. Острые скулы и тонкие ключицы пропали, живот выпирал под бесформенной футболкой. Она казалась очень грустной. Глаза помутнели и стали темно-синими вместо голубых, под ними темнела размазанная тушь.

– Что случилось? – спросила я.

– Я просто…

Она замолчала, встала и посмотрела на меня, прищурившись.

– Лидия?

Интересно, что она увидела? Темно-синие джинсы, кремовый шерстяной джемпер, толстые зимние сапоги. Я дважды обмотала вокруг шеи темно-синий шарф, как делала в нашем детстве мама. В ушах у меня были жемчужины – настоящие, которые ты подарил. Наверное, она заметила и мой обвисший живот, и усталые морщинки в уголках глаз.

– Лидия, что случилось?

– Я ехала, мне оставалась всего пара минут, и тут руль резко дернулся вправо, и в лобовое стекло полетели камни, и машину унесло в кювет. Я чуть не разбила голову о приборную панель. А потом стало так темно и так…

Она замолчала, захрипела и опустилась на пол.

– Лидия? – окликнула ее Эмбер. – Лидия?

Лидия с трудом поднялась на ноги.

– Что ты… – начала она. – Почему ты…

Она разгладила футболку обеими руками и поправила волосы. Эмбер подошла к ней и сжала ее плечо.

– С тобой все нормально?

– Ты здесь, – сказала Лидия. – Ты… Я… Я не знала. Я не думала…

Она посмотрела на меня и добавила:

– Я думала, что мы будем вдвоем.

– Я тоже, – ответила я.

– Прости, – сказала Эмбер, – это было спонтанное решение. Я не могла позволить вам развлекаться без меня!

Лидия натянула на лицо улыбку.

– Прости, я просто… Не могу поверить, что оставила машину в кювете. – Она рассмеялась. – Господи, этот дом.

Эмбер обняла мою сестру за плечи и провела ее в гостиную, коротко оглянувшись на меня и поморщившись.

– Вина? – предложила она.

– Да, пожалуйста, – сказала Лидия.

Я заперла входную дверь и вернулась на кухню. Эмбер смела стекло в сторону. Я прислонилась к столу и попыталась успокоиться.

В последнее время я стала другой. Я теперь могу говорить о своих чувствах и мыслях. Несколько раз говорила с твоей мамой о ее будущем, разговоры были долгие и жестокие; я сильно волновалась, но держалась смело и спокойно. Я слушала, как она говорила о том, что смерть разорвет узы, которыми она десятилетиями привязывала своих сыновей к себе, и что это мучает ее, но не пугает, потому что не останется ничего недосказанного. Я не боюсь чувств нашего сына. Я постоянно направляю его, помогаю ему справиться с детскими приступами гнева, страхом разлуки, яростью, когда он не может выразить то, что хочет. Однажды я слышала, как твои братья смеялись надо мной. Я знаю, что они считают меня дурой. Я только хочу, чтобы наш сын знал, что его чувства нормальны, что куда бы они его ни завели – через страх, стыд или гнев, – я приму его.

В моем детстве такого не было. Никто не говорил мне, что нормально испытывать шок, что горе – естественная реакция на утрату, что тревога вполне понятна. Никто не поддерживал меня, когда мне было плохо.

Я положила три куска сыра, три тарелки и три маленьких ножа на большой поднос и понесла его в гостиную.

– Я просто не думала, что ты захочешь вернуться сюда, – послышался голос Эмбер. – Я просто удивилась.

Я остановилась у закрытой двери.

– Я хотела увидеть свою сестру, – сказала Лидия. – Я… я хотела поговорить с ней.

– Я понимаю, – сказала Эмбер, – правда.

Я попыталась – безуспешно – зацепить дверную ручку локтем.

Эмбер услышала меня и открыла дверь.

– Ой, – удивилась она, – ты…

Я покачала головой.

– Просто…

Она обошла меня, убежала по коридору и через несколько секунд вернулась с бутылкой белого вина. Она разлила его по трем большим бокалам, почти до краев. Я заметила, что она наклонилась к самому полному бокалу и втянула немного вина в себя. Я не пила столько за один раз уже много лет, с тех пор как забеременела. В лучшие времена такого бокала не хватило бы даже на полчаса. В последние месяцы я была осторожна. Я хотела хорошо себя чувствовать, быть гостеприимным домом для новой жизни. Но теперь я решила, что никакой жизни все равно еще нет.

Лидия отошла от кресла, на которое опиралась, и подошла к тарелке.

– Воссоединение семьи, – улыбнулась она, разрезала кружочек мягкого сыра и неловко сгребла кусок на край своей тарелки.

– Мы давно не виделись, – продолжила она, – у нас были… проблемы, скажем так. Я просто хотела, чтобы ты знала…

Я знала, что она имела в виду нашу последнюю встречу, когда мы втроем сидели на ковре, одетые в юбки с пайетками, с огромными серьгами в ушах и полными бокалами в руках, смеялись и выбирали шпильки на вечер. Я знала, что она думает о ссоре, которая разразилась вскоре после этого, и о том, что она-то вела себя вежливо, а черту перешла я.

– Прошлое осталось в прошлом. – Эмбер отмахнулась от невысказанных слов, а затем, как будто мы не виделись несколько месяцев, а не десять лет, сказала: – Давайте просто получать удовольствие. Восстановим отношения. Ты все еще работаешь на того мужчину? Высокого. Бородатого. Толстого.

– Он любит поесть, – согласилась Лидия. – И да, я все еще его секретарша, хотя теперь это называется исполнительным помощником.

– Повышение? – спросила Эмбер. – Поздравляю.

– Должность новая, а работа та же.

Лидия устроилась на диване, чувствуя себя более непринужденно, чем раньше.

– А ты? – спросила Эмбер. – Все еще в кухнях?

До родов я работала в компании, занимающейся дизайном дорогой кухонной посуды. После отпуска я не вернулась на работу.

Я покачала головой:

– Теперь я сама делаю посуду. У меня есть мастерская – ну, скорее, сарай. Он стоит в углу сада, но мне его хватает.

– А это? – Эмбер кивнула на мой указательный палец. – Раньше этого не было.

– Ты замужем? – спросила Лидия.

Я видела, как она приоткрыла рот, а потом поджала губы. Видела, как она стиснула опущенные кулаки. Я ждала, что она что-то скажет, спросит, почему ее не пригласили, почему я хотя бы не позвонила, но она промолчала.

– Да, – сказала я через несколько секунд. – Уже почти пять лет.

– Ты не… никогда…

Она замолчала и нахмурилась.

– Свадьба была совсем маленькой, – автоматически соврала я, вспомнив двести гостей, которые собрались в саду твоих родителей, пили шампанское и закусывали канапе, восхищались моей красотой и цветущим садом. Я могла бы ответить честно – и, возможно, должна была, – но я защищала ее чувства всегда, пока мы были сестрами. Я не умею бороться с этим инстинктом. – Всего несколько моих друзей пришло.

Это, по крайней мере, было правдой.

– Кто он? – спросила Эмбер.

– Мой муж? Адвокат. У него четыре брата. Он из довольно обеспеченной семьи. Его отец охотится.

Я закатила глаза. Я бы хотела, чтобы твой отец этого не делал, но я давно проиграла эту битву.

Эмбер присвистнула, впечатленная, и сказала:

– Ого, шикарно.

– Кто бы говорил. Ведущий гериатр?

Она ухмыльнулась:

– Я бы не доверяла тому, что можно найти в Интернете. За определенную плату можно заставить кого угодно написать что угодно. Кстати говоря… – Она потерла большим пальцем об указательный, будто разделяя банкноты, – по-моему, тебе повезло кое в чем. – Она негромко пропела: – Now I ain't saying she a…¹

– Эй! – рассмеялась я.

Все стремительно становилось как прежде, как будто вернулись старые дни. Мы вспомнили, кем были раньше.

– Я не понимаю, – сказала Лидия, – я не знаю эту песню.

– Не важно, – ответила Эмбер.

Она наклонилась, отрезала несколько аккуратных кусочков сыра и положила их на тарелку моей сестры.

– Итак, – сказала она, – что еще? Что нового?

– У меня есть сын, – ответила я.

– Правда? – спросила Лидия. – И давно? Сколько ему?

– Почти три. Его зовут Оскар.

– Я и не знала, – сказала Лидия.

– Он чудесный. Сейчас он обожает грузовики. Пожарные машины, экскаваторы и все такое.

– А как насчет тебя? – Лидия повернулась к Эмбер. – Дети? Партнер?

– Ну уж нет, – рассмеялась Эмбер. – Не обижайтесь только, но я не могу представить ничего ужаснее. Я бегаю. Я работаю. У меня есть несколько хороших друзей. Мне больше ничего не нужно.

Лидия пожала плечами.

– А ты? – спросила Эмбер.

Лидия покачала головой, посмотрела на тарелку, на аккуратные ломтики сыра и нахмурилась.

– Мне нужно переставить машину, не уверена, что она в безопасности.

– Я открою еще бутылку, когда ты вернешься, – сказала Эмбер.

Она придержала дверь, дожидаясь, пока сестра выйдет в коридор. Лидия осталась сидеть в кресле, поджав ноги.

– Хочешь, я переставлю? – предложила Эмбер.

– Да, пожалуйста. Спасибо.

– А ты пойдешь? – спросила Эмбер у меня.

– На улице так холодно…

– Здесь ненамного теплее, – возразила Эмбер. – Отопление включено?

– Я пока открою вино, ладно? – сказала Лидия.

Я видела, что ей очень хочется, чтобы я пошла. Глаза ее были широко раскрыты, а между бровями виднелась глубокая морщина. Я посмотрела на нее. Мне не очень хотелось выходить на ветер. Я не думала, что для этого нужно два человека. Я не понимала, почему моя сестра не может сделать это сама. Я не могла понять, как она доехала из города в таком состоянии, – но ведь она и не доехала, правда?

Глава 11

На улице стояла грязная темнота, как будто черную краску небрежно размазали по холсту. Было шумно: выл ветер, деревья скрипели, раскачиваясь взад-вперед. Не та погода, чтобы идти полмили против ветра после большого бокала вина.

Эмбер шла посреди дороги и водила телефоном перед собой. Свет экрана отражался от камешков и выбоин. Я изо всех сил пыталась догнать ее.

– Уверена, она оставила машину в небезопасном месте, – сказала Эмбер. – Я за нее волнуюсь, между прочим.

Вдали что-то вспыхнуло – свет отразился от бокового зеркала. Машина села носом в заросшую травой канаву, но задняя часть все еще стояла на дороге.

– Надо найти вещи, – сказала Эмбер. – Посмотрю в багажнике.

Я нашла большую кожаную сумку под сиденьем. Эмбер вытащила что-то из багажника и бросила на асфальт.

– Давай отгоним ее с дороги.

Она обошла меня, вывернула руль вправо и вернулась к багажнику. Уперлась в него руками и надавила, но машина не сдвинулась с места.

– Помоги.

Мы толкали машину, пока колеса не начали вращаться и машина не скользнула дальше в траву.

– Ну и хватит. – Она отряхнула руки.

Я оглянулась на два коттеджа, которые стояли совсем рядом. Один был ярко освещен, а в другом жутковато светилось только одно окно. Я взяла чемодан и двинулась к коттеджу, держа в другой руке куртку. Колесики чемодана разбрасывали камни в разные стороны.

– Мне все это не нравится, – догнала меня Эмбер. – Я не думала, что машина всю дорогу загородила. Представляешь, если бы кто-то проехал, зацепил бампер и вылетел с дороги?

На втором этаже другого коттеджа замигал свет. Мы инстинктивно остановились. К окну подошла тень. Когда человек дотронулся до подоконника, свет снова погас.

– Ты это видела? – спросила Эмбер.

– Думаешь, это та же женщина, которая жила здесь раньше?

– Наверное.

Марианна Абшир.

Трудно решить, с чего начать ее историю.

Можно начать с ее сорока, когда она пережила невероятную трагедию и выжила. Можно с пятидесяти, когда мы с ней познакомились. Я до сих пор помню ее синюю куртку, зеленые резиновые сапоги, темно-синюю юбку. Я помню, как она в панике бежала ко мне, размахивая руками и крича, щурясь от солнечного света. Я стояла на краю утеса, глядя на море и на лодочки на горизонте. Помню, меня рассмешило, что взрослый может так нервничать.

Увидев, что я смеюсь, она замедлила шаг. Потом остановилась, вздохнула. Медленно подошла ко мне, обхватила мое лицо холодными ладонями и прижалась лбом к моему лбу.

– Ты чудесная девочка. И у тебя впереди чудесная жизнь.

Я неловко улыбнулась, а затем отвернулась от нее и побежала к маме, которая искала на кустах раннюю ежевику.

Или я могла бы рассказать тебе о том, кем она стала: как она спасла нас, спасла меня. Я могла бы это сделать – и сделаю, – но сначала хочу отметить одну вещь, которая кажется мне невероятно несправедливой. Дело в том, что ты никогда не знаешь правду о человеке, пока не происходит что-то ужасное. Только тогда ты понимаешь, сможет ли он поддержать тебя, простить и по-прежнему смотреть тебе в глаза. Я неоднократно узнавала, что она верит в меня. Это было неожиданно.

Я просила тебя поверить мне только один раз, но этого не случилось.

* * *

Когда мы вернулись, Лидия сидела в кресле, укрыв ноги пледом.

– Кажется, там холодно, – сказала она, кивая в сторону бутылки на столе.

– Мы оставили машину в канаве, – сказала Эмбер, – не смогли вытолкать.

– Спасибо. Завтра кому-нибудь позвоню.

Кажется, мы еще час или два болтали о жизни, выпив, наверное, еще две бутылки. Я чувствовала, как алкоголь затуманивает мысли. Я прочистила горло, встала, отнесла корки от сыра в кухню и вылила остатки вина в раковину.

Вернувшись в гостиную, я увидела три чемодана у подножия лестницы. Там был мой черный чемодан – твой, любовь моя, купленный для командировок и поездок на выходные. Маленький новенький чемоданчик из коричневой кожи, с колесиками – Эмбер. И потрепанный фиолетовый чемодан, который мы вытащили из машины.

Я остановилась в дверях.

– Наверное, надо… – Я кивнула в сторону наших чемоданов. – Вы…

Эмбер посмотрела на меня и покачала головой. Лидия казалась растерянной.

– Какие комнаты вы выберете?

Я знала, что здесь по-прежнему три спальни и что они находятся примерно в тех же местах. Я несколько раз изучала план дома в Интернете. Я знала, что рядом с бывшей спальней дедушки и бабушки появилась новая ванная комната, а над нами, как и раньше, была комната с двумя двухъярусными кроватями.

– Мне все равно, – хрипло и тихо сказала Эмбер.

– А мне нет! – громко ответила Лидия. – Я возьму комнату над кухней.

Там спали наши матери, когда еще были живы дедушка и бабушка. Вторая спальня.

– Могу я… – начала Эмбер.

– Все в порядке, – отмахнулась я, – буду спать там.

Я представила себе кукольный домик, который когда-то стоял у камина, наклейки на спинках кроватей и карандашные отметки на двери, отмечавшие почти десятилетие роста. Я знала, что комната изменилась, что ее красили, штукатурили, ремонтировали, – и впервые я понадеялась, что реставрация была радикальной.

– Хорошо, – сказала Эмбер, – спасибо.

– Отнесу вещи наверх. – Я закрыла дверь в гостиную и поднялась по лестнице.

Комната была немного меньше, чем раньше, но камин и кровати остались на прежних местах, – хотя кровати были металлическими, а не деревянными. Я распахнула чемодан. Надо бы распаковать вещи, но комод из угла убрали, оставив только большой шкаф.

Я спустилась вниз.

Эмбер сидела на корточках рядом с креслом Лидии, заговорщицки наклонившись к ней.

– Расскажи мне, – говорила она, – давай это обсудим.

Они посмотрели на меня.

– Отнести ваши вещи?

– Не волнуйся, я попозже сама отнесу, – сказала Эмбер.

– А мой чемодан тут или в машине остался? – спросила Лидия.

– Мы его принесли.

– А вы его открывали?

– Нет, – ответила я, садясь на диван и накрывая ноги пледом. – Конечно нет.

Я чувствовала тепло от камина и ветерок, проникающий через оконные рамы.

– Ты думала, что будешь работать в эти выходные?

Эмбер поднялась и села во второе кресло. Лидия обмякла в своем.

– Что-то типа того, – ответила Эмбер. – У меня двое подчиненных, и ты не представляешь, насколько они ни на что не способны. Я предпочитаю не оставлять их одних в отделении, но я не отвечаю за расписание дежурств.

– А тебе нравится твоя работа? – спросила Лидия.

– Да. Я считаю, что делаю важное дело.

– А я просто заполняю формы и отвечаю на звонки.

– Это тоже важно, – возразила Эмбер.

Понимаешь, о чем я?

Она была такой нежной, такой терпеливой. Такой доброй. Она выслушивала все жалобы моей сестры, успокаивала ее, запаковывала все проблемы в красивую обертку с бантиком, так что они уже не казались ужасными.

– Ты все еще плаваешь? – спросила она меня.

Мы – все трое – были заядлыми пловчихами в детстве. Любили ходить в местный бассейн. Обожали море: скакали в волнах, которые то выталкивали нас на берег, то увлекали вглубь. Позже я плавала по шестьдесят четыре дистанции бассейна за раз – милю – пять или шесть раз в неделю. Когда мы только начали встречаться, я сократила количество тренировок до трех-четырех раз в неделю, потому что мы валялись в постели, пили кофе, читали, болтали, а потом, когда родился наш сын, я перестала плавать совсем.

Я покачала головой.

– Лидия? – спросила Эмбер.

– Иногда, но всегда по дорожке для медленных.

Эмбер рассмеялась.

– Правда? – удивилась я. – Ты снова плаваешь?

Лидия кивнула и улыбнулась.

– По дорожке для медленных, – тоже улыбнулась Эмбер, – неудивительно.

– А ты только по дорожке для быстрых, – уточнила я.

– Разумеется.

– И ты, конечно, очень злишься, когда появляется кто-то, кто плавает медленнее тебя. Ты уверена, что в бассейне есть минимальная скорость.

Эмбер расхохоталась и поперхнулась вином.

– А что, нет?

– Нет! – Лидия наклонилась к нам. – Это как на трассе. Нужен баланс. Нужно задействовать все полосы, чтобы ни одна из них не оказалась перегружена.

– Ну да. – Я тоже рассмеялась. – Но трасса устроена не так.

– Как это не так? – почти взвизгнула Лидия.

– Не так, – пояснила Эмбер. – Ты всегда должна выбирать более медленную полосу – или дорожку. Но если тебе приходится регулярно обгонять других, разрешается перейти на более быструю.

– Разрешается. – Лидия закатила глаза.

Когда разговор начал затихать – когда была допита последняя бутылка вина и огонь в камине почти потух, – все пошло наперекосяк.

– Ладно, – сказала Эмбер. – Давайте поиграем в «Я хочу». Лидия, начинай.

Мы играли в эту игру в детстве. Сидели в кругу и говорили, чего хотим, как можно быстрее. Мы кричали, пока кто-то не сбивался, что означало, что все, о чем мы говорили, останется недостижимым. Мы переходили от плюшевых мишек и тамагочи к футболкам с пузырчатой надписью «крошка с характером» на груди. Заканчивали мы черной тушью для глаз, которая позволила бы быть похожими на старших девочек и кокетливо улыбаться мальчикам в автобусе.

Лидия сморщила нос.

– Наверное, я бы хотела… чувствовать себя в полной безопасности.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Я хочу… – Она помолчала. – Ты знаешь это ощущение, как будто во всем есть смысл? Вот его я хочу.

Эмбер водила пальцем по краю бокала, и тот отзывался гудением.

– Я бы хотела уже быть в пижаме, – сказала я.

– А я хочу еще бокал вина, – подхватила Эмбер.

Мы с нетерпением повернулись к сестре.

– Как-то не очень искренне, – заметила она.

– Ну да. Я бы хотела…

– Не твоя очередь, – прервала меня Эмбер.

– Я хочу замуж, – сказала Лидия.

– У тебя кто-то есть? – спросила Эмбер.

– Может быть. – Лидия пожала плечами.

– Так нельзя, – возразила Эмбер. – Кто он?

– Это отношения на расстоянии. Ничего у нас не получится. Я не хочу уезжать из города, а…

– Как вы познакомились? – спросила Эмбер.

Лидия поднесла бокал с вином ко рту и замерла на несколько секунд.

– В Интернете.

– В приложении для дейтинга?

– Да.

Эмбер подняла бокал и допила последние капли.

– Джесс? Только честно.

Я рассмеялась:

– Я хочу смерти.

Я слушала их, но не особенно вдумывалась. Я почти ответила «ребенка», а потом, не желая вести эту беседу, перешла к следующему правдивому ответу. Я думала об усталости, копящейся где-то за глазами, об изнурительном звоне в ушах, который начинался каждый вечер, о страхе, который охватывал меня, хотя мы были за много миль от дома и сын не разбудит меня этой ночью. Я не должна была обращать внимания.

Я увидела шок на их лицах и поняла, что выпила минимум бутылку вина, а может, и больше. Я давно не попадала в такую ситуацию и забыла, что нужно думать, прежде чем говорить.

– Джесс! – воскликнула Эмбер.

– Это не смешно, – сказала Лидия.

– Что? – капризно сказала я. – Я не хочу умирать. Я хочу быть мертвой. Это разные вещи.

– Правда? – спросила Эмбер.

– Да.

Я попыталась объяснить. Я хотела – и все еще хочу – лежать, совершенно неподвижно, не издавая ни единого звука, в пространстве настолько темном, что там не видно совсем ничего. Я хочу, чтобы меня никто не беспокоил. Я хочу освободиться от всех обязанностей, всех ожиданий.

– Это просто ночь, – не поняла Эмбер.

Я рассмеялась гадким гортанным смехом – еще одно неприятное последствие лишней пары бокалов.

– Нет, если у тебя есть дети. Каждую ночь меня будит крик ребенка. Я врываюсь в его комнату и вижу, как он цепляется за простыни, задыхаясь от страха. Я никогда не сплю крепко. Я всегда жду его кошмаров.

Мой голос немного дрогнул, выдавая мое раздражение. Я чувствовала, как постоянный гнев копошится под кожей, вызывая зуд. Им легко было говорить. «Ночей» у меня не было уже очень долго.

Я увидела, что они расстроились, и подумала, что это из-за меня. Если бы я осталась трезвой, то раньше бы поняла свою ошибку.

– У него кошмары? – спросила Лидия.

Мы замолчали.

– Простите, – сказала я наконец. – Я не хотела… Я говорила о своем сыне. Я говорила не о ней.