Читать книгу: «Младшая сестра Смерти»

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Елена Станиславская, 2023

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Городу, который украл и разбил, а потом склеил и вернул мое сердце. Но оставил себе осколок

Пролог

Мое имя Агриппина, но все зовут меня Грипп. И в этом есть смысл.

Каждый год от гриппа погибает около шестисот тысяч человек. Как и мой тезка, я тоже убиваю людей. Пусть не так много, но счет уже идет на десятки.

Хотела бы я остановиться. Не причинять боль. Не нести смерть. Вот только понятия не имею, как это сделать. Остается только одно…

Глава 1. Переехать в Питер

Машина резко подпрыгивает, и я вскрикиваю от боли. Рука, высунутая из окна, чуть не переламывается пополам. Голова врезается в потолок.

– А я говорила, прибери клешню! – Для Кристины, моей мачехи, вполне нормально вот так рявкать. – Тут ухаб на ухабе. Гореть им в аду, работничкам хреновым! У них была одна задача: нормально положить асфальт, но они ее провалили. Криворукие обезьяны! – Крис продолжает ругаться на чем свет стоит.

На самом деле мачеха у меня совсем неплохая. Даже хорошая. Но только не за рулем. И не во время работы над очередным проектом. И не с людьми, которые ее бесят.

– Окей, руку убрала. А с головой что делать? – Я потираю ушибленную макушку. – Спрятать в бардачке?

– Голову могла бы оставить дома. Все равно не пользуешься. – Крис фыркает и, высунувшись из окна, орет на проезжающий сбоку автомобиль: – Куда прешь, кретин?!

– Дом, – задумчиво повторяю я. – Если бы он у меня был.

– Не говори ерунды. – Мачеха напрягается. – У нас теперь будет два дома. Один в Краськове, второй в Питере. А если тебе не понравится в большом городе, в чем я сильно сомневаюсь, мы вернемся в поселок. – Ее голос смягчается. – Даю слово, Грипп.

Я не отвечаю и смотрю в окно на проплывающие мимо опоры линий электропередачи – эйфелевы башни, которые мы заслужили. Раньше в вышках мне чудилась провинциально-индустриальная романтика, но теперь при виде них ноет сердце и бегут мурашки.

Однажды такая опора рухнула рядом со мной. Мы с Лизкой гуляли на окраине поселка. Был ноябрь, и в воздухе уже пахло зимой. Жухлая трава, поседев от инея, хрустела под подошвами. Сверху лился высоковольтный гул, низкий и тревожный. Я подняла лицо к небу и поймала тот самый момент, когда металлическая громадина покачнулась, как мачта, и устремилась вниз. Нужно было бежать, но меня точно парализовало. Затрещали провода, раздался грохот. Во все стороны брызнули стальные детали и куски земли. Меня не задело, а вот Лизку…

Натягиваю поглубже капюшон толстовки и отворачиваюсь от окна.

Интересно, было ли в моей жизни время, когда это не происходило? Вряд ли.

А будет? Ответа нет.

Ухабистая дорога кончается, и перед нами расстилается трасса. Крис выдыхает, немного расслабляется и откидывает волосы на спину – они длинные и черные, как у ведьмы. И это в придачу к зеленым глазам и способности есть что угодно, не толстея.

Нас ждут восемь или девять часов дороги. За все свои шестнадцать лет я ни разу не ездила на такие дальние расстояния, но почему-то отлично представляю, чего ожидать.

Мы будем ехать молча, если не считать периодической ругани Крис в адрес других водителей. На полпути остановимся в придорожной забегаловке. За прилавком – дородная продавщица, на столах – полиэтиленовые скатерти, засиженные прошлогодними мухами и проштампованные кружочками протекшего кофе. Крис закажет что-то неудобоваримое, например щи из квашеной капусты. А я возьму пирожок с картошкой и приторный «три в одном». Мой липкий след, мой кофейный штамп тоже должен остаться на скатерти. Потом Крис повздорит с какими-нибудь дальнобойщиками, выбрав особо устрашающих на вид, и мы поедем дальше. Всю дорогу в машине будут попеременно петь Nick Cave и Morphine, изредка уступая место тишине.

Я скребу ногтями по руке – всегда чешусь, когда нервничаю. Кажется, под кожей копошатся жуки. Бр-р.

Не хочу в Питер. Любая девчонка хочет – по крайней мере, такое впечатление складывается из соцсетей, – но только не я.

Там слишком много людей. Слишком много жизни. Привезти меня туда – почти то же самое, что выпустить голодного тираннозавра в толпу. Но Крис этого не понимает. Даже то, что случилось с отцом, не убедило ее.

Наверное, Крис поверит, что я опасна для окружающих, лишь тогда, когда сама окажется на волосок от смерти. А я возьму и оборву его…

Нет, так думать нельзя.

Наше путешествие проходит в точности, как я предсказываю. Для этого не нужно быть экстрасенсом, достаточно знать Крис и следить в соцсетях за моим братцем Изи – любителем автостопа и российской глубинки.

Придорожная кафешка, грязные скатерти, спор с дальнобойщиками из-за орущего на всю забегаловку телика, а в машине – Children¹ и The Night². На придорожных знаках тают цифры километража. Восемь с половиной часов проходят на удивление быстро, и вот в полной тишине мы въезжаем в Питер.

Ноги – и не только они – ноют от долгого сидения. И внутри тоже ноет, но сладко и волнующе. Меня кидает от страха к нежности, от грусти к восторгу. Я прилипаю к окошку, чувствуя, как от переизбытка чувств сжимается диафрагма. Внутри вот-вот случится локальный большой взрыв.

Вначале мы едем по Московскому проспекту, и все вокруг действительно напоминает Москву. После домов в поселке «сталинки» кажутся верхом архитектурной мысли, почти небоскребами. Симпатичный район, но я чувствую, что это не настоящий Питер. А настоящий впереди. Мы выруливаем на Садовую – и город поворачивается ко мне лицом. Отовсюду смотрят желтые и розовые фасады. Почти на каждом – темный налет: то ли плесень, то ли выхлопные газы, то ли следы времени. Сердце томится в груди, как мясо в горшочке. Приготовится – и город одним махом проглотит его.

Черт. Боже. Как тут красиво.

Я не люблю новые, выхолощенные дома. Не люблю бетонно-зеркальный хай-тек. Мне по душе то, что строили столетия назад, – и желательно, чтобы с налетом мрачности. Не тотальная разруха, нет-нет, а легкое запустение. Как паутинка между рамами старого окна. Да, если в доме есть паутина, он кажется мне куда уютнее, чем тот, где дважды в неделю делают генеральную уборку и поклоняются КонМари³.

Мы въезжаем на мост. Значит, уже скоро. Бабушкина квартира находится на Петроградском острове, а, судя по навигатору в телефоне, по нему мы и едем. В окне мелькает фантастический белый дом с башнями, похожий на средневековый замок, и машина сворачивает налево.

Интересно, откуда Крис знает дорогу? Она же никогда не ездила к бабушке, даже знакома с ней не была, что, в общем, абсолютно нормально. С чего бы мачехе знакомиться с маминой мамой? И все-таки как ловко она заруливает. Может, заранее изучила маршрут на гугл-картах? Не успеваю обдумать эту мысль, как машина сбавляет ход и останавливается возле железных ворот.

– Иди открывай. – Мачеха протягивает связку ключей.

Я подхожу к воротам и озираюсь в поисках замка, но его нет. Запоздало понимаю, что не уточнила у Крис, какой нужен ключ, а их, между прочим, восемь. Плюс непонятный крохотный пульт, будто от мышиного телевизора.

Даже если я обнаружу замок, подбирать ключ, с моей-то везучестью, я буду очень долго.

Уже собираюсь позвать мачеху, но тут из-за решетки раздается:

– Ждешь кого-то?

Сквозь прутья смотрит парень. Он похож на уставшую птицу: круглые глаза под приспущенными веками, хищный нос с горбинкой и растрепанные перья волос. Теневые полосы от забора расчерчивают его лицо.

«Сокол в клетке», – мелькает в голове, а вслух я мямлю:

– Хочу открыть ворота.

– Силой мысли? – Парень хмыкает и толкает калитку. – Используй пульт.

Так вот для чего нужен мышиный пультик! Никогда бы не догадалась.

– Грипп, ну долго еще? – негодует Крис.

– Грипп? – слышу я над самым ухом.

Вздрагиваю и роняю ключи. Когда парень-птица успел подкрасться ко мне? Он приседает, подбирает связку и нажимает на кнопку. Раздается щелчок, и ворота медленно открываются. Мы отходим в сторону, пропуская машину. Парень стоит совсем близко, и я чувствую запах кожи от его косухи. Вкладывая связку ключей в мою ладонь, он вполголоса спрашивает:

– Ты беленькая? – Глаза не мигают, лицо напряженное.

– В смысле? – Я невольно хватаюсь за лицо: щеки побледнели?

– Фамилия у тебя Беленькая? Ты внучка Нонны Юрьевны?

– Нет. Я Петрова. – Вот уже два года, как я ношу бабушкину фамилию, а произносить ее по-прежнему непривычно.

Брови парня взлетают. Взгляд становится цепким и внимательным. Черты заостряются. Будь у него крылья, они бы сейчас распахнулись за спиной. Вылитый хищник, углядевший мышь-полевку.

Мне не по себе. С трудом удерживаюсь, чтобы не отвести глаза и не попятиться.

Нет, не дождется. Распрямляю плечи и с вызовом смотрю ему в лицо.

– Грипп Петрова. – Парень-птица растягивает губы. – Какое литературное имя.

– В смысле? – повторяю я.

Он хмыкает, пожимает плечами и уходит.

Пока я бреду через арку двора, длинную и низкую, словно тоннель, меня не покидает тревожное чувство. Парень-птица знает, кто я? Он удивился, услышав мою фамилию, а потом, кажется, вышел из себя – пусть и всего на мгновение. Может, он знал бабушку? Или просто почувствовал угрозу? Тут что-то не так.

От параноидальных мыслей меня отвлекает Крис.

– Предлагаю взять самое необходимое, а за остальным спуститься завтра, – говорит она, выглядывая из-за дверцы багажника. – Вряд ли в доме есть лифт, а надрываться не входит в мои планы. В них входят только пицца и вино.

– Почему ты не сказала, что ворота открываются пультом? – ворчу я.

– Мне-то откуда знать? – Мачеха всплескивает руками и тут же усмехается: – Я такая же деревенщина, как и ты.

Тут Крис лукавит. Она родилась и выросла в Москве, а «деревенщиной» стала после знакомства с моим отцом.

– Зато ты успела поболтать с симпатичным пареньком, – игриво добавляет она.

Хочу съязвить в ответ, но на ум ничего не приходит.

После недолгих препирательств мы вытаскиваем из багажника два чемодана с одеждой, пылесос и коробку с бытовой химией. Бабушкина квартира пустует слишком долго, так что Крис уверена: ночевать там, не прибравшись, опасно для здоровья.

Одной рукой я волочу пылесос, второй чемодан. Хорошо, что и у того, и у другого есть колесики, но на лестнице от них проку не будет.

Подъезд – или правильно парадная? – встречает прохладой, тишиной и запахом роз. Удивленно смотрю на Крис: она тоже чувствует аромат цветов?

– Культурная столица, – говорит мачеха. – В подъезде пахнет розами, а не кошками, в каждой квартире живут бывшие графья, а на крыше небось библиотека. Ну а лифта, как я и думала, нет.

Подхватив свою ношу, я ползу вверх по лестнице. Ступени гладкие, истертые тысячами подошв и потому ненадежные, а ноги после поездки деревянные. Поднимаюсь медленно, чтобы не поскользнуться, и поглядываю по сторонам.

Потолок украшает лепнина – незамысловатая, всего лишь геометрические узоры, но все равно красивая. На полу лежит шахматная плитка – сохранилась неплохо, лишь кое-где по черно-белым квадратам вьются трещинки. В окна льется желтый и теплый, как ромашковый чай, свет. Повезло, что напротив стоит дом-малютка, не преграждающий солнцу путь. В целом-то улица довольно узкая, и на ней сумрачно.

За спиной раздается шум: что-то падает и катится, а Крис гневно каркает матом. Резко оборачиваюсь, нога соскальзывает со ступеньки, и я чудом не грохаюсь с лестницы. Повсюду валяются разноцветные флаконы. Мачеха пинает спрей для мытья окон и поднимает на меня глаза.

– Дно коробки провалилось, – поясняет она. – Я схожу за пакетами и соберу тут все, а ты иди в квартиру.

– Дать ключ от подъезда?

– Не, в «чайке» есть второй.

«Чайкой» Крис называет свою «тойоту».

Я киваю и продолжаю подъем.

На каждом этаже всего по две квартиры. Кое-где блестят железной броней новые двери, но в основном сохранились старые – высокие, двустворчатые, скорее всего дореволюционные. Поднимаюсь на четвертый этаж и застываю. Дверь справа приоткрыта и покачивается от сквозняка. По голым щиколоткам тянет нехорошей прохладой мокрого леса. Она цепляется за ноги и лезет вверх по спине.

Сбоку, под кнопкой звонка, я замечаю серебряную табличку: «Бѣленькіе».

Значит, тут живет Нонна Юрьевна, за чью внучку меня принял парень-птица. Не успев как следует подумать, жму на звонок: надо предупредить соседку, что дверь не заперта, а то мало ли. Мелодичная трель растворяется в тишине. Сквозняк шире открывает створку, зазывая в гости.

– Нонна Юрьевна! – окликаю я.

Ответа нет. Смотрю вниз на лестничный пролет, надеясь позвать Крис, но она еще не объявилась.

Вдруг соседке стало плохо? Пожилых людей подстерегает больше опасностей, чем персонажей в героическом фэнтези: гоблин инфаркта, тролль инсульта и черт знает что еще.

Со мной всегда так: когда волнуюсь, в голову лезут всякие глупости.

Оставив пылесос и чемодан на площадке, я решительно вздыхаю и вхожу в квартиру.

Пахнет влажной землей. Повсюду стоят и висят горшки с растениями – вдоль стен, на стенах, и я не удивлюсь, если внутри стен, стоит расковырять их, тоже обнаружатся какие-нибудь носители хлоропластов. Тут настоящие джунгли. Много глянцевой и вьющейся экзотики, но есть и простая рассада в обрезанных тетрапаках.

Пока я крадусь по длинному коридору, продолжаю звать хозяйку. Под ботинками скрипят половицы, передразнивают: «но-юри-ва», «но-юри-ва». А еще похрустывают палые листья и семена.

Заглядываю на кухню и в ванную – хорошо хоть, все двери открыты. Никого не нахожу и в сопровождении влажных сквозняков иду дальше.

Когда я переступаю порог комнаты, кажется, все растения, что находятся в ней, поворачиваются ко мне. С подоконника внимательно смотрят анютины глазки. Со шкафа тянут лапки вьюны. С комода, стоящего возле кресла, раззявят бордовые орхидеи. А за ними что-то белеет.

Лицо.

Я шагаю в сторону, чтобы избавиться от навязчивых орхидей, и вижу: в кресле сидит старуха в полосатом красно-черном халате. Рот скособочен и приоткрыт. Голубые стекляшки глаз смотрят прямо перед собой. Она мертва, это я знаю абсолютно точно.

Неужели началось?

Где я – там и смерть. Где смерть – там и я.

Разворачиваюсь и бегу прочь, сшибая цветочные горшки.

Глава 2. Развязать розовую ленточку

С полицейскими и врачами скорой помощи Крис разговаривает сама. Еще до их приезда она решает: «Скажу, что это я ее нашла, чтобы тебя не дергали» – и отправляет меня в бабушкину квартиру, а сама спускается во двор.

Ключ со второй попытки попадает в скважину. Дверь открывается с громким и странным звуком, будто чмокает воздух пересохшими губами. В лицо ударяет сладковатый запах старых книг. Я заволакиваю в квартиру чемодан и пылесос, оставляю их у входа, как сторожей, а сама отправляюсь на поиски ванной – нужно срочно поплескать холодной водой в лицо.

Давненько я не видела мертвых. С тех пор как Лизку убило опорой ЛЭП. Сравнивать соседку и Лизку, конечно, неправильно… хотя, с другой стороны, почему? И тогда, и сейчас произошло одно и то же: была жизнь, а теперь ее нет. Фьють – и вылетела. Легко, безвозвратно.

В носу и глазах начинает пощипывать. Нет, Грипп, давай-ка без слез. Провожу дрожащими пальцами по предплечью, раз, другой. Не до крови, но ощутимо. Кажется, отпускает.

Из крана льется злое шипение, но не вода. Я закручиваю вентиль и прижимаюсь лицом к овальному зеркалу над раковиной. Щеки впитывают блаженную прохладу.

– Пожалуйста… пожалуйста, – шепчу я, оставляя на отражении облачко мути, – пусть она умерла не из-за меня.

«Ты Беленькая?» – всплывает в памяти.

Я отстраняюсь от зеркала. Парень-птица. Он живет тут? Или навещал Нонну Юрьевну? Он ушел, когда она еще была жива?

Внутри покалывает беспокойство. Побежать вниз, рассказать про парня полицейским? Отражение хмурится и качает головой. Лимит «мне есть до этого дело», похоже, исчерпан. Не хочу ломать комедию, изображать Нэнси Дрю или, что еще хуже, неравнодушную гражданку. Старушка умерла, ей не помочь. Парня, если он причастен к ее смерти, полиция пусть ловит сама. А я тут ни при чем.

Ни при чем.

Ни при чем!

Если повторю десять раз, поверю?

Чтобы отвлечься, я иду осматривать бабушкину квартиру.

Исследование чужого жилья – а мамину маму я совсем не знала – действительно помогает забыться. Будто шастаешь по эскейп-рум⁴ в поисках ключей и подсказок. Ищешь ответы на вопросы, которые подкидывает пространство. О чем грустит громадина резного буфета? Какие тайные послания сжигали в печи, притаившейся в углу глянцевым зеленым драконом? Что изображено на темной-темной картине, висящей в темном-темном углу: кочан капусты и пять морковок или отрубленные голова и пальцы?

Квартира бабушки – совсем не то, что представляется, когда слышишь слова «квартира бабушки». Никаких бесконечных ковров, бессмысленных сервантов, зачерствевших ирисок и круп с жучками. Никакого ненужного барахла, скопленного за годы одиночества. Минимум мебели, в основном антиквариат. Минимум вещей, но каждая из них – сокровище: латунный подсвечник, зингеровская машинка на изящных чугунных ножках, одинокая чашка, увитая золотистым узором, с печатью внизу: Imperial Porcelain St. Petersburg.

Местное квартирное время явно отстает от общемирового. А может, оно и вовсе давно застыло – муравчиком в янтаре. Следов современности не наблюдается. Да что там современности! Советского Союза – тоже, если не считать холодильник «Москва», гладким пломбиром белеющий на кухне. В квартире царит девятнадцатый век. Ну может, начало двадцатого. Даже телика нет, что для жилища одинокой старушки вообще нонсенс.

Я перехожу из комнаты в комнату под пристальными взглядами незнакомцев – на каждой стене висят старые фотографии. Групповые портреты, одиночные, анфас, профиль – толпа черно-белых наблюдателей, кое-где покрытых пятнышками цвета сепии. Наверное, это моя родня. Вот два карапуза в шубках, похожие на медвежат. Может, один из них – мама? Почему-то мне хочется в это верить. Я разглядываю фото детей, пытаясь уловить знакомые черты, и вдруг впервые задумываюсь: как странно, что в квартире маминой мамы будет жить Крис.

Фыркаю. А не странно, что я сама живу с Крис, не родным по крови человеком, и это при живом-то отце?

Иногда мое сердце переполняет благодарность к мачехе. Вначале она не побоялась выйти замуж за вдовца со сложным характером и «прицепом». Научилась общаться со мной и взвалила на себя уйму обязанностей: походы на родительские собрания, помощь с домашкой и прочую муру. Потом, когда отец уехал, мачеха осталась со мной, хотя могла собрать вещички и рвануть на все четыре стороны. Я до сих пор не знаю, почему она так не сделала. Почему не испугалась ни за себя, ни за Изи и все-таки решила жить со мной. Не бросила во второй и последний раз. Мы не разговаривали на эту тему и вряд ли когда-нибудь поговорим.

Но иногда вместо благодарности я испытываю к Крис непонятное, смешанное и довольно гадкое чувство. Нечто вроде подозрения. В чем именно я подозреваю ее? Сама не знаю. Просто заползает в голову всякое. Когда замечаю ее тяжелый взгляд, или мы ругаемся, или она отпускает в мой адрес особо колкую шуточку, в мозгу взрывается конспирологический фейерверк. Нет, я не думаю, что мачеха иллюминат или рептилоид. Я ищу скрытые мотивы. Что ей нужно от меня? В чем ее выгода? Ведь не может быть, чтобы просто так…

В общем, я никак не могу определиться, как отношусь к Крис.

А ее между тем все нет и нет.

Я еще раз прохожу по квартире, выбирая свой угол – место, куда забьюсь, как в нору, и буду пережидать это время. Время моей жизни. Останавливаюсь на комнате-пенале, небольшой, зато с двумя окнами. Тут нет кровати, но есть какая-то лежанка, довольно узкая. Ничего, помещусь. Лежанка обита тканью болотного цвета, а понизу золотится бахрома. Соседнюю стену занимают стол со множеством ящиков и высокий шкаф. Мне нравится, что они тоже слегка золотистые, светлые, в других комнатах мебель темнее.

Чтобы застолбить место, прикатываю сюда чемодан. Включаю свет и удивляюсь, что в комнате не так уж грязно. Хотя чего тут удивительного? Грязь – она от людей, а тут уже давно никто не живет.

– Грипп!

Ну наконец-то! Выбегаю на голос. Крис стоит в коридоре и разглядывает настенное зеркало. Пылесос окружают пакеты, набитые чистящими средствами.

– Ты глянь, какая рама. – Мачеха касается пальцами деревянных листочков: багет увит виноградной лозой. – В любом антикварном с руками оторвут.

– Ну что? – спрашиваю я. – Как все прошло?

Крис замечает мое нетерпение и поднимает брови.

– А что ты хочешь узнать?

Я и сама не знаю.

– Ну, спросили о переезде, паспорт посмотрели, бумажки какие-то дали подписать. И все. – Мачеха пристально смотрит мне в глаза, а потом непринужденно предлагает: – Пошли съедим пиццу. Я жутко голодная. Только в тубзик забегу.

– Воды нет.

– Ну конечно, нет. – Крис усмехается: в сумраке влажно вспыхивают зубы. – Ее же включить надо. Какая же ты еще маленькая.

Пока мы спускаемся по лестнице, Крис, уткнувшись в смартфон, ищет в интернете ближайшую пиццерию. Дверь в квартиру Беленькой закрыта, но скорая помощь и полицейский автомобиль все еще во дворе.

Выходим на Малый проспект. Серое небо расчерчено проводами. Ветер пытается сделать мне укладку, но с короткой пикси не разгуляешься. С Крис у него больше шансов, но она прячет волосы под шарф. Холодно. Надеюсь, тут не всегда так – на дворе-то середина мая. Надевать капюшон не хочется, хотя уши и лоб мерзнут. Странно, но в этом есть что-то приятное.

Мы с Крис обсуждаем вывески и витрины: для нее это – профессиональное, а для меня – просто забава. Встречаются симпатичные, но чаще нелепые типа «Планета сумок» и «Вселенная посуды». У ресторанчика, который выбрала мачеха, с оформлением все в порядке. Правда, вывеска жутковатая, с отрубленной головой горгоны Медузы – выглядит мрачно, но стильно.

Внутри уютно, а от официантки, полной девушки на пару лет старше меня, волнами исходит дружелюбие. Крис с ходу заказывает бокал красного вина и, уточнив, что я буду пить, стакан апельсинового сока. Затем погружается в изучение меню. Право выбора еды – всегда за ней. И она обязательно должна заказать какое-то особенное, неординарное блюдо. Это наша маленькая традиция, сложившаяся во время редких поездок в Москву. Когда официантка возвращается с напитками, Крис хитро подмигивает мне и просит пиццу с брезаолой и страчателлой. Девушка хвалит выбор и уходит.

– Понятия не имею, что это, но звучит обалденно. Как будто мы правда в Италии. – Мачеха вздыхает и поднимает бокал. – Ну, за переезд! И пусть смерть неизвестной старушки не омрачит нам этот чудесный день.

Бокал стукается о стакан.

Пицца слегка разочаровывает размером, но не вкусом. Съедаю один кусочек, чтобы Крис больше досталось: она любит сытно поесть, а я почти не голодна.

Ресторанчик заполняется людьми, и мне становится не по себе. Чувствую вину и легкое раздражение. Да, чтобы кому-нибудь навредить, мне вначале нужно с ним сблизиться. По крайней мере, так было раньше. Но что, если правила изменились? Зараза мутировала и теперь способна поражать незнакомцев? Таких, как Беленькая…

Крис только-только заказала второй бокал и скроллит в телефоне. Наверняка листает фотки Изи. Я ерзаю на стуле. Людей уже так много, что официанткам приходится отказывать новым посетителям. Рядом с нами размещается толпа подружек. Поглядываю на них искоса и невольно считаю. Их семь. Семь девушек. Примерно моего возраста.

Мне становится тяжело дышать. Хватаю салфетку, промакиваю лоб и спрашиваю Крис:

– Ничего, если я пойду домой?

– М-м? – Мачеха поднимает глаза.

– Пойду, говорю. Всю дорогу сидела и опять сижу. Пятая точка уже отваливается. Хочу поваляться.

– Ты в порядке? – уточняет Крис.

Я понимаю, о чем она, но изображаю недоумение.

Мачеха качает головой и откладывает телефон.

– Та бабка умерла просто от старости, – с нажимом произносит она. – Не накручивай себя.

Я какое-то время смотрю на Крис, потом встаю, надеваю джинсовку, выправляю капюшон толстовки и говорю:

– Ну, я пошла.

– Грипп.

– Все нормально. Я просто устала. Правда.

– Посиди еще немножко. Закажем десерт.

– Нет!

Мой ответ звучит резковато. Семь девушек, сидящих за соседним столом, поворачиваются на голос. Кинув на них взгляд, я вжимаю голову в плечи и спешу к выходу. В мозгу неоном горит приказ: «Не думать про „Великолепную семерку”!»

Дорогу я вроде запомнила, но все равно с трудом нахожу бабушкин дом. Плутаю по улицам, похожим и непохожим друг на друга, как близнецы, одетые и причесанные по-разному. Ветер совсем разошелся, и зубы отбивают дробь. Уже решаю заглянуть в карту, но тут вижу табличку с названием нужной улицы.

Подойдя к воротам, я замечаю, что между прутьями что-то белеет. Присматриваюсь. Да это же свиток, перевязанный розовой атласной ленточкой! На ткани золотятся слова: «Новенькой».

Новенькой?

В каком смысле?

Это послание адресовано мне?

Я ведь тут новенькая. Новее не придумаешь. Только сегодня приехала.

Может, это такой добрососедский ритуал? Или проделки местного сумасшедшего?

Хватит вопросов! Я вытаскиваю из кармана озябшую руку и беру свиток. Он невесомый, бумага нежная и свежая на ощупь. Подношу к лицу. Тот же запах роз, что и в подъезде. Значит, послание точно оставили соседи.

Ох, надеюсь, там не список правил: чему, кому и как подчиняться. Мне вспоминается эпизод из «Секретных материалов», любимого сериала Крис, где Малдер и Скалли изображали семейную пару и выводили на чистую воду жителей идеального с виду поселка.

За спиной визжат шины, и я оборачиваюсь на звук. Девушка, затянутая в кожу, спрыгивает с мотоцикла и прет прямо на меня. Шаг чеканный, но в то же время грациозный – не знаю, как такое возможно. Она будто выскочила прямиком из аниме – сама тонкая, хлесткая, а грудь того и гляди разорвет кожанку. На голове мотоциклистки красный шлем с кошачьими ушами – в жизни не видела ничего более крутого. Немудрено, что я замираю с раскрытым ртом.

Одну руку в черной перчатке она тянет ко мне, а другой поднимает заслонку на шлеме. Глаза у нее точно два горящих угля в серебристой золе подводки.

– Дай сюда! – гулко доносится из-под шлема. – Живо!

Приказной тон действует на пай-девочку, живущую внутри меня: хочется подчиниться и протянуть мотоциклистке свиток. Но я не делаю этого. Как там завещал классик? Надо по капле выдавливать из себя раба. Наверное, поэтому я прижимаю ключ-таблетку к выемке, прыгаю за ворота и тяну калитку за собой, чтобы она поскорее закрылась. Щелк! Если мотоциклистка живет тут, мне хана. Сейчас откроет, догонит, повалит и забьет ботинками. Чутье подсказывает: она может.

Я бегу по тоннелю. Шагов за спиной вроде не слышно, но сердце так бухает, разве тут разберешь. Оборачиваюсь на ходу. Незнакомка стоит у калитки и смотрит мне вслед, слегка покачивая головой.

А может, свиток – это любовная записка, адресованная ей?

Ха, скорее инструкция, как ограбить банк.

Оглядываюсь снова. Кошачьи уши больше не маячат за воротами. Мотоцикл срывается с места и исчезает из виду.

Я несколько секунд стою на месте, ошарашенная своей то ли глупостью, то ли дерзостью. Свиток нежно лежит в ладони. Не знаю, как объяснить, но, стоило мне взять его, я почувствовала: он мой. Поняла, что нельзя его отдавать.

Может, питерский воздух толкает людей на странные поступки? Неспроста же его закатывают в банки и продают как сувенир. Одна такая баночка стояла в серванте в доме моей подруги. Давно это было. Тогда со мной еще дружили. Вернее, делали вид.

Мне не терпится развязать ленту, но я решаю, что лучше подняться в квартиру. В доме слишком много окон, выходящих во двор, а я хочу обойтись без свидетелей. Тем более начинает накрапывать дождь.

Влетаю на пятый этаж с прыткостью Пиноккио, ставшего наконец настоящим мальчиком, – ноги были деревянными, а теперь очухались и запружинили.

Прямо в кедах прохожу в свою комнату, сажусь на лежанку и тяну за розовый атласный хвостик. Свиток раскручивается, но не до конца. Кладу его и распрямляю руками.

Всего одна строчка. Написана каллиграфическим почерком, но с крохотной кляксой в конце. Читаю:

Твое первое задание: выпустить сатира Сен-Жермена.

Перечитываю три раза и ощущаю, как в груди растет разочарование. Не знаю, чего я ждала, но точно не этого. Неприятно, будто заглянула в чужую переписку. Похоже, так оно и есть. Собственные чувства обманули меня: свиток не должен был попасть в мои руки.

Скорее всего, мотоциклистка с друзьями играет в уличный квест и собирает задания, гоняя по городу. Представляю, как она удивилась, когда одну из задачек умыкнула какая-то девица.

Я словно вижу себя глазами мотоциклистки. Вот она, воровка свитков, во всей красе. Ясные круглые лупешки, не замутненные интеллектом. Курносый нос с вечными конопушками. Торчащие волосенки, вкривь и вкось постриженные в провинциальной парикмахерской. И огромная потертая джинсовка, в которой утопают косточки. Жалкое зрелище.

Ну что ж. Девушка в кошачьем шлеме позлится, расскажет обо всем друзьям, они поржут вместе – и все забудется. Это вообще моя мантра по жизни: не волнуйся, о тебе не будут помнить долго, позубоскалят за спиной, и все уляжется.

Вытащив из пакета мыло, я направляюсь в ванную, благо Крис включила воду. Потом вставляю наушники, включаю пылесос и прохожусь по всем комнатам. Заканчиваю на коврике у входной двери и наконец разуваюсь, оставаясь в носках с принтом в виде арбузных долек.

Дверь открывается, и входит Крис. От нее пахнет вином и шоколадом, в руках коробочка.

– Тирамису, это Грипп. Грипп, это тирамису, – торжественно произносит она.

Глаза у Крис стеклянные. Не думаю, что от выпитого. Скорее от усталости. Я беру коробку, отношу на кухню, ставлю в холодильник и возвращаюсь. Крис возится с молнией на сапоге.

– Ну как ты тут? – Она поднимает взгляд.

– Да вот, – шаркаю ногой по полу, – пропылесосила.

– Супер. Значит, я не зря притащила тебе тортик. Заслужила. – Крис улыбается, но кривовато и вымученно. Я думаю, это из-за молнии – из-за того, что ее заело, – но все оказывается гораздо хуже.

– Родион звонил, – признается мачеха.

Чувствую, как каменеет лицо. Первая мысль: не хочу ничего знать. Вторая… а второй просто нет. Пустота.

– Ты взяла трубку? – помедлив, уточняю я.

– Это не я взяла, а три бокала «Россо», – пытаясь пошутить, оправдывается Крис. – В общем, он спросил, как мы добрались…

– Не хочу ничего знать, – отчеканиваю я.

Крис кивает и наконец справляется с сапогом.

Родион – мой отец. И тот человек, кто открыл мне правду. Сказал прямо в лицо: «Ты проклята и опасна для окружающих. Мне придется тебя…» Задавливаю воспоминание, но оно все лезет и лезет. Проверенный способ избавиться от него – уткнуться лицом в подушку, закусить ее зубами и порычать. Оказавшись в своей комнате, я так и делаю.

Глава 3. Выпустить сатира Сен-Жермена

Запах свежего, только из коробки, постельного белья почему-то мешает мне заснуть. Ворочаюсь с боку на бок, рискуя свалиться на пол. Похоже, придется уступить бессоннице. Беру телефон, хотя отложила его минуту назад, и держу в ладони, не включая. Что делать-то? Слушать или смотреть ничего не хочется, да и лень искать наушники. Фотки Изи – он сейчас в Новосибирске, на пути к Байкалу, – уже изучены вдоль и поперек. А больше друзей у меня нет. В подписчиках – случайные люди и пара бывших одноклассниц.

Как-то раз я услышала фразу: «Если тебя нет в соцсетях, значит, тебя просто нет». Давно пора удалить аккаунт и исчезнуть. Только возможность подглядывать за жизнью брата останавливает меня.

Ладно, хватит рефлексии, лучше займусь просвещением. Зажигаю экран и набираю в поисковике: «сен-жермен». Оказывается, был такой граф и авантюрист. В Википедии нет ни слова про сатира, зато много про политические интриги и алхимию.

Снова захожу в гугл и пишу: «сен-жермен сатир питер». Появляются фотки какого-то дома, окруженного деревьями. О, еще и фонтан во дворе. Симпатично.

Открыв первую попавшуюся статью, я узнаю, что в Питере есть садик «Сен-Жермен». Там когда-то тусовались Ахматова и Шаляпин, а потом Гребенщиков и Цой. Листаю фотографии дальше и тут натыкаюсь на изображение каменной рожи с тремя подбородками и распахнутым ртом. Внутри поднимается волнение, будто не только я смотрю на странное существо, застывшее в немом крике, но и оно смотрит на меня. Не сатир ли это? Интуиция подсказывает: он самый!

Под рожей написано: Domus propria domus optima. Я быстро нахожу перевод: «Свой дом – лучший дом». Еще поисковик предлагает русский аналог: «В гостях хорошо, а дома лучше». Сразу же вспоминается коттедж в Краськове. Когда я была маленькая, он определенно мог претендовать на звание лучшего места в мире. Там жило счастье. Но потом оно умерло и начало разлагаться. А мертвое счастье – это даже хуже, чем никакого.

В голову врываются воспоминания. Раздается стук молотка: отец заколачивает окно. Я, десятилетняя, просыпаюсь от собственного крика, увидев во сне, что по стенам комнаты струится кровь. Сухие сучки впиваются в спину, когда я прижимаюсь к дереву, и топор вгрызается в ствол – так близко к шее, что яремная вена чует холод стали.

Какое-то время я грызу подушку, чтобы успокоиться. Потом встряхиваюсь по-собачьи, сохраняю фотку сатира в телефоне, отмечаю садик «Сен-Жермен» на карте и твердо решаю наведаться туда завтра. Хорошо, что Крис подбила мой график домашнего обучения, и у меня есть несколько дней для исследования города. Главное, чтобы она не увязалась со мной.

А теперь – спать. Откладываю мобильник, закрываю глаза, расслабляю тело…

Мозг отвечает: ага, щас.

Под закрытыми веками всплывает, как окошко с рекламой, парень-птица. Он разевает клюв и чирикает: «Какое литературное имя». Я опять беру телефон и набираю в поисковике: «Грипп Петрова». Мне предлагается книжка с похожим названием, начинаю читать бесплатный фрагмент и вдруг чувствую, что лежанка подо мной становится мягче. Это вовсе не приятная мягкость, а странная и тревожная. Она затягивает, стискивает. Я пытаюсь вскочить на ноги – не получается. Трепыхаюсь, чтобы скатиться на пол, – без толку! Остается только кричать. Я судорожно вдыхаю носом и открываю рот, но звук не идет наружу.

Я уже не в бабушкиной квартире. Кругом зеленеет ряска. Телу мокро, душно, и его тащит вниз. Я ничего не понимаю, а поняв, начинаю паниковать.

Я тону в болоте – вот что происходит! Увязла по грудь. Руки пока еще на свободе, но зацепиться не за что. Дергаюсь и лишь глубже ухожу в трясину. Со всех сторон издевательски горланят жабы. Мне бы их голосистость.

Над головой пролетает, трепеща, розовая ленточка. Почему-то я решаю: если ухвачусь за нее – выберусь. Лента сказочным змеем плавает по воздуху и дразнит меня. Опускается низко-низко, касается лба и взмывает вверх. Хочу схватить ее, но правая рука больше не поднимается, будто приросла к телу. Зачем я опустила ее в эту мерзкую, вязкую тину? Снова накатывает паника, но я стараюсь ровно дышать и не выпускать ленту из поля зрения. Розовый хвостик мелькает прямо перед носом, я делаю рывок и вцепляюсь в него левой рукой – крепко, как в последнюю надежду.

Спасена!

Спасена?

Лента обвивает кисть, ползет по предплечью, оттуда – на грудь. И выше. Холодный атлас касается шеи. Обхватывает ее, как чокер, и давит, давит. Я царапаю горло, пытаясь сорвать удавку. Распахиваю рот, хриплю, и в глотку лезет осклизлая ряска…

Просыпаюсь в холодном поту. Солнечный луч щекочет нос. Уже утро.

Ну и приснится же!

Первым делом смотрю на стол, где вчера оставила свиток. Он на месте, ленточка тоже. Иронизирую над собой: ты что, правда думала, что лоскут атласа прыгнул на тебя и обмотался вокруг шеи?

Кстати, про шею. Почему ее так саднит? Я притрагиваюсь к коже кончиками пальцев и ощущаю бороздки. Похоже, я расцарапала себя во сне. Встаю и иду в ванную, чтобы оценить урон и помазать ранки санитайзером.

По стенам и полу щедро расплескано золото света. Паркетины мелодично поскрипывают под босыми ногами – это похоже на потустороннюю музыку. Такую могли бы слушать мертвецы в гниющих гробах.

М-да, прекрасные мысли для прекрасного утра.

Из зеркала выглядывает всклокоченное существо с воспаленными царапинами на шее. Жуть! Что скажет Крис? Надеюсь, она не подумает, что я занимаюсь селфхармом.

Я наношу на ранки антисептик и морщусь – кожа просто горит! Как же странно: чтобы избавиться от боли, нужно испытать другую боль. Пожалуй, это касается не только обработки ссадин, но и вообще всего.

Выхожу из ванной и, естественно, нос к носу сталкиваюсь с Крис. Она выглядит так, будто только что умылась свежей росой, а феи расчесали ей волосы. Я пытаюсь прикрыть шею рукавом пижамы. Напрасно.

– Божечки-кошечки! – Мачеха, схватив меня за плечи, крутит влево и вправо, как куклу. – Что это такое, Грипп?

– Да так. Случайно вышло. Мне снилось, что меня душат.

Крис цокает языком.

– Придется купить тебе рукавички-царапки, как младенцам.

Понятия не имею, о чем она, но предполагаю, что мачеха шутит, и натягиваю улыбку.

– Куда пойдем завтракать?

Заговорить про еду – верный способ сбить Крис с программы. Глаза у нее загораются азартным огнем, она летит за телефоном, быстро возвращается и перечисляет вариант за вариантом. Я выбираю местечко поближе к метро, чтобы потом найти предлог и улизнуть.

В кафешке много зелени, и это напоминает мне о квартире Беленькой. Стряхиваю мысли о ней, как налипшие листья, и заказываю лавандовый раф, сэндвич с курицей и эклер. Быстро все уминаю и, нащупав в кармане толстовки свиток (на всякий случай я захватила его с собой), говорю Крис:

– Слушай, можно я в центр сгоняю? Ну просто погулять, познакомиться с городом.

– Да давай вместе махнем на «чайке», – предсказуемо отвечает Крис.

– Ну понимаешь… в общем… – Я старательно изображаю смущение: отвожу глаза и тереблю вихор на затылке. – Короче, я вчера в инете познакомилась с парнем, он позвал погулять… Это не свидание! – Я машу руками и округляю глаза. – Просто встреча. Попытка… эм-м… выйти из зоны комфорта. Ну, я схожу? Ты не против?

Крис аж сияет. А в следующий миг превращается в императрицу, раздающую указы, и отчеканивает:

– У меня в сумке хайлайтер. Иди в туалет, нанеси. Нет, ты не справишься. Пойдем вместе. Так! Еще нужны духи. Не спорь! Запах – это первое впечатление. У меня с собой ничего нет, но рядом парфюмерный, зайдем, что-нибудь подберем. – Она приглаживает мне вихры, внимательно оглядывает и заключает: – А в целом – очень даже ничего!

Все время, что Крис колдует надо мной в туалете кафе и магазине, я искусственно улыбаюсь и киваю, словно болванчик. Потом позволяю затолкать себя в маршрутку – мачеха утверждает, что так до Литейного добраться проще, чем на метро, – и отправляюсь в путь. Всю дорогу я слушаю подборку старого русского рока и украдкой нюхаю запястье. Стоит признать: Крис умеет выбирать духи. Кожа пахнет свежим, солоноватым, холодным морем.

В сад я попадаю на удивление быстро. Ворота закрыты, но стоит мне подойти, как калитка распахивается навстречу. Оттуда выбегает бойкая старушка в алом берете и устремляется вниз по проспекту. Я успеваю проскользнуть во двор. Пробегаю по анфиладе с колоннами и, немного поплутав среди деревьев и кустов, нахожу подъезд, над которым висит сатир. Он такой же, как на фото, – упитанный и недовольный.

– Э-эм, – говорю я, не зная, с чего начать.

Маска опускает на меня взгляд.

Я сжимаюсь и пячусь, не чувствуя ни ног, ни земли под ними. Единственное, что ощущаю, как испарина покрывает лоб. Каменные зрачки следуют за мной. Это происходит на самом деле? Истукан смотрит на меня?

– Да, смотрю, – произносит сатир. – И нет, я не умею читать мысли. Просто у тебя все на лице написано. Крупным шрифтом. Эх, думал, пришлют красотку. Как минимум. За все мои страдания. – Он вздыхает и закатывает глаза.

От маски к земле тянется серебристый дымок, и через мгновение передо мной появляется рогатое существо с мохнатыми ногами. Сатир полупрозрачен и мерцает, точно призрак, но быстро сгущается и становится совершенно реальным. Он с удовольствием потягивается и лупит воздух руками, выкрикивая: «Хе! Ха!» От резких движений подпрыгивает выпуклый живот и волосатая грудь ходит ходуном. Я понимаю, что сатир абсолютно голый, но, на мое счастье, шерсть на его ногах растет так густо, что заменяет штаны.

Нет чтобы думать, как бы загадочная тварь не сожрала меня. В голову лезут глупости про панталоны. Ну не дура? Возможно, так и работают защитные механизмы организма: сосредоточивают внимание на мелочах, отвлекая от главного.

Надо что-то сказать. Или заорать и броситься наутек.

– Э-эм, – повторяю я.

– Она еще и безмозглая. – Рогатый прикрывает лицо ладонью, а потом раздвигает пальцы и лукаво посверкивает желтым глазом. – Что ж, с тобой хорошо, но без тебя лучше. Те несколько мгновений, что мы провели вместе, навсегда останутся в моей памяти. Не скучай, малыш. – Он посылает мне воздушный поцелуй и устремляется к воротам.

– Эй ты, неведома зверушка! – Не представляю, почему говорю это. – Во-первых, я не безмозглая. А во-вторых… – Я вытаскиваю свиток и остервенело тычу в него пальцем. – Тут сказано, что я должна выпустить тебя. Но не сказано зачем. Я имею право знать!

Сатир останавливается и мерит меня взглядом, прикидывая, стою ли я того, чтобы потратить на меня немного слов и времени. Выражение лица у него скучающее, но оно в одночасье меняется – похоже, рогатого посещает какая-то идея. Он прищуривается и кивает в сторону скамейки:

– Давай-ка присядем, малыш.

Да, это будет нелишним. Коленки у меня дрожат и подгибаются, в теле слабость, и только адреналин не позволяет упасть в обморок. Не каждый день, знаете ли, на ваших глазах оживают каменные истуканы.

Я опускаюсь на лавку напротив неработающего фонтана. Сатир плюхается рядом, чересчур близко, и закидывает ногу на ногу. Подергав мясистым носом, выдает:

– Чудный запах. Что это, сырая корюшка?

– Вообще-то духи, – скриплю я в ответ. – Давай к делу. Кто ты такой и что вообще происходит?

– Как приятно встретить человека, который знает еще меньше, чем ты сам, – нараспев произносит рогатый. – Червы, пики, трефы, бубны – это тебе о чем-нибудь говорит?

– Колода карт?

Мой ответ приводит его в восторг:

– О-о, да ты не просто неофит! Ты самый настоящий неуч! – Сатир хохочет, хлопает себя по колену правой рукой, а левую технично закидывает мне на плечо. – Ну а про Смерть-то ты что-нибудь знаешь, малыш?

– Больше, чем ты думаешь. – Я сбрасываю его ладонь и отодвигаюсь.

– Фи, какая недотрога. – Он морщит нос. – Интересно, кто ввел тебя в игру и, главное, зачем?

– Значит, все это какая-то, – на ум приходит подходящее слово, – оккультная игра? А в чем ее смысл?

– Для каждого он свой. – Сатир вглядывается мне в лицо, явно что-то прикидывая в рогатой башке. – Так и быть, введу тебя в курс дела. Но за одну ма-а-аленькую услугу. – Он гаденько улыбается, и я не сомневаюсь: просьба будет отвратительной. Почему-то мне кажется, что от рогатого можно ожидать любой мерзости.

– Говори, что за услуга. – Мысленно скрещиваю пальцы.

– Обещай, что сходишь со мной в Терновник.

– Это… это же… колючие кусты. – Чувствую, как лицо вытягивается от удивления.

– Да, кусты там тоже есть. Но вообще Терновник – это особое место, куда не пускают таких, как я. Но вместе с тобой – пустят. Поэтому от тебя потребуется только одно: поработать входным билетом. Войдем, выйдем. Это все. По рукам?

Не уверена, что вписываюсь во что-то нормальное и неопасное, но любопытство нашептывает: «Соглашайся, соглашайся! Иначе ты никогда не узнаешь, что за чертовщина тут творится», и я говорю:

– По рукам. А теперь выкладывай все, что знаешь.

В кармане тренькает мобильник. Как не вовремя! Наверняка Крис. Бормочу: «Щас, секунду» – и вытаскиваю телефон. Ну точно.

«Как свиданка? Все норм? Парень норм?»

Набираю ответ:

«Да, ок».

– М-м, так у нас свидание? – Сатир снова придвигается ближе. – Напиши, что я очаровашка.

– Не люблю врать. – Я прячу мобильник.

– Ты меня не знаешь, малыш. – Рогатый улыбается, но иначе, чем раньше. Более человечно, что ли. – Совсем не знаешь. Эта ничтожная оболочка…

– К делу! – обрываю я.

– Ну хорошо. В общем, расклад такой…

Дверь одного из подъездов распахивается, и из него вылетает мальчишка-дошколенок, следом выкатывается большая коляска, а уже потом выходит женщина – телесное воплощение усталости. Глаза у нее похожи на глубокие темные колодцы, где на самом донышке поблескивает живая вода – попробуй доберись.

– Тихон! – Женщина надрывно окликает мальчишку. – Не убегай!

А он и не убегает. Замерев напротив скамейки, где сидим мы с сатиром, мальчишка во все глаза пялится на нас.

Я не представляю, как буду объяснять матери Тихона про «неведому зверушку». А она наверняка спросит, что за голая мохнатая тварь сидит у нее во дворе. И не просто спросит, а, скорее всего, поднимет хай, вызовет полицию и журналистов. А я меньше всего на свете хочу оказаться в центре внимания.

– Мама, смотри! Козлик! – восторженно орет Тихон, показывая пальцем на сатира.

Я борюсь с нелепым желанием сдернуть толстовку и накинуть ее на рогатого. Однако кота в мешке не утаишь. А уж сатира под кофтой размера XS – тем более.

– Какой же это козлик, Тиша! – Щеки женщины заливает румянец, такой же изможденный, как и все в ней. – Это просто девочка. Простите Христа ради, – обращается она ко мне, – он у меня фантазер.

– Да ничего, – выдавливаю я.

Значит, женщина не видит сатира. Одной проблемой меньше.

– Козлик! – упрямится Тихон. – Вот он! Рядом с девочкой! А на дереве бума…

Сатир резко подается вперед и шипит:

– Чеши отсюда, мальчик, пока мои рога не проткнули твое тщедушное тельце.

Тихон выпучивает глаза и дает деру. Его мама плетется следом, прикрикивая, чтобы он не выбегал на дорогу.

Сатир поворачивается ко мне.

– Зачем ты напугал мальчишку? – негодую я.

– Не люблю, понимаешь ли, когда меня называют козлом, – склабится рогатый.

– Тебя видят только дети и подростки?

– Нет. Меня видят те, у кого есть… – он запинается, подбирая слово. – Предрасположенность.

– К чему?

– К тому, чтобы служить Смерти.

У меня перехватывает дыхание. Служить Смерти? То есть… убивать?

Да, кое-кто тут точно к этому предрасположен.

В глазах темнеет, и единственным светлым пятном остается лицо сатира. Скамейка пытается уплыть из-под меня. Закладывает уши.

– Дыши. – У рогатого строгий взгляд. – Ну давай уже, вдох-выдох. А то Тихон и его мама, вернувшись с прогулки, обнаружат твой синюшный труп. Ты же не хочешь нанести ребенку еще одну душевную травму?

– Свиток. Ты. Все это… вербовка? – спрашиваю я, налаживая дыхание. – Вербовка в отряд наемных убийц? Из-за того, что со мной происходит? Кто-то решил этим воспользоваться, да?

Звучит как полная чушь, и я надеюсь, что так и окажется. Но сатир, прищелкнув языком, отвечает:

– Зришь в корень, малыш. Не знаю, что там с тобой происходит, но про отряд убийц – это верно. Их четыре, и они называются «масти». Когда ты найдешь все свитки и выполнишь все задания, тебя зачислят в одну из них. Остается только понять в какую. Червы, пики, трефы или – скрестим пальцы, чтоб только не это, – бубны. Выбор, как видишь, невелик.

Какое-то время я молчу, пытаясь усвоить информацию. Потом спрашиваю:

– А в чем между ними разница?

– Ой, знаешь, почти никакой, – невинным голоском заявляет рогатый. – Просто червы и пики уничтожают нечисть, а трефы и бубны – людей. И все масти, разумеется, жаждут поубивать друг друга. – Он смотрит поверх моей головы и радостно заявляет: – А вот, кстати, и они!

Глава 4. Оказаться меж двух огней

Я оборачиваюсь и вижу, что ко мне приближается девушка, высокая и худая, как модель. Походка у нее тоже модельная: что называется, от бедра. Волосы цвета платины падают на лицо и колышутся в такт шагам. На девушке белоснежная блузка с воротником-стойкой, приталенный пиджак и узкие черные джинсы.

– Правда, пришли не все. Какая жалость! – комментирует сатир.

Он устраивается поудобнее и подпирает подбородок кулаком, словно готовится смотреть увлекательное шоу.

– Где свиток? – спрашивает девушка, сурово поглядывая то на меня, то на сатира.

Я тоже смотрю на рогатого. Он, конечно, мерзкий тип, но ждать совета больше не от кого.

– Не отдавай, – скособочив рот, шепчет сатир.

А потом вскакивает и орет девушке, указывая на меня:

– Он у нее! В кармане! Я сам видел!

Недоумение и обида сливаются в один горький ком и встают в горле. Ну и скотина же этот рогатый!

«Модель» бросается на меня с изяществом и прытью гепарда. Я успеваю лишь прижать руки к животу, бессознательно защищая бумажку с выполненным заданием, – сама не знаю зачем. Наверное, срабатывает древний инстинкт «я ни за что не отдам тебе это барахло, хотя мне самой оно не слишком-то нужно». Девушка вцепляется мне в предплечья, трясет, дергает, и я скатываюсь со скамейки. Локти и копчик пронзает боль.

На миг в поле зрения оказывается предатель-сатир: он зачем-то забрался на дерево и сидит на ветке, помахивая копытами. Попугай недоделанный!

«Модель» запрыгивает на меня, прижимает к земле и пытается расцепить руки, мешающие добраться до свитка. Она не очень-то сильная, а может, не хочет драться всерьез, поэтому наше сражение больше похоже на детскую возню.

Тело вспоминает: такое уже было. Давно, очень давно. А следом в голове зажигается лампочка и, помигивая, выхватывает спрятанное в дальнем углу сокровище. Один из многих бриллиантов памяти, в сердцевине которого всеми цветами радуги переливается боль.

Первый класс. Перемена. Ксюша, моя подруга, вертится на полу в школьном коридоре. На глазах у нее слезы. А я вонзаю пальцы ей в живот.

Жар батареи у виска. Запах линолеума и пота. Улюлюканье и хохот одноклассников.

– Больше не могу-у-у! – стонет Ксюша.

– Тогда отдай! – пыхчу я.

– Щас умру-у-у! – выдавливает она, а следом из ее рта вырывается удушливый смех.

Я продолжаю щекотать подругу, надеясь, что она все-таки сдастся.

В тот раз нападала я. А Ксюша отбивалась. Она украла из моего пенала валентинку и отказалась вернуть. Хихикала и грозилась, что раскроет картонное сердечко и прочтет перед всем классом, кому оно адресовано. Я совсем не хотела этого.

Да, детская дружба бывает странной. В ней есть жестокость. Интересно, а во взрослой – тоже? Мне этого никогда не узнать, ведь друзей заводить я не собираюсь.

«Модель» дергает меня за волосы, и я возвращаюсь с чердака, набитого воспоминаниями, обратно в реальность. Непроизвольно тянусь к голове и чувствую, как чужие пальцы ныряют в карман моей толстовки. Изо всех сил толкаю девушку, метя в солнечное сплетение. Раз она решила действовать жестче, я тоже не буду церемониться. «Модель» взвизгивает, скатывается с меня и садится на землю, потирая живот.

В кулаке у нее зажат свиток.

Ну вот, добралась все-таки, зараза!

– Ты не понимаешь, во что ввязываешься! – рявкает девушка, сдув пряди с лица. – Проваливай отсюда. И забудь обо всем, что видела.

– Не так быстро, Миранда, – раздается за спиной.

Я еще никогда не слышала такой голос – флегматичный, тягучий и будто сделанный из шелка, иначе не объяснишь. Мурашки от него – размером с ненавистный мне консервированный горошек.

Оборачиваюсь.

Парень вольготно расположился на соседней скамейке. Больше всего он похож на американского гангстера двадцатых годов. Только не настоящего, а киношного или комиксового. Словом, он напоминает вымышленного персонажа, а не реального человека. Чересчур белое лицо, слишком черные волосы, невероятно синие глаза, – кажется, все это грим, краска и линзы.

А одежда? Кто в нашем возрасте (а парень немногим старше меня) носит костюмы-тройки? Кто вообще, находясь в здравом уме, их носит? Только трости ему не хватает. Ах нет. Вот же она. Лежит рядом.

– Кли-и-им, – тянет Миранда. – Где бы мы еще встретились.

– Ее надо допросить, – говорит киношный парень. – Если она выполнила второе задание, пути назад…

– Без тебя знаю. – Миранда встает, отряхивает джинсы и царственно опускается на скамейку. – Скажи, пожалуйста, – вежливо, почти ласково обращается она ко мне, будто и не было нашей стычки, – ты выполнила второе задание из свитка?

О каком втором задании они говорят? Было же только одно. Про сатира.

Тут я понимаю, что до сих пор полулежу на земле. Встаю, одергиваю одежду и поднимаю телефон, опутанный наушниками. Даже не заметила, когда он вывалился. Экран не разбит – фу-уф.

– Никакого второго задания я не выполняла, – бурчу я, исподлобья поглядывая на Миранду и Клима.

Между ними я чувствую себя как между двумя огнями. Мощными такими, захлестывающими друг друга. Хоть фейерверки от них поджигай.

– Я даже не… – начинаю я.

С неба обрушивается что-то тяжелое. Шарахаюсь в сторону и только потом понимаю: это сатир спрыгнул с дерева. Он развязно подмигивает Миранде, окатывает Клима презрительным взглядом и говорит:

– Разочаровали вы меня, ребятки. Думал, в кои-то веки будет интересно. Кровь, кишки, рок-н-ролл. А вы как всегда: тра-ля-ля и бла-бла-бла.

Ни Миранда, ни Клим не удостаивают его ответом.

– Ску-ко-та. Ну ладно, пошли. – Рогатый сверкает на меня желтыми предательскими лупешками. – Проведешь ритуал освобождения – и дело с концом.

Пока я подбираю подходящее ругательство, сатир поворачивается так, чтобы Миранда и Клим не видели его лица, и явно посылает мне знак: округляет глаза и двигает вверх-вниз бровями.

Да что ж происходит-то, черт возьми?

– Не знаю ни про какой ритуал, – говорю я (сатир одобрительно кивает). – Но если скажешь, как его провести, все сделаю. Лишь бы это помогло избавиться от тебя! – с воодушевлением добавляю я.

– Ну, не скучайте! – Рогатый взмахивает рукой и, взяв меня за локоть, ведет к воротам.

– Что все это значит? – шепчу я.

– Позже, – сквозь зубы цедит сатир.

Слышу, как за спиной щелкает зажигалка.

– Вот и все, – произносит Миранда. – Пепел к пеплу.

– Стоп, – бросает Клим. – Ты читала свиток? Что, если это первое задание, а не…

– Валим! – выдыхает мне в ухо сатир.

Ноги будто того и ждали. Мы с рогатым вываливаемся из калитки и во весь опор припускаем по проспекту. Поворачиваем, ныряем в какой-то двор, выныриваем и бежим дальше.

Мелькают пасмурно-желтые стены, сливаясь в один бесконечный дом-пятно. Звонко стучат копыта сатира. Редкие прохожие уворачиваются от нас.

Не от нас. От меня. Они не видят моего спутника и с раздражением думают: «Что за сумасшедшая девка?» Странно, но мне приятно осознавать, что на самом деле я не одна. Пусть даже в напарники достался такой скот.

Мы заскакиваем в очередную подворотню. К этому моменту я уже теряю им счет, позволяя рогатому тащить меня за собой. В правом боку ворочаются ежи, а ноги готовы отвалиться и потратить последние силы на побег – подальше от оголтелой башки.

Сатир останавливается, опускается на колени и прикладывает ухо к асфальту. Прислушивается. А еще принюхивается, судя по тому, как дергаются его ноздри.

– Похоже, детишки двинули в сторону Хармса, – заключает он. – Как предсказуемо!

– Что. Все. Это. Значит? – спрашиваю я, дыша как загнанная лошадь.

А рогатому – хоть бы хны. Не запыхался, даже не вспотел. А ведь он весит, наверное, килограммов двести. Сатир поднимается и вдруг начинает откручивать левый рог. Закончив, вытряхивает из полости свиток. Свеженький, неразвернутый, перевязанный розовой ленточкой.

– Второе задание! – ахаю я и тянусь к свитку. – Но как? Откуда?

– Тпру! – Рогатый (или теперь стоит звать его однорогий?) отдергивает руку. – Ты помнишь про Терновник?

– Конечно, помню. Мне надо поработать входным билетом. Войти, выйти, – тараторю я. – Давай уже!

Все мое нутро так и рвется к свитку. Это необъяснимое чувство, будто от клочка бумаги зависит моя жизнь. Нет, даже не она. Нечто более важное, чем существование какой-то девчонки.

Я не хочу вступать в отряды убийц. Не хочу попадать ни в одну из мастей. А в таком случае самым логичным поступком будет разорвать свиток и забыть обо всем. Выполняя задания, я загоню себя в ловушку.

А может, наоборот, выберусь из нее?

Я чувствую: если развяжу ленточку, все будет… правильно.

Словно встанет на место вывихнутый сустав.

– А где «спасибо»? – Сатир выпячивает губу. – Ты оцени, как я все придумал. Увидел свиток на дереве. Провернул отвлекающий маневр. А потом еще увел тебя от погони.

– Спасибо, – искренне благодарю я, но не удерживаюсь от укора: – Хотя мог бы и предупредить. Эта Миранда чуть не вырвала у меня клок волос.

– Да-а-а! – тянет сатир. – Это было лучшее, что я видел за последние лет сорок. – Он отдает мне свиток и возится с рогом, прикручивая его на место. – Девчачьи драки – это так волнующе!

Я игнорирую его слова и развязываю ленту. Атлас приятно холодит пальцы и родниковой струйкой скользит между ними. В шорохе бумаги слышится обещание невероятных чудес.

Мое сердце трепещет, а глаза впиваются в текст:

Твое второе задание: представиться четырем королям.

С губ срывается смешок. Это что же, мне придется лететь в Англию? Хотя там вроде не король, а королева. Старенькая такая… Или уже король? Я не слежу за новостями. И в устройстве государств тоже не сильна: не представляю, в каких еще странах правят монархи.

– Окаянная свербушка! – произносит рогатый, заглядывая в свиток. По интонации понятно, что это ругательство. – Ну ладно. – Сатир вздыхает и пожимает плечами. – Пошли обратно, малыш. Надеюсь, Мирандочка и Климушка еще не отчалили восвояси. Неохота их по всему городу искать.

– Что? – недоумеваю я. – В смысле?

– Короли – главы каждой масти. Десять минут назад ты валялась на земле в обнимку с одной из них. А второй сидел напротив, разглядывал свой маникюрчик и ждал, пока Миранда сделает всю грязную работу. Ну а теперь мы должны вернуться, чтобы ты с ними познакомилась.

Я топаю ногой и выкрикиваю:

– Ты издеваешься?!

Вначале он, значит, натравливает на меня «модель», а теперь говорит, что я должна вернуться в сад, помахать ладошкой и сказать: «Приветик, меня зовут Агриппина! Можно просто Грипп. Да-да, Грипп, как птичий или свиной. А вы можете не представляться, я уже знаю ваши имена, ребята!» Так, что ли?

Сатир разворачивается и бодро стучит копытцами по асфальту.

– Шевели лапками, малыш, – бросает он через плечо. – Королей потом днем с огнем не сыщешь.

Я делаю фейспалм и устремляюсь за рогатым. И тут понимаю, что не спросила кое о чем важном, – свиток совсем вскружил мне голову.

– А зачем они вообще пытаются мне помешать? – Чтобы нагнать сатира, приходится бежать трусцой. – Почему не хотят, чтобы я выполняла задания?

Рогатый косится на меня и ухмыляется уголком рта:

– В каждой масти – три человека. – Он показывает три пальца и по очереди их загибает. – Король, дама, валет. Сейчас у всех мастей полный комплект. Улавливаешь, к чему я веду?

– Я должна занять чье-то место. – Вывод напрашивается сам собой.

– Да ты небезнадежна, малыш. А вначале показалась тупой, как пробка. Притворялась?

Лучший ответ, какой я могу дать, – звонкий подзатыльник.

Глава 5. Увидеть отца

Я испытываю острую потребность в подушке. Мне нужно срочно в нее порычать. А лучше поорать.

Не из-за королей, которых мы с сатиром, конечно же, упустили.

Из-за Крис.

…Звонок раздается, когда мы с рогатым входим в садик. Нам везет: ворота стоят нараспашку, но удача тотчас отворачивается – скамейки пусты. Сатир окликает королей по именам:

– Мирандик! Климчик! Ау!

На зов никто не является.

Телефон настойчиво вибрирует в кармане. Хочу сбросить, но случайно нажимаю на зеленый кругляш. Тихо шиплю от злости и вставляю наушник.

– Крис, я…

– Прости! – выпаливает мачеха. – Это очень важно. Правда. Из-за фигни я не стала бы тебя беспокоить. – Голос встревоженный.

– Что случилось?

Мое сердце спотыкается и болезненно съеживается. Лишь бы Крис не попала в беду. Помимо подозрения и благодарности, я постоянно испытываю по отношению к мачехе еще одну яркую эмоцию: страх. Я боюсь навредить ей. Сделать то же, что сделала с Ксюшей и всей «Семеркой». То же, что с Лизкой. То же, что с мамой. Со многими.

– Ты где сейчас? – спрашивает Крис. – Давай подъеду.

– Вначале скажи, в чем дело! – Нервы предельно напряжены, и я срываюсь на крик.

– Родион… понимаешь, он…

Сердце съеживается еще сильнее. Сжимается и уплотняется, готовое взорваться в любой момент. Как бы я ни относилась к отцу, я не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое. Пусть живет – имеет на это полное право.

– В общем, он едет в Питер, – заканчивает Крис.

Вначале я чувствую облегчение, а следом – кислотно-шипящую злость. Она булькающей волной поднимается из желудка и обжигает горло. Я захожусь кашлем.

«Да как он смеет?» – вот что крутится у меня в голове.

Я перешла на домашнее обучение, перестала общаться с людьми, позволила запереть себя в четырех стенах и подавать еду через специальное окошко, как в тюрьме. А он, родной отец, все равно сбежал от меня на край света. Бросил в тот страшный год, когда я особенно нуждалась в поддержке. Пусть даже в такой, какую оказывают заразному человеку, – в защитном костюме и через стекло.

Так что нужно отцу? Снова запереть меня на замок? Посадить на цепь, как бешеную собаку? Раз и навсегда спасти от меня мир?

Сатир кладет ладонь мне на руку, и только тогда я понимаю, что все это время нещадно терзала предплечье ногтями. На коже багровеют длинные и извилистые дорожки. Такие тропинки точно не приведут ни к чему хорошему.

– Грипп? – робко окликает мачеха.

– Что он тут забыл? – выдавливаю я.

– Не знаю. Родион не сказал. Буркнул, что выезжает, и сразу сбросил, а теперь вне зоны доступа. – Крис нервничает. – Так где ты? Я могу подъехать? Надо бы обсудить, что делать.

– Приезжай, – отвечаю я и кидаю взгляд на рогатого: надеюсь, у Крис нет предрасположенности, и она его не заметит. Хотя лучше на время избавиться от напарника. Не хочется обсуждать семейные дела при чужих ушах. – Литейный проспект, сад «Сен-Жермен», – уточняю я.

– Скоро буду.

Я прячу телефон и смотрю вниз, на носки кроссовок, размышляя, нужно ли что-нибудь объяснять сатиру. Прихожу к мнению, что он обойдется, поэтому просто пытаюсь восстановить дыхание и сердцебиение. Об отце не думаю, но память так и зудит, хочется расчесать ее и выпустить кровь-воспоминание.

Давно заметила: если в мозгу крутятся темные мысли, а взгляд при этом устремлен вниз, обязательно потекут слезы. Вроде есть простое решение: смотри вверх! Но я не могу – подбородок словно магнитится к груди. Хочется уронить голову низко-низко, лучше вообще сбросить на землю и запинать под лавку. Пальцы тянутся к ссадинам – жаждут еще раз прогуляться по воспаленным дорожкам.

Может, правда купить себе… как там Крис говорила? Царапки.

– Предупреди, если соберешься реветь. – Рогатый, очевидно, не обделен интуицией. – Я тогда свалю по-быстренькому. Не терплю, понимаешь ли, соплей.

– Скоро приедет Крис, моя мачеха. Нам с ней надо поговорить. – Гляжу исподлобья. – Так что тебе действительно лучше свалить.

– Лучше – не то слово. Не имею ни малейшего желания слушать ваш треп. К тому же у меня дел по горло. Надо разыскать королей. Для начала хотя бы одного.

Я ощупываю свиток в кармане – это придает сил.

– Ты говорил, их сложно найти. – Про себя добавляю: «Легко потерять и невозможно забыть». – Днем с огнем и все такое.

– «Сложно»! – Сатир возмущенно всплескивает руками. – Это практически нереально. Но я подниму старые связи, обращусь к друзьям и, может статься…

– Не верю, что у тебя есть друзья. – Я скептически качаю головой.

– Прикуси язычок, малыш. – Он жжет меня глазищами. – Иначе будешь разгребать все одна-одинешенька. А самой тебе не справиться. Впрочем, с любым другим компаньоном тоже. Правильно, что к тебе приставили именно меня. Да пошлет мне бог терпения!

– Приставили? А кто? Те, кто придумывает задания?

– И все-таки она туповата, – шепчет рогатый под нос и, прежде чем я успеваю отвесить ему новый подзатыльник, превращается в серебристый дымок и улетает прочь.

Мне остается лишь буркнуть: «Придурок» – и выйти за ворота. Я прохаживаюсь туда-сюда в ожидании Крис. А как только решаю завернуть в книжный, телефон оживает: она здесь.

Волосы у Крис скручены в узел, на голову повязан платок. Из одежды – старая футболка, спортивные штаны и накинутый на плечи палантин. Значит, звонок отца застал ее за уборкой, и она сразу помчалась ко мне, даже переодеваться не стала. Непривычно видеть мачеху в таком образе, но мне, пожалуй, нравится. Ее наряды, помады, каблуки – броня, через которую трудно пробиться. А сейчас Крис выглядит домашней и простой. Почти родной.

Я опускаюсь на пассажирское сиденье и захлопываю дверь.

– Ты голодная? – первым делом спрашивает мачеха.

– Нет. – Понятно, что у нее на уме: когда Крис по-настоящему волнуется (а это случается редко), то ест в разы больше, чем обычно. – Давай не пойдем в кафе, ладно? Не хочу, чтобы кто-то случайно подслушал наш разговор.

На самом деле я не хочу, чтобы кто-то случайно увидел мои слезы, если до этого дойдет. Но Крис необязательно знать истинную причину.

Мачеха с сожалением вздыхает, бормочет что-то про спасительный бургер, а потом говорит:

– Ну, в общем, вот что я надумала, пока ехала. – Она барабанит пальцами по рулю. – Родиона я к тебе не подпущу. Пусть только попробует сунуться, сразу вызову ментов. Я не сказала, но один из парней, которые приезжали вчера на вызов, взял мой номер. Так что теперь у меня есть знакомый полицейский, если что.

Час от часу не легче. Надеюсь, Крис не вознамерилась найти мне «нового папу» в рядах доблестной полиции?

– Ты со мной согласна? – Ее пальцы прекращают отбивать дробь и вцепляются в руль. – Ну, с тем, что Родиону не следует с тобой видеться? Надеюсь, ты не хочешь…

– Не хочу.

Мачеха кивает. Линия подбородка у нее смягчается, руки сползают на колени. Так вот что тревожило ее больше всего. Не простила ли я отца? Не возникнет ли у меня желание повидаться с ним?

– Думаю, пока он будет в Питере, тебе лучше посидеть дома, – продолжает Крис. – Не выходить на улицу. Вообще. Ради твоей же безопасности.

Я пристально смотрю на нее, пытаясь взглядом донести мысль: то, что она говорит, – жуткая чушь. Дурно пахнущая глупость. Уйти в изоляцию ради человека, который собирался всю жизнь держать меня под замком? Ну уж нет.

Мачеха выдерживает мой взгляд. На лице у нее четко прописана непоколебимость: она все решила и не намерена отступать.

Тогда я выдаю фразу, которая, знаю, точно заденет ее за живое:

– Ты говоришь прямо как он.

Она вздрагивает, и я продолжаю:

– Так все и начиналось, не помнишь? «Посиди дома», «все ради безопасности»…

– Это другое, – медленно произносит Крис.

– Нет. То же самое, – возражаю я.

Ноздри стремительно захватывает неприятная щекотка. Ну вот, приехали. Замолкаю, пока в голос не прокралась дрожь, и отворачиваюсь к окошку.

– Это другое, – упрямо повторяет Крис. – Родион пекся о своей шкуре… хотя нет. На самом деле нет. Он считал, что печется о своей шкуре, а на самом деле просто добухался до белочки. Нет никакого проклятия, и я тому лучшее доказательство. Пусть приезжает, чтобы поцеловать порог! Я скорее перегрызу ему глотку, чем позволю к тебе приблизиться и снова причинить боль. Да-да, не смотри так. Однажды я совершила ошибку, но больше это не повторится. – Она шумно вздыхает. – Мы что-нибудь придумаем. Справимся. Как всегда.

Я часто-часто моргаю, прогоняя слезы. Речь Крис трогает меня, но я не могу позволить мачехе распоряжаться моей свободой. Что хуже: встретиться с отцом или оказаться под домашним арестом? В другое время я бы сказала, что первое. Но теперь, когда появились свитки, все изменилось. Вокруг происходит всякая небывальщина, и кто-то незримый зовет меня, тянет за руку и сулит нечто необыкновенное. Я не могу отказаться. Не могу закрыться. Я слишком долго просидела взаперти в свое время. Хватит!

Слезы испаряются, когда внутри закипает кровь.

– Долго ему ехать? – Я поворачиваюсь к Крис.

– Не знаю. – Она качает головой. – Если он еще в Диксоне, то долго. Я погуглила, там раз в неделю вылеты, по средам, а сегодня пятница. Но если он уже в Норильске, то может оказаться тут хоть завтра.

– Хорошо. – Чувствую, как приподнимаются уголки губ. – Быстрее приедет – быстрее узнаем, что ему нужно. Я его не боюсь. И прятаться не собираюсь.

– Грипп…

Я протягиваю руку и делаю то, чего не делаю почти никогда, – касаюсь Крис. Сжимаю ее плечо.

– Никаких замков.

– Боюсь, нас тогда могут ограбить, – кисло усмехается мачеха.

– Ты поняла, о чем я.

– Поняла. Знаю, что, скорее всего, пожалею об этом, но я не вправе удерживать тебя силком. С сегодняшнего дня наш девиз: «Никаких замков, кроме щеколды в туалете».

Я фыркаю, а Крис добавляет:

– Ты все-таки постарайся не пересекаться с ним. Сделай все возможное. Хорошо?

Киваю, хотя понимаю, что это практически нереально. Бабушкин адрес прекрасно известен отцу. Даже если Крис не пустит его на порог, он сможет подкараулить меня у ворот.

Одна половина души хочет узнать, что отцу понадобилось в Питере. Вторая строго грозит пальцем: «Держись от него подальше».

– И еще кое-что… – Крис мнется, и это настораживает. – Слушай, а какие отношения были у Родиона с тещей?

– С бабушкой? Не знаю. Они не общались.

– Уверена?

– А почему ты спрашиваешь?

Крис тянется к бардачку и вытаскивает белую бумажку, сильно обугленную по краям. Переворачивает, и я вижу отца. Его тонкое лицо, так похожее на мое, странно смотрится в горелой окаемке. Но еще страннее выглядит знак, нарисованный чем-то красным на белой рубашке – там, где сердце. Маленький символ выглядит как ромб на ножках. Я беру фотографию – вернее, то, что от нее осталось, – и трогаю коричневые опаленные края.

– Нашла в печке, когда убирала, – говорит Крис. – Не знаешь, что это значит?

– Наверное, бабушка злилась на отца, вот и решила…

– Тогда почему она сожгла ту часть фотки, на которой был кто-то другой?

Я приглядываюсь к снимку и замечаю руку, лежащую на отцовском плече.

Мама?

Чувствую, как кровь отливает от лица.

Тут перед лобовым стеклом возникает дымок, а следом материализуется сатир. Он пучит глаза и трет ребром ладони по горлу: мол, закругляйся.

Я сую фотографию в карман толстовки – скорее интуитивно, чем намеренно. Крис замечает, но ничего не говорит.

– Мне надо идти, – твердо произношу я, выскакивая из машины. – Увидимся дома.

– Грипп!

– Что?

Наверное, в моем голосе слышатся вызов и раздражение, потому что мачеха примирительно поднимает руки.

– Я просто хотела сказать: звони, если понадоблюсь. И еще. – Она хмурится, разглядывая мои ноги. – У тебя джинсы в земле.

– Споткнулась.

Рогатый нетерпеливо пыхтит над ухом и переминается с копыта на копыто.

– Все, пока. – Я натягиваю улыбку, бахаю дверцей (Крис морщится) и устремляюсь назад к Литейному. По крайней мере, так я думаю. Крис припарковалась в каком-то закоулке, а я пока слабо ориентируюсь в городе. Сатир шагает рядом, весело насвистывая. Секунду назад подгонял, а теперь делает вид, что у нас неспешный променад по центру. Что за несносное существо!

– Ты нашел королей? – Мне не терпится приступить к выполнению задания, пусть и немножко страшно соваться к Миранде, Климу и остальным «боссам».

– Думаешь, это так быстро? Отлетел на часок – и готово? – кривляется рогатый. – Но вообще да. Нашел. Я знаю, где Миранда будет сегодня вечером. – Он косится на меня и загадочно улыбается.

– И где же? – Предчувствую, что ответ мне не понравится.

Сатир выдерживает паузу и задушевным голосом объявляет:

– В страшном заброшенном доме, что стоит в густой чаще леса.

Глава 6. Сорвать ритуал червового короля

Стыдно признаться, но я ни разу в жизни не покупала билеты на электрички и, кажется, никогда в них не ездила. Может, в раннем детстве, когда думала, что игрушки оживают по ночам, а мой папочка – самый лучший? Не помню.

На вокзале, как назло, работает только одна касса, и в нее стоит многоголовая очередь. Завтра суббота, на дворе май, вот люди и разъезжаются кто куда. Бреду к автомату по продаже билетов, надеясь, что не начну от стресса тыкать на все кнопки подряд. Что, если я сломаю аппарат? Или он сожрет мою банковскую карточку? Ой, а кошелек-то вообще при мне?

Ощупываю задний карман джинсов – бумажник на месте – и мысленно осуждаю себя за паранойю. Я же совсем недавно его доставала, когда покупала проездной в метро. Благо там обошлось без аппаратов, и тетечка в кассе попалась приветливая.

Вытерев потные ладони о джинсы, я включаю внимательность на полную мощность и окидываю автомат взглядом. Так-так. Сюда – деньги. Отсюда – билет. Вроде все просто.

– Малыш, кончай тупить, – подгоняет рогатый. – Червы приедут на машине и тебя ждать не будут.

Значит, «модель» – глава черв. Кто бы сомневался. Это же самая гламурная масть.

– Погоди-ка… – Мои пальцы замирают в миллиметре от экрана. – Миранда будет там не одна?

– А ты надеялась на рандеву? – Рожа сатира расплывается от ухмылки. – Неудивительно, после ваших жарких обнимашек.

– Заткнись.

– Хос-с-споди, такая молоденькая, а уже ку-ку, – бормочет тетка, забирая билет из соседнего аппарата.

– Ты пугаешь людей, – не без удовольствия отмечает рогатый.

– Мы в этом похожи, козлик, – мрачно бросаю я.

Нахожу в списке название нужной деревеньки, вытаскиваю из кармана кошелек и вставляю карточку. РЖД на моей стороне: электричка отправляется через одиннадцать минут, а билет уже лезет из прорези. Успею даже латте с булочкой купить.

– Почему у тебя в портмоне фотография свиньи? – любопытничает сатир, пока я расплачиваюсь за нехитрый обед.

– Не твое дело.

– Хотите что-то еще? – хмурится бариста.

– Бренди с коньяком, любезный, – говорит рогатый.

Бросаю на него сердитый взгляд. Сатир явно провоцирует меня, чтобы я побольше болтала с ним на людях и зарабатывала репутацию местной сумасшедшей.

– Ничего, спасибо, – отвечаю я бариста и, забрав перекус, отправляюсь на поиски нужной платформы.

– Встретимся на полустанке, – буркает сатир.

Оборачиваюсь – в воздухе витает дымок. Ну, может, это и к лучшему. Рогатый не будет всю дорогу доставать меня вопросами и подколками, вынуждая отбрехиваться в ответ. И никто из пассажиров не станет коситься, как на полоумную.

Тут в голову влетает невеселая мысль: а вдруг сатир решил меня бросить? Не помогать больше?

Да нет! Просто зачем трястись в вагоне, если можешь превратиться в дым и улететь на все четыре стороны?

Я расправляюсь с едой, засовываю билетик в турникет и иду на платформу.

В электричке быстро заканчиваются свободные места – некоторые люди так ловко запрыгивают на сиденья, будто всю жизнь профессионально играют в «Музыкальные стулья». Я прохожу в середину вагона и кое-как усаживаюсь. Вокруг по странному совпадению группируются сплошь лысые мужчины, и я чувствую себя цыпленком в коробке страусиных яиц. Одни говорят о рыбалке, другие о недвижимости, остальные молча потеют. Нырнуть бы в музыку, но я боюсь пропустить свою станцию, хотя знаю, что до нее почти два часа езды.

Стискиваю в руке мобильник и задумываюсь. Может, послать Крис сообщение «Со мной все в порядке, буду поздно», а потом отключить телефон? Набираю и стираю текст несколько раз подряд. Почему-то мне кажется, что мачеха может понять сообщение по-своему: «У меня все плохо, скорее приезжай».

В итоге мобильник решает за меня: вздрагивает и вырубается. Пауэрбанк и шнур валяются в рюкзаке, а рюкзак в квартире. Выходя сегодня из дома, я и представить не могла, что прогулка настолько затянется.

За окном сереет небо, и деревья все плотнее жмутся друг к другу, а в вагоне потихоньку освобождаются места. Одно из «страусиных яиц» буквально швыряет меня на пустое, нагретое чужим телом сиденье («Садись, садись, девчуля»), а через пятнадцать минут объявляют мою остановку.

Какие опасности поджидают меня в «страшном заброшенном доме, что стоит в густой чаще леса»? Скоро узнаю.

Сатир сидит на скамейке возле небольшой кирпичной постройки и пальцами расчесывает волосы на ногах. А может, выискивает блох. В любом случае очаровательное зрелище.

Станция выглядит неприветливо, как интроверт, к которому заявились нежданные гости. На двери постройки висит ржавый замок, окна вкривь и вкось заколочены досками. Со всех сторон подступает лес. Не манящий, не светлый – отталкивающий, темный. Ступени с платформы ведут сразу в траву, чуть прибитую тонкой, будто одной ногой вытаптывали, тропкой.

Неудивительно, что вместе со мной никто не вышел из электрички.

– Чего застыла, Груша-клуша? – Сатир, как всегда, сама любезность. – Нам еще две версты топать. Я уже побывал в месте сбора и провел кое-какую подготовительную работу. Тебе понравится. – Он склабится и подмигивает.

Вслед за рогатым я иду в чащу. Не по вихляющей тропе, а напрямик по непролазному подлеску. Идти сложно, иногда под ногами чавкает, и я чувствую, как носки понемногу напитываются влагой. Стоит более-менее войти в ритм, как включается фантазия. Мерещится, что кто-то наблюдает за мной из-за деревьев. Не в открытую смотрит – подглядывает. Зыркнет белым глазом – и спрячется.

Это только кажется, что для страха нужна темнота. На самом деле достаточно, чтобы все вокруг было зыбким. Что там, пень с торчащим сучком или голова со вздернутым носом? Дерево ли скрипнуло над головой, или злая лесная тварь подала сигнал, чтобы сородичи сбегались на человечинку? И что лежит между двумя поваленными деревьями – просто густая тень или человек в черной одежде?

Я резко останавливаюсь, не веря собственным глазам.

– Сюрпри-и-из! – тянет сатир и вприпрыжку бежит к гниющим стволам.

Спотыкаясь на каждом шагу, я устремляюсь за рогатым. Руки и ноги коченеют, а голову, напротив, охватывает жар.

В прогалине между деревьями действительно лежит человек. На нем черный балахон, а лицо скрыто под белой маской. Отверстия для рта нет, только для глаз, и левое обведено красным сердечком. Щиколотки и запястья перехвачены веревками. Судя по комплекции, «сюрпри-и-из» – это девушка.

Заметив меня, пленница громко мычит.

– Пришлось оттащить ее подальше от дома, – говорит рогатый. – Слишком шумная особа.

– Но как? – удивляюсь я. – Как у тебя получилось ее схватить? И связать? Я думала, ты бестелесный. Как призрак. Проходишь сквозь стены и все такое.

– Могу и сквозь потолок, если захочу, – высокомерно заявляет сатир и двигает бровями вверх-вниз. – Хотя вообще-то я очень даже телесный, малыш.

– О да, растрясти телеса тебе бы точно не мешало, – ехидничаю я и поворачиваюсь к связанной девице. – Ну привет, Миранда. Давно не виделись.

Сатир цокает языком.

– К сожалению, это не король черв, – говорит он. – Всего лишь валет.

– А что мне делать с валетом? – недоумеваю я.

– Для начала мы ее разденем…

– Ну ты животное!

– Да ты дослушай! Снимем с нее балахон, маску и напялим на тебя. Ты пойдешь в дом, дождешься остальных и, улучив подходящий момент, выкрикнешь свое имя. Думаю, это сойдет за «представиться». А потом унесешь ноги.

– И они, конечно, за мной не погонятся?

– Не погонятся. Потому что ты их отвлечешь.

– Может, ты хотел сказать: «Я их отвлеку»?

– Нет, будет лучше, если они меня не увидят. Пока масти не знают точно, что я на твоей стороне, у тебя есть козырь. Я бы даже сказал, джокер. – Рогатый сверкает ухмылкой.

– А как же она? – Я киваю на пленницу. – Валет все им расскажет. Или ты собираешься ее… – Проглатываю страшное слово и выпаливаю: – Я не позволю!

– Ничего я с ней не сделаю, охота больно возиться. В качестве свидетеля эта пигалица гроша ломаного не стоит. Валеты обычно обладают хоть какой-то силой, а она даже не видит меня. Все, хватит трепаться! – Рогатый склоняется над пленницей и вцепляется в балахон. Из-под маски рвется испуганный стон. – Помоги стянуть с нее одежду.

– И как же мне отвлечь остальных черв? – спрашиваю я, развязывая тесемки валетова капюшона: наружу лезут волнистые розовые волосы.

– О, это будет весело. – Рогатый потирает ладони и быстро излагает свой план.

Не могу сказать, что он мне нравится, но альтернатив, похоже, нет.

Я облачаюсь в черную шелковистую хламиду и снимаю с пленницы маску. Червовый валет – настоящая куколка-милашка. Даже губы у нее в форме сердечка, и над верхней сидит кокетливая родинка. Думаю, когда девушка улыбается, на ее щеках появляются ямочки. Но сейчас ей, конечно, не до веселья. В голубых глазах блестят злые слезы.

Я скрываю лицо, натягиваю капюшон и поворачиваюсь к сатиру.

– Учти, малыш, – напутствует он, – ни при каких обстоятельствах не снимай маску. Даже после того, как представишься.

– Миранда и так знает, как я выгляжу, – резонно замечаю я.

– Дело не в короле. И не в даме. А в их, так скажем, спутнике. – Взгляд сатира тяжелеет. – Он не должен тебя видеть.

От волнения у меня начинает крутить живот. Встреча с королем и дамой черв – это еще полбеды. Они хотя бы люди. А вот их спутник…

Собираю волю в кулак и иду в указанном сатиром направлении. Совсем скоро я различаю за деревьями бревенчатую избу, черную, как после пожара. Двускатную крышу ковром покрывает мох. Слуховое окно темным глазом следит за моим приближением. Остальных окон, как и двери, не видно – все скрыто за травой. Она кажется темнее и выше, чем в остальном лесу. И пахнет тут чудно. Свечами, что ли?

Кто-то шуршит под ногами, и я отпрыгиваю в сторону, едва сдерживая крик. Маленький ужик улепетывает в заросли.

Слышу скрип, шорох и тихие голоса. Из густого бурьяна, что опоясывает избу, выныривают две черные фигуры в белых масках.

– Ли, где ты пропадала? – спрашивает первая. Голос у нее хриплый и томный.

– Почему не подготовила дом? – сердится вторая, и я узнаю Миранду. – Воск не разлит, соль не рассыпана. Пришлось все доделывать за тебя!

Я развожу руками и бурчу нечто, похожее на извинения.

– Зачем вообще попросилась приехать раньше? Не надо браться за дело, если не можешь его выполнить.

Вполуха слушая распекания Миранды, я вслед за ней пробираюсь сквозь высокую крапиву, зонтики ядовитого борщевика и лопухи-гиганты. Дама черв дергает дверь, висящую на одной петле, и мы входим в избу.

Окна снаружи закрыты щелястыми ставнями, из-за чего в доме царит полумрак. В углу высится горка кирпичей, – наверное, раньше это была печка. В воздухе стоит горьковатый дымный запах, и в лучах света еще кружатся белесые завитки. Совсем недавно здесь что-то жгли.

Под ногами похрустывает мелкий песочек. Опускаю взгляд. Нет, не песочек. Соль. По полу разбегаются белые тропки, образуя круг в середине комнаты, а между ними краснеют непонятные символы. Похоже, они нарисованы расплавленным воском. Наклоняюсь ниже, чувствуя, как с новой силой накатывает волнение.

Ромб на ножках! Вот что я вижу прямо возле носа правой кроссовки. Точь-в-точь такой, как на обугленной фотографии у меня в кармане.

– Убери ногу с берегини! – рявкает червовый король.

Я отскакиваю в угол и врезаюсь в кирпичи. За спиной раздается: «Бах, бах».

– Да что с тобой такое!

Опускаю голову, изображая провинность и готовность слушаться. Такой командирше, как Миранда, это должно понравиться.

– Не наезжай на нее, Ми. Давайте лучше поскорее покончим с этим. У меня дурное предчувствие.

– Что такое, Ти? – Король поворачивается к напарнице.

Они, что же, так друг друга и называют: Ли, Ти и Ми? Веет чем-то корейским. Надеюсь, нас тут не ждет новый сезон «Игры в кальмара».

– Не знаю. – Ти потирает грудь и кашляет. – Щемит.

– Все. Начинаем, – командует Миранда.

Она явно воспринимает слова дамы всерьез.

Червы расходятся по разным углам избы. Я остаюсь на месте, надеясь, что выбрала правильную локацию. Ни король, ни дама ничего не говорят и не смотрят в мою сторону. Следуя инструкциям сатира, я размазываю ногой соляную границу и прикидываю лазейки для бегства.

Осторожно обходя белые дорожки, почти порхая над ними, Ти вносит в круг большую пузатую бутыль. За зеленым стеклом лениво ворочается студенистая масса: то к одной стенке прилипнет, то к другой отползет. А вот наружу вылезти не пытается – знает, что никак. Узкое горлышко заткнуто пробкой и залито воском.

Установив бутыль в центре комнаты, Ти так же порхательно возвращается в свой угол. Я собираюсь с духом: сейчас начнется. Каждая жилка в теле натянута и дрожит – так могла бы чувствовать себя новая скрипка перед первым концертом.

Миранда приседает, копошится в какой-то дерюге и вытаскивает из нее меч. Лезвие длинное и узкое, из-за чего оружие напоминает большую иголку. Зашить ею что-либо, конечно, не получится. А вот прошить тело насквозь – запросто.

Миранда делает выпад и сносит горлышко бутыли. Сосуд опрокидывается набок и покачивается – в комнате слышен тихий звук, возникающий от соприкосновения стекла и пола. Я понимаю, что не дышу, и тихонько втягиваю воздух. В тот же миг из бутыли вырывается…

Я не знаю, кто это. Оно по-прежнему студенистое, серо-черное и мерцающее. По очертаниям похоже на человека, только с неестественно вытянутой головой и сильным сколиозом: тело идет зигзагом, одно плечо ниже другого. Лицо неуловимо-плавучее, без точных черт, и лишь глаза ярко выделяются на нем – горят двумя белыми огнями.

Миранда заносит меч для удара.

Пора!

– Мое имя Агриппина! – выпаливаю я.

Клинок вздрагивает в руке короля, а дама хрипло ахает и прикладывает ладонь к груди: дурное предчувствие не обмануло ее.

Нечисть ухает филином, отталкивается от пола и с грохотом пробивает окно возле меня. Вот и путь отступления! Недолго думая, я выскакиваю следом за летающим студнем. Он мелькает за деревьями с левой стороны от избы, – следовательно, мне направо. В затылок несутся крики Миранды и Ти. Сатир обещал, что девушки погонятся за своим «спутником», а не за мной. Хоть бы так и вышло! А еще рогатый говорил, что найдет меня, если заблужусь. Поэтому я бегу, не разбирая дороги. Главное сейчас – скорость.

За спиной словно вырастают крылья. Я перепрыгиваю поваленное дерево, уворачиваюсь от мощной еловой лапы и ликую от собственной ловкости. Но продолжается это недолго. Кто-то хватает меня за капюшон.

Я верещу и машу руками, пытаясь отбиться. Но отбиваться не от кого – толстовка всего лишь зацепилась за острый сучок. Дергаюсь, ткань трещит и рвется. Потеряв равновесие, я лечу головой вниз. Едва успеваю выставить руки – в ладони впиваются сухие ветки и хвоя. Маска слетает с лица, – наверное, тесемки ослабли, пока я боролась с сучком. Сверху ухает, и я невольно поворачиваюсь на звук. Над головой, обдавая влажным холодом, парит студенистая тварь.

Я смотрю на нее, а она на меня.