Читать книгу: «Западня морали»

Елена Сомова Западня морали книга сатирических рассказов

Книга сатирических рассказов Елены Сомовой «Западня морали» задумана автором как взрыв эмоций для положительной энергии. Человек в современном обществе вынужден держаться в рамках приличия, но игровая система жизни выводит понятия за эти рамки, тогда возникают образы людей в обличье животных, а их привычки подобны клоунаде. Выбрать себя в галерее шутовских зверушек или оставаться человеком – задача непростая, которую человек в жизни решает самостоятельно.

Культура и мораль капуцинов, сатирическое антиутопическое эссе

Когда тонкость линий пейзажа стала неинтересна ценителям винтажной траектории бабочек в полете, а дух творчества незаметно оказался заменен духом пищи,

когда властителям предела стало сподручнее протянуть свое влияние от мансарды собственной виллы до трезвых умов ночных статуй в летних садах неопрятных представителей олигархического феодализма, попросту,

буржуев под прикрытием безграмотности, то читающие человеческие книги бабочки выбрали своим аэродромом сердца оставшихся поэтов, преданных стихии ветров и морей, а люди перешли к зверям добровольно, выбрав их доброту и щедрость взамен тупости обывательского мира.

К статусу культурного события капуцины обычно, доверяя доисторическим культурам бизонов, ограничивались хорошеньким расплеввыванием цветочков по кустам и развинчиванием гаек столов, после чего столы падали и было весело наблюдать, как пируют представители гавнмента.

Высшим писком проявления культуры капуцинов стало как следует подпитывать соседей вожделенными ароматами готовящейся пищи, получше распахнув окна и орать «Как вкусно!», чтобы все чувствовали и завидовали.

Основным чувством культуры стала зависть, и чем она была чернее, тем выше статус владельца ее выражения и трансформации в мультикультурные объекты.

Под окнами выли собаки, визжали кошки и плакали дети людей и сами люди, когда капуцины обедали, пригласив павианов на День повиновения законам природы.

— Как бы ни пыжились люди, всегда на Земле важнее животные! – сказал первый тост почти свадебный тамада, так как День повиновения законам природы совпадал с Днем свадеб всех животных мира, и согласно культурным традициям капуцинов, отмечался широко и весело.

Пухли от жира тушканчики и крокодилы, худели народные любимцы эпохи неолита, обнаруживая в подвздошной полости острые многогранники ребер, и выжигались клейма призваний на случайно поскользнувшихся или ошибшихся в тупике парадигматических искадрилей гадюк и кобр ползущих рядом с кобрами и гадюками быстролежащими сухими ветками обломов циферблатных мучителей, устаревших на обочинах цивилизации.

Люди плакали от голода, глотая слюнки и питаясь парами, исходящими как письма, от яств капуцинов на их столах.

Самым дешевым способом избавиться от страданий было устроить революцию. Самым богатым – усесться под окнами

капуцинов и выть песню голодных людей в момент поглощения пищи капуцинами и павианами с традиционным культурным

чавканием под аккорды оперы Пингвинни «Прими мою последнюю горбушку» в исполнении жруна Трескони. И безоружные, но упитанные мужики с дудками пускали слюни в железные отверстия инструментов культурных инсинуаций и высоких порывов, на клочки рвущих трепет у стенок уже не школьных прививочников.

Люди терпели, как на высшем пилотаже их завываний по простой и здоровой пище сыпались на столы капуцинов яства с их бывших в иных дополитических параллелях празднеств людей, а не животных.

Активно бурлили желудки и празднующих, и голодных, и межгалактических объектов с дудками.

Для животных ученые люди разрабатывали систему здорового питания и борьбы с ожирением. Люди входили в пищевую цепочку животных, поэтому их кормили исключительно обещаниями, сваренными в парах от кипящих праздничной пищей кастрюль капуцинов.

Развивалась цивилизация сенсорного голода.

Господствующей системой взглядов стал имбецилический клопоцентризм как форма выражения политической близорукости противника, заворачивающего на крутом повороте в пропасть на лётных учениях по системе Чкалова, приправленной временем. Всё все всегда сваливают на время: это удобно, знать, что есть виноватое во всем время.

Гасли факелы очарований, возгорались газовые колонки как факты надувательства и без того нищего народа, перевешивались столбы над безднами и фонари под матрацами ползли по пластунски, служа маяками в клопоцентрических гонках по ночной дружеской горизонтали с полукружностями и иными геометрическими квинтэссенциями скелетных башен зачарованных замков.

Пропасти кишели новейшим старьем в клопиных точках нравов и морали на наикультурных субъектах, едва выползших из—за стола – и сразу на корабль с балом – изображать черного блюющего в бассейн павиана.

Гремят литавры, пищат валторны, перебирают леса и тундры по веткам клещевые захваты насекомых, пряча под камушками змиенышей и змиек с оптическими прицелами кобр как очковых, так и безочковых, но с хорошими очешниками для реббитов безморковных. Морковь объявили символом красоты, и за нею в очередь встали с зимы все красавицы для разглаживания морщин.

А богатые зайки вяжут веники ушами, тренируясь в прядении для создания коврика в виде географических карт мира с указанием оранжевыми треугольниками места, где морковь стала лучшим бартерным продуктом, за 100 килограммов моркови с экологически чистого колхозного поля, на котором в День Ивана Купалы вся деревня искала папоротник, давали три Мitsubishi Pajero и одну объезженную Toyota после гонок, как после бала.

Процветает мультура. Цветет магнолия. Выцветает третий глаз как мистическая концепция невидимого органа восприятия. Слепнет прозрение. Гаснет ясновидение. Тухнет свежесть мироощущения. Пришла осень олигарха напугать зиму сантаклаусов и выпороть море с русалками и сиренами за то, что выпили океан и осушили болота расцветом кувшинообразных водяных с дуримарами и мародерами, убегающими от узи в рассмотрении у них красивых микробов и весьма привлекательных вирусологов рядом с ними.

Культурные вирусы прячут тела под утесами, ожидая ледоход.

Некультурные вирусы сразу улетают без ожиданий «к следующему» на звездолете.

Мультикультурные амебы гребут веслами, двигаясь от памятников к истребителям, уплывая на самоходной картонке из детства с горы и курясь Казбеком.

Лыжные причалы на приэльбрусье, как одичалые пляжи в курортных ноябрях пестрят рекламами, как двигательные крылья водоплавающих птиц и летающих рыб, а летят все к капуцинам за милостью стать сотрудниками и соратниками доблестных капуцинов в борьбе за уставших людей, просящих у капуцинов подаяния.

А начиналось все идеально гладко: в восторге и обожании взирая на монументы несметной славы, баснописцы отдали приоритет анекдотчикам, и те расстреляли юмором сарказмиков с трагическими ухмылками взирающих на пиршественные столы работящих челюстями капуцинов.

Бежало стадо крашенных бизонов, и чем дальше оно бежало, тем больше оставалось пути, — траектория стада заранее не строилась, она ложилась под ноги новой возможностью избежать самого страшного в жизни, чего опасались не только бизоны, но и капуцины, бегущие вслед за бизонами. Краску с бизонов смывали потоки пота, но остановиться не было сил, так они увлечены были преодолением пути, что их ноги не отмеряли километров, а тупо двигали мощные туловища к невидимому пределу.

Зачем было им красить свои морды, не понятно было даже им самим, но казалось, что так лучше сфокусировать зрение на себе и не остаться без внимания, чтобы Фортуна не прошла мимо, и любовь будоражила воображение и сны.

А зачем бизонам любовь, они и сами давно позабыли, в сумрачном беге продолжая свой путь. И вот, повалился один крашенный бизон, затем другой, и так друг за другом падали бизоны наземь, уступая дорогу капуцинам, — эти в пути даже успевали как—то размножаться, будто захватили в путь копировальную технику, и остановки спасали их от переутомления.

Весь тупиковый путь был пройден, оставался небольшой подъем и далее — горка, с которой легко было бы скатиться, если бы не стадо разлегшихся бизонов, подкрашивающих каждый свои ресницы, щеки и губы, увлажненную кожу морд и копны волос на загривке.

— Каждый цивилизованный бизон строит свою невидимую крепость вокруг своего стада! — прохрипел отважный вождь бизонов, знающий в жизни толк.

Стадо решило строить. Но на чем строить, если повсюду лежат и красятся братья—сестры бизоны?! И ничем не утихомирить их малярных свойств.

Позиция бизонихи Лаванды оказалась радикальна: напротив ее морды располагался спящий бизон Вайолетт. Эти двое давно очаровали стадо своими полутеатральными разборками на почве ревности. Лаванда вышла замуж за Вайолетта, еще когда стадо бежало напротив Лас—Вегаса, а теперь несходство привычек и уровня жизни выдавало в Лаванде принцессу, а Вайолетт, получается, не годился ей даже в качестве коврика. Лаванда спала в леопардовой шкуре, обмахивали ее во время сна рабы: три кабаненка — это были дети капуцинов в кабаньих шкурах. Велики оказались шкуры капуцинам, но «взялся за гуж, не говори, что не дюж»: держались в ливреях согласно статусу. Вокруг порхали попугаи, и вентиляторы их крыльев давали нежный бриз.

— Пролетим еще пятнадцать раз, пока принцесса отдыхает, и отдохнем, — сказала попугаиха Чара своим друзьям. — Надо беречь крылья, а то вылиняют.

Лаванда громко всхрапывала от болтовни попугаев. Чуткий сон говорил о нервном расстройстве, вызванном длительным бегом стада теоретически вокруг столба с ночевкой.

Когда луна оказалась всевидящим оком, бизоны пустились в бег, независимо от проснувшихся или еще нет, собратьев. Некоторые бежали во сне, настырно топая уверенными копытами.

Сквозь сон Лаванда слышала храпение собратьев, и даже Вайолетт на этот раз решил присоединиться к всеобщей блажи разработки мышц в беге по кругу, репетируя приближающиеся съемки фильма о наших верных помощниках, накрывающих крышу оранжевым шифером.

Лаванда резко всхрапнула, и сон улетел белкой—летягой меж пяти сосен, сросшихся в единое ветвистое дерево Санта Клауса, к которому Санта привязывал на ночь оленей, чтоб не потерялись и не заблудились меж кабанов.

Встав на ноги, Лаванда обнаружила обручальное кольцо на правом переднем копыте. Эти краеугольные камни на кольце, по мнению принцессы, говорили о вечной любви к ней Вайолетта. Лаванда была на пределе: она выглядела незнакомкой в крашеных мехах: Вайолетт постарался, извел всю сиреневую краску на ее шкуру. Да еще индийские мантры по спине, их разводы гармонично ложились по ландшафтным выпуклостям спины бизонихи. Лаванда не выдержала любовной сцены ревности Вайолетта, и принялась активно сдирать кольцо с копыта, выразив тем самым свою размолвку с полосатой мордой кавалера, не относящегося к царской знати. Родительским бизнесом семьи Вайолетта была продажа ливрей, вееров, краски из сока африканских деревьев, подготовка тренеров по бегу вокруг столба с ночевкой и организация ночевки.

Бизоны в целом, были, хотя и давно, людьми, но переродились из—за грубого отношения к ним властей: жили без отдыха, только труд скрашивал их шкуры в один качественный цвет.

Иногда Вайолетт пользовался добротой Лаванды и просил ее:

— Покинь башню из слоновой кости и иди работать с нами, бегай вокруг столба, ночуй с нами, как мы, иначе люди подумают, что ты не с нами, и не относишься к нам, бизонам, вовсе.

Лаванда романтично скосив глазки в сторону моря, грозилась Вайолетту смыть краску со шкуры и пуститься по морю вплавь в путешествие вокруг света на подопытных собаках Павлова вдоль горящих ночных буйков.

По—Станиславскому, Лаванда входила в образ целиком, и не отличить ее было не наметанным глазом, даму в мехах, от простой услужливой бизонихи Лаванды, любимой женщины Вайолетта.

Новой религией для интеллектуалов стала забота о детях. Детей у пары не было.

Лаванда водила в детский зооцентр «Талант быть человеком» детей капуцинов, прививая им манеры благовоспитанных существ.

Нужно было отучиться вешать на лавочку для прогулок стариков—бизонов жвачку и клеевые комки, не выпрашивать и не отнимать конфеты, не отнимать у пожилых кабанов ключи от квартиры с целью помочь убраться в жилище, а на самом деле продать квартиру риелторам, а деньги пустить на развлечения. Старикам же повесить полдничную лапшу с клубникой на уши и завязать бантиком длинно свисающие кончики, чтоб им не запнуться в танце.

— Они так любят этот аттракцион! — счастливо пропела Веселинка, дочь капуцина, своим дружественно настроенным товарищам.

Весело было детям капуцинов ходить вместе с Лавандой в детский зооцентр «Талант быть человеком», лучше, чем бегать за ней вокруг столба с ночевкой, когда родичи уехали на два дня за город на турбазу с аквапарком, а когда вернутся, получат миллион и братика в подарок.

Счастливый месяц каникул начался. Проверили у всех стариков знания таблицы умножения букв алфавита русского на английский, вынули из макулатуры таблицы Брадиса, погоняли по ним особо умных, дающих ценные советы, как вкуснее жвачку жевать, сложили платки уголком и научили стариков сморкаться без утробных звуков и сочинять побольше претензий на уборщиков—лентяев. И подучили с ними мораль Гиппократа на случай комиссии из зоо—роно. И пошла жизнь своим чередом, но каникулы кончились, а стариков смыло дождями с лавочек, но они пришли к детям в школу подсказывать на контрольных. Вот радости было! Весь класс оказался украшен воздушными шарами и бабочками из фольги! Старикам было зябко, и добрые дети капуцинов подарили им кабаньи шкуры, которые служили им

ливреями для демонстраций за право помахать веером на принцессу бизонов Лаванду.

Давно уже никто не носил кабаньи шкуры, но старики—трудоголики об этом не знали и устроили урок литературы в шкурах с инсценировкой пьесы «Горе от ума», а после — урок математики с выходом в магазин за тортами, мороженым, шоколадом и лимонадом с мармеладом и пастилой. Это был самый веселый день в жизни детей капуцинов.

За этим днем пришла зима, запуржило в окна пухом непонятных экзотических деревьв. Родичи, запущенные в космос, чтобы не мешались детям, заранее приготовили лыжи и санки. Директора школы маленькие капуцины отправили в большой ракете на самую далекую звезду, так что и правнуки успеют школу закончить, пока ракета вернется. И запели «Во поле березонька стояла», встав в углы за плохое поведение.

Мимо школы бежало стадо бизонов.

Детство Лаванды, рассказ-антиутопия

В раннем детстве Лаванда была не такой прыткой бизонихой, какой стала в юности, но генетические наклонности королевской знати присутствовали в ней с пеленок. В два года она уже умела многое: аккуратно кушать ложечкой пирожное с творожным кремом, не облизывая ложку в конце действа, выбирать жениха, отказывая всем подряд без разбора на кнуты и пряники. Учить грязнуль мыть руки, то есть, копыта, не брызгая по всей округе и не крича «как здорово!», «приходите ко мне с полотенцем!» у

Лаванды получалось ловко и умело, как многое другое. Если учесть, что бизоны живут от 15 до 25 лет, и самки живут дольше самцов из-за их жестоких брачных состязаний в открытой природе, то помолвка Лаванды с Вайолеttом оказалась очень кстати. В то время погиб в муках ее принц, величественный бизон Атос, звезда итальянского цирка, и Лаванде неприлично было придаваться горю, когда вокруг столько женихов стоят в очереди на обучение у Лаванды прекрасным манерам в королевском зверинце. У стадных животных преобладает матриархат, и Лаванда нашла особое удовольствие в знакомствах с новыми кабанами царских кровей и обучению их поросят разным светским премудростям.

Так, в итальянском цирке, который оказался менее популярным, чем российский по числу зрителей красного сектора, всегда устраивались бальные пиршества бизонов во главе с Лавандой, любимицей отряда секачей с огромными головами и клыками,

которыми невежи-охотники торговали на рынке как ходовым товаром. Но представьте, как было не по себе бизонам, когда любитель-охотник, придя в цирк, орал, только распахнутся тяжелые цирковые шторы в поту и крови: «О, это прародич моего анималистического панно! Браво! Я куплю твою голову в следующем брачном сезоне, когда ты будешь подыхать в крови, и раны будут смертельными! Браво! Мне сделают стилизованные рога и декоративную вешалку!» Но пока громила-орангутанг в

качестве интерьера прямо в своем секторе держал престарелую леди для поднятия духа, потому как он мог проиграть в казино больше, чем приносил ему концерн по изготовлению декора.

Маленькая Лаванда скакала вдоль барьера, когда на сцену выходили друг за другом самцы бизонов на свой законный ринг по завоеванию ее правого копыта и сердца. Левое копыто по рождении было отдано Вайолеttу, и кольцо Лаванды, которое она упорно стремилась снять с копыта во время ссоры и гонок вокруг столба с ночевкой, было надето именно в младенчестве, поэтому и не снялось. Вайолеtt оказался ее вечным принцем, он на дуэли за ее честь сбил копыта, стреляя в повешенного импресарио, за чью голову охотились борцы за славу и поп-корн в антракте грязными руками.

Итак, 60 километров в час бизоны бежали по саванне, думая что бегут по кругу, так как их вожаку в битве выбили глаз одним левым копытом, это постарался массивный Рвач из Йеллоустоунпарка, чей исполинский устрашающий вид даже вселял ужас, но в реальности Рвач был добрым внутри, там, где стоял шприц с прививкой от бешенства, приклеенный лейкопластырем.

Все хотели жить в свободной природе, и подольше, но жизнь исполинских животных в неволе длится до сорока лет, и всё же, бизоны предпочитают естественный здоровый бег, нежели лежание в вольере, что почти постыдно, хотя Мишель Уэльбек оказался в чем-то прав, написав:

«Четыре девочки в соку

Сверкали в сквере голой грудью.

Их наставлять на добрый путь я

Не стал – куда мне, срамнику,

Норвежские, должно быть, штучки –

В Латинском их полно сейчас.

Их груди радовали глаз…»

(Michel Houellebecq)

Там главный хищник – повар без рогов, если жена ему не успела накрутить, – и с кем состязаться? Инженеры экосистем не придумали. Но они твердо знали, что миграции бизонов доказали в Йеллоустонском национальном парке, что передвижения естественным образом удобряют почву, повышая питательную ценность лугов для многих видов бизонов, у которых снег не тает в

30-ти градусный мороз, сохраняя тепло организму бизона. Ценные адаптивные свойства бизонов обеспечивают благодать Лаванде, ибо она счастлива, когда зимой в условиях уникальной термоизоляции шерсти Вайолеtt выполняет ради нее прыжок полутораметровой высоты и ему хлопают ушами все оскаленные породы мелового периода.

Вайолеtt столько раз слышал «брависсимо!» в адрес несметного числа выходов на ринг ради благосклонного взгляда на его сущность Лаванды что арпеджио аплодисментов сточили до основания копыта стада. Травматологи не успевали оттаскивать хирургов и травматологов от их потенциальных пациентов. Капельницы и шприцы торчали наготове, воткнутые прямо с лекарством в резиновые грелки с целью сохранения стерильности при высокой скорости введения.

И над всем этим бардаком прошелестела крыльями муза. И упали перед ней на все четыре колена спящие от переутомления на работе зрители. Над усердно склоненными головами пела муза, перебирая струны арфы, а головы готовы были стать декором интерьеров, нежели возвращаться по кругу обратно, в ад отбойных молотов и наковален. Литавры объявили контрданс, и дамы света кабанов вышли, шурша парчовыми юбками на королевскую сцену, – почти арену.

В весьма различимом аромате иланг–иланга челленджеры в формате самоорганизации устроили марафон пожертвований в

пользу стад бизонов мира. Вагоны и телеги, груженые золотом и пряностями востока отбывали в колымские степи для утепления яранг. Обнаружено было новое свойство золота: высокую теплосохранность на длительное время. Мир сиял в свете добра и справедливости, когда Лаванда озаряла светом тепла и благодушия заросли чиновников высшего звена, скрипящих перьями ангелов. Ободрали. С прибытием в зал ангела для возврата перьев из крыл, овации перешли порог ощутимых сфер, и аэропорт имени Куклачева запестрел билетами на аэрорейс всего стада бизоноff, отбывающих в свои законные пенаты.

Антракт.

Буфет.

Фруктовые низкокалорийные пирожные с ананасами и шипучкой.

Из-под широкого подноса выползает гремучая змийка и просит на завтрак туриста, опасливо поглядывая на шляпу клоуна, в которой она отравилась несвежим зайцем под шоколадным сиропом.

Змийка крутит хула-хупы по всему своему мускулистому телу с шелковой подкладкой, с которой соскальзывают капсулы найз, питая цельной и здоровой пищей славу шапито. Обезболивающее – всегда ценная пища в цирке. Мир возвращается в привычное состояние борьбы за кусок хлеба.

Ценности зрители сложили 10-метровой горкой и отнесли поднос в клетку с царем зверей.

Бизоны заискрили жадными глазами и исчезли до следующего представления, не оправдав стадного инстинкта, зато его оправдали люди. И побратимы людей, животные, уступали свою очередь за прививками младенцам от жадности за билет на представление.

Аю-Даг сошел с круга времени, вернувшись на 150 миллионов лет назад, и закурился над горой, обещая веселую вечеринку в жерле вулкана. Поднялась магма из недр земли, но не прорвала поверхность и не вышла наружу, а застыла новым символом эпохи, предвещающим дождь, если над ним всплыло облако, напоминающее бегущую принцессу Лаванду от своего верного спутника, жениха Вайолеttа.

Любовь сильнее всего ощущается в небе.

Этика Большого Плюшевого Зайца, сатирический рассказ—антиутопия из серии «Нравы БПЗ»

«Безрассудный человек построил дом на песке, и дом тот упал от дождей и ветров, и было падение его великое» (Мф.7:27). Люди погрязли в суете мира и уподобились человеку, построившему дом на песке. Предлагая перспективу небесного царства, Иисус предлагает переселиться в дом, стоящий на камне». (А.А.Гусейнов «Великие моралисты»).

Даже в самых великих переворотах социальных систем найти можно устоявшиеся пласты цивилизации, незыблемо процветающие в канавах прогресса, например, игры, а сами воплощения чаяний моральных уродов посчитать за игру в поддавки. Скушали одну пешку, нашли способ установить новый порядочек в бардачке — это одна ступень, за которой последуют еще десятки новых ступеней, и для овец неважно, куда их ведет овцебык по этим ступеням: вверх или вниз, главное, не отставать от процессов. Так до дегенерации дошли весело с притопом и прихлопом, научились вытаптывать клумбы и поляны и частично восстанавливать порушенное, а то и просто реорганизовывать сорта и виды растений. Основной Мичурин—центр стоял буквально на руинах, и поверх руин построили зеркальные залы для прощаний с генсеками и прочими «секами». А Большой Плюшевый Заяц стал воплощением идеи абсурда, вводимого в рамки реальности.

— Вот вечно эти дети: увидят игрушку, так норовят в нее вставить батарейки, а ножницам потом выковыривать! — лежали Ножницы на столе мастера и ворчали. Мастер валялся под яблонькой и грыз спелый плод гнилыми зубами, вышибленными на баррикадах в попытке объяснить гениям идею прогресса, элементарную для овечьего блеяния перед публичными черепами.

Жара плавила всё вокруг, сплющивая людей, как восковых кукол, ломая постройки на песке и впитывая их вглубь земной коры. Все искали по городу БПЗ, а он банально заночевал в объятиях ларьковой дамы и поел в ее ларе все земляничное мороженое в глазури. Так бывает: заночуешь, и проклюнется аппетит ненароком: вот тут как раз и столовая ложка наготове, а внутри ложки написано: «Саня». Прочел БПЗ имя ларьковой супер-дамы, поел все мороженое, размялся слегка, жахнул «коки», — это мороженое со вкусом колы, и лег учить математику. Дама погладила его плюшевую руку, на что он отреагировал мурчанием, а дама не знала, что плюшевые могут мурчать, и приложила его руку к своему сердцу, а там, как назло, грудь. Вот было радости! Дело в том, что БПЗ с детства оказался молочнолюбивым отпрыском, и неожиданно для себя нашел пальцами под плюшем плюшевую кнопку и подумал, что это продолжение хладокомбинаторного агрегата. Но ошибся и пошел путешествовать вокруг плюшевого земного шара.

Большой Плюшевый Заяц двигался своими громоздкими ногами по планете, делая значительные скачки, будто в него вставили сверхмощные батарейки, и в глаза ему вкрутили сверхмощные лампы переменного тока.

— Девушка, вы куда? За мной уже есть Лимонадный Джо, — едва БПЗ промолвил свою только что перепроверенную текстовую диаграмму, сотворенную из его скачков по улице в направлении банки холодных маринованных грибов, стоящей в холодильнике у тетушки Матильды в желтом плюшевом фартуке в ярко—синий колокольчик, готовящей праздник в честь шелковых каникул в лесу на травке. С травы, собственно, БПЗ уже соскочил, там было мало места, а стог сена кололся даже сквозь плюш. Пришлось поскакать к тетушке Матильде пожаловаться на негодяев, заваливших всю траву своими несносными туловищами в пирамидку и цветочек, а у Доброго Дяди Фени (ДДФ) туловище оказалось всё в синих кобрах, ползущих по рукам и ногам, по животу и шее. Это ему в Гарварде варвары сделали.

— Дядя Феня, вы где такую наколку сделали? — вежливо спросил БПЗ, протягивая ДДФ порно—журнал с цветными картинками.

— Спасибо, сынок! — не очень вежливо ответил ДДФ, отвернувшись на другой бок от сына и скрыв содержание страниц журнала от своего верного друга и товарища.

— Это тебе передала твоя длинная субстанция, отображенная на твоей коже, папа, — пытаясь завладеть вниманием отца, молвил печально БПЗ, и печаль выразила на его плюшевом лице такую жалкую смятую плюшевую подушечку, что самому Железному Бэтмену, рядышком прикорнувшему, тошно стало.

— Ты еще ему тут плач Ярославны устрой с песнями и плясками, как при выезде на Колыму отряду педагогического состава твоего учебного заведения. Большой ПЗ, а без гарема! — ошибся прицелом Лимонадный Джо (ЛД).

— Не гарема, а гармони, — поправил дяденьку БПЗ, выковыривая из носа какие—то засохшие пенки от мороженого, которое они вчера достали из цветного такого ларька, что мимо пройти оказалось нельзя. Взяли весь ларь и, поедая, чуть не отморозили все свои достоинства плюшевые, лимонадные и шелковые с металлическим отливом.

— Ты вчера сколько мороженого скушал, сынок? — спросил почти вежливо «папа», то есть, ДДФ, закрывая журнал и кладя его под голову, чтоб лучше стало видно сынка. — Ничего не отморозил себе и товарищам? А то, говорят, подобное лечится подобным, — полезайте в ларек, там в холодильнике еще остался сладкий холод, клубничный в шоколаде.

— Да ты что??? — заорал на весь лес БПЗ, да так, что ему на голову в этот миг свалилось кукушиное гнездо, разбив о его голову все яйца. Даже уши не помогли, не самортизировали.

Большой Плюшевый Заяц стоял перед Добрым Дядей Феней посреди леса и горько плакал:

— Папа, долго я так буду стоять облитым какими—то кукушиными желтками и белками неизвестного происхождения. Они могли стать моими братишками и сестренками, если б их мать—кукушка не бросила одних посреди леса в гнезде на какой—то фиговенькой лиственнице! Подари маме мое фото, я приготовил репродукцию «Кролик» Дюрера, он там лапки ровно держит, скажи, что я хороший и послушный! К маме хочу! — зашелся в вопле БПЗ.

ДДФ отвернулся, вынув из—под затылка порно—журнал про ощипанных куриц и гусынь в День Благодарения, и ответил, зевая:

— Сейчас подбегут наложницы моего гарема и замашут на тебя своими веерами из слоновой кости.

— Ты издеваешься, папа?! — еще громче завопил, по—честному, маленький, худенький с синевой, такой весь будто попиннатый местами в футболянке, БПЗ, — они меня убьют своими слоновьими костями! Я боюсь!

ДДФ внимательно посмотрел на сына и вымолвил коронную фразу, после которой слезы глубоко застряли у БПЗ в горлышке и навсегда покинули его плюшевую местами голову, другими местами что—то похожее на кукушиное гнездо:

— Ты сейчас повторишь из курса за прошедший год Право, законы, мораль как систему общественных стандартов, идеалов и ценностей, традиции и обычаи своего народа, и нравственность как степень усвоения правил.

Мимо пролетал железный орел и немного отбавил из своего железного желудка консервов с кем—то не очень съедобным. Банки послушно выстраивались в полёте и отважно ложились строем на песок перед Добрым Дядей Феней, почти прикладывая к железным козырькам свои крылобесподобные руки.

— Этично и совсем не больно, — прокомментировал факт БПЗ, мягко почесав свое ушко, свисшее до плюшевого плечика без погон.

БПЗ стоял, убитый строгостью папы, вычерчивая перед собой правой ножкой с когтиками полоску в виде серпа.

— А ты еще нарисуй ногой своей молот! — все еще раздраженным голосом ласково и даже заискивающе посоветовал ДДФ.

— Простите, Господин Ректор, — заткнулся ушками БПЗ и больше уже ничего не отвечал и не разговаривал совсем, а вынул свой плюшевый учебник и грустно повторял уроки, в каникулы, поискивая маленькую карамельку в нагрудном кармане своей рубашечки с короткими рукавами в дурацкую клеточку.

Солнце стояло прямо над головой БПЗ, будто смеясь над его потом, впитавшимся в плюшевый подшерсток.

— Папа, почему работа начинается и сразу заканчивается? Здесь так написано, — спросил БПЗ отца. — Вот смотри, упрямо по тексту: «Работа начинается и завершается теоретическими очерками о природе морали и ее роли в современном мире». Это я прочел в аннотации к книге Абдусалама Абдулкеримовича Гусейнова «Великие моралисты».