Читать книгу: «Счастье падало с неба…»

Осьминог

В субботнее утро Лидочка проснулась с чувством глубокого неудовлетворения. Перед тем, как открыть глаза, она долго прислушивалась к звукам в квартире и пыталась найти объяснение томящей боли в груди. Из коридора доносился шум воды с пением и полным отсутствием музыкального слуха. Муж Василий, вернувшись с пробежки, придавался любимому занятию – смывал натруженный пот, вытягивая арию Фигаро там, где она в принципе не тянулась. Но Лидочка мужнину блажь терпела стойко, все лучше, чем торчал бы он с мужиками в гараже, распивая дешевое пиво.

Шум воды с фальшивым си-бемолем рассеивал внимание, мешал сосредоточиться на главном. Лидочку что-то беспокоило, что-то важное, неподдающееся определению. Хотя, если вспомнить вчерашний вечер…

День рождения младшей сестры Веры, как раз вчера, отмечали в хорошем и страшно дорогом ресторане. Стол ломился от деликатесов, но Лида, наслышанная о коварстве морепродуктов, ела мало и все больше традиционные блюда, которые по каким-то поварским законам всегда подавались в конце торжества, когда полные желудки долгожданную пищу просто игнорировали. Лида шашлыков дождалась, отказавшись от крабов, кальмаров во фритюре, и красные лангустины на овальном блюде проплыли мимо нее.

Неудовлетворение вчерашним праздником не покидало и во время завтрака. Усиливалась головная боль – верный признак удавшегося веселья – и странное послевкусие щекотало горло. Лидочка вспомнила, что вчера от тарталеток с черной икрой попахивало моторным маслом, и чтобы не обидеть сестру, она съела всего одну, а муж очистил для нее клешню омара, и мясо она проглотила не жуя, осушив половину бокала красного вина на всякий случай для дезинфекции.

Омар не давал Лидочке покоя. Океанское чудо с ярко-красными клешнями, с вихрастым членораздельным хвостом снилось всю ночь, шевеля усами.

– Интересно, уши у них есть? – Лида задумчиво ковыряла вилкой остывший омлет.

– У кого, Лидок? – встрепенулся Василий, весь свежий и чистый после утренних омовений.

– У омаров.

– Говорил же вчера, последняя бутылка шампанского была лишняя. «Открывай, девочки хотят повеселиться». – Муж напомнил о безудержном кураже, но получилось зло, с издевкой. – Какие уши у раков, Лид, что ты, в самом деле?! С ума не сходи.

Лидочка равнодушно пожала плечами. Впереди был долгий выходной. По списку поход в магазин, приготовление обеда, уборка квартиры. Ничего нового, обычная суббота с набором женских обязанностей, от которых всякий раз сводило челюсти, ломило в пояснице, а усталость накрывала свинцовым одеялом в тот момент, когда надо было браться за пылесос. На помощь мужа Лидочка рассчитывала, но слабо. Василий намекал о подготовке к рыбалке, сокрушался грязными ковриками в машине и мечтал сэкономить на автосервисе – собственными руками вымыть «ласточку» под полировку. Совершенно идиотская затея, особенно перед рыбалкой, где без грязи, как пить дать, не обойдется.

После обеда гипермаркет супруги Поповы обошли без особого вдохновения. Тележка ломилась от необходимых продуктов потребительского спроса. Тянуло вправо, и Василий катил тележку медленно, с упором на передние колеса, пытаясь выправить ход. В кассы тянулась извилистая очередь часа на полтора, не меньше. Василий уже прикидывал в уме: хватит ли в кармане наличности, когда возле рыбного отдела жена вдруг затормозилась и с особой интонацией в голосе произнесла:

– Вася, смотри, какие офигенные осьминожки!

Хоть Лидочка и проработала семь лет в начальных классах, но иногда позволяла себе отдых от учительских штампов и заученных фраз, разбавляя повседневную лексику нелитературными словами и даже небольшими словосочетаниями. Но именно прилагательное «офигенный» вызывало у Василия настороженность и опасения неминуемой растраты, словно на учебном полигоне при команде «Вспышка справа!» хотелось в тот же миг развернуться в противоположную сторону и, позабыв о противогазе, ломануться сохатым лосем через бурелом, валежник, болото и непроходимую трясину.

Благодаря этому прилагательному в тесной «хрущевке» у них появился офигенный, но страшно неудобный для жизни диван ярко оранжевого цвета, затем трельяж с треснутым зеркалом конца девятнадцатого столетия, а в коридоре повисли белесые рога неизвестного парнокопытного, которые Василий все время задевал затылком, но со слов жены, рога служили отличной вешалкой для детских кепок и тоже считались офигенными. Вообще, много чего было в их совместной жизни офигенного, но иногда Василий набирался смелости и под шумок, особенно под Новый год, всю малогабаритную красоту относил к мусорным бакам или пристраивал в надежные руки…

– Вась, ну ты чего завис-то? Давай хоть килограммчик купим. Раз в жизни можно попробовать? – Лидочка часто заморгала ресницами, но это был не аргумент.

Василия сильно смущала цена, напрягала до безобразия. Кило розовых щупалец сомнительного качества в мужском уме тут же приравнялось к трем кило свежей свинины, трем банкам темного пива, плюс зелень, лучок, помидорка, и вкупе составило отличный воскресный отдых на свежем воздухе под шашлык и ненавязчивую музыку авторадио. Осьминог на празднике тоже присутствовал, только в виде сушеной стружки.

– Лидунчик, что-то не хочется мне морепродуктов. Вчера наелся. Пойдем лучше свининки возьмем. – Он подхватил жену под локоток, но та уперлась так, что тонюсенькие шпильки босоножек вросли в кафельных пол, как краги альпинистов в вечную мерзлоту ледников. Муж догадался – надо маневрировать, но тут с языка соскочило:

– Да и приготовить ты их толком не сумеешь…

Лидочка оскорбление снесла молча, вздернула носик кверху и в полном одиночестве прошагала к кассам. Василий поплелся следом.

Обиду жены он почувствовал, когда сели в машину. Дверью Лидочка хлопнула так, что внедорожник качнуло с левого борта на правый, словно шлюпку от барка «Седов» на штормовых волнах. Домой доехали в гнетущей тишине.

Жена стойко игнорировала любые поползновения помириться. На ужин выставила перед мужем большую тарелку макарон, телячью отбивную сорок пятого размера и рубленый салат из свежих овощей. Сама обошлась творожным сырком, зеленым чаем и низкокалорийными хлебцами.

Всю ночь на продавленном диване Василию снился осьминог. С длинными щупальцами и фиолетовыми присосками он кружил возле аквалангиста на прозрачной глубине, напоследок по-дружески приобнял и, нагло улыбаясь прямо в маску, на чистом человечьем булькнул: «Эх ты, Вася!».

Василий чувствовал, что долгожданные «холостяцкие» выходные без детей, которых теща еще в пятницу забрала к себе на дачу, летели в тартарары. Жена дулась, куксилась, гладиться не давалась и вместо того, чтобы заниматься мужем, в воскресенье с утра пораньше занялась генеральной уборкой, сама снесла во двор коридорный коврик и с таким усердием выколачивала из него пыль, что при каждом ударе Василий невольно вздрагивал, ощущая на щеке легкое морозное покалывание.

После обеда позвонил закадычный друг Генка, напомнил о рыбалке, и Василий вдруг помрачнел, осунулся и вовсе перестал замечать прелесть выходного дня.

«Это ж надо, какая-то дохлая тварь вот так запросто испортила человеку жизнь, а главное, за что? – думал он на балконе, пока жена внизу остервенело боролась с пыльным ковриком. – Вот так живешь, живешь, ничего не подозреваешь, и на тебе, приехали! Осьминога нам не хватало, оказывается, для полного счастья…»

Тихое противостояние продолжалось весь вечер. Лидочка назло мужу расположилась в его любимом кресле с ведерком попкорна перед нескончаемым сериалом, а ведь хотели сходить в итальянскую пиццерию, посидеть на летней террасе с бутылочкой красного вина.

– Не пойду, – огрызнулась жена, – настроения нет. – И с невозмутимым видом уставилась в телевизор.

Василий ушел в гараж. Там он долго отмывал забрызганные весенней грязью покатые бока внедорожника, до хрустального блеска выдраил лобовое стекло, фары. Перебрал багажник, избавился от хлама, подготовил рыбацкое снаряжение, навязал снасти и сам удивился, когда стрелки на стареньком будильнике сошлись в одну жирную черту. Полночь.

Диван ожидал его в разложенном виде, взбитая подушка лежала небрежно наискосок, одеяло и вовсе свисало на пол. В квартире пахло лекарством и явным раздражением. Закрытая в спальню дверь не предвещала ничего хорошего.

Лежал Василий как на иголках. Ссоры, хоть и нечастые, выбивали его из хода привычной жизни, как электрические предохранители: резко, беспричинно. Хотя причина (кому рассказать, обхохочется) таилась в полкило морской живности сомнительной свежести. Но тут была важна стратегия. Дело принципа. Или уступить, или стоять до победного конца. Победа попахивала компромиссом, но таким, чтобы раз и навсегда отбить у жены необоснованные желания.

Ночью к Василию снова приставал осьминог, напоминая лицом тещу. С глубоким почтением Вася от домогательств уклонялся, булькал через трубку, остервенело молотил ластами, но теща-осьминог тянула его на дно, присосавшись щупальцами к широкой груди. «Ну что же ты, Вася!»

Проснулся он в холодном поту. Смятая простынь, подушка на полу. На подушке вместо Васиной головы спал кот, свернувшись калачиком. Из кухни доносился трагический монолог, хотя по факту разыгрывалась комедия в двух действиях.

Дверь в комнату была приоткрыта ровно настолько, чтобы основная мысль долетела до всех потенциальных слушателей. Жена по телефону кому-то жаловалась и все на него, на Василия – невнимательного жмота, пожалевшего для нее пару-тройку мороженых осьминогов. Наглая, черная ложь, потому что Вася никогда жмотом не был. Был бережливым, расчетливым, даже прижимистым, но жмотом – боже упаси! Со слов жены он получался жмотом в квадрате, потому что прошлой зимой не купил ту роскошную шубу с капором, подбитую беличьими хвостиками, но та и стоила намного больше, чем морской гад, из-за которого его обвиняли во всех смертных грехах.

Лидочка жаловалась матери и приглашала в арбитры, чувствуя, что вторая ночь без супружеских объятий сильно пошатнула монумент ее непреклонности. Родная мать слушала жалобы молча, с большим сомнением, иногда вставляла неопределенные междометия, но выносить вердикт не спешила, ссориться с зятем в плодово-ягодный сезон не было смысла. И теплица томилась в ожидании умелых рук, и сама Светлана Петровна надеялась на зятеву расторопность в починке немаловажных вещей, и всякий раз заманивала Василия к себе на дачу шашлыками и домашней наливкой собственного изготовления.

– Знаешь, Лида, не кочевряжься, – теща подвела итог. – Без морепродуктов можно прожить. В этих осьминогах и есть-то нечего. Одна резина. Лучше на дачу приезжайте. Малинка поспела, огурчики налились. Воздух свежий. Красота. Детки соскучились…

Где-то в середине разговора Лида краем уха запеленговала приглушенный щелчок дверного замка. Василий на цыпочках покинул квартиру.

Он вернулся под вечер уставший, но довольный, со стеклянной тарой из зоомагазина. На дне распластался маленький осьминог. Живой! Розовые щупальца в панике хватались за гладкую поверхность стекла. То, что интуитивно напоминало голову, на самом деле было телом, внутри которого помещалось целых три сердца, одна почка, печень и набор желез – чернильная, половая, поджелудочная. Последняя, в отличие от Васиной, беспокойной от частого переедания, у морского жителя работала бесперебойно.

– Офигенно, – простонала жена прямо в запотевшее стекло и тут же спохватилась, – а что мне с ним делать?

– Хочешь – жарь, хочешь – вари.

– Изверг! Он живой!

– Тогда просто любуйся, – Василий равнодушно пожал плечами и достал из холодильника банку пива.

– Точно! Завтра аквариум купим, камушки, водоросли и… что там еще нужно, Вась… ну, Вась…

Победно растянувшись на всю длину дивана, Василий блаженно потягивал холодное пиво и через распахнутую балконную дверь наслаждался закатом. Казалось, что в бельевых веревках запуталось розово-белое облако, рваными краями напоминающее щупальца осьминога. Василий чему-то философски улыбался, как от мухи отмахивался от приставучей женской стрекотни и удивлялся собственному здравомыслию, так просто вернувшему семейную жизнь в привычное русло.

Панама

– Уймись, Стасик, мама пошутила! Конечно, ты будешь купаться. Твоя рана не так серьезна, чтобы сидеть на берегу и смотреть на остальных…

На песчаный пляж с радостными криками в сопровождении одного взрослого высыпала целая ватага ребятни, человек пять-шесть. Отдыхающие вздрогнули от детского визга и пожалели, что безмятежному спокойствию пришел конец, потому что взрослые люди томно принимали солнечные ванны, сонно переворачивались с боку на бок под шум голубой волны, наслаждались относительной тишиной. Теперь от резких криков и неприличного хохота безмятежность их рассыпалась, словно замок из песка. Но полуденное солнце уже катилось к зениту, и многие, сверив часы, тут же засобирались на обед, в прохладу приморских кафе.

Дерзко нарушенная пляжная идиллия разрушалась на глазах. Дети не умолкали, о чем-то спорили, и девочки свою позицию отстаивали столь решительно, что самая старшая из них – одиннадцатилетняя Люся – даже немножечко охрипла. Предметом спора был все тот же Стасик. Сегодня вечером он снова хотел водить в прятках как вчера, но полученный ушиб и пара кровоточивых ссадин на карьере «водилы» поставили жирный крест. Во всяком случае, Люся так и заявила:

– Обойдешься! Из-за тебя мы вчера все без мороженого остались.

Это была святая правда, но Стасик возложенной на него вины не признавал. Просто территория старого пансионата, куда семейство прибыло в долгожданный отпуск, приглянулась ребятне непролазными дебрями, кое-где увитыми столетней лианой – не парк, а карибские джунгли. Стасик первый предложил:

– А давайте в прятки! Разделимся на пиратов и солдат. Кто найдет клад, тот и водит. Я начинаю!

Почин ознаменовался пронзительным криком, схожим с индейским боевым кличем, но к сумасбродным идеям Стасика уже все привыкли. Игра увлекла новизной, натурализмом, и тем первородным запалом, который встречается исключительно в поисках сокровищ и еще, возможно, грибов, если не знать заповедные места, а идти по лесу наугад.

Детвора не излазила и половины парковой зоны, как в быстро сгущающихся сумерках Стасик споткнулся о корягу, сильно ушиб колено, оцарапал локоть и носом приложился в сосновый опад. Полное фиаско! Выговор получили все, но стыд испытал один лишь Стасик, когда мать на виду у всех смазала рану зеленкой, несмотря на крокодиловы слезы и жалостливые стоны потерпевшего. Одна бабушка пожалела, пригладила на его голове взлохмаченный хохолок.

– Не плачь, Стасик, не позорь фамилию. Люди смотрят, – и незаметно сунула в его потную ладонь конфету, но Люська заметила.

…Спор они затеяли с утра. Игру вчера не доиграли, а Люся еще придумала закопать для пущей достоверности жестяную банку с мелочью в качестве желанного клада, и карту с изображением пиратских меток придумала тоже она. Стасик двоюродной сестре жутко завидовал. Люська превзошла его во всем, и ему предстояло до вечера отстоять свое первенство среди девчонок, на поддержку младших надежды не было. Те всю дорогу делили леденцы, рассовывали по карманам и бузили по-тихому, не привлекая к себе внимание взрослых, плетясь в самом конце растянувшегося отряда.

Когда вышли к берегу, спор потерял всякий смысл. Завидев море, детвора, как по команде, принялась снимать штаны, шорты, юбки.

– В воду никто не заходит, пока бабушка не дойдет! – прозвучала общая команда, и многие из отдыхающих, кто уже собирался покинуть пляж, почему-то передумали и тоже решили дождаться бабушку.

Вероника Наумовна явилась в сопровождении старшего сына. Она грузно опиралась на костыль, едва переставляла ноги. Устала.

Ее под руки подвели к самой кромке, усадили на раскладной парусиновый стульчик так, что больные ноги оказались по щиколотки в воде.

– Хорошо. – Бабушка осмотрела ближний горизонт. – А пиво у нас есть?

Младший сын кинулся к пакетам, порылся и уже через секунду вложил в протянутую руку открытую баночку холодного пива и пакетик соленого арахиса не забыл.

– Папа, ну можно купаться! Нам жарко! – заныли малыши.

– Можно, по очереди, не все сразу.

– А на глубину?

– Три метра от берега. И панамы наденьте!

Никто из старших так и не отмерил три метра безопасной зоны. На мелководье под мохнатыми от водорослей камнями младшие корочкой хлеба выманивали краба. Девочки завладели надувным матрасом и, лежа на животах, через маску аквалангиста по очереди высматривали стайки рыбешек. Стасик попробовал было пристать к старшему брату, но Толик натянул ласты и с головой плюхнулся в набежавшую волну. Его трубка на зависть всем лавировала между оранжевыми буйками, иногда из нее вырывался фонтан брызг.

Отцы родственных семейств, два брата погодки, увлеченно вели спор о самых разных вещах, сидя на мелководье по пояс в воде, и старались держать под контролем, то и дело пересчитывая по головам, семь душ, и косились на мать, Веронику Наумовну, которая не спеша допивала пиво, щурилась от яркого солнца и, казалось, ничего вокруг не замечала.

Оставшись не у дел, Стасик подсел к бабушке на прохладный камень. Рана его на коленке за ночь затянулась, но мочить ее мать строго-настрого запретила. Стасик тяжело вздохнул, подпер подбородок кулаком и зачем-то произнес:

– Хорошо Саньке Горелому, у него кроме собаки никого нет.

Он тут же испугался собственных слов, потому что в свои неполные девять лет уже знал цену лишним словам и раза три стоял в углу за ябедничество.

– Собака это хорошо, – отозвалась бабушка. – Но братьев и сестер она не заменит. Знаешь, чего мне хотелось больше всего на свете в детдоме?

Стасик удивленно уставился на старушечьи ступни, омываемые пенной волной. О своем детстве бабушка рассказывать не любила.

– Старшую сестру хотела найти. Нас из Ленинграда на разных машинах вывозили, я доехала до Большой земли, а Люся – нет. Я потом долго ждала, что она объявится и меня найдет, мечтала поскорее вырасти, чтобы искать ее по детским домам. Да все оказалось напрасно… Ты с ребятами помирись.

– А чего они? – Стасик утер нос.

– Дипломатии тебе не хватает, – вздохнула бабушка. – Умей к людям подход найти. Дедушка твой целой флотилией командовал и ни одного нарекания у него не было за двадцать лет службы. Понимаешь, какая ответственность на нем лежала? Корабли, моряки, офицеры. У всех семьи, жены, дети. И все к нему то с просьбой, то за советом. По парку гуляем, каждый второй козыряет, приветствует, незнакомые дамочки подходят, за что-то благодарят. Безотказный был человек…

Стасик чувствовал, что бабушка разговорилась не на шутку, на его памяти ни с кем таких разговоров она не заводила. О дедушке, адмирале Черноморского флота, в семье говорили с особым почтением, но с годами и эта память безжалостно стиралась новыми житейскими слоями, и только свежий портрет деда на фанерном трафарете раз в году несли на майский парад в потоке таких же черно-белых фотографий…

– Я воды хочу!

Маленький Женя с синими губами вынырнул из морской пучины прямо перед бабушкиными ногами. Его трясло как в лихорадке.

– Греться немедленно! – скомандовала Вероника Наумовна зычным голосом, даже сыновья ее подскочили с насиженных мест.

Все уже давно накупались, наплавались, наплескались – ужасно проголодались! Семья собралась под огромным зонтом. Дети кутались в полотенца, отцы обсыхали под палящими лучами. Толик хвастался ракушками, найденными на морской глубине, перед носами малышей крутил крабовой клешней. Бабушка продолжала сидеть на стуле, мочила ноги.

– Воды хочу, – ныл Женя и тер глаза.

Но воды в продуктовых пакетах не оказалось. Арбуз, вино, сушеная рыба, карты, семечки, сахарное печенье, сигареты для бабушки. Воды нет!

– Я где-то читал, что в экстремальных случаях воду можно заменить вином, – предложил отец Стасика брату, надеясь на одобрение. Идти по солнцепеку до ближайшего магазина никто не хотел.

– Ура! Ура! Мы будем пить вино! – пятилетняя Ксюша не смогла сдержать восторга.

Весь пляж замер в ожидании интересной развязки, но тут в разговор вмешалась сердобольная тетенька, зорко наблюдавшая за компанией со стороны.

– У меня! У меня есть вода. Вот возьмите, целая бутылка. Вы что детей вином поите!? Совсем совесть потеряли. И бабка ваша на солнцепеке без панамы сидит, пиво хлещет вторую банку. Солнечного удара не боитесь? Жены ваши где? Дети купались беспризорные, пока вы на теплушке отмокали…

Воду разлили по пластиковым стаканчикам, хватило всем. На сердитую тетеньку никто не обиделся. Откуда она могла знать, что отдых многочисленного семейства заключался в пари между женами и мужьями. А пари было такое: продержаться полдня на самоконтроле и дать женской половине немного отдохнуть. Здесь выигрывали все: и дети, и мужья, и свекровь без панамы. Цепочка замыкалась именно на ней, на Веронике Наумовне. Невестки устали от ее бесконечных замечаний, а свекровь все больше разочаровывалась в выборе сыновей. Но подрастали внуки. На пустом месте возникали такие же бессмысленные споры, ссоры, обиды, ревность. Бабушка никому не давала поблажек, ко всем дышала справедливо ровно, а перед Стасиком дала слабину.

Вероника Наумовна давно не видела море, с того года, когда в госпитале от обширного инфаркта скончался муж. Море напоминало ей о счастливой жизни, о приятных хлопотах, о житейском водовороте, и долгое время она думала, что выпала из него навсегда, пока не разглядела в маленьком Стасике, зачинщике всех несчастий, любимые черты. Та же горбинка на носу, прямой разлет белесых бровей, упрямый лоб и напряженная складочка на подбородке под нижней губой. Она слышала за спиной недовольный шепот невесток, что из всех детей именно Стасик стал ее любимцем, и виной были его маленькие, аккуратные, ярко-рыжие веснушки на вздернутом носу, а у деда Станислава они были темно-коричневые, расплывшиеся, как чернильные пятна…

– Арбуз будешь? – Стасик протягивал ей алую скибку с черными вкраплениями. – Воду малыши выпили, а пиво закончилось. Тебе панаму принести?

Бабушка улыбнулась, заговорщически подмигнула.

– Не надо. Иди купайся.

Греясь на солнце, Вероника Наумовна вспоминала далекий шестьдесят восьмой год, когда в Ялте на теплоходе порыв ветра унес с ее головы белоснежную панаму в открытое море, а молодой лейтенант, подавая руку на трапе, произнес:

– Девушка, не расстраивайтесь. Панама вам совершенно не шла. Разрешите вас сопроводить?..

Случайный шквальный ветер и супружеское счастье длиной в сорок три года. Она никогда больше не носила панам. Они ей не шли.

Шарлотка

У всех своих знакомых, подруг и даже многочисленных родственников Яночка числилась в разряде «не от мира сего». И если жизнь вокруг кипела, бурлила и периодически подпрыгивала на закономерных амплитудах «радости-горести», то у Яночки судьбоносная кривая рисовалась где-то по серединке общепринятого графика, грозясь в ближайшем будущем и вовсе сойти к нулю, слившись с осью Ох.

В то время, когда все друзья переженились, нарожали детей, а потом развелись и переженились по второму разу, Яна достигла уже того возраста, при котором оставаться одной было как-то не с руки и по большому счету даже неприлично. Старинный оборот «засиделась в девках» к Яночке тоже каким-то образом не подходил, потому что к тому месту, где она должна была только засидеться, Яна приросла намертво, фундаментально и, несомненно, пустила корни. Во всяком случае, ей так казалось.

Одна мама Яночки, Ольга Павловна, не сдавалась и еще находила в себе силы бороться за дочкино счастье, выспрашивала у знакомых и совершенно безразличных до чужого горя людей, нет ли у кого на примете холостого мужчины, не совсем завалящего, но в меру уставшего от одиночества, такого, кто мог бы составить надежный брак.

Подруги Яны давно не скрывали сарказма по поводу ее положения, но продолжали звать в гости на семейные праздники, дни рождения детей, крестины-именины, словно чувствовали перед ней вину за собственное счастье. Яночка охотно принимала приглашения, бежала к подружкам с подарками, с квадратными коробочками, доверху наполненными суфле и взбитого крема, и весь праздничный вечер возилась с младенчиками – подтирала слюни, гремела погремушкой.

Все шло к тому, что по всей вероятности о супружеском счастье Яне можно было уже не мечтать, и от всей души радовалась она за счастье чужое, но вроде, как и свое, словно к этому счастью она имела какое-то отношение.

На свое тридцатипятилетие Яна устроила домашнее застолье. Как-никак, а все же дата. Подруг набился целый дом – двухкомнатная бабушкина квартира, доставшаяся Яночке в наследство, едва вместила ораву подросших детей с мамочками, пришедшими на праздник без мужей.

– Яночка, почему мужчин нет? – сокрушалась Ольга Павловна, рассаживая деток за отдельный «детский» стол. – Что за наказание такое! Вино некому открыть.

Вино открыли сами, разлили по высоким бокалам, выпили за здоровье именинницы.

Тосты произносили аккуратно, чтобы неосторожным словом не навредить виновнице торжества. Но Алла Подгородняя с самого начала не уловила общий настрой и, воспользовавшись долгой паузой, когда соседки по столу раскладывали по тарелкам очередной кулинарный шедевр Ольги Павловны, произнесла короткий, но емкий тост.

– Ну, Яночка, мужа тебе хорошего, главное, щедрого! – Алла гнусаво хихикнула и одним глотком отпила полбокала красного вина.

Под трехрожковой люстрой из чехословацкого стекла повисла напряженная пауза. Все обратили взоры на Яну, с любопытством ожидая какого-то пояснения на столь смелый выпад Подгородней.

Яночка медленно допила шампанское, до последнего пузырька и хрустальный бокал на тонкой ножке со всего размаху грохнула о дубовый старый паркет, словно застолье происходило не в чопорной домашней обстановке, а в прокуренном разбитном кабаке. Ольга Павловна заметно покачнулась на стуле, но от комментария благоразумно воздержалась.

– На счастье! – пояснила раскрасневшаяся именинница. – Чтоб сбылось!

Бокал не разбился, упал в мягкий ворс ковра и остался там лежать до окончания вечера. Всем стало ясно, что исполнение желания придется ждать долго…

Отпуск выпал Яне в ноябре. Из всей бухгалтерии, которая отгуляла летние отпуска на жарких берегах Средиземноморья, ей одной выпал холодный, слякотный месяц поздней осени. Любая другая на ее месте могла бы добиться от начальства справедливости, чтобы перенести две недели ноября хотя бы на сентябрь и захватить бархатный сезон в Анапе. Но Яна, привыкшая стойко переносить превратности судьбы, и без того была рада провести отпуск в стенах теплой квартиры, тем более, что стены эти давно требовали ремонта.

Обои пузырились. Клей от горячей воды брался комочками. Щетинился валик, оставляя на стене липкие ворсинки. Три дня Яночка геройски противостояла разрушительной силе ремонта, а на четвертый решила передохнуть и еще раз взвесить все «за» и «против» прежде, чем во второй комнате содрать старые обои, которые по сравнению с новыми смотрелись гораздо лучше.

После завтрака ей приспичило замесить тесто на шарлотку, а яиц не хватило. По классическому рецепту требовалось их восемь штук, имелось всего три. Маловато. Ни на «классический», ни «на глазок». Пришлось остановить запущенный с пол-оборота кулинарный процесс и мчаться в ближайший магазин.

В узкие джинсы Яночка заправила растянутый свитер, сверху накинула куртку, волосы стянула резиночкой, вспушила челку, бледные глаза закрыла черными очками. «Пять минут ходьбы! Туда и обратно! Никто не заметит, никто не узнает. Краситься не буду!»

Выйдя из подъезда, она огляделась по сторонам. Никого. Словно вымерли все. Пройти надо было по прямой метров пятьдесят, завернуть за угол, и еще шагов двадцать оставалось до магазинного порога. Торопливо зацокали набоички каблуков: цок-цок по асфальту, цок-цок по тротуарной плитке.

А дальше все как в сказке.

– Девушка, а можно с вами познакомиться?

Неожиданный вопрос для девяти часов утра.

Яночка, подсчитывая всю дорогу в уме количество недостающих яиц, суть вопроса до конца не уяснила.

– Зачем? – только и смогла пролепетать старая дева, уставившись на приятного мужчину среднего возраста и явно без комплексов.

– Как зачем? Вам любовник разве не нужен?

– Мне вообще-то сейчас яйца нужны, – выпалила Яна без всякой задней мысли, еще успела подумать, что сказала что-то неприличное.

Мужчина не растерялся. Подмигнул правым глазом, качнулся на толстой подошве итальянских ботинок с пятки на носок.

– Так договоримся, без проблем. Всё в наличии. Желаете проверить?

И тут Яна отмерла. На щеках проступили клубничные пятна.

– Совсем совесть потеряли! Куда только полиция смотрит…

Она пулей влетела в магазин и уже там, возле привычных стеллажей, выбирая злосчастные яйца, выпустила пар. «Это же надо посреди бела дня, без всякого стеснения, а у меня даже глаза не накрашены, волосы не причесаны. Маньяк! Точно маньяк… Как домой возвращаться?»

Яночка трепетно и тревожно ждала продолжения странного знакомства, крутила головой по торговому залу, чтобы прилюдно дать маньяку смелый отпор, если тот вздумает подкатить к ней на виду у всех. Она задержалась в молочном отделе. Тщательно пересмотрела на упаковках обезжиренного творога срок годности, неизвестно зачем постояла возле витрины с тортами и минут пять прикидывала в уме разницу в стоимости потраченных продуктов на шарлотку и заводского приготовления роскошного тирамису. Шарлотка выходила дешевле.

Маньяк в магазин не зашел. С некоторым разочарованием Яна поплелась к кассе и, выкладывая на транспортерную ленту коробочки с куриным яйцом, все продолжала размышлять: «А главное, почему сразу любовник, у меня и мужа-то нет. Прежде чем любовника заводить, надо мужем обзавестись, так вроде полагается в приличных семействах…». Расплатившись с любезной кассиршей, перед выходом из магазина она всмотрелась в отражение стеклянной двери. «И что он во мне успел разглядеть? Определенно маньяк!»

В этот момент в голове ее решалось сложное логарифмическое уравнение. Проснувшийся вдруг женский интерес сомневался, что важнее: познакомиться или шарлотку испечь? И по традиционной логике следовало бы выбрать второе, но Яночка и так всю сознательную жизнь придерживалась именно правильных решений, а вывод не радовал. И не разбившийся бокал пятый месяц не давал покоя.

Не надеясь на везение, она вышла из магазина и растерянно осмотрелась вокруг. Маньяка нигде не было, но со стороны автостоянки белое «аудио» призывно моргнуло фарами.

Не раздумывая, Яночка шагнула в бездну.

– Вы шарлотку любите? – Как-то смело и совсем по-хозяйски она уселась на переднее сидение. – У меня дома тесто недомешанное. И обои недоклеенные. Я тут рядом живу, вот за этим поворотом один квартал, второй дом слева… Чего вы ждете? Поехали!

Анатолий еще раз с ног до головы оценил новое знакомство. Вроде ничего. Не из робких.

На заднем сидении лежала тощая спортивная сумка с футболкой и тремя парами свежих носков. Все, что успел собрать в порыве гнева.

Вчера он некрасиво поссорился с женой. С какими-то злыми обвинениями, с несвойственным раздражением обоюдно вылили друг на друга столько грязи, что под конец на его заявление: да я очень быстро тебе замену найду, она ответила вполне разумно: давай, попробуй, кому ты нужен! Хлопнув дверью, он отправился спать в машину. Утром, с непривычки отлежав бока на жестком сиденье, Анатолий твердо решил: домой возврата нет.

В магазин он заехал за кефиром и сдобной булочкой, перепутал завтрак с ужином. Удрученно походил по залу, купил сигарет. Прохладное утро бодрило. Он закурил прямо на голодный желудок, на пороге магазина, протяжно выдыхая над головой сигаретный дым, смотря в осеннее серое небо. Что дальше?

Мимо шли люди совершено равнодушные к его душевной пустоте, забегали в магазин, выходили с пакетами и спешили, кто – направо, кто – налево, в тепло протопленных квартир. Анатолий пожалел, что ушел из дома налегке, позабыв о грядущей зиме и теплом пальто на шерстяной подкладке, приобретенном в прошлом году в Вене по случаю сезонной распродажи. Да, еще год назад с женой они путешествовали по Европе, гуляли по площадям, паркам, музеям, дегустировали чешское пиво и баварские колбаски. Привезли из поездки три чемодана «нужных» вещей, только где-то между Марселем и Сан-Ремо потеряли связующую нить глубокого чувства.

«Кому ты нужен!» – обидно стучало в висок. И правда: кому?

Она вылетела из-за угла. Цокали набоички сапожек, бледные руки под горлом сжимали воротник легкой курточки, плечи дрожали от холода, русый хвост на затылке, как у школьницы, и только черные солнцезащитные очки несуразно смотрелись в дождливое утро на покрасневшем носу. А за ними испуганная, затравленная синяя пустота бескрайнего неба. Это он увидел, когда Яна от неожиданного предложения поспешила очки снять, чтобы внимательнее разглядеть претендента на роль любовника.

– Вы извините меня, – спасовал Анатолий под глубоким нажимом синих глаз. – Я пошутил неудачно… Я женат.

– А какая разница? Ведь любовнику в паспорт не смотрят. Да и по статистике женатый мужчина надежнее холостого.

Непонятная наука – статистика – всегда оказывается на стороне мужчин. Это он понял сразу, когда процесс приготовления шарлотки оказался трудоемким, застенчиво кропотливым и весьма увлекательным, затянувшимся до самого вечера.

Через месяц в районном ЗАГСе под одной и той же фамилией были сделаны две записи: развод и бракосочетание. И никто не мог сказать точно, что повлияло на такой непредвиденный исход – нехватка яиц или многолетняя усталость от пустой жизни ради завуалированного долга и череды скучных дней, где уже давно не было ни привязанности, ни уважения, ни любви.

Тибетская мудрость гласила: «Твое счастье это всегда чье-то горе». Благодаря этой жестокой догме сохранялся вселенский баланс. Яночка, не веря в собственное счастье, житейскую мудрость постигала не спеша, шаг за шагом, и все удивлялась стечению обстоятельств, так вовремя совпавших в одном месте и в одно время.

Вместо свадебного торта на праздничном столе между холодцом и запеченной уткой красовалась шарлотка на «антоновке» с хрустящей корочкой.

Яблоки

Утро началось суетно. С опоздания. Людочка опоздала с завтраком, с глажкой широких бантов и расчесыванием русых кос. У двойняшек в этот день был заключительный танцевальный конкурс. Девочки, издерганные преподавателем по танцам, и сами умудрились нагнать на себя такого страху, что от волнения их слабые желудки ничего не принимали: ни омлета, ни ветчину, ни чая.

– Пусть хоть молока выпьют, – шипела свекровь.

Эмма Павловна сидела за кухонным столом и победоносным видом наблюдала за суматошной беготней невестки, причем левая, тонко выщипанная бровь ее изгибалась острым треугольником. Всю неделю Эмма Павловна намекала на помощь. На даче погибал урожай. Созревшие яблоки градом падали с гибких ветвей и бессовестно гнили в сырой траве, но сын с невесткой не замечали ее беспокойства.

Яблоки Эмма Павловна предпочитала всем другим фруктам и ягодам. За день съедала больше десятка, причем и спелых и с зеленцой, намывала целую гору и кромсала острым ножом на крупные кусочки, отсекая все лишнее.

В размышлениях, как спасти урожай, она вся извелась, день за днем прокручивала в уме возможные варианты, но ничего не складывалось.

Во вторник она не выдержала, после ужина выставила сыну ультиматум.

– Неужели трудно родной матери хоть вот столечко помочь! – И выставила на всеобщее обозрение край мизинца. – За мои-то труды!

Ради спасения урожая сын пообещал взять на работе отгул, но вместо обещанного уехал на три дня в командировку в Саратов. Просто ирония судьбы. Отгул в четверг взяла Людочка, но ради девочек, ради конкурса бальных танцев, в котором им пророчили первое место.

– Сама поеду, – решила Эмма Павловна.

Вечером в кладовке с обиженным видом она нарочно громко гремела эмалированными ведрами. Эмаль для натруженных рук была тяжеловата. Тогда в объемный пакет Эмма Павловна втиснула два пластиковых ведра, легкие и вместительные одновременно…

– Мама, ну зачем вы поедете на дачу? – Между утюгом и плетением третьей косы Люда отговаривала свекровь от поездки за город. – На выходные съездим все вместе. Валера из командировки вернется. Если вы хотите яблок, то я вам пару килограмм на рынке куплю.

– Буду я рыночные есть, как же! – Правая бровь задралась дугой, левый треугольник вытянулся в линию. – Свои гниют… Знаю я ваши выходные, то одно, то другое. Сама поеду. Вы больно все занятые.

Людочка, хорошо изучившая характер свекрови, научилась точно улавливать непреклонный тембр голоса Эммы Павловны, и в этот момент разговора уступчивость казалась самым правильным решением. Более того, брак ее тоже держался на уступчивости, которой Эмма Павловна умело манипулировала в личных целях.

Вместе они вышли из подъезда и разошлись в разные стороны. Людочка с девочками побежала на трамвайную остановку, свекровь – на троллейбусную. В четверть двенадцатого от конечной остановки троллейбуса отправлялся дачный автобус. Эмма Павловна все рассчитала. За два часа между рейсами она успевала и яблоки собрать, и полить огурцы в теплице, и грядки вспушить новенькой, хорошо наточенной тяпкой.

Дорогой она злилась на сына, бог знает в чем, винила невестку и вспоминала то золотое время, когда Валерочка принадлежал ей одной и по первому материнскому зову бежал выполнять ее грандиозные задумки, начинания, фееричные проекты. И если бы не женитьба, был бы он сейчас большим начальником, а не инженером на побегушках. И пока Эмма Павловна добиралась на дачу, ее притупленное жарой воображение рисовало красочные картины упущенного будущего…

Под полуденным зноем она первым делом полила в теплице огурцы, радуясь пупырчатым завязям. Прошлась тяпкой по клубничным грядкам, подвязала молодые побеги малины, придирчивым глазом проверила картофельную ботву. Колорадского жука не нашла.

– Сдохла нечисть поганая, – от души порадовалась Эмма Павловна.

Яблок набралось намного больше, чем было рассчитано. На сортировку ушел целый час, причем спелые, небитые, сорванные прямо с ветки укладывались в ящик, а требующие немедленной переработки, с червоточиной и мятым бочком – в ведра. Пропавшую часть урожая, сгнившую от долгого лежания на земле, пришлось закопать.

Перед тем как отправиться в обратный путь, Эмма Павловна решила на скорую руку приготовить кофе на электрической плите, но дачный электрик – вечно поддатый, наголо бритый мужичок – еще с утра отключил линию от подстанции. Менял предохранители.

Оставшись без целительного напитка, Эмма Павловна в два прикуса справилась с домашними бутербродами, промочила горло минеральной водичкой и, подхватив два ведра с яблоками, засеменила на остановку. Автобус шел строго по расписанию. В запасе оставалось несколько минут.

Присев на лавку, Эмма Павловна безразлично оглядела собравшуюся публику и решила позвонить сыну. Ни вчера вечером, ни сегодня утром Валера почему-то ей не позвонил. Она уже подобрала слова для короткого разговора, которые уколют, но не больно, ведь мать не способна навредить ребенку больше, чем он сам может навредить себе… Вдруг яблоки из ведра подпрыгнули прямо в лицо, а черный асфальт улыбнулся приветливо и грязно.

– Ой, граждане, женщина упала! Помогите, люди! Помогите! Молодежь, скорую вызывайте!

Это последнее, что она услышала. Возле ее уха какая-то низенькая женщина в белой косынке голосила пронзительно неприлично, а спелые яблоки катились по остановке под ноги удивленным прохожим…

После конкурса Людочка повела девочек в городской парк. Там они гуляла до наступления темноты. И среди пестрой толпы двойняшки выделялись приметными фигурками, словно фарфоровые балерины. Тонкие, гибкие, почти невесомые. Прохожие оборачивались им вслед, и Людочка с некоторой гордостью, держа дочерей за руки, ощущала и свое участие в их совершеннейшем успехе. Первую высоту они взяли! С понедельника начнутся репетиции для краевого конкурса, но сегодня они праздновали по-настоящему – с мороженым и сладкой газировкой.

Еще один сюрприз Людочка берегла для мужа. Сюрприз грандиозный! Вчера на совете директоров банка ей объявили о повышении. Из начальницы маленького отдела кредитования она давно выросла.

Десять лет назад, вручая ей красный диплом, декан экономического факультета напророчил Людочке стремительный карьерный рост и руководящее кресло. С креслом все сбылось в точности. Удобное, мягкое, в подчинении три человека, но дальше было замужество, декретный отпуск и вечно болеющие девочки, на работу времени не оставалось. Карьера ее потихоньку сползала вниз, хотя кресло в кредитном отделе почему-то долго пустовало, все никак не могли подобрать Людочке замену на время ее декретного отпуска.

Семейные хлопоты они с мужем разделили пополам. Валера обожал девочек, баловал подарками и много чем еще, и втайне от жены пожертвовал положением ведущего инженера ради семьи. Не сговариваясь, они оба понесли себя в жертву на семейный алтарь, и счастье их наверняка было бы идеальным, если б не свекровь. Эмма Павловна выпадала из общего семейного счастья, а вернее, плохо с ним мерилась.

О собственной квартире Люда мечтала с первого дня замужества. О большой, красивой, удобной. Чтобы девочки имели отдельные комнаты, чтобы была родительская спальня и вместительная гостиная с окнами на восток. Еще Людочка мечтала завести на широкой лоджии маленький уголок рая с орхидеями, лимонами и папоротниками. И пить по выходным чай среди зеленого оазиса, любуясь солнечным утром. Такая мечта стоила дорого, а лишних средств не было.

Кредиты Валера не признавал:

– Не надо загонять себя в долги. Сами заработаем. Время еще есть.

Время бежало быстро, намного быстрее, чем они планировали, а в жизни ничего не менялось. Девочки подрастали. Их частые ссоры в единой спаленке приносили Людочке разочарование, временами даже страх, что квартирный вопрос может рано или поздно навредить счастью. И вдруг повышение! Впереди ее ожидала небольшая стажировка в головном офисе, командировка в Москву, и новое кресло из белой кожи заведующего валютным отделом, о котором мечтали многие.

Люда весь вечер подсчитывала в уме, какие возможности откроет перед ней новая должность, заранее радовалась льготному кредиту на покупку квартиры, словно заявление, подписанное финдиректором, лежало у нее в сумочке.

Новость распирала Людочку изнутри. Она сдерживалась из последних сил, чтобы не позвонить мужу. Представляла, как вытянется Валеркино лицо, округляться глаза, а потом под красное вино они будут просматривать объявления квартир в жилищном вестнике, но пара интересных вариантов у Людочки уже имелась…

В пустой, темной квартире стояла напряженная тишина. Свекрови нигде не было. И этот важный факт остался без внимания, потому что Эмма Павловна часто меняла планы и без предупреждения ночевала на даче.

Муж позвонил около десяти часов вечера.

– Люся, а мать где? Я дозвониться до нее не могу.

– Телефон, наверное, разрядился. Она утром на дачу уехала, вероятно, там ночевать осталась. Наработалась. Устала. Да мало ли что…

Кнопочный старенький телефон Эммы Павловны остался лежать под скамейкой на дачной остановке. В сумочке кроме проездного на автобус, ста рублей мелочью, расчески и валидола фельдшер «скорой помощи» ничего больше не нашла. Описание внешности и примерный возраст передали в полицию на всякий случай, вдруг родственники кинутся искать. И кинулись. Только на вторые сутки, когда свекровь не вернулась домой.

Сначала Людочка обзвонила морги, потом больницы, два раза беседовала с дежурным полицейским, подробно описывала внешность Эммы Павловны.

– Она на дачу собиралась за яблоками, – уточняла взволнованная невестка.

– Минуточку. В одном протоколе яблоки фигурировали…

В палату она вошла после продолжительного разговора с лечащим врачом. Молодой невролог приятной внешности подробно объяснил методы лечения, длительность реабилитации, затронул дефицит лекарств и вскользь упомянул о маленькой зарплате. Но Людочка и так знала, что после инсульта единицы возвращаются к полноценной жизни. В сумке у нее лежал еще теплый бульон, жидкое картофельное пюре, два апельсина и три яблока, купленные на рынке.

Увидев ее, Эмма Павловна едва улыбнулась перекошенным на левую сторону ртом и что-то промычала нечленораздельное, но невестка поняла и без слов – пора менять подгузник. Потом они долго смотрели друг на друга. Одна жалела о еще не прожитых годах, другая – о ведре спелых яблок.

Марсельеза

Декабрь начался небывалым холодом. Где-то высоко в атмосфере конфликтовали два фронта – холодный и теплый. Холодный нагло напирал, теплый яростно сопротивлялся. Противостояние неожиданно закончилось ледяным дождем. Шел он всю ночь, а на утро все городское пространство оказалось скованно прозрачным панцирем: деревья, дома, заборы, автобусные остановки, и сами автобусы перемещались по городу еле-еле, тащились за уборочной техникой, сверкая в холодном утреннем свете стеклянной броней. Исчезли тротуары, стежки-дорожки, протоптанные вдоль и поперек тропинки в соседнем парке. Под ногами хрустальный покров – красивый, прозрачный, но травмоопасный.

На работу Антона вызвали из отпуска именно в день ледяного апокалипсиса, когда вместе с сыном Егоркой школу они решили прогулять с чистой совестью, сославшись на погодные условия.

Жена вторую неделю лежала в больнице на сохранении, и ради такого волнительного мероприятия Антон выкричал перед начальством законный, положенный ему по всем статьям отпуск, нахрапом взяв за горло Михалыча, уважаемого прораба строительного участка.

Он много чего запланировал переделать за четырнадцать дней: убраться в гараже, вынести ненужный хлам с балконы, заодно расчистить кладовку, разложить все по полочкам и собрать детскую кроватку, еще Егоркину, чтобы отремонтировать, подкрасить, обновить для нового младенца. Как раз к новому году Смирновы ждали девочку.

Оставшись с сыном на хозяйстве, Антон из намеченного плана не сделал ничего, только еще больше захламил балкон, разбирая чулан, но кроватку нашел и потратил три вечера на закручивание болтов, разрываясь между кастрюлей с макаронами и Егоркиными задачками по математике.

С математикой им не повезло вдвойне. Пятиклассники готовились к полугодовой министерской контрольной, все издергались. Издергалась и математичка, а классная руководительница на родительском собрании до икоты запугала несчастных родителей плачевными результатами последней контрольной.

У Егорки выходила по математике твердая тройка, которая в целом портила шкалу четвертных оценок и не давала покоя учительнице по математике.

– Ваш сын способен на большее, – говорила она всякий раз при встрече Антону. Теперь это была его прерогатива – бежать в школу по первому свистку. – Главная наука это математика! Ничего важнее ее нет.

Математику Егорка недолюбливал из-за собственных соображений. Нагромождениям голых цифр и заковыристым логическим цепочкам задач он предпочитал широту географии и тайны фараоновских гробниц.

– Гуманитарий растет, – восхищалась внуком свекровь. С ней никто и не спорил.

Антон в силу своих инженерных способностей бился над дробными задачами, на подручном материале – шурупах и болтах – наглядно демонстрировал сыну решение сложных задач. Егорка тужился, потел, до красноты тёр влажные ладони и грыз карандаш, глотая обидные слезы, но математическая логика ускользала от его гуманитарного внимания. Больше всего на свете он боялся огорчить отца…

Из-за обледенения на стройучасток Антон добрался лишь к обеденному часу. Михалыч сунул ему стопку накладных и сопроводительную записку от главного бухгалтера. От себя добавил:

– Кирпич у них там по остаткам не идет. Просят пересчитать.

Делов-то! Пройти двадцать два этажа и по кирпичику пересчитать поддоны. Антон взъерепенился.

– Перед отпуском весь материал проверял. Все шло! До ржавого прутка.

– Ты отпуск хочешь догулять? – веско аргументировал прораб.

– А кто не хочет?

– Тогда иди, считай. Погода, видал, какая? Прямо конец света! Через час стемнеет, что ты по темноте сделаешь? Не успеешь сегодня, еще придется завтра сюда приезжать. Иди! Не гневи погоду.

От прорабской до первого подъезда новостройки кто-то из сильно умных натянул стальной трос. Держась за этот трос, скользя по ледяной корке, Антон добрался до обледенелых бетонных ступеней, густо посыпанных подмерзшим песком. Капли алой крови на крыльце – кто-то уже успел приложиться носом – только подтвердили своевременное исполнение надзора по техбезопасности.

Жуткий сквозняк гулял по этажам незастекленных комнатных отсеков. Следом бежал сумрак, отбрасывал по углам черные тени и мерк от яркого луча. Антон освещал путь портативным фонарем, рыскал по гулким коридорам, пытаясь скорее отыскать недостающие поддоны с кирпичом. Мысли его зациклились на условии задачки: «В обувной магазин завезли партию женских сапог. В первый день была продана одна треть товара, во второй тридцать процентов от остатка…».

Вдруг из темноты послышался голос. Антон вздрогнул и остановился. Прислушался. Где-то пели. Где-то вверху, на этаже четырнадцатом. Холодный ветер разносил звуки по черным пролетам пустынных комнат без окон, без дверей.

«Таджики, наверное, работают. Решили до темноты задержаться». И он пошел на голос.

Михалыч безжалостно наказывал рублем тех, кто ночевал на стройке. Предписание начальства строго запрещало гастарбайтерам устраивать на рабочем месте ночлежку. Кто попадался, лишался солидной части зарплаты, и такие суровые меры, в конце концов, отучили таджиков экономить на жилье. На всякий случай Антон решил проверить, откуда звучала музыка, может, забыли выключить радиоприемник.

На тринадцатом этаже он удивленно осмотрелся. Песня лилась со всех сторон, но без музыки – a cappella. Голос звучал восторженно, умиротворенно, а самое главное, Антон даже песню узнал – «Марсельеза» на чистом французском языке!

Он поднялся на пролет выше – никого. Одна темнота. Спустился обратно вниз, заглянул в межэтажный проем, каменщиков нигде не было, а песня не смолкала.

«Точно, ушли, а приемник не выключили», – Антон уже прикидывал в уме, сколько времени у него займет докладная о халатности неустановленных лиц на рабочем месте. Задерживаться ему не хотелось, дома его ждал Егорка, один без присмотра, нерешенная математика, неприготовленный ужин, еще жена просила вечером заехать в больницу, фруктов завезти… Вдруг за углом желтым кругом высветилась проекция полукруга.

«Allons enfants de la Patrie» – неслось именно оттуда, и Антону на минуту показалось, что тени парижской коммуны хаотично замелькали в фосфорном тумане промерзлого сумрака. Рашид из бригады таджиков стоял к нему спиной на лесах, в полном одиночестве заканчивал межкомнатную кирпичную кладку. Антон замер и от удивления открыл рот. Вместо приемника «Марсельезу» исполнял Рашид мягким баритоном, очень даже приятным на слух. Песня закончилась вместе с кладочным раствором.

– Не ожидал, – Антон из уважения протянул руку. – Откуда французский знаешь?

Таджик смущенно улыбнулся, снял рукавицу и пожал руку мастеру. Зубы его белели в лучах фонаря, улыбка расползлась до ушей.

– Я, уважаемый, помимо французского еще пять языков знаю. Английский, персидский, турецкий, русский, испанский. На родине в школе завучем работал и учителем географии.

У Антона брови медленно полезли вверх. Вот тебе и таджики! Вот тебе и гастарбайтеры!

– Тогда зачем сюда приехал?

– Как все, так и я. Семью кормить надо, денег заработать надо. Дома разруха, работы нет.

– А школа как же? Столько языков знаешь! – не отставал Антон. Сам он из английского и десяти слов вспомнить не мог.

– Школу разбомбили. У нас война была, разве не знаешь?

Когда в Таджикистане гремели гражданские бои, Антон ходил в детский сад, и кровавая история некогда бывшего братского народа никоим боком его не коснулась.

– Когда это было? Сто лет назад?

– Давно было, твоя правда, – согласился Рашид. – Только мой дом уже здесь. И жену с детьми перевез сюда, и мать перевез. В Таджикистан не вернусь.

– Ты был там уважаемым человеком, – Антон поднял палец вверх, – а здесь кто? Каменщик!

Привычным движением мастерка Рашид очистил ведро от раствора, постучал краем о бадью, влажной ветошью обтер руки. И все молчал, собирался с ответом.

– Ничего-ничего, люди везде одинаковые. – Взгляд веселый, но колючий. – Уважение трудом зарабатывают, а не языками.

Антон знал: кладка в бригаде Рашида выходила всегда ровная, чистая. Даже технадзор, проверяя уровень стен, всякий раз особо отмечал работу Рашида и на каждой планерке ставил его в пример. И еще знал Антон, что таджики зарплату делили пополам. Одну половину отсылали на родину, где их ждали покинутые семьи, а вторую несли новым женам и новым, народившимся уже в России детям. Не всем повезло, как Рашиду, сохранить семью и уважение.

Вечером Егорка кормил отца вчерашними макаронами и горячими сосисками, все спрашивал, когда мама вернется домой. Голодать они, конечно, не голодали. Теща регулярно заносила паровые котлетки, куриные биточки. Свекровь баловала их домашними пирожками, диетическими супчиками. И все же Антон ужасно соскучился по женскому присутствию и домашнему уюту, которого даже вдвоем с Егоркой им было не достичь. Но жену из больницы не выписывали, какие-то анализы выписке препятствовали.

После ужина сели за уроки. «В обувной магазин завезли партию женских сапог…»

– Знаешь что, Егорка, – Антон захлопнул учебник математики. – С контрольной ты и так справишься. Тройка или четверка – какая разница, если душа не лежит. Правильно? Что там за книгу тебе бабушка подарила?

Не ожидая такого поворота, Егорка на радостях подскочил со стула, вприпрыжку помчался к шкафу. Глаза его горели негасимым огнем первооткрывателя. Энциклопедию животного и растительного мира Африки он выучил за три дня наизусть.

Лежали они вдвоем на диване, на взбитых подушках и, касаясь друг друга теплыми висками, жадно рассматривали красочные картинки, описывающие неизведанную жизнь далекого материка. Егорка подробнейшим образом комментировал иллюстрации, слово в слово повторяя текст мелким шрифтом. Антону приходилось только удивляться такой феноменальной памяти.

– Какой же ты умный у меня, Егорка!

– Как ты, папа?

Антон засомневался.

– Нет, сын, как дядя Рашид.

– А кто это? Я его знаю?

– Не знаешь. Подрастешь, расскажу…

А про себя подумал: «Математика, возможно, и главная наука, но не главнее самого человека».

– У тебя с английским как?

– Вроде хорошо. Пятерка выходит.

– Вот и молодец! Главное – учись, потом разберемся, куда их приложить, эти знания.

Черепаха

Рыболовецкий траулер под живописным названием «Рембранд» второй месяц бороздил воды Индийского океана. Капитан судна что-то намудрил в плане заготовки, и морозильные отсеки были доверху завалены второсортной рыбой, а по переработанному жиру чувствовалась недостача. Радиограммой запросили у начальства корректирующий план и пока ждали ответа, вся команда, за исключением дневальных, впервые за четыре месяца плавания получила полноценный выходной.

Траулер на сутки лег в дрейф в видимости острова Мадагаскар. Боцман Носогуб Кирилл Федорович тем временем выполнял личное распоряжение капитана, проверял перед возвращением домой надлежащий вид палуб и отсеков, техническое состояние морозильных камер, с самого утра делал обход и наметанным глазом заглядывал в каждую щель.

За боцманом по пятам ходила слава что ни на есть закоренелого рыбака, закаленного тропическим солнцем, просоленного тихоокеанскими ветрами. И в какое бы море или океан не заводила его путеводная звезда, всегда находилась в суетной работе лишняя минутка, чтобы закинуть за борт японский спиннинг. Тот, кто видел боцмана на нижней палубе в выжидательной позе рыбака, тотчас передавал упредительный сигнал на камбуз. А уж там кок сам выбирал, чем порадовать команду – свежей ушицей или сочным стейком, умеренно прожаренным с хрустящей корочкой, – и каким-то образом выбор его интуитивно совпадал с уловом.

Никто из команды не мог объяснить непреодолимую боцманскую тягу к морской рыбалке. Среди тральщиков тоже имелись удачливые рыбаки, и удочки их лежали где-то глубоко, на дне чемоданов, но после вахты не было сил стоять под палящим солнцем южной широты и часами ждать неизвестно чего.

Ходили слухи, что боцман, начитавшись Хемингуэя, будто бы по пьяной лавочке поклялся поймать рыбу не меньше собственного роста. Но очевидцев того спора давно простыл след, – команда на траулере менялась раз в год, а то и чаще, – а слухами моря помнились не хуже земель обетованных. Из-за оброненных неосторожных слов и завидного упрямства боцмана прозвали Стариком, по-хемингуэйски. В глаза говорить побаивались, говорили за спиной, но ласково, с улыбкой. Не верили, что на обыкновенный спиннинг, пусть даже и японский, можно подцепить среди бескрайнего океана рыбину в рост метр восемьдесят. В роду у Носогуба все мужчины получались крепкие, широкоплечие, и рост никогда не подводил. И все служили по морской части. А династия пошла от деда, Носогуба Кондратия Кирилловича, служившего на линкоре «Императрица Мария» простым матросом.

В команде среди новеньких находились смельчаки, просившие у боцмана спиннинг на удачу, и никому Кирилл Федорович не отказывал, потому что знал – не родился на свете еще такой человек, который смог бы его в рыбацком деле переплюнуть.

Все изменилось в последнем рейсе, когда в команде произошло неожиданное пополнение. На борт «Рембранда» с портфельчиком взошел ветеринарный врач.

– Зачем он нужен? – интересовались любознательные матросы у боцмана. – Лишний рот только кормить.

– Сказали, рыбы много больной развилось в теплых широтах. Будет пробы брать для порядку.

К порядку на «Рембранде» были приучены. Поговорили, покурили и разошлись по кубрикам.

Ветеринарный врач оказался человеком в меру интеллигентным, никому в друзья почем зря не навязывался. Сидел весь день в лаборатории, в узкой, вытянутой как кишка, комнатенке с кафельными стенами, что-то переливал в пробирках, смотрел через запотевшие стекляшки очков в микроскоп, наблюдения подробно записывал в разлинованную тетрадку.

На палубе видели его только в те моменты, когда лебедка вынимала из морских глубин сеть, наполненную искристой чешуей, и замирала над приемным отсеком. С каплеобразной груши потоком лилась вода, рыбьи хвосты бились в истерике, орошая воздух миллиардами брызг. Процесс загрузки тормозился. Ждали результатов анализа.

Ветеринарный врач боком подскакивал к трепещущей, словно живой, сети, выхватывал наугад два-три хвоста и бежал в санитарный кубрик. Через минут десять, пока матросы в ожидании команды успевали перекурить на скорую руку, через перила перегибалась его высокая худая фигура, и широкий взмах руки разрешал открыть трюм для загрузки.

Капитан с помощником уважительно звали ветврача Олегом Геннадьевичем, а команда окрестила Пинцетом. И никто не мог сказать: по какому такому внешнему признаку досталось столь незавидное прозвище совершенно безобидному человеку. Из всех развлечений Олег Геннадьевич любил литературу, причем классическую. В свободные часы, сгорбившись под настольной лампой, он усердно вникал в прозу Бунина и жалел, что мало успел взять в рейс книг, слишком быстрым оказалось для него назначение. Сборы были спешные.

Литературы на «Рембранде» хватало, команда предпочитала зарубежные детективы и советскую фантастику. Классикой не интересовались. Когда Бунин был дважды проштудирован и осмыслен под завывающий шторм, капитан траулера одолжил ветврачу из собственной библиотеки пару книг, но и тех хватило ненадолго.

Большую часть времени Олег Геннадьевич скучал, особенно вечерами. Скука заставила его увлечься шашками.

В небольшой по размеру кают-компании для младшего состава тральщики собирались шумной толпой. Делились по интересам: кто разыгрывал партию в русский бильярд на затертом, пропахшем табаком сукне, кто бренчал на расстроенной гитаре, кто листал прошлогодние заграничные журналы с полуголыми девицами на обложке. И здесь боцману вменялся надзор за порядком и чистотой на случай, если сам капитан вздумает заглянуть к матросам на огонек. Ни окурка, ни плевка, ни соринки! Полная стерильность.

В эту чистоту ветврач вписался самым что ни на есть прямым образом. Он приходил после ужина, занимал место в дальнем углу и в ожидании партнера загодя расставлял шашки на картонной доске. Играл Олег Геннадьевич мастерски. Это поняли сразу, как только провели первый турнир. Кто поставил на деньги, остался в проигрыше. Один боцман не сдавался.

– Ну что, Олег Геннадьевич, – задевал он его в узком коридоре, когда ветврач спешил на промысловую палубу за пробами, – на том же месте, в тот же час?

Вечера у Кирилла Федоровича пустовали без дела. Поплавок в темноте не разглядишь, да и отдых требовался беспокойному боцману от ежедневных обязанностей. И сам собой сплотился их игровой дуэт.

Играли на копейки, без азарта, а за игрой прощупывали друг друга короткими неприметными взглядами. Команда в свою очередь наблюдала за ними со стороны. Все ждали чего-то особенного, но ничего не происходило. Партнеры разыгрывали с десяток партиек, каждый складывал копеечный выигрыш в карман и, выкурив по сигаретке, расходились на ночлег…

Траулер второй месяц бороздил акваторию Индийского океана в поисках жирного тунца. Погода стояла спокойная, сезон дождей закончился. По небу плыли плоские, дымчатые облака, едва отражаясь в воде, насыщенной лазурным цветом. К тому моменту классическая литература перестала интересовать Олега Геннадьевича окончательно. Его заинтересовала география, положение звезд на небе, и, увлекшись вдруг прокладыванием курса по небесным светилам, ветврач все чаще проводил время на верхней палубе, сверяя перемещение созвездий по карте, одолженной у боцмана.

Прогулки завели его на левую часть кармы, где Кирилл Федорович закидывал спиннинг подальше от бурлящего водоворота винтов.

– И много наловили? – спросил ветврач, снисходительно улыбаясь.

– Сами поглядите.

Боцман подвинул ногой ведро, на улов даже не взглянул.

– Знатная рыбалка!

– Одна мелюзга пузатая. Ерунда, – отмахнулся боцман.

– Интересная рыбешка. – Олег Геннадьевич пересчитал толстые подсиненные спинки в крупный горошек. – Что это?

– Скумбрия, дьявол ее возьми, – выругался боцман. – Третий день идет за нами косяком, крупную рыбу привлекает, да толку никакого.

– Почему?

– Да потому что та скумбрию подъест и на мою наживку уже смотреть не хочет.

Боцман в сердцах дернул удочку, крякнул от досады селезнем. В алюминиевой кастрюльке ветврач заметил мясные обрезки. Тянуло от них нехорошим душком. «Видимо, наживка», – догадался Олег Геннадьевич, но вслух уточнить постеснялся.

– Рыбка-то ваша съедобная?

– На ужин попробуете.

– Я к рыбалке как-то не расположен. – Ветврач присел на канат, не торопясь закурил импортную сигарету, протяжно выдохнул сладковатый дымок и принялся размышлять. – Если подумать – пустое занятие. Жалко потраченного времени, если улова нет. А с уловом возни много. Почистить, кишки выпотрошить, уху сварить… Нет, пустое занятие эта ваша рыбалка.

Боцман косился в его сторону, молча слушал критику, а ветврач, наслаждаясь каждой затяжкой, осмысливал широту горизонта и продолжал философствовать.

– Гораздо лучше сетью ловить… Опять же места знать надо, течение, глубину, повадки рыбьи. И то не каждый рыбак даже с сетью удачлив. Отец мой часто в деревне рыбалкой баловался. Котам на обед карасиков приносил или плотвичку дохленькую. И дед мой до самой смерти под кроватью снасти хранил с сапогами-забродами, а вот мне не передалась тяга к рыболовному искусству.

– Не каждому дано, – боцман неохотно поддержал разговор. Было видно, что болтовня Пинцета его раздражала.

– Ну, не буду мешать. Уху попробую обязательно.

Через два дня история повторилась, но на сей раз ветврач попросил удочку и наживку. На удивленный взгляд Кирилла Федоровича пояснил:

– Заразная штука – это ваша рыбалка.

Удочку боцман выделил ему самую ненадежную, плохенькую, но с толстой леской. На такую большая рыба и клевала. Но, как назло, вся океанская живность в этот вечер куда-то пропала. Смотрящий с верхней палубы видел китов. Кто-то предложил подойти поближе, но капитан отдал приказ – курс не менять. Искали тунца, но и тот с радара исчез.

– Киты зря мутить воду не будут, – уверял боцман утром команду. – Нагонят нам косяк. Главное успеть сеть сбросить.

Но вместо тунца пошла черепаха. Целая флотилия! Они плавно огибали корму дрейфующего «Рембранда», растекались на два потока и медленно проплывали мимо, слегка задевая краем панциря металлическую обшивку траулера. Головы их вытягивались в струну, ласты напоминали весла, а темно-коричневые панцири походили на плывущие рыцарские щиты.

– Какие огромные! – команда рассыпалась по бортам, повисла на ограждениях.

– Chelonioidea, – выдохнул от восхищения ветврач, вспомнив на латыни название черепашьего семейства.

– Мигрируют, – добавил от себя боцман и заметил, что винты остановились. – Пропустим их, иначе под винт засосет. Потом догоним.

– Вот такую бы диковину поймать, – замечтался ветврач, провожая взглядом уплывающую из-под носа добычу. – Где-то я читал, что на вкус черепаха напоминает курицу.

– Поймаешь ее, как же! Даже если на крючок подцепишь, попробуй на палубу затяни. Вес сто килограмм!

Боцман от досады сплюнул в пенную волну, словно черепаха сорвалась у него с крючка…

С того дня команда часто видела их вместе на корме во время заката. Фигуры их сочетались противоположными контурами – остро вытянутая ветврача и квадратно выпуклая боцмана. Один – в хлопковой ветровке и в кроссовках, приобретенных в Сингапуре на короткой стоянке, второй – в тугом, засаленном кителе, в тяжелых ботфортах. На голове первого волосы топорщились, как жесткая мочалка, на бритом затылке второго крепко сидела фуражка с лакированным козырьком.

– Старик с Пинцетом опять воду мутят, – замечали вахтенные с верхней палубы. – Не разлей вода…

Ветврач владел рыболовецкими снастями боцмана в полном доверительном порядке. Азарт проснулся у Олега Геннадьевича как-то неожиданно спонтанно, за три приема появились навыки, некоторый опыт. Не всегда боцман мог составить ему компанию, в такие часы Олег Геннадьевич смело выходил на корму без напарника, закидывал боцманский спиннинг, и азарт просыпался в нем с новой силой. Хотелось ветврачу поймать в океане что-нибудь эдакое, что заставило бы боцмана снять перед ним просоленную морским ветром фуражку. Но ловилась только скумбрия, которой уже все наелись. Мало того, у некоторых из команды от этой легкой добычи появилась легкая изжога, но шутить над ветврачом продолжали в том же духе.

– Сегодня Пинцет ставридку ловит. У Старика генеральный обход трюмов, ему не до рыбалки.

– Держитесь, братки! Пинцет вам полные штаны скумбрийки напихает, еще и на завтрак хватит. Серьезный конкурент нашему Старику. Кто бы мог подумать…

Соперничество появилось у них, когда по курсу следования все чаще стали попадаться черепахи. Вслух это не произносилось, но каждый раз, принося на камбуз улов, и боцман и ветврач хвастались перед коком качеством улова. Дошло до того, что в кают-компании на доске объявлений кто-то приколол лист, разделенный пополам, с нумерацией дней и количеством улова. Вроде соревновательной таблицы. Развернули тотализатор. Самые азартные с вечера делали ставки на будущий улов.

После ужина соперники продолжали резаться в шашки и между делом, проходя мимо листка, ненароком просматривали итоговые подсчеты. Лидировал боцман. Кирилл Федорович довольно жмурился, приглаживал короткие седые усы и походил на сибирского кота, которому отвесили в миску с полкило жирной сметаны…

Мадагаскар плыл в туманной дымке. Тишина стояла знойная, парящая. Команда набрала в брезент морской воды, устроили купание. Уже все знали, что радиограмма, полученная в обед капитаном, предписывала им следовать новым курсом – в Кейптаун. Индийский океан останется позади, а вместе с ним и большие черепахи, которыми бредил ветврач, часами простаивая с удочкой на корме.

С утра боцман проверял трюмы, после обеда его видели в консервированном отсеке, потом шла ревизия холодильников. За ним ходил по пятам младший помощник и что-то крыжил в длинном списке простым карандашом. На камбузе Кирилл Федорович появился один раз, испил хлебного кваса, от обеда отказался, сверил по списку полуфабрикаты, пересчитал остатки муки. И до вечера обходил матросские кубрики, искал по уставу что-либо запрещенное.

На ужин боцман явился уставшим. Голод его был натружен беготней.

Он шел от капитана после доклада, и похвальные слова приятной мелодией звучали в ушах.

– Супчик-то сегодня знатный, Кирилл Федорович, – перед дверью в столовую его остановил старший матрос. – Наваристый. Ребята говорили: на куриный бульон похож, да я не верил.

– Что? – не понял боцман. – Кто?

– Да черепаха эта. Одно слово – курица!

Боцман тяжелой рукой отодвинул с дороги улыбающееся лицо и шагнул в дверной проем.

Картина перед ним разворачивалась постепенно, словно невидимый оператор крутил ручку кинопроектора в замедленном темпе. Вся команда обступила ветврача и сгрудилась в центре. Олег Геннадьевич увлеченно в подробных деталях рассказывал, как ему в одиночку посчастливилось добыть черепаху. Ту самую – Chelonioidea. Рассказ повторялся уже десятый раз. Лицо его в красных пятнах лоснилось от пота, а публика все требовала и требовала повторения, и бедному рыбаку приходилось изворачиваться и каждый раз приукрашивать рассказ новыми деталями.

– …думал, не хватит силенок, сорвется добыча. И придумал травить сеть понемногу через плечо. Хорошо на мне рубашка джинсовая была, плотная. Повернулся я к корме спиной и медленно пошел к кран-балке, чтобы к ней конец сети привязать…

На столе лежал огромный панцирь, отсвечивая перламутром, словно его намазали подсолнечным маслом. Дрожащей рукой боцман прикоснулся к роговым щиткам. Лицо его перекосилось, рот съехал на правое ухо, шея посинела, а из гортани послышались звуки, отдаленно похожие на «сучьи дети». Команда замерла в ожидании скорого удара. Рассказчик запнулся на полуслове, но боцман только сжал кулаки и вежливо поинтересовался.

– Потроха где?

– Так за борт выбросили. Вот, Кирилл Федорович, правду говорят: новичкам везет.

– Дуракам везет! – огрызнулся боцман и шаткой походкой вышел на палубу.

Ночная мгла отражала блики звезд. Силуэт Мадагаскара чернел в белой полоске тумана. В заднем кармане брюк нашлась сигарета и зажигалка. Он судорожно сделал первую затяжку, потом вторую, третью… Вроде отпустило.

В кают-компании кто-то нещадно терзал гитару, шквальные звуки вырывались из иллюминатора, ударялись о водную гладь и гибли. С высоты палубы океан казался жидким оловом – тяжелым, тревожным. Теплый тропический бриз капризно рвал спокойную поверхность воды, нарушая идиллию порядка хаотичной рябью, пробуждал в памяти картинки позабытого детства. Ленинград. Блокада. Голод…

Давным-давно, еще до войны, бабушка часто рассказывала одну и ту же историю. Как дед Кондрат в Индийском океане на линкоре «Императрица Мария» на спор изловил черепаху. Под панцирем у нее нашли жемчуг розового цвета, чуть меньше перепелиного яйца. История пятилетнему Кирюше казалась удивительной, слишком волнительной и совершенно неправдоподобной, но бабушка иногда разворачивала шелковый платок и в подтверждение сказки показывала жемчуг. Рыжие, почти вылинявшие пятна на белом шелке она старалась не замечать, хотя знала – кровь была на платке и на жемчуге, кровь человеческая. Всякий раз бабушка напоминала маленькому Кирюше: «Это тайна, мой мальчик. Святая тайна». И он хранил ее так же свято, как память о деде, до боли в груди.

Подарок

Отпраздновав восьмидесятилетие в уютном недорогом кафе, последующие дни рождения Маргарита Николаевна отмечала в узком семейном кругу, включающим в себя двух соседок по лестничной площадке, одинокую старушку с нижнего этажа, кошатницу с верхнего, и сводная по отцу сестра Нина, младшая всего на двенадцать лет, каждый раз помогала с покупкой праздничного провианта и его приготовлением.

День рождения приходился на шестое марта, праздновался по всем правилам старушечьей пирушки – с заливным, мясом по-французски, тонкими бутербродами с красной икрой и фирменным яблочным пирогом. Торт по традиции пекла Ниночка, и доедали его с чашкой некрепкого кофе на следующий день, растягивая удовольствие от праздника, а Восьмого марта сам Бог, а с ним и немки Клара с Розой постановили празднование продолжить.

Таким образом, получалось, что день рождения Маргариты Николаевны тянулся три дня, и еще неделю стояли в хрустале нежные тюльпаны с застенчивыми нарциссами, напоминая о моментах торжества.

В трехкомнатной квартире Маргуля, как Нина называла сестру, царствовала в полном одиночестве. Жизнь сложилась у нее на зависть всем друзьям и недругам, но последних Маргуля переживала уже на десяток лет. Окончив после школы секретарские курсы, пользовавшиеся успехом в партийном аппарате, Маргуля рано вышла замуж за комсомольского работника районного уровня, рано заимела отдельное от родителей жилье и пользоваться соответствующими привилегиями благодаря мужу тоже научилась заблаговременно, потому что через пять лет молодой муж ее скоропостижно скончался от сердечного приступа. Такая ранняя смерть научила Маргулю иметь при себе лишние деньги на всякий непредвиденный случай.

Овдовев в двадцать три года Маргуля принялась искать нового кандидата в мужья и нашла его довольно быстро среди партийных работников городского масштаба с помощью все той же секретарской работы. Ходили грязные сплетни, что она увела из семьи порядочного человека, рассорила его с женой и детьми, но это была черная клевета. Второй муж ее и так находился в стадии развода, просто Маргуля своевременно подвернулась ему с утешениями. Тут и пригодилась ее пустующая трехкомнатная квартира, потому что секретарь парткома оказался человеком порядочным и все нажитое оставил первой жене с детьми, а к Маргуле пришел с одним чемоданом и стопкой книг Карла Маркса.

Забеременеть во втором браке у Маргули не получалось как и в первом, но там она не рвалась к материнству из-за беспечной молодости, а тут рождение ребенка служило связывающей нитью с разведенным мужчиной. Многие шептали на ухо, что если один раз бросил семью, то и во второй ничего не удержит от побега. За одиннадцать лет связь ее так и не оплодотворилась. Куда только Маргуля не обращалась за помощью, диагноз ставили везде одинаковый – бесплодие.

Партийный муж с Маргулей скучал, на стороне встречался с детьми, всячески помогал, и с первой женой как-то постепенно выстроились доверительные отношения, потерянная любовь вдруг нашлась и обрела новый смысл. И однажды после очередного дня рождения Маргули муж собрал поношенный чемодан и ушел к старой жене, оставив букет роскошных роз, как подарок на Восьмое марта, и книги Карла Маркса на полке, как неоспоримое доказательство несовместимости политического мышления с семейными неурядицами.

Маргуля тосковала недолго. Мужчины роем вились вокруг ее стройной фигурки. Переживания не давали набрать ей лишних килограммов, а модное увлечение аэробикой только шло на пользу. Шел Маргуле и природный блонд, который она регулярно поддерживала, посещая парикмахерский салон. Уход за телом требовал немалых затрат, но кое-какие накопления уже имелись, да и от дополнительной работы одинокая Маргуля никогда не отказывалась. Жизнь с привилегиями научила ее не брезговать подработкой, и в свободные часы ухоженные пальчики четко отбивали на клавишах печатной машинки тексты всевозможных кандидатов и утвержденных доцентов.

Маргуля коротала второй срок одиночества, растянувшийся на пять лет, когда в санатории Пятигорска в Академической галереи ей повстречался вполне еще дееспособный отставник пограничных войск, давно овдовевший к роковой встрече с хрупкой блондинкой, нуждающейся в мужском внимании и не менее мужественном обхождении.

При коротком знакомстве Маргуля сознательно опустила второй неудавшийся брак и сосредоточилась на своем первом вдовстве, направив сближение в нужном направлении. Курсовка ее заканчивалась через пять дней, поэтому форсировать события пришлось спешно, с некоторой страстью, чтобы крупная рыба не сорвалась с крючка. Через два месяца пятигорский знакомый с хозяйственной скрупулезностью уже помогал Маргуле с ремонтом лоджии, обустраивая новое семейное гнездо.

Третий муж достался ей щедрый, внимательный, любивший путешествия больше дворового домино с картежным преферансом. Супруги объездили значительную часть страны с входящими в Союз республиками. Больше всего Маргуле полюбились рижские каменистые улочки, и ташкентский базар оставил в душе неизгладимый след изобилием фруктов, сладостей и незабываемого запаха специй.

Этот последний благословенный брак Маргуля считала самым удачным, хотя и бездетным. Детей Владимир Иванович от нее и не просил, понимал: возраст. Маргуля после сорока расцвела запоздалым вишневым цветом, но все равно раз в год продолжала наведываться в санатории ради грязи и нарзанных ванн.

Стареть она начала после шестидесяти, когда умер дорогой Володенька, причем уход его, несмотря на здоровый образ жизни, регулярные пешие прогулки и диетическое питание, был для Маргули полной неожиданностью. Маргарита Николаевна рассчитывала еще лет пятнадцать пожить при муже. Расчет оказался неверным. В период второго вдовства она сильнее привязалась к Ниночке, вспомнив о сестре, как о спасательном круге в океане одиночества.

Нина с детства отличалась скромностью, полудетской наивностью и склонностью к затворничеству. Скорее всего, эти качества и сделали из нее старую деву, ни от кого независящую, но для полного счастья все равно чего-то не хватало. Она умудрялась существовать на скромную зарплату музыкального работника детского сада, чем приводила Маргулю в совершенное восхищение, потому что старшей сестре такой зарплаты хватило бы лишь на стрижку с еженедельным маникюром.

Оставшись в стороне от закрученного водоворота жизненных страстей Маргули, Ниночка поочередно досмотрела стариков-родителей, по праву заполучив в наследство их двухкомнатную квартиру, в которой и проживала неподалеку от старшей сестры.

За Маргулей она принялась ухаживать с новыми силами после того, как та серьезно переболела гриппом, еле вычухалась и стала прихрамывать на правую ногу. Располнела Маргуля тоже неожиданно, утратив узкую кость и гибкость в членах, налилась лишней жидкостью и после болезни безобразно оплыла. Ниночка после шестидесяти наоборот сохранила умеренно покатые бока, а грудь еще больше попышнела, словно тесто на дрожжах.

По субботам обе сестры делали вылазку на колхозный рынок за продуктами. В воскресенье Ниночка помогала сестре с уборкой квартиры, раз в месяц мыла окна, стирала шторы, выбивала коридорный коврик, привезенный из Ташкента. Любовь к чистоте проснулась у Маргули в период последнего вдовства от безысходности, но полнота не позволяла ей управляться с уборкой так, как это делала сестра – с легкостью и стремлением услужить.

…Ниночка опаздывала на целый час, хотя уговор был пойти на рынок пораньше, чтобы успеть сделать влажную уборку гостиной перед праздничным днем. Блюда обсудили заблаговременно, составили список продуктов, подсчитали расходы, и Маргуля накинула лишнюю тысячу на экзотические для марта фрукты, полюбившиеся ей совсем недавно.

От нечего делать Маргуля третий раз обновляла перед зеркалом в прихожей макияж, когда громко прозвенел звонок в дверь. Первое, что бросилось в глаза, была довольная Ниночкина улыбка, и в хмуром лестничном просвете сияли необычно зажигательно серо-голубые глаза.

– Что случилось? – настороженно поинтересовалась Маргуля вместо приветствия.

– Ничего не случилось, – бодро отчеканила Ниночка. – Погода сегодня удивительная. Весенняя. Ты готова? Пошли.

И они потащились на ближайший рынок, Маргуля с кожаным вместительным ридикюлем, Ниночка с хозяйственной сумкой-тележкой на колесиках. Последний год ее музыкальные пальцы противились тяжести, фаланговые косточки болели, иногда опухали.

По Маргулиным правилам закупки мясные ряды они обошли два раза: в первый просто осматривали товар, во второй интересовались ценой. На третий заход шли с подтвержденной уверенностью – у какой торговки самое свежее мясо и подходящая цена. Сценарий повторялся и для колбасного ряда, и для молочного, и для овощного. Базарный променад заканчивали зеленью и фруктовой палаткой.

Ниночка отчего-то спешила, все время нервно дергалась, когда Маргуля, неудовлетворенная качеством продукта, тащила ее на очередной круг вояжа, но открыто возражать боялась. Когда выбирали рыбу, Маргуля и вовсе заподозрила в сестре измену, потому что Нина перепутала сазана с зеркальным карпом, прекрасно осведомленная, что вонючего сазана Маргуля терпеть не могла.

Вернулись они с опозданием к обеду, и тут Ниночка снова выкинула новый фортель. Вместо того чтобы основательно пересмотреть провизию, в сотый раз перенюхать мясо с рыбой, чинно пообедать и приступить к уборке, Нина едва помогла разобраться с покупками, от супа отказалась и тут же засобиралась домой.

– Ты, Маргуличка, не сердись на меня. Я вечером забегу, все на завтра тебе приготовлю. Сейчас спешу ради сюрприза, извини!

Она щедро приложилась полными губами к морщинистой щеке Маргули, и пока та собиралась с мыслями, дверь за ней захлопнулась звонко – от сквозняка стеклярус на люстре в прихожей зазвенел весенней капелью. Маргуля почувствовала глубокое разочарование.

Протомившись до вечера странными словами о сюрпризе, она кое-как протерла на горизонтальных поверхностях пыль, поелозила шваброй паркет, из глубины шкафа вытащила праздничные тарелки, перетерла начисто, освежила фарфор. Мысли ее крутились связно, но пробить брешь в заслоне не получалось, мало Ниночка оставила информации для размышления.

– Какой сюрприз? – бормотала Маргуля, в ожидании посматривая в окно. – Что она может мне засюрпризить? Духи, шарфик, крем для рук? И нежности такие…

И правда, целоваться сестры не привыкли. При свидетелях еще могли щеками приложиться, но так, чтобы в порыве души – ни боже мой.

Вечером интрига продолжилась. Ниночка пришла в утреннем настроении, порхала по кухне и проворно, с некоторым азартом проворачивала мясо, потрошила карпа, при этом напевала под нос бульварный мотивчик. Втиснувшись своим рыхлым телом между столом и холодильником, пристроившись на табуретке, Маргуля молча наблюдала за полетом торопливых рук, украдкой поглядывая на сестру. Лицо Ниночки сияло. Появились румяна, которых раньше не было. Губки, подкрашенные новой помадой, соблазнительно изгибались в улыбке. Глаза рассеянным взглядом созерцали вовнутрь, и было очевидно, что внутренний мир Ниночку интересовал больше внешнего.

Изо всех сил Маргуля сдерживалась от комментариев. Затянувшаяся интрига непременно получит разрешение на следующий праздничный день. Ждать оставалось недолго.

Провозившись с приготовлением блюд до позднего вечера, Ниночка и гостиную заранее преобразила к торжеству, разложив складной стол, расставив стулья. Постелить накрахмаленную скатерть Маргуля не позволила из санитарных соображений, но посуду все же выставили аккуратной стопочкой на трельяже и бокалы, перевернутые вниз на подносе, разместили как можно ближе к эпицентру застолья.

После ухода сестры Маргуля осталась одна посреди начавшегося разворота неминуемого праздника, но до конца не доведенного, словно не развернувшийся парус в штормовом порыве повис в ожидании крепких рук.

Ночь накрыла Маргулю бессонницей. Капли не помогли уснуть до самого утра. Измучившись от догадок, взбудораженная раньше времени Маргарита Николаевна встретила рассвет с капризным раздражением обманутого ребенка. В чем конкретно заключался обман, она не знала, но ждала прихода сестры с легкой обидой.

Застолье планировалось на обеденный час. Ниночка, всегда приходившая заранее, чтобы довести блюда до окончательной готовности, на сей раз тоже запаздывала, и Маргуля сервировку стола начала без нее, но руки после бессонной ночи дрожали. Разбив бокал, она отвлеклась на уборку, упустила момент прожарки мяса, и когда позвонили в дверь, степень раздражения ее зашкаливала.

Ниночка пришла не одна. На пороге стоял мужчина с букетом благоухающих роз.

– Вот, Маргуличка, знакомься – Алексей Геннадьевич! Мой хороший знакомый.

– Маргарита Николаевна, – уточнила хозяйка. – Маргуля я только для Ниночки.

– Совершенно справедливо, хочу заметить. Но Нина мне о вас столько рассказывала…

Гость учтиво приложился к дрожащей руке именинницы, рассыпался в комплиментах. От мужского запаха, давно позабытого в чистоте регулярных уборок, Маргуля размякла, слегка качнулась от приятного головокружения и расплылась в довольной улыбке. Гость повел ее под руку в гостиную, следом бежала Ниночка с тортом и коробочкой дорогих духов, перевязанной розовой лентой.

Дальнейшее проплывало перед Маргулей как сладостный сон. За столом она царствовала на почетном месте, справа сидела Нина, слева – Алеша, на счет имен Маргуля не церемонилась. Соседки пришли организованно, парами. Расселись на свободные стулья, принялись закусывать, но честно говоря, именинница их не замечала. Все внимание Маргуля сосредоточила на госте, принимая его за истинный сюрприз: «Ай да Ниночка – синий чулок! Вот не ожидала. Вот порадовала сестру. От чистого сердца подарок преподнесла!».

Маргуля сыпала вопросами. Кто? Откуда? Род занятий? Возраст? Размер пенсии?

– Ты, Маргуличка, такие глупые вопросы задаешь, – хихикала с боку Нина, все больше напоминая глупую пятиклашку. – Неприлично такие вопросы мужчине задавать. Алексей Геннадьевич и обидеться может.

Обходными путями Маргуля выяснила все, что хотела. Гость оказался с высшим образованием, в прошлом мастер спорта по вольной борьбе, в настоящем пенсионер, семь лет назад овдовевший, и по совместительству дедушка – вечерами забирает внука из детского сада. Ниночку он приметил на новогоднем утреннике и уже два месяца имеет счастье знакомства с нею.

– А года мои, дорогая Маргарита Николаевна, бесценный клад существования на этой бренной земле. – После третьей рюмки коньяка гость заливался соловьем. – Жил хорошо, скажу как на исповеди, полмира изъездил, много стран повидал, имел верных друзей. Не жалуюсь. Жена покинула меня рано, Царствие ей небесное, замечательная женщина была, превосходная мать и бабушка на редкость заботливая. Да вот только жить дальше надо…

Маргуля специально пропускала тосты, едва касаясь губами сладкой настойки. Впервые в день рождения ей не пилось и елось без особого желания. Давление замерло в неопределенности: то ли повышаться, то ли катиться вниз. Гостю на тарелку она подкладывала угощения, а наливал он присутствующим сам, и по всему выходило – не алкаш, в приличном доме меру знал.

По случаю появления кавалера организовали танцы. И поочередно Алексей Геннадьевич безотказно вальсировал в свободном пространстве между дверью и окном с каждой дамой, почтенно придерживая за талию. Раскрасневшись от впечатлений, именинница походила на пунцовую розу. Маргуля всеми силами рвалась в объятия кавалера, но чувствовала: вальс не осилит, слишком темпераментно Алексей Геннадьевич вел партнершу.

За чаем полились рекой интересные истории, посыпались анекдоты приличные и не совсем. Захмелевший Алексей Геннадьевич восходил в зенит массовика затейника с безупречной репутацией весельчака. Неожиданно в платяном шкафу нашлась старая гитара, о ней вспомнила Нина. На гитаре учился играть последний муж Маргули, подражая Высоцкому.

Песни пели сначала хором, потом Алексей Геннадьевич затянул городской романс, и женские сердца дрогнули. Под столом Маргуля притоптывала ножкой, прихлопывала ручкой, и покатое плечико ее дергалось заметно в такт.

После съеденного пирога задули свечи на именинном торте, испеченном Ниночкой, с изумительной пропитанностью. Подали кофе как заключительный аккорд торжества, но расходиться никто не думал. Такого насыщенного празднования в Маргулиной квартире не было уже давно, если посчитать точно – никогда.

Утомленные непривычным перееданием и долгим сидением на стульях соседки покидали праздничный стол также парами. После их ухода веселье переместилось в кухню, а именно к мойке, где Алексей Геннадьевич, подвязавшись фартуком, ловко управлялся с грязной посудой. Ниночка перекладывала остатки угощения в судочки и баночки, а Маргуля на своем любимом месте возле холодильника наслаждалась видом широкой мускулистой спины под хлопковой сорочкой. Она жадно ловила каждое слово, перехватывала взгляды, пеленговала недвусмысленные намеки.

Наконец стали прощаться.

– Ты, Маргуля, нас завтра не жди. – Ниночка не глядя запускала руки в распростертое за ее спиной пальто. Алексей Геннадьевич играл галантного ухажера до конца. – Завтра Алеша будет знакомить меня с детьми. А Восьмого марта мы обязательно к тебе зайдем после обеда, вечером идем на концерт. Праздник же!

Все эти объяснения дошли до Маргули позднее, когда в тишине гостиной часы отстучали девять вечера. За окном давно лежала ночь. В душе боролись противоречивые чувства.

Давление все-таки не удержалось, скакануло. В голове бухали молотки по наковальне, распирало изнутри, дробило затылок. Таблетка немного смягчила кровяной поток, но положение лежа оказывало лучшее терапевтическое действие. Маргуля устроилась на высокой подушке, укрыла оплывшие ноги теплым пледом и немигающим взглядом уставилась в черный проем не зашторенного окна. Стоявший в изголовье торшер отбрасывал на ее фигуру неприятно желтый свет.

Размышления вели Маргулю по лабиринту неподтвержденных гипотез, иногда попадали в тупик, в поисках логики возвращались обратно, но в четвертом часу то ли утра, то ли ночи стало понятно, что в одиночку ей не справиться. Около пяти приехала фельдшер на «скорой помощи», вколола пять кубиков неоспоримого доказательства Маргулиного маразма, и еще полчаса драгоценного времени, пока давление приходило в норму, потратила на психологический анализ.

– Вас что-то беспокоит?

– Беспокоит, доктор! – Маргуля задыхалась от переполняющего негодования. – Сестра почти родная, но не родная, а сводная, вбила кол в мое больное сердце. Представляете, мужчину у меня увела! – Маргуля на ходу фальсифицировала историю, чтобы не признаваться в своих истинных желаниях.

– Боже мой, страсти-то какие в восемьдесят пять. – Фельдшерица не торопилась. Угощенная тортом с чаем, пригревшись в тепле, она могла, не диагностируя, слушать всякий бред. – Вам с мерцательной аритмией волноваться противопоказано.

– Волнений ничего не предвещало, доктор. Мне ли себя не знать! Но здесь особый случай…

Случай, действительно, к медицинской практике не относился, и надо отдать должное фельдшеру по вызову, из запутанного лабиринта страстей Маргариту Николаевну она вывела довольно безболезненно.

– Вы ей уступите.

– То есть как? – возмутилась больная.

– А вот так! Сделайте сестре подарок. Она вон какую нелегкую жизнь прожила. У вас мужья не переводились, а ей в одиночку пришлось век коротать. Надо и ее пожалеть. Для женщины хуже одиночества доли нет, это вы должны понимать. Уступите…

Наутро после отъезда «скорой» в квартире остался стойкий запах лекарства, два использованных шприца и уравновешенные чаши весов Маргулиной совести. Кофе пила она с остатками торта без всякого интереса, по привычке, а после обеда вышла во двор на свежий воздух. Возле подъезда ее встретили соседки, вчерашние свидетельницы торжества, обеспокоенные ранним стоянием машины «скорой помощи» у крыльца. И присев на лавочку, Маргарита Николаевна поведала им необычную историю своего пожертвования ради счастья сводной сестры.

– Поверьте, от многого мне пришлось отказаться. Но я-то пожила! Пусть уж и у Ниночки жизнь по-другому сложится. Глядишь, и оценит мой подарок…

Гамак

Во всей станице только у Веры Васильевны имелся гамак. Его вешали ранней весной, когда зацветали яблони, и не снимали до поздней осени, пока с деревьев не опадала последняя листва. Был он плетенный в крупную ячейку на двух гладко выструганных палках-распорках, а по краю свисала короткая бахрома. Все лето его раскачивал донской степной ветер, проливные дожди с грозами полоскали теплыми потоками, а южное солнце с завидной периодичностью высушивало до стального звона. От пыли гамак посерел, на распорках кое-где проступили следы черной древесной плесени, а веревки огрубели настолько, что лежать без подстилки было жестковато.

Никто из соседей не видел Веру Васильевну отдыхающей на этом гамаке. Утром она спешила в сельскую больницу на прием, где после войны работала терапевтом и старшей медсестрой, успешно совмещая две должности из-за нехватки медперсонала. За плечами остались тяжелые годы войны, полевой госпиталь и нескончаемые операции под тусклой газовой горелкой в хирургической палатке. Но это было давно, и последнее время многое стерлось из памяти.

Односельчане Веру Васильевну уважали и почему-то побаивались. Было в ней что-то такое, что заставляло всех, от мала до велика, подчиняться ей беспрекословно, не задавая лишних вопросов, четко выполняя все предписания лечащего врача. И между тем нрав у Веры Васильевны был тихий, обращение вежливое. Голос она никогда не повышала, говорила ровно, вкрадчиво и таким манером, что каждый буян перед ней смиренно склонял голову, кивал в ответ.

Замену себе в больнице Вера Васильевна ждала шестой год, и все напрасно. На заслуженную пенсию ее проводили приказом об увольнении, а на следующий день новым приказом приняли обратно. И получалась она работающей пенсионеркой, незаменимой во всех отношениях.

Из семьи осталась у нее одна мать, еще крепенькая старушка, в один год оглохшая на оба уха. Глухота придала Авдотье Тимофеевне силы забросить огород, не торопясь избавиться от кур, а вместе с ними и от всех остальных домашних дел руки ее освободились.

Утром после завтрака Вера Васильевна выводила старушку во двор, устраивала на лавочке и шла на работу. В обеденный перерыв прибегала на полчаса, кормила мать супом, укладывала на сон и до вечера снова бежала в больницу по терапевтической надобности. Вечера коротали вдвоем за домашними делами, причем Авдотья Тимофеевна, соскучившись за день по общению, подолгу любила рассказывать дочери свои послеобеденные сны.

Жили они мирно, дружно, и по прошествии долгих лет никто уже не вспоминал имена тех, кто был с ними еще до войны. Альбом с фотографиями лежал под медицинскими книгами. Его открывали редко, когда память возвращала минуты потерянного счастья, и тогда Вера Васильевна надевала очки, ближе пододвигала настольную лампу и под монотонный старушечий храп перебирала пожелтевшие фотографии довоенной поры. Новых фотографий в альбоме не было.

Отлаженный однообразный быт двух женщин изменился одним летом. Соседке бабе Паше в начале июня из города невестка привезла внука Сережу, мальчишечку лет семи с темно-карими, почти черными, глазами. Доброта его станичным задирам-озорникам пришлась не по душе. Лишь у братьев Криворучко сыскал Сережа мальчишечью дружбу, но те пятью годами были его старше и могли целый день не выходить на улицу, помогая отцу по хозяйству.

Без друзей Сережа скучал. Книги, которые мать привезла ему из города, перевязанные шпагатом, вместо интереса навеивали тяжелый сон. Баба Паша игрой внука не развлекала, с утра до вечера возилась со скотиной или с тяпкой мелькала в огороде среди высокого подсолнечника, в обед под камышовым навесом на летней кухне гремела котелками. В одном не могла она отказать внуку – досыта кормила родную кровиночку, оставшуюся от сына Николая, угоревшего от печи в далеком городе.

Сиротство свое Сережа особо остро чувствовал в станице посреди пустой улицы, когда мальчишки разбегались по хатам смотреть фильм о войне, а его бросали на дороге. В гости не звали. Такие часы тянулись страшно долго. Сережа искал себе занятие, слонялся без дела по улице и однажды наткнулся на Веру Васильевну, которая возвращалась домой после дежурства.

– Ты чего здесь один маешься на такой жаре? Голова не покрыта. Где кепка твоя? А друзья где?

В ответ Сережа взглянул на нее такими грустными глазами, что сердце бывшего военврача сжалось от нежности.

– Ну, пойдем тогда, угощу кое-чем.

И Сережа побежал за соседкой вприпрыжку, как щенок, нашедший долгожданного хозяина.

В доме Веры Васильевны царила чистота и прохлада. Прохладной оказалась и топленая ряженка с коричневой пенкой, хранившаяся в глубоком погребе, и круглые яблоки с желтым бочком, и красный петушок на палочке – детский леденец в прозрачном целлофане, но Сережа за леденец не обиделся, хоть и считал себя достаточно взрослым для такого угощения.

Под недовольным взглядом Авдотьи Тимофеевны он подробнейшим образом рассказал о своей беде, о том, что все мальчишки после обеда разбегались по домам смотреть телевизор, а у бабки его из электроприборов висела под низким потолком только одна единственная лампочка, да и ту баба Паша выключала ровно в девять часов вечера именно тогда, когда Сереже хотелось книгу почитать.

Телевизора не было и у Веры Васильевны. Как-то обходились. Зато между яблоней и грушей висел гамак. На нем Сережа и прокачался до вечерней зари.

С того дня завязалась между ними настоящая дружба. К тому часу, когда у Веры Васильевны заканчивалось дежурство, Сережа, наигравшись с мальчишками и пообедав на скорую руку у бабы Паши свекольным борщом, уже бежал к больнице. Он брал своей потной ладонью мягкую, теплую ладонь Веры Васильевны, сжимал ее судорожно крепко и гордо вышагивал рядом, хорошо понимая, что не каждому дано такое право – вот так запросто держать за руку уважаемого врача. По дороге заходили они в магазин. Там Вера Васильевна покупала хлеба, молока, горсть мятных конфет и кулек пряников. Конфеты сразу попадали в карман Сережи, а пряниками он делился с Авдотьей Тимофеевной, любившей после ужина есть их с простоквашей.

Бабку Авдотью Сережа побаивался. Из-за глухоты старуха говорила громко, для убедительности размахивала палкой, в которую упиралась подбородком, сидя на лавочке, и явно была не довольна появлением соседского мальчишки в хате, а еще больше донимала дочь за то, что та привязалась к Сереже невидимыми нитями одинокой души.

– Нужон тебе энтот сорванец. Чаво затеяла? У него, поди, и своя бабка есть, и мать есть, даром, что сирота, только возишься с ним…

Вера Васильевна на укоры не отвечала. Материнская глухота избавляла ее от объяснений. Уложив после обеда мать на софу, она и Сереже позволяла поваляться на своей кровати среди пирамид подушек, возвышающихся на взбитой перине, такой мягкой, что казалось, это не перина была вовсе, а легчайшее облако.

После отдыха они выходили во двор. Сережа качался на гамаке, а Вера Васильевна садилась рядом в плетеное кресло и слушала подробный рассказ обо всех наиважнейших событиях, случившихся с утра. Плавно раскачиваясь, Сережа во всех красках расписывал удачную рыбалку на речке Ее, огибающей станицу с севера, показывал примятые пальцы рачьими клешнями, на ногах пересчитывал ссадины от велосипеда.

Мягко улыбаясь ямочками на белых щеках, Вера Васильевна выносила из кухни вату с зеленкой, не спеша, смазывала геройские раны, а когда Сережа морщил нос, дула теплым дыханием на воспаленные ссадины. Потом она дремала в кресле, а Сережа продолжал раскачиваться в гамаке, смотря в голубое небо, представляя проплывающие облака в необычных формах детского воображения. Ласточки высоко кружились в хаотичном движении, смещаясь из стороны в сторону, пока не наступали сумерки и время ужина. Громкий голос бабы Паши из-за плетня нарушал вечернюю тишину.

– Домой! Сережка, слышишь? Домой!

Он подскакивал в гамаке, в резком порыве прикладывался губами к щеке Веры Васильевны и убегал на соседний двор через потайной лаз в заборе, о котором никто кроме них не знал. Это была их тайна.

Странным образом непреклонный характер Веры Васильевны постепенно менялся под доверчивым взглядом темно-карих глаз. Своим уставшим одиночеством она плотно прирастала к его полусиротству и в отсутствии Сережиной матери, не ведая о том, полностью ее заменила. А Сережу тянула к Вере Васильевне вседозволенность, которой он быстро научился пользоваться, но делал это с застенчивой мягкостью, полагаясь на женскую доброту.

Она много позволяла ему такого, чего родная мать никогда бы не одобрила.

По субботам в станичном клубе показывали фильмы. В пятницу на доску объявлений маленькими гвоздочками завклубом приколачивал афишу предстоящего киносеанса. Весь день ее изучала детвора до последней буквы в предвкушении зрелища. Не на всякий фильм допускались в зал дети, но некоторым – особо сообразительным – удавалось каким-то образом проскользнуть мимо билетерши тети Клавы. Сережа шел в кино с Верой Васильевной с высоко поднятой головой, крепко держа ее за руку. Беспрепятственно проходил он в зал на зависть стоящим в стороне друзьям, но в опасно-интимные моменты ладонь Веры Васильевны тихонько глаза его прикрывала. И все равно через прорезь между пальцами кое-что разглядеть ему удавалось.

На следующий день это «кое-что» в живописных красках Сережа рассказывал братьям Криворучко под натужное сопение. Ему верили и не верили, но тот факт, что из всей уличной оравы только Сережа сидел в кинозале, говорил сам за себя.

Потихоньку авторитет городского внука бабы Паши стал укрепляться. Сережу брали в игры, звали кататься с горы на велосипедах, тянули на речку и в поле, где паслось коровье стадо и сельский пастух дед Никодим ссуживал пацанам крепкой махорки. За играми летние каникулы в станице уже не казались Сереже смертной скукой. Он загорел, подрос, на поздних ужинах наел круглый животик, заметно выпирающий из-под рубашки, а в конце июля портки его, как называла баба Паша школьные шорты, и вовсе оказались коротковаты.

Вера Васильевна отыскала в шкафу среди мужниных вещей целые, почти неношеные брюки. Укоротила, сузила бока, вшила поясок и крепкую пуговицу посередине. Новые штаны Сереже понравились, были они намного лучше шорт, потому что умелые руки Веры Васильевны нашили два вместительных кармана по бокам для нужных вещей.

Штаны Сережка не снимал три дня, даже спал в них, но легкая парусиновая ткань все же не уберегла его от неприятности. Случилось то, что давно предрекала баба Паша:

– Не надежные Криворучко, как дед их покойный Тихон разбился на своем мотоцикле, бабы гутарили – черт его окропил, на правой щеке родимое пятно, так и внукам покоя нет, одни беды от них.

Бабкины причитания Сережа вспомнил, когда мальчишки тащили его на руках в больницу, а следом по дорожной пыли тянулся кровавый след. На счастье Вера Васильевна дежурила в приемном покое.

– Как распанахал-то! От коленки до щиколотки. Что случилось? Не плачь! Рассказывай подробно.

Пальцы ее уже шили глубокую борозду, тонкой нитью стягивали рваные края, пока Сережа, размазывая слезы по грязному лицу, икая от плача, пытался не запутаться в показаниях под строгим врачебным взглядом. Красноречие его покинуло.

– Они пошли. Я за ними. Потом они там… зайчонок серенький… шустрый… побежали… и я. Упал. А там штырь…

Вислоухого зайца предложили словить братья Криворучко. На лугу, где паслись овцы, он случайно попался мальчишкам на глаза по пути на речку. Стояла жара, и с самого утра собралась небольшая компания. Хотели идти на реку купаться. Еще хотели прыгать с веревки, раскачиваясь на палке с раскидистого дуба, и Сережа поспорил с младшим Криворучко, что сможет прыгнуть с разбега десять раз подряд. Спорили на значок с красным вымпелом. И вдруг заяц из куста!

– Они… его… я за ними… а там штырь…

– Терпи, терпи! – Вера Васильевна набрасывала последние стежки. – До свадьбы заживет.

Вечером, когда улеглись страсти, и Сережкин нос перестал походить на красную сливу, и от причитаний бабы Паши немного кружилась голова, забившись в угол кровати, под одеялом Сережа расценивал ситуацию как критическую. Больше всего он боялся матери. До ее приезда оставалось чуть больше недели. Швы за семь дней не заживут. Это ему Петька Жгутенко сказал, которому аппендицит зимой вырезали. А мать не Вера Васильевна, в подробности вникать не будет, накажет по всей строгости, и кино запретит, и мороженое, и вообще в город увезет, в пустую квартиру, где заставит читать скучные книги.

К утру Сережа заснул в слезах, с мыслью о несправедливом наказании, и даже пульсирующая боль в ноге пугала его меньше материнского образа.

На время лечения гамак снова превратился в оплот детских грез и отчаянных надежд. Палкан, чувствуя переживания ребенка, смягчил свой рык на дружеское поскуливание, подходил к лежащему в гамаке Сереже и шершавым мокрым языком проводил по щеке. Они подружились. Бегать с ребятами по улице как раньше Сережа не мог, поэтому новым развлечением для него стал пес, особенно собачья конура привлекала огромным размером. В ожидании Веры Васильевны Сережа все прикидывал в уме: сможет ли мальчик его роста в нее поместиться.

Над этой задачей бился он три дня, на четвертый не выдержал:

– Можно мне в будку залезть? – первым делом поинтересовался он у Веры Васильевны, когда та вернулась из больницы.

– В какую будку? – растерялась женщина от неожиданности.

– В собачью, в которой Палкан живет! Вот в эту!

Глаза мальчишки горели неуемной надеждой.

– Ну, пошли. Посмотрим, пустит Палкан тебя в свой дом или нет.

Когда Сережа опустился на четвереньки, овчарка оказалась выше его в два раза. Палкан был псом умным и преданным. Пока Сережа исследовал углы, забитые клочьями скатанной шерсти, он смиренно ждал у ног хозяйки, опешив от такой наглости, размышляя, чем закончится ревизия собачьего жилья, потому что в дальнем правом углу были зарыты две мозговые косточки для надежности, если наступят голодные времена.

Сережа вылез из будки весь в паутине и собачьей шерсти, но счастливый от исполнения мечты. Палкан демонстративно залез в освободившуюся конуру, показывая своим видом, что больше такого беспредела не допустит.

– Господи милостивый, чаво творится! – Качала головой Авдотья Тимофеевна, наблюдавшая за происходящим. – И чаво чудите-то? Что он хочет, то ты, Вера, исполняешь! Баловство одно…

– Мать сегодня звонила мне на работу в приемную. Заберет тебя в воскресенье.

Сережа понятливо кивнул, по-взрослому. Вера Васильевна нежно пригладила на детской голове непослушную челку.

– Ничего, нагуляешься еще до воскресенья. Успеешь…

В субботу после засушливого августа пошел ливень. Мутным потоком побежала вода со двора, сливаясь в единый полноводный потоп. Затопило крыльцо. Куры забрались на верхние насесты, собаки забились под амбары, а довольные утки гоготали во всю глотку. Светопреставление длилось до обеда. Потом неожиданно резко над горизонтом грозовых облаков выглянуло солнце, и во все небо фиолетово-желтой дугой изогнулась двойная радуга. Мальчишки босые выбежали на дорогу смотреть природное явление.

Сережа в дедовских изношенных сапогах, хромая на больную ногу, подошел к забору и через дыру завистливо наблюдал за братьями Криворучко. Закатав штаны выше колен, мальчишки мерили глубину придорожной канавы, доверху наполненную дождевой водой. С азартом первопроходца старший Криворучко, вооружившись длинным посохом, не торопясь вышагивал в мутном течении образовавшегося потока, остальные ведомые главарем шли за ним гуськом, словно преодолевали опасные воды Амазонки, кишащие крокодилами и смертоносными змеями.

Сережа от досады покусывал нижнюю губу, предательские слезы мешали сосредоточиться на самом важном – завтра приезжает мать, надо собирать вещи, а главное, успеть пролистать стопку книг, которые так и пролежали все лето связанные веревкой, хотя бы посмотреть картинки. Но Сережу тянуло туда – в неизведанные глубины грязно-коричневого потока.

– И думать не смей, – баба Паша грозила пальцем из сарая. – Завтра матери сдам на руки, пусть сама с тобой разбирается.

Удрученный таким поворотом Сережа поплелся к Вере Васильевне на перевязку.

Авдотья Тимофеевна уже грелась в лучах омытого дождем солнца на привычном месте у калитки. Палкан спал в конуре и ухом не повел, когда скрипнула калитка. Подпоясанная синим фартуком, Вера Васильевна встретила Сережу в сенях, набирала из мешка муку.

– Проходи в дом. Я сейчас. Блинчики хочу к обеду испечь. Со сметаной блины будешь?

Сережа обреченно кивнул.

Перевязка прошла в гробовом молчании. Странное дело – клиент смотрел в пол, насупив брови, хотя Вера Васильевна ждала восторженного рассказа о прошедшем ливне. Даже после блинов с медом и сметаной Сережа не подобрел.

– Домой уезжать не хочешь? – поинтересовалась Вера Васильевна.

Нет, по дому Сережа соскучился. Нагостевался у бабки Паши вволю, даже приелось ему малость станичное житье, опять же друзья его давно ждали в городе после пионерского лагеря на черноморском побережье.

– Чего тогда дуешься как мышь на крупу?

– А чего они там, в канаве, как Робинзон Крузо, – Сережку прорвало, – каждую лужу бороздят, в индейцев играют! Ваське Криворучко и так батя мопед новый купил с зеркалами, а он еще палку взял и пацанов за собой водит, как разведчиков по трясине. Совсем совесть потерял!

– И ты туда хочешь? – догадалась Вера Васильевна.

– Хочу! – захныкал Сережка, изо всех сил сдерживая слезы.

– Не реви, Робинзон. Я так понимаю: ранение твое в счет не идет?

– Не идет, – подтвердил Сережа и посмотрел так жалостливо, что Вера Васильевна не устояла под натиском черных глаз.

Рана заживала на нем как на собаке. Швы были сняты еще вчера, корочка подсыхала, и через недели две, большее через дней двадцать, на месте безобразной раны останется ниточка розовой нежной кожи, а через год исчезнет и она. Новый бронзовый загар покроет детские ноги.

– Хорошо, разведчик, будет тебе трясина.

Бело-голубую клеенку на кухонный стол Вера Васильевна купила весной, когда ездила в областной центр на семинар терапевтов. От нее она отрезала кусок по размеру Сережиной ноги, обернула перевязанную рану и плотно завязала тесьмой. Если вода и просочится, то самую малость, не критично.

Когда с перевязанной ногой, с длинным шестом и соломенной шляпой на голове Сережа появился на улице, игра развернулась в другое русло, и доблестных разведчиков заменили астронавты, приземлившиеся на Марсе прямо в огненную реку из вулканической лавы.

– Шляпа твоя первым делом сгорит! – орал Петька Жгутенко.

– Не сгорит, – уверял Сережка, – она из прочного материала. Из огнеупорного…

Домой из межпланетной экспедиции он вернулся уставший, но довольный. Клеенка выдержала не только длительный перелет через три галактики, но и в сражении с барберианцами уберегла астронавта от лазерного меча. Сережа сам вымыл ноги в алюминиевом тазу, перевязал бинты, смазал рану зеленкой. Засыпал он в полной уверенности обретенного счастья – абсолютно идеального, которое даруется лишь чистым душам на время отрочества.

Мать приехала за ним на служебной машине. Вместе с ее командировкой в животноводческое хозяйство передового колхоза закончились и летние каникулы Сережи.

Шофер достался им говорливый, молодой, родом из донской станицы. О лучшем собеседнике и мечтать не надо. Всю дорогу вдвоем с Сережей перебирали они моменты станичной жизни, и во многих вещах, как поняла мать из разговора, сын ее неплохо разбирался. Во всяком случае, лето прошло не зря. Яркое, щедрое, запоминающееся.

Много лет Сережа будет помнить это лето. Останется незаметный шрам на левой ноге, останется теплое пятно женского участия в его судьбе, и долго он будет помнить гамак, раскачивающийся меж деревьев, как островок счастливого детства в водовороте взрослого потока.

Рыбалка

С самого утра, проснувшись около пяти, Лена мечтала о вечерней рыбалке. Спала она плохо. Болела спина, боль отдавала куда-то ниже, и настроение от этой неопределенности портилось. Никакие мази, обезболивающие пластыри не помогали. Возможно, ей помогла бы вечерняя поклевка. Во всяком случае, сидение на санаторном пирсе среди таких же бывалых рыбаков утихомирило бы невралгию, отвлекло от нудной боли в пояснице. Лена на такой исход сильно рассчитывала.

На кухонном столе размораживался кусок куриной грудки. За день курятина подпортится, появится резкий душок, и вечером из нее получится привлекательная приманка для морской рыбешки, желающей отведать что-то новенькое.

– Лена, ты забыла вчера курицу в холодильник положить. Она уже испортилась, Лена. – Муж появился в кухне и хозяйским взглядом оценил ущерб провианта.

– Петя, это не для тебя, это для рыбалки.

– Ты на рыбалку собралась? Когда? Сегодня? Вечером? Лена…

Он ждал ответа, но отвечать ей не хотелось. Язык тяжелый, неповоротливый приклеился к нёбу, под стать ему в душе зарождалось настроение – минорное, вяло-сонное, которому не помогла даже первая выкуренная сигарета с чашкой крепкого кофе.

Петя обладал исключительным талантом – настроение жены совершенно не угадывать, а иногда явно противоречить. Он легко шел на компромисс, но всегда получалось так, словно ради этого компромисса им преодолевались высокие барьеры.

– Вечером, – неохотно отозвалась жена и пожалела.

– Так давай вместе пойдем. – Широким жестом Петя уже намечал план предстоящего вечера. – И знакомых наших из Краснодара позовем. Машу с Сергеем. Я давно Сергею обещал ночную рыбалку, Лен…

Супруги владели небольшим гостевым домом с номерами для отдыхающих. В этот сезон людей понаехало много, все квартирки и комнатки были расписаны на месяц вперед. И спина у хозяйки болела от бесконечной уборки номеров, чистки унитазов, глажки постельного белья, и от улыбки, с которой она встречала новых жильцов, под вечер сводило скулы.

К обеденному часу все постояльцы знали о ночной рыбалке. Петя приглашал всех, кто попадался ему на пути. Когда Лена узнала о масштабной кампании, настроение ее такое переменчивое и вовсе упало до нервного срыва. Но Петя и тут смог выкрутиться, уверяя жену, что все пройдет без сучка и задоринки: и рыба наловится, и уха получится наваристая, и все будут определено счастливы от ночной прогулки, и всем пойдет на пользу морская рыбалка, и тот факт, что удочка была всего одна, его совершенно не смущал. Петя парил над землей, когда ощущал вокруг себя атмосферу деловой суеты, им же созданную для всеобщего блага.

Вечером во дворе в ожидании обещанного собралось человек двадцать, не меньше. Семейные с детьми и холостые с собаками, публика разная, многоплановая. На ночную рыбалку из гостиничного контингента не пошел только кот Барсик, так как на этот вечер у него было запланировано свое кошачье мероприятие, и трехлетнего ребенка, спящего глубоким сном, одна молодая пара оставила в номере без присмотра, а так пошли все.

Когда Лена, мечтающая весь день провести вечер в маленькой компании, увидела организованную толпу, идти на рыбалку она отказалась категорически. Вдобавок, проявив инициативу, Петя изменил место ловли, и там, куда он собрался вести отдыхающих, рыбалки не могло быть по своей природе, зато открывался красивый вид на морской пейзаж.

– Я не пойду! – Лена заняла принципиальную позицию. – Идите без меня.

Петя чувствовал, что все его старания вот-вот накроются медным тазом. Он принялся уговаривать жену, обещая и суля удобный пирс, гладко выструганные доски, надлежащую глубину и тихий плеск набегающей волны.

– Там нет никакого пирса, – Лена позиции не сдавала.

– Ну как нет! Ты что! – уверял Петя. – Есть! Отличный пирс. Все там ловят. Пошли, ну пожалуйста. Перед ребятами неудобно…

Она безнадежно согласилась, потому что выяснять: кому удобно, а кому – нет, было пустой тратой драгоценного времени. Там, за четко прорисованными кронами, уже догорал розовый закат, таяло марево жаркого дня, со стороны берега веяло спасительной прохладой, а в воздухе стоял горький запах полыни. Вечер сулил умиротворение и негу.

Двадцать человек с малолетними детьми, собаками, беременной женщиной и с одной удочкой шли на ночную рыбалку по всем правилам этого сакрального ритуала. Каждый нес закуску. В пакетах глухо постукивали бутылки. Кто-то заранее принял на грудь для соответствующего антуража, и по растянувшейся цепочке удивительным образом передавалось приподнятое настроение, смех, шутки, разговор без начала и конца.

Петя, как старший пионервожатый, уверенно вел отряд по вечерним улочкам отдыхающего городка. Он забегал в начало и передним показывал направление, подтягивал шаткую середину, ровнял строй, подгонял отстающих. И все охотно подчинялись его руководящему посылу, шли, словно овцы, под хозяйским взглядом пастуха. Только взгляд жены Петю не радовал.

Лена, чувствуя тайную подоплеку Петиного руководства, шла позади всех замыкающей, сосредоточенно смотрела под ноги и мысли ее крутились вокруг приманки – хорошо ли успела протухнуть куриная грудка за день на солнечном подоконнике. В ее рюкзачке за плечами лежали крючки, запасные грузила, леска и блесна, которую давно хотелось испробовать на деле, да руки не доходили.

Когда закончился асфальт, пошли через луг, выгоревший под палящим августовским солнцем. Шли не спеша, любовались закатом. Дорога вела к обрыву, каменистому берегу, и наезженная колея только подтверждала популярность выбранного Петей маршрута. Но ритмичный темп замедлился, все немного устали, закапризничали дети, и несколько человек, не дойдя до заветной цели, незаметно повернули обратно. Некоторые сворачивали в кусты по нужде, и на берег отряд вышел слегка поредевший.

Бескрайний горизонт освещала далекая луна, смешно приплюснутая с боку. Закат давно потух, но и лунного света хватило, чтобы осмотреть берег. Пирса не было. Злость медленно закипала в женской груди, подкатывала неприятными толчками к горлу. Лена с трудом гасила позывы неминуемого скандала и на мужа старалась не смотреть, а Петя, как назло, бегал по берегу в поисках пирса, разводил руками и никак не мог поверить в жестокую реальность.

– Да был здесь пирс, Лена, клянусь тебе!

Рыбалка откладывалась. Идти обратно с полными пакетами закуски было, по крайней мере, не разумно. И тут, как по команде, но уже без Петиного участия, отряд рассредоточился по кромке берега, разделившись по интересам. На теплых камнях взрослые расстелили полотенца, достали стаканчики, запотевшие бутылки, детям в ладошки отсыпали чипсов и продолжили отдыхать.

Петино руководство само по себе закончилось, и остался он один, кругом виноватый. Вина давила снаружи, а совесть подъедала изнутри. Жена курила в стороне. Вид ее не обещал Пете ничего хорошего. Надо было срочно спасать положение.

Кто-то предложил продолжить путь вдоль берега и дойти ради рыбалки до пирса санаторного пляжа. Петя ухватился за предложение, как за соломинку. Предстоящий путь вдвое превосходил путь пройденный, но ради улыбки обиженной женщины, он был готов на любые жертвы.

– Что тут идти? Ерунда! За двадцать минут доскачем. – В голосе Пети звучал ободряющий оптимизм.

И действительно, лишняя пара километров ради улова – сущий пустяк.

На берег давно опустилась ночь, серебрилась лунная дорожка, на горизонте ярко горели огни прогулочных судов. Шли вчетвером, гуськом. Впереди краснодарские Маша с Сергеем, за ними Лена с окончательно испорченным настроением, в спину ей дышал Петя, навьюченный рюкзаком с удочкой. Жена шла налегке молча. И это ледяное молчание тревожило Петю больше всего.

– Лен, еще полчаса и будет тебе рыбалка. Самая настоящая. С пирса. Лена, слышишь?

В ответ тишина. Неопределенность угнетала. Под ногами шуршала галька, тихая волна, словно щенок, лизала подошвы, проскальзывая между камнями. Мимоходом Петя размышлял о вечной женской загадке, сравнивая ее с устройством мироздания, и ответа не находил. Казалось, что не тяжесть рюкзака пригибало его спину к земле, а сам небесный свод давил тяжестью звездного каскада. И все-таки представить жизнь без этой женщины он не мог. Легко представлял полет орбитальной станции вокруг земного шара, расщепление ядра урана, синтез белка в клетке, и много чего еще он мог представить простого и понятного, но догадаться о желании собственной жены не получалось.

– Леночка! Жена моя! Любимая!

В пронзительном стоне слышался настоящий крик отчаяния, мольба о прощении и полное раскаяние одинокого существа.

– Я же для тебя стараюсь. Не знал я, что тут пирса нет. Не знал.

– Если не знал, зачем тогда повел? – Лена остановилась резко, без предупреждения. Петя чуть не налетел на нее в кромешной тьме, но вовремя остановился.

– Ну, прости ты меня. Прости! Леночка! Жена моя! Любимая!

Женское сердце оттаяло.

– Ладно, поздно уже куда-то идти. И темно. Давайте здесь посидим.

Все разом выдохнули. Гроза миновала.

Беседа тянулась у самой кромки воды, море впитывало человеческие голоса и несло их дальше от берега к берегу. Где-то развели костер, пели песни, смеялись громко, орали пьяными криками, но даже эти крики не мешали двум женщинам и двум мужчинам вести приятный разговор. На ощупь в пластиковые стаканчики разливали вино, закусывали чем-то обычным, без претензий на изыски. Вместо стола – плоский камень, вместо скатерти – теплая бархатная ночь, вместо люстры – миллиард светил. В такие моменты отступала суета, приевшийся быт, думалось о вечном, и звезды, подмигивая через раз, затая дыхание, прислушивались к разговору, потому что речь шла о них. Они главенствовали в пространстве, отражались в воде и еще ярче разгорались, осознавая наравне со своею важностью всю никчемность человеческого бытия на стыке звездной бесконечности и морской глубины. И только луна, омываясь соленой волной, четко показывала направление пытливой мысли.

– Вот был со мною случай…

Петя мог говорить часами, и его слушали, не перебивали. За ним водилась такая уникальная способность в любой ситуации поддержать разговор. А в гостиничном номере от страха и темноты кричал ребенок, оставленный беспечными родителями, и под окнами бегала соседка, пытаясь найти решение этой сложной задачи – снаружи успокоить орущего. Двор пустой, дом без души – все на рыбалке. Калитка на замке. Ребенок плакал, звал маму, а на каменистом берегу ночь разворачивала сине-черную вуаль, заглушая все лишнее и ненужное. Откровенная нега ложилась под ноги.

Телефон зазвонил резко, с наглым нахрапом. Голос соседки разорвал ночь пополам.

– Надо ребенка спасать, Лена, – засобирался Петя, поднимая всю компанию в обратный путь.

– У ребенка есть родители, – резюмировала жена.

– И где они?.. Надо идти, Лена. Там ребенок плачет.

Никому не хотелось заканчивать удивительный вечер. Еще собирались походить на мелководье, половить ершей, те выходили на охоту ближе к одиннадцати, оставалось всего каких-то полчаса до настоящей ночной рыбалки. Нарисовалась дилемма: или ребенка спасать, или продолжить вечер. Выручил Ванечка, старший сын, вовремя вернувшийся от друзей. Без ключей он как-то смог пролезть через подвальное окно в дом, успокоить ребенка. Лена по телефону отыскала горе-родителей. Все обошлось.

Сколько прошло времени, никто не знал. Звездная армада тысячелетним курсом разворачивала небосвод к полночи. Созвездия боялись отстать от общего движения. Водолей запутался в волосах Девы, Стрелец чуть не подстрелил Лебедя, Медведи сбились в кучу, погнавшись за Лисичкой.

Охота на ершей тоже потерпела фиаско.

– Ни одного! Даже самого захудалого, ты представляешь, Лена? – доложил Петя, когда мужчины вернулись без улова. – Попрятались черти. Плохая сегодня рыбалка. И на пирсе ничего бы ты, Лена, не поймала.

– Пойдемте домой, поздно уже, и спать хочется, – отозвалась жена, не желая доказывать тот очевидный факт, что на пирс она так и не попала, а ловилась бы там рыба или нет, вообще вилами по воде писано.

Уже поздней ночью, прижимаясь к теплому женскому боку, проваливаясь в глубокий сон, Петя пытался сопоставить выводы и вывести заключительную часть проделанной работы. Ему казалось, что ночная рыбалка, даже без улова, прошла на высшем уровне оттого, что компания подобралась душевная, тонко чувствовавшая земную красоту, а главное, умеющая слушать и не перебивать. Еще он думал, что ему несказанно повезло с женой, и много чего он смог бы еще преодолеть ради повторения вот такого волшебного вечера, когда от звездного мерцания в груди зарождается нежность, и еще какое-то непонятное чувство, которое трудно описать словами.

«Леночка! Жена моя! Любимая!» – крик отчаяния звезды всю ночь разносили по соседним галактикам. Они подмигивали друг другу, тихо посмеивались и заговорщически шептались: «Мы просто созданы для их счастья. Разве непонятно? Так было и так будет всегда».

Маркиз

Маркиз был британцем с благородным голубым окрасом. Короткие уши, мягкие лапки, приплюснутый нос. Родословная чистая, дорогая, без дворовой примеси, но изъян имелся. Слишком коротким оказался хвост. Продавали его как бракованного – задешево. Но и с уценкой британца брать не хотели. Порода все-таки. Хочешь не хочешь, а тратиться на ветеринара, дорогой корм и всякие необходимые кошачьи привилегии придется. Когда Маркизу исполнился месяц, его отдавали уже практически даром, лишь бы освободить место для следующего приплода.

Верочка давно хотела кота. Еще с детского сада. На семейном подворье живность у них водилась в избытке. Пес Шарик, чистокровная дворняга, на цепи возле калитки. На заднем дворе овчарка Лиза в большом вольере. Куры, индюки, кролики в счет не шли, а шли в пищу. Была рыжая кошка Джулия и кот Снежок, но обыкновенные дворовые, которых дальше порога в дом не пускали, а те и не рвались, гуляли по двору в свое удовольствие, таскали соседских цыплят, но на краже не попадались.

Верочка просила у родителей кота для себя, как плюшевую игрушку, хорошо осознавая всякие последствия с вытекающими обязанностями, и клятвенно обещала за котом убирать лоток, вычесывать каждый день шерсть и кормить по часам. На все ради него соглашалась.

– Кур и кроликов буду кормить и рассаду твою поливать, – обещала матери.

Когда Верочке исполнилось двенадцать, про кота она забыла. Новые повзрослевшие желания наслоились на прежние детские. Именно в этот момент на работе Виктору кто-то предложил голубого кота всего за тысячу рублей. Он вспомнил о приближающемся дне рождения дочери, посоветовался с женой и решил кота взять, потому что кот получался намного дешевле, чем игровая приставка, и совпадал с давним желанием именинницы.

Маркиз оказался существом понятливым. Имя свое оправдал полностью. По нужде ходил строго в лоток, ел аккуратно, не свинячил, на обеденный стол не запрыгивал и весь день лежал на подоконнике, греясь на солнце.

– Сразу видно – порода! – замечал Виктор, когда Маркиз замирал на пороге кухни в позе ожидания, не смея ступить на запрещенную территорию. – Непородистые уже давно бы твою колбасу, мать, со стола стащили, а этот ждет, когда ему поднесут. Благородная кровь!

Британского аристократа показывали гостям. Женщины восхищались, мужчины умилялись, дети крепко сжимали кота в объятиях, и тот не смел пискнуть от возмущения. Его гладили, тискали, постукивали по коротким ушам, теребили за мягкую холку, дули на подшерсток. От такого внимания Маркиз растекался по ковру сливочным маслом. Прищурив сонные глаза, кот вальяжно посматривал на контингент и плавно помахивал тем дефектом, благодаря которому свалилось на него такое счастье.

На улицу Маркиза не выпускали, но он туда и не стремился. Домовой территории ленивцу и так хватало по самые усы. Жил он в Верочкиной комнате, спал в углу на мягкой подушке, а под утро тихо перебирался на кровать под теплый девичий бочок, сворачивался клубочком и мурлыкал в свое удовольствие. В кухню и хозяйскую спальню входить Маркизу запрещалось, зато в гостиной стоял большой диван и кресло-качалка, и никто его с дивана не прогонял.

Коридор тоже считался доступной зоной, но пугал незнакомыми запахами, особенно обувь. Маркиз подолгу принюхивался к грязным подошвам, бороздил носом стоптанный ворс коврика, чихал, затем задом пятился от входной двери в кухню, где жили приятные, привычные запахи и на положенном месте стояла миска, доверху наполненная элитным кормом. На кошачьей еде хозяева не экономили. Ведь порода, голубая кровь, чуть, что не так – придется бежать к ветеринару.

Через год на Маркиза и гости, и домочадцы смотрели как на обыденность. Кота оставили в покое, а Верочку так увлекла первая любовь, что Маркиза она замечала уже перед сном, когда кошачий холодный нос прикладывался к теплой человеческой пятке. Приятной тяжестью он пристраивался поверх одеяла в ногах Верочки. Его не сгоняли, не лишали столь высокой привилегии – нежиться в хозяйской постели, и то потерянное внимание, коим одаривали Маркиза с первой минуты появления его в доме, не имело для него ровным счетом никакой ценности.

Летом все чаще входная дверь оставалась распахнутой настежь. Такая неожиданность манила любознательное существо проверить – что же там, впереди. Одним солнечным утром Маркиз вышел на двор и обрел настоящую свободу. Соплеменники, Джулия и Снежок, приняли новенького настороженно, лишний рот на воле не приветствовался, но Маркиз на мышей смотрел с опаской, и конкуренции в пищевой цепи не образовалось. У калитки для порядка его облаял Шарик, потом принюхался. От голубого недоразумения пахло хозяйской кухней. И вопрос сам по себе отпал.

На заднем дворе, где под присмотром овчарки Лизы обитала пернатая живность, для Маркиза тоже не нашлось ничего интересного. От резкого духа курятника его стошнило не до конца переваренным кормом. От яиц исходил знакомый запах, но из-за петуха к ним было не подобраться. Индюки пугали Маркиза одним своим видом. Что-то непонятное тряслось у них под клювом и с головы заламывалось на правый глаз. Жуть несусветная!

Кроличьи клетки стояли высоко, внутри происходила беспрерывная возня, шуршала солома, через щели в днище сочилась мутная жижа. Пить ее не хотелось. Мимо кролятника Маркиз прошелся ради общей картины знакомства с новым местом и носом уперся в собачий вольер. Тут сердце его замерло. Черная бездонная пасть нависла над короткими ушами. От страха кот прижался к земле, но длинный шершавый язык, похожий на обувную ложку, пролез в сеточную ячейку и облизал кошачье ухо. И тут Маркиз предательски замурлыкал. Лиза приняла британца, как существо на порядок выше дворовых проходимцев, но равного себе. Контакт установился между ними прочный, почти доверительный.

Несмотря на породу, требующую особого обхождения, Маркиз во дворе прижился. В дом заходил под вечер, надолго припадал к кормушке, не спеша утолял голод. С причмокиванием лакал он из поилки водичку и отправлялся спать не в Верочкину комнату, а устраивался в коридоре на подстилке, ближе к двери, за которой маячил полюбившийся новый мир, одновременно манящий и пугающий.

Теперь он целый день лежал на козырьке входной двери и с высоты наблюдал за человеческой суетой. В поле зрения попадал двор, кирпичный забор, часть дороги, соседние дома и крыши гаражей. На крышах собиралось местное кошачье общество, но Маркиза туда не приглашали. Его внимательный глаз часто замечал хмурые взгляды соседских котов, а чуткий нос ловил в жарком воздухе флюиды острой ненависти.

Его размеренная спокойная жизнь вообще не принимала тот нервный импульс, который пытались ему навязать сородичи, озабоченные страстью размножения. Куда приятнее было нежиться под ласковыми лучами солнца, жмуриться от наслаждения и вдыхать упоительные ароматы, доносящиеся из соседских кухонных вытяжек.

Однажды запахло гарью. На противоположной стороне улицы горела крыша дома. Пожарные, «скорая», толпа зевак запрудили все пространство между заборами, яблоку не куда было упасть. Две машины тушили высокое пламя, еще две поливали крыши соседних домов, чтобы огонь не перекинулся дальше, и все это зрелище сопровождал громкий салют шифера, который трещал от высокой температуры горения, как в марте трещит лед на реке – притягательно страшно.

В тот день дом Николая Заруднева сгорел до основания, спасли только полгаража, где без дела хранился отцовский мотоцикл с люлькой, да старенький покосившийся сарайчик. Всю неделю соседи ходили по дворам, засиживались на лавочках, обсуждали происшествие. И выяснили, что дом Зарудневых сгорел по Колькиной глупости. Жена его Ирина заявила о разводе, а Колька, разгорячившись от такого заявления, прямо посреди комнаты принялся делить совместно нажитое имущество и половину жены тут же на ковре поджог в отместку неверной.

Ирина успела только паспорт с золотой цепочкой из серванта выхватить, и в чем была, – в домашнем халате и тапках на босу ногу, – в том к любовнику и ушла в тот же день, пока остывали залитые пожарной пеной головешки Зарудневского дома. И смех, и грех.

Кольке идти с пожарища было некуда. Остался он в сараюхе, как старуха у разбитого корыта. Добрые люди наносили погорельцу кое-чего из одежды, поделились посудой, кухонной утварью. Виктор пожертвовал соседу электроплиту и помог от электрического столба протянуть к сараю кабель, чтобы не впотьмах идиоту жить. Носился он с Николаем все лето, по выходным помогал обустраивать к зиме жилье…

За лето Маркиз облюбовал себе новое место поближе к человеческой общине. После пожара его заинтересовали людские страсти и совершенно перестали беспокоить кошачьи гормональные сбои после того, как ветеринарный врач за десять минут все аккуратно ему подправил и удалил под куцым хвостом то, что вызывало лишнее беспокойство.

Теперь, если выдавался хороший денек, Маркиз сидел на кирпичном заборе, на калиточном столбике. Проходящая мимо детвора спокойно дотягивалась до него рукой. Брали на руки, гладили по шерстке, нянькали в свое удовольствие и возвращали обратно на забор. И все казались Маркизу добрые, ласковые, ко всем он шел на руки и доверительно мурлыкал в усы. Вечерами на лавке собиралась Верочкина компания. И тут Маркизу везло. Девчонки чесали у него за ушами, кормили сливочными подушечками с паштетной начинкой, так что домой Маркиз возвращался сытым, и пахло он него женскими духами.

– Совсем кот от рук отбился, – замечала жена Виктора. – Другие хоть мышей иногда ловят, а этот на улицу с утра до вечера глазеет. С ним только бабка Ильинична может тягаться. Тоже целый день на лавке перед магазином сидит, следит, кто что в пакетах из магазина выносит.

– Оставь его, – отзывался Виктор. – Ему и так не просто, после ветеринара-то. За бабами уже не побегаешь. Собственной тени боится.

– Да он и до кастрации храбростью не блистал. Одно слово – бесполезная вещь. Игрушка.

Радиус территории, где Маркиз чувствовал себя в безопасности, к осени заметно увеличился. По виноградной лозе, увитой вдоль забора, по гаражной крыше, он смело попадал на соседний двор. Там его звонким лаем встречал мопс, но Маркиз уверенно двигался дальше по навесу к следующей крыше.

Голубятня приглянулась ему удобным расположением, а высокая лестница как раз соединяла разорванный путь. Там, на теплой крыше, грея мягкое брюхо, Маркиз часами примерялся к стремительному броску, вычисляя в уме сложные алгоритмы, и все сомневался – так ли будет вкусна добыча, чтобы идти ради нее на такой риск.

Заядлый голубятник, механик из автоколонны, как-то раз предупредил Виктора об опасной близости Маркиза к его драгоценным голубям.

– Да не нужны ему голуби, Семен. Сытый он!

– А инстинкт ты куда засунешь? – горячился сосед. – Против него не попрешь! Я тебя предупредил, в случае чего – давай без обид.

Но самосуд свершился.

В пятницу Верочка возвращалась домой из школы после второй смены. В конце сентября еще стояли погожие, светлые дни. Шла она по проезжей части и отчетливо видела, как из калитки дяди Семена вынырнул Николай Заруднев, держа под мышкой пушистый комок голубой окраски. Кошачью голову Верочка не разглядела. Николай прикрыл ее курткой. Зато задняя часть была на виду, и куцый хвост надоумил Верочку сопоставить очевидное.

Пулей она влетела домой, не разувшись, вбежала в кухню.

– Папа, там Заруднев кота нашего понес.

– Куда понес? – Из одного баллона в другой Виктор переливал красное вино собственного приготовления и не сразу сообразил, что от него хотят. – Кого понес?

– Говорю же, – от волнения Верочка заикалась. – Заруднев п-потащил нашего Маркиза к себе домой.

– Украл что ли? – Мать схватилась за грудь, присела на стул.

– Скажешь тоже: украл. Зачем он ему? Самому жрать нечего, а тут еще кота кормить, – Виктор осторожно цедил остаток, не отвлекаясь на женскую ерунду.

– Чтобы продать, – пояснила жена. – Кот породистый. Мало что с дефектом, а Кольке твоему и бутылки хватить, чтобы нашего Маркиза сбагрить. Иди к нему!

– Ерунда какая-то. – Виктор двумя руками отбивался от жены и дочери. – Колька мне друг, не будет он Маркиза на водку менять…

Еле уговорили.

Когда Виктор отворил калитку Зарудневского двора, уже основательно стемнело. Колька лето прожил в сарае и по всему готовился в нем зимовать, заготавливал дрова, возил из леса в люльке мотоцикла небольшие бревна и складывал на распилку посреди двора. Двор походил на городскую свалку. Металлолом, разный хлам, овощные ящики, старые аккумуляторы, радиаторы и тракторное колесо – составляли главную накопленную часть Колькиного сокровища. Его звали механиком в автосервис, предлагали работу, но Николай после пожара покатился вниз, на самое дно, откуда не мог трезво смотреть на белый свет. Глаза Колькины, как говорила бабка Ильинична, были всегда залиты целебной жидкостью.

Виктор шел по двору осторожно, боялся споткнуться.

Через дверные щели сарая пробивался свет. Хозяин был дома. Виктор без лишней церемонии толкнул дверь рукой, и увиденная картина поразила его не меньше, чем сам Николай в кухонном фартуке, склоненный над столом.

– Вечер в хату, – пошутил Виктор, подыскивая причину своего появления. – Ужин готовишь?

Лицо хозяина вытянулось и побледнело. Очищенная луковица выскользнула из рук.

– Ты что, Коль, привидение увидел?

Николай заморгал, судорожно улыбнулся и резкими движениями принялся вытирать испачканные руки краем фартука. На расстеленной газете лежал очищенный суповой набор – картошка, морковь, сладкий перец, три зубчика чеснока. Луковица закатилась под стол. Вода в кастрюле на электрической плите готова была закипеть с минуты на минуту.

– Я по делу к тебе, сосед. Бригадир наш сегодня интересовался твоей персоной. Механизаторских рук в бригаде не хватает, вот и решили тебя позвать.

Виктор присел на свободный стул, тщательно оглядел сарайчик. В углу стояла металлическая кровать с матрасом, рядом тумбочка без дверцы. Кресло с продавленным сиденьем, на него горой свалена одежда. Печь-буржуйка с отрезанной трубой красовалась у окошка, забитого фанерой, а на табуретке стояла продолговатая утятница с щербатой крышкой, которую бабка Ильинична от чистого сердца пожертвовала погорельцу. На крышке лежал кирпич.

– Ну, ты как? – Виктор выждал паузу. – Нравится предложение?

Николай моргнул и полез под стол за луковицей.

– Чего я в вашей бригаде не видел? От зари до зари в мазуте по самые плечи, премии – шиш с маслом, зарплата копеечная.

– Заважничал ты, Коля, я смотрю. Зима на носу. Шабашки твои скоро закончатся, как жить будешь?

– Как-нибудь проживу.

– Ты если старую обиду на бригадира держишь, то сам виноват. Говорили тебе, завязывай с этим делом, – и Виктор легонько щелкнул себя под подбородком. – Выпивка до добра не доведет.

– Учить меня вздумал, – обозлился Николай. – Опоздал. Таких учителей на каждом шагу. Завались. Все учат, а помочь брезгуют.

– Чудак-человек! – вскипел Виктор. – Тебе работу предлагают. Это ли не помощь? Руки-ноги целы, голова на плечах. Чего тебе еще надо?

– Понимания.

– А ты не обнаглел, Коля? Какого понимания, если ты шестой день не просыхаешь? А на прошлой неделе, помнишь, возле мастерских новые шины пропали? Мужики на обед отлучились, вернулись – двух шин нет. Вчера Юрка сказал, что видел тебя на барахолке с шинами. Будешь отпираться?

Николай кромсал картошку в кипящую воду, шмыгал носом.

– А у Зинаиды с бельевой веревки занавески германские пропали первого числа. Это как?

– Занавески не брал, – огрызнулся Николай.

– Ага, а шины, значит, брал?

Виктор все больше горячился. Он уже и забыл, по какой надобности пришел к соседу.

– Не тем делом ты, Коля, занимаешься, не тем. Я, конечно, агитировать тебя не собираюсь, но ты подумай, хорошо подумай, иначе…

Из утятницы послышалось слабое мяуканье.

– Это что такое?

Виктор осторожно убрал кирпич и приподнял крышку. Маркиз всем своим пушистым достоинством четко вписался в пространство утятницы и жалобно смотрел на хозяина.

– Ничего себе, Коля, ты поужинать решил. – Виктор судорожно сглотнул слюну. – Как-то не по-соседски это, даже не по-дружески… Не ожидал от тебя.

Он сгреб кота в охапку, направился к двери.

– Вить, Витя, Христом богом прошу, – Николай заметался между дверью и соседом.

– Если мои женщины узнают, что ты хотел Маркиза съесть, они, знаешь, что с тобой сделают… самого в кипяток окунут. Понял?

– Черт попутал, Вить, ей-богу! – стонал Николай, глотая слезы.

– Знаю я твоего черта, «запой» называется. Не дури, Коля. Ты же разумный человек, а стал хуже зверя…

Засыпал Маркиз в крепких Верочкиных объятиях. Сердце колотилось у него сильнее кроличьего. Нос пересох, от пережитого дергался левый глаз. Сквозь сон ему мерещились голуби, плавное колыхание крыльев, ласковое воркование, и мягко оттолкнувшись от крыши задними лапами, он прыгал в молочное небо и вместе с голубями летел, летел, летел…

Радио

В начале ноября резко закончилось бабье лето и зачастили дожди, серые, нудные, с глухим пришептыванием, под которое больным терапевтического отделения хорошо спалось после обеда до самого ужина с перерывом на капельницы и клизмы. Но третий этаж, где размещались неврология и две палаты психотерапии, под прицельным дождем не выдержал. Поплыл.

Нянечки схватились за бока, потом за тазики с ведрами, забегали по коридору, подставляя под мутные ручьи отбитые «утки», отжатые тряпки. Главврач больницы Федор Спиридонович долго наблюдал картину бедствия, чесал под умеренной бородкой, нервно дергал поседевший ус, потом махнул рукой и в приказном порядке на время ремонта велел больных с третьего этажа перевести на второй.

Психов аккуратно сопроводили, устроили на новых местах. Получилось все довольно прилично: и мест-коек хватило, и больной народ сильно не возмущался. Все любопытно посматривали на новых жильцов и незаметно крутили у собственных висков. Психи же, что с них взять!

В палату номер восемь, где обитали язвенники, психически неуравновешенных подселили сразу троих. Один с желтым лицом все время лежал, отвернувшись к стене. Второй страдал бессонницей, ночами сидел возле окна и считал мокрые ручейки на стекле, а третий всегда спал, и все ему без исключения, даже нянечка Пелагея Ивановна, почему-то завидовали. В редкие моменты, когда больной просыпался с криком: «Опоздал, растуды ее в качель!», в палате, как по хлопку, появлялась медсестра, делала опоздавшему укол, и тот уже никуда не торопился.

Развлечений, кроме двух окон и под ними небольшого куска запущенного больничного сада, никаких не было. Книги, старые газеты и затертые до дыр журналы «Вокруг света» на второй неделе лечения в счет уже не шли. Имелась радиоточка, но без радио, всего лишь в виде розетки, да и ту в целях безопасности завхоз давно заклеил плотным картоном, а на сером квадратике какой-то умелец нарисовал простым карандашом сливовую дулю с раздутым нарывным пальцем. Карты главврач запрещал категорически.

Устав от праздных разговоров, под монотонный шум дождя пациенты явно скучали. За окном серая непроницаемая мгла, заняться нечем, лишь коечный режим да короткие прогулки по коридору, редко медсестричка, как ясно солнышко, заглянет, улыбнется. А так – тоска смертная!

Петька Еремин, токарь шестого разряда, загремел в больницу после ежегодной заводской медкомиссии, которая усмотрела в его крови повышенные лейкоциты, в моче выделила белок, а жалобы на рези в животе предписала хроническому гастриту. Петька не сопротивлялся, сам чувствовал – заработался, пора подлечиться.

Но лечиться было скучно. Прямо до той же самой рези в животе. А руки Петькины – золотые – страдали от безделья и, ковыряя вздутую штукатурку на стене, ненароком оторвали и приклеенную картонку с дулей. В тот же вечер под одеялом, таясь ото всех, а особенно от вездесущей нянечки Пелагеи Ивановны, Петька слушал последние новости радиостанции «Маяк», воткнув в розетку электробритву о трех ножах. Чистая физика в действии!

Поутру из самопального радиоприемника неслась какая-то утонченная дребедень, похожая на симфонию Рахманинова, и лишь к обеду четким женским голосом была произнесена странная новость: умер Леонид Ильич Брежнев. Петька аж на кровати подскочил:

– Товарищи, Брежнев умер!

– Почем знаешь?

– Так по бритве сказали! Вот! Только что!

Нянечка охнула, выронила из рук швабру и незаметно перекрестилась. Потом торопливо собрала поломоечный реквизит – кривую швабру с оцинкованным, пропахшим хлоркой ведром – и побежала к дежурному врачу.

В палате установилась гнетущая тишина. Даже психи притихли, не сразу поверили, что в их полку прибыло. Здоровые переглядывались, косились на психов – неужели заразны? Но бледный главврач уже вбегал в палату.

– Что? Что тут у вас?

– Брежнев умер, – повторил Петька. – Только что.

– Какой Брежнев?

– Наш. Дорогой. Леонид Ильич.

– Шутить изволите?

– Зачем же? По бритве так сказали, – и в доказательство Еремин сунул электробритву под самые усы главврача.

– По этой? – зачем-то уточнил Федор Спиридонович.

– Ну да.

– Так… Ну вот и славно, – выдал эскулап вполне по-булгаковски и добавил, – вы только не волнуйтесь.

– А я нормальный, – запротестовал Петька, пряча на всякий случай электробритву под одеяло.

– Вот и славно, это мы с вами сейчас проверим…

Проверяли до обеда, собрали целый консилиум. Утреннего обхода в терапевтическом отделении ни одна палата так и не дождалась. Больные с любопытством выглядывали в коридор, кликали медсестер, но и те пожимали плечами, разводили руками. Одна Пелагея Ивановна, будучи свидетельницей небывалого помешательства, осторожно отвечала на вопросы, не забывая при этом о своей прямой обязанности – с завидным постоянством драила больничные полы, пока врачи ломали головы в восьмой палате.

Доказывая перед консилиумом основы колебательно-волновых процессов, Петька чувствовал, что вся эта чисто выбритая профессура уже заочно поставила ему диагноз и определила в палату на третьем этаже, куда после обеда медсестры собирались возвращать душевнобольных. Крышу два дня назад залатали, потолки побелили, и все благодаря родственным связям главврача в главке. Петька еще вчера рассуждал с соседом по койке: что за родственная связь такая, не иначе – любовная, а сегодня с надеждой заглядывал в глаза Федора Спиридоновича, был готов руки ему целовать, лишь бы ему поверили. И пока в кабинете главврача трелью дребезжал телефон, Еремин размахивал перед собой электробритвой, защищаясь, словно острым клинком.

Реабилитировали его в тот же день, когда получили из главка телефонограмму о скорбном событии. И первым делом завхозу поручили радиоточку убрать. От греха подальше. Утром под сожалеющие взгляды он вырвал ее прямо с проводом, дыру мастерски затер шпаклевкой, без трещинки и лишней мазни.

Через семь дней Петька Еремин вышел из больничных стен на свободу с выпиской. Мелким неразборчивым почерком в нижней строке по-латыни был прописан диагноз подлеченного гастрита, но Петька на завод справку не понес, а спрятал ее в журналах по радиоэлектронике, даже жене не показал, мало ли что…

Петрушка

Рейс на Москву задерживался на три часа. Непогода разыгралась еще ночью, но Кирилла не покидала надежда, что все образуется, уляжется метель, стихнет ветер и бледное солнце озарит северное утро. Он корил себя за беспечность. Надо было прислушаться к прогнозу, сдать билет на самолет и купить на поезд, и тогда вместо ожидания в тесном аэропорту среди раздраженных незнакомых людей он спал бы на верхней полке в полумраке купе или читал бы легкий детектив в мягкой обложке, купленный на такой случай в газетном киоске. Он потерял бы сутки. Всего двадцать четыре часа разделяли его от серьезного разговора с невестой, но Нелли уходила от прямого ответа, посылала ему в сообщениях огромное, бьющееся в конвульсиях пурпурное сердце.

В буфете прекратилась давка, когда закончились бутерброды. Дети плакали, мужчины ругались, женщины успокаивали одних и подначивали к бунту других, но старший менеджер аэропорта уже дважды выходил к напряженной толпе и обещаниями пытался предотвратить назревающий мятеж.

– Погода какая, граждане! Что я могу? Воды привезем, питание наладим, женщинам с маленькими детьми предоставим места в гостинице, но мест мало, граждане, надо понимать. Поэтому всех призываю к порядку и самодисциплине. Синоптики обещают хороший прогноз. Надо ждать погоды!

Но метель не кончалась. Видимость за окном упала до нуля. Уборочная техника едва справлялась с заносами на взлетной полосе, очередные рейсы заблаговременно отменили, самолеты ушли на запасные аэродромы. Архангельск не принимал.

В буфете Кирилл перекусил тем немногим, что осталось от голодной толпы. На бумажной тарелке лежал примятый пирожок с картошкой, заветренная ветчина и бутерброд с пошехонским сыром. Черный кофе покрылся мутной пленкой. Кирилл одним глотком выпил кофе, съел пирожок, бутерброд завернул в салфетку, положил во внутренний карман дубленки про запас, потому что краем уха слышал, как буфетчица, покрутив пальцем у виска, поделилась мнением с кассиршей.

– Кто сюда поедет по такой погоде? Какое питание он наладит? Только обещает народу, а я крайняя буду…

Изучив витрины сувенирных магазинчиков внутри продолговатого здания аэропорта, Кирилл сделал два ипподромных круга по периметру. В поисках тихого местечка прошелся вдоль оконного ряда, поискал среди кресел пустующее, ничего не нашел и от безысходности забился, словно озябший воробей, в нишу между банкоматом и последней ячейкой камеры хранения, где стояла кем-то оставленная металлическая тележка, нагруженная багажом. Он пристроился на нее с краю, облокотился на свою ручную кладь и попробовал немного поспать.

Всякое ожидание тянулось для Кирилла болезненно. Он считал себя типичным представителем нового поколения людей, не знавших времен бесконечных очередей, пустых магазинных полок и ежечасных перекличек по списку желающих приобрести дефицитный товар. Он вырос при изобилии, достаточно некачественном, но легкодоступном, где два человека возле кассы уже складывались в солидную очередь и заставляли нервно дергаться верхнее веко. Он привык жить по предоплате, пользоваться беспроцентным кредитом, в конце месяца получать на банковскую карту кешбэк, билеты покупать через удобное мобильное приложение. И все в его жизни благодаря Нелли давно было удобным, отлаженным, по расходам недешевым. И если имелась бы платная регистрации на рейс, то он без сожаления потратил бы пару тысяч за услугу, лишь бы не стоять в огромной очереди, разделенной синей лентой на узкие проходы.

Это нетерпение, переходящее в болезненную нервозность, проявилось после отмены карантина. Засидевшись дома, Кирилл с удовольствием окунулся в офисное пространство на двадцать пятом этаже бизнес-центра. Небольшое повышение по карьерной лестнице и знакомство с дочерью замдиректора, его непосредственного начальника, совпало странным образом с разницей в три дня, и многие сослуживцы открыто завидовали его удачливости, сопровождая дружеское похлопывание по плечу двусмысленными шутками.

Нелли напоминала куклу. Большую, красивую, но очень дорогую. Говорила она плавно, с легким лондонским акцентом, и это придавало их общению едва заметный заграничный лоск. Несмотря на кукольную внешность – длинные ресницы, треугольный подбородок и пухлые губы бантиком – мозги у Нелли были самые настоящие, финансовые, и во многих вопросах с характерной английской чопорностью проявлялось ее оксфордское образование, и диплом в металлической рамке висел на стене над букетом отточенных карандашей.

Работа складывалась у них в одном направлении, но в разных плоскостях. В финансовом отделе Кирилл контролировал договорные обязательства, следил за сроками контрактов. Нелли пересчитывала затраты, регулировала себестоимость, копила прибыль. Их тандемом были довольны все, и президент компании, и Неллин отец, одним взмахом руки благословивший дочь на столь неравное замужество.

Не откладывая сроки, свадьбу наметили еще летом на двадцать четвертое декабря, совместив семейное торжество с католическим рождеством, чтобы потом, спустя годы, не забыть памятную дату. Еще забронировали отдых на Бали. И к нему прибавили длинные новогодние праздники. В начале февраля молодожены планировали вернуться на рабочие места после медового месяца загоревшие и уставшие от обретенного счастья.

Свадебными хлопотами занималась Нелли. Кирилл только согласно кивал на ее вопросительный взгляд, если от него требовалось решающее слово, и покорно сопровождал невесту на другой конец Москвы ради предварительного осмотра помещения для праздничного застолья. Свадьба готовилась в английском стиле – скромном и дорогом одновременно, ведь скромность с тонким гастрономическим вкусом, как известно, подразумевала и затрат больше, и времени.

Четыре раза Кирилл ездил в Арбатский переулок к портному на примерку костюма, три раза встречался с директором ресторана, и один раз Нелли потащила его к флористу, чтобы выбрать цветовую гамму праздничного убранства.

– Все должно гармонировать в едином стиле, понимаешь? И скатерти, и одежда, и посуда, и цветы. Понимаешь? Это важно!

Он все понимал, во всем соглашался. Его будущий тесть, мягко ухмыляясь в пушистые усы, целовал свою драгоценную дочь в висок и предрекал ей завидное счастье с таким покладистым мужем.

Три дня он сидел в Архангельске ради подписания многообещающего договора, уладил все формальности, по видеосвязи спорные пункты согласовал с начальством, и все три дня Нелли донимала его всякой ерундой. Днем они переписывались, вечером до полуночи обсуждали важные изменения в свадебной церемонии. И чем дольше тянулась подготовка, тем больше возникало мелочных зацепок, которые Нелли отстаивала до хрипоты.

– Нелличка, ты меня любишь?

Кирилл задал этот вопрос совершенно случайно. Вернее, вопрос давно крутился в его голове, а тут нечаянно вырвался.

– Что за глупости у тебя? – взбрыкнулась невеста. – Если не хочешь мне помогать со свадьбой, так и скажи, а зачем с одной головы на другую переносить.

Нелли часто путалась в русских поговорках и пословицах.

– Говорят: с больной головы на здоровую перекладывать.

– По-твоему, у меня больная голова?

– Я так не говорил. Я только хотел узнать: ты любишь меня или нет?

– У меня важный звонок по второй линии. Потом договорим…

Потом Кирилл застрял в аэропорту. В обед Нелли прислала ему два смайлика, три сердечка и жирно-красный поцелуй. «Наверное, любит», – решил Кирилл.

Вообще, откровенного разговора о любви у них как-то не получалось. Первый месяц ушел на знакомство, свидания, театры и концерты. Второй месяц они притирались в постели, по-современному сценарию разыгрывали пылкую связь, но без ревности и душещипательного трагизма. На третий месяц отношений Нелли пригласила его домой на воскресный обед, видимо решила, что пора определиться с выбором. Родителей она предупредила. Встреча прошла на высшем дипломатическом уровне. Правда, мать Неллички весь вечер пыталась вспомнить, кого же напоминает ей Кирилл.

– На кого он похож? – спрашивала у дочери.

– На какого-то голливудского актера черно-белого кино… Какая разница, мама? Я таких мужчин никогда не видела. Красив, правда?

– Сногсшибателен! – изумлялась мать.

О своей внешности Кирилл знал то, что на женщин она действовала завораживающе. Отца он не помнил. Мать вырастила его вместе с бабушкой, но воспитание ему дали самое лучшее, какое только могли позволить себе две одинокие женщины, одержимые одной целью. Бабушка, помешанная на романах Льва Толстого, первая заметила у внука аристократические замашки. Кирилл любил обедать после школы за сервированным столом, прекрасно управлялся со столовыми приборами, просил салфетки, и ел не спеша, за обе щеки не закладывал. С третьего класса он научился утюжить складки на школьных брюках, каждое утро одежной щеткой вычищал пиджак от кошачьей шерсти, каждый вечер начищал туфли гуталином. В десятом классе он перегнал сверстников на целую голову, и худоба его или, как считала бабушка – белая кость, способствовала безупречной осанке, держать которую ему не составляло особого труда. Девчонки оборачивались Кириллу вслед, но дружить боялись. Это оскорбляло.

– Не спеши, Кирюша, – подбадривали две обожающие его с пеленок женщины. – Найдется еще такая, которая хомут на твою красивую головушку набросит. Сам не заметишь, как в кабалу угодишь.

Нелли в своем роскошном твидовом костюме от Диор произвела на родственниц Кирилла неоднозначное впечатление. Бабушке невеста понравилась, а мать высказалась с сомнением:

– Как-то быстро все у вас получилось, Кирюша. И куда торопитесь.

И вот на званом обеде между игрой в бридж и второй порцией коньяка Кирилл, осмелев под Неллиным взглядом, сам попросил ее руки у своего непосредственного начальника. Невеста сияла от счастья.

…Он проснулся резко, словно от хлопка, и мутными глазами огляделся по сторонам. За окном стояла серая мгла, снег валил еще сильнее, а в помещении аэропорта царила гнетущая тишина. Людей не убавилось, но многие, как и он, спали в неестественных позах, скрутившись на плоских креслах в спираль или развалившись на чемоданах. Где-то со стороны слышался приглушенный детский смех, робкие хлопки в ладоши.

Мимо прошлепали детские ботиночки, за ними женские сапожки.

– Мама, скорее, уже началось!

Мальчик бежал, вскидывая вверх руки, женщина едва за ним поспевала. Кирилл из любопытства высунул нос из ниши, чтобы проследить, куда они спешили. Возможно, пока он спал, привезли горячее питание.

В углу, напротив буфета, стояла полукругом толпа, закрывая собой то, что происходило внутри. Мальчишка требовательным рывком раздвинул чужие ноги, словно в заборе отодвинул висящую на одном гвозде доску, и проскользнул внутрь. И тут Кирилл понял, что смутило его в зале ожидания – отсутствие детей. Не было плача, хныканья, резких капризных криков.

Он встал, размял ноги, прошелся в туалетную комнату, где другой мальчик, чуть постарше, дергал ручку кабинки и торопил отца, и тоже куда-то спешил и боялся опоздать.

– Не опоздаешь, – слышалось за тонкой дверью.

– Да, не опоздаешь, а места не хватит, – канючил мальчишка в голубом свитере.

– Хватит тебе места, там для вас тележек накатили…

Кирилла, как ребенка, распирало любопытство. Он ополоснул помятое лицо, подержал над сушкой руки, понежился от теплого воздуха. Узкой расческой подправил волосы на затылке, за ушами, приутюжил заломанную челку. Для утомительного двенадцатичасового ожидания выглядел он неплохо.

Внутри толпы творилось что-то смешное и трогательное. Это он определил по светлым лицам взрослых, плотным полукольцом оцепивших небольшое пространство угла. Угол загораживали две ширмы на колесиках – передвижные доски с объявлениями. Перед ширмами на багажных тележках сидела детвора, кому не хватило места, сидели прямо на полу или на чемоданах. Особо повезло тем, кого родители держали на руках.

Над ширмой происходило представление, самое натуральное. Кукольное. Петрушка в разноцветном колпаке с бубенчиками растопыривал ручки в стороны и громко плакал, стукаясь деревянной головой о край ширмы.

– Ах, бедный я, несчастный! Пропала моя невеста! Ах, горе мне, горе горькое!

К Петрушке приходили по порядку лиса, медведь, волк, полицейский в черном котелке и баба Яга с метлой. Всех интересовало, какое у него горе, и всем Петрушка рассказывал о пропавшей невесте, но в новой вариации. Кирилл понял: актеры за ширмой тянули время. Голоса менялись от пискляво-тонкого до басисто-грубого, и было непонятно – сколько человек на самом деле веселят публику. Ему показалось: не меньше трех.

Петрушкино кривлянье нравилось не только детям. Взрослые между актерскими репликами тоже успевали выкрикивать комментарии, невольно втягивались в творческий процесс.

Обойдя толпу, Кирилл пристроился на пустующий стул возле буфета, откуда хорошо все было видно и слышно. Витрина предлагала чипсы, сладкую воду и соленый арахис.

– Питание вроде обещали, – вежливо обратился он к буфетчице.

– Обещали. Скоро будет, – отозвалась женщина в белом чепчике, выцеживая из кофемашины последние капли.

– Кофе хоть есть?

– Нет. Это артистке.

– Какой артистке? – Кирилл завертел головой по сторонам. – Где?

– Из кукольного театра. Сейчас второй антракт будет. Хоть кофеем ее напою. Бутерброды еще оставила ей. Третий час детей развлекает, родители радуются, на руках готовы носить. А она в перерыв прибежала, чаю холодного глотнула и опять за ширму. Худая, как тростинка, страшно смотреть. Может, колбаски с сыром поест, – буфетчица заглянула под перевернутую тарелку, проверила на месте ли бутерброды, и продолжила. – Я еще утром ее заприметила. Сидела в углу на чемодане, а чемодан большой, мешком обшитый, старый. Такой только в кино увидишь. Сидит, значит, стережет. В туалет не ходит, не ест, не пьет. Потом рейсы отменили, дети закапризничали, рев поднялся. Суета страшная. А она чемодан открыла, на руку куклу нацепила, дети к ней и потянулись… Вот! Родители, те быстро сообразили, чем помочь, мужики тележки организовали, доски от кассы прикатили. Кукольный театр!

Толпа разразилась аплодисментами.

– Антракт пошел! – резюмировала буфетчица.

Чтобы не занимать даром место, Кирилл купил чипсы и газированную воду, и, тем не менее, потянувшаяся в буфет публика смогла оттеснить его к холодильнику с минеральной водой. Разочарованные скудным ассортиментом все брали чипсы с напитками. О горячем питании никто не спрашивал, и так было ясно, что обещанного три года ждут. И тут Кирилл увидел ее.

Тоненькая, на вид почти прозрачная, в растянутой, вязаной крупной петелькой кофте, в потертых джинсах и в летних кроссовках к стойке буфета припала девушка лет двадцати, и по тому, с какой поспешностью продавщица выставила перед ней тарелку с последними бутербродами и подогретую чашку кофе, Кирилл понял, что это и есть та самая артистка в трех действующих лицах, как поначалу ему показалось.

Двумя руками она держала хлеб с колбасой и ела быстро, откусывая невпопад, жуя наспех, пока пуговки серо-голубых глаз сверлили кофейную поверхность чашки. Очередь разделяла их, хотя Кирилл пытался расслышать слова буфетчицы, но девушка отрицательно качала головой, или отчего-то отказывалась, или с чем-то не соглашалась. И все кидала тревожный взгляд через плечо, в угол, где без присмотра остался ее чемодан.

Девушку окружили родительницы, все ей показывали сотовые телефоны.

– Вы только посмотрите, какой успех. Полмиллиона просмотров за два часа!

– Зачем вы это выложили в интернет? – Лицо ее покрылось красными пятнами. – Вы не понимаете, меня будут ругать. От начальства попадет, если Виктор Эдуардович увидит.

«Странная девушка, – решил Кирилл. – Тут слава на пороге стоит во всем блеске, а она боится какого-то Виктора Эдуардовича».

Выпив кофе, артистка так же быстро исчезла за ширмой, как и появилась. Кирилл не успел пробиться за ней через толпу, родительский дивизион плотно сомкнул плечи. Тогда он просунулся между стеной и рядом кресел, туда, где просматривалась неприкрытая щель между ширмой и окном. В отражении черного окна он видел ее спину, вытянутые руки и рядом открытый чемодан на мусорной тумбе.

В чемодане на все стороны были разложены куклы головами вниз. Руки поочередно кидались к чемодану, быстро перекукливались, и через секунду над ширмой показывался новый персонаж. Действие продолжалось.

Третий акт оказался самым интересным. Невесту для Петрушки отыскала баба Яга. Постаралась. Невеста проявляла капризный нрав и желаниями своими измотала Петрушку так, что жениться он отказывался, и вся детвора в один голос уговаривала бедолагу согласиться на счастливый брак. Петрушка с красным деревянным носом спрашивал совета у зрителей:

– Чем вам понравилась моя невеста?

И в ответ летело: красивая, умная, богатая! И только толстый дяденька в первом ряду в одиночку старался перекричать расходившуюся детвору.

– Не соглашайся, Петрушка! Обманет она тебя! Поехали со мной в Новосибирск, там рыбалка, охота. Зачем тебе эта капризная кукла?

Хохот стоял в зале оглушительный. Когда в динамике аэропорта прозвучало приглашение на регистрацию, народ не сразу сообразил, куда его приглашают. Матери похватали детей, отцы растащили багаж, и толпа разбежалась в разные стороны, как на кухне тараканы от неожиданно яркого света.

Кирилл прилип носом к черному стеклу. Действительно, площадь аэропорта под желтыми фонарями поразила его спокойной безмятежностью. Мимо проехал трактор с плоским щитом, расчищая подъездные пути, уступая дорогу торопливым такси. Метель давно закончилась.

В самолете место досталось ему посередине, между толстяком, отговаривающим Петрушку от женитьбы, и другим пустующим креслом возле запотевшего иллюминатора. Вылет задерживали, ждали отстающих, по гостиницам собирали пассажиров, устроившихся на ночлег, потому что раньше утра никто улететь не надеялся.

Стюардессы помогали опоздавшим с ручной кладью, просили поскорее занять места, не стоять в проходе. Женщинам и детям разносили пледы. Пустующее рядом кресло не давало Кириллу покоя. Он знал, что лишних билетов на рейс не было. Ему в последний момент достался «отказник», но возможно, кто-то успел выбраться до метели поездом, и поэтому в самолете есть свободные места, и он рассчитывал после взлета перебраться к иллюминатору, чтобы освободиться от теснения грузного тела соседа с легким перегаром.

Ожидание сменилось монотонным ревом. Запустились двигатели. Кирилл вспомнил о Нелли, вспомнил, что забыл отправить ей последнее сообщение перед вылетом.

– Извините, не могли бы вы меня пропустить.

Не отрываясь от смартфона, он вжался в спинку кресла, подтянул ноги, и что-то эфемерное в темной курточке просочилось мимо него, заняв место у окна.

«Нелли, дорогая! Вылет разрешили. Лечу к тебе на крыльях любви».

Банальная фраза Кирилла не смутила. Невеста его как раз любила что-то подобное. Со спокойной совестью он выключил телефон, и в надежде отоспаться за два часа полета положил под голову скомканный шарф, выбрал наиболее комфортное положение своего не в меру длинного тела для среднестатистического объема посадочного кресла и с умиротворением закрыл глаза…

Софье не повезло дважды. Первый раз, когда заболел главный костюмер Иван Зиновьевич, и вместо него на реставрацию Петрушу пришлось везти ей, а второй раз, торопимая частыми директорскими звонками, когда из-за срочности она взяла билет на самолет вместо привычного поезда.

Директор театра Виктор Эдуардович вчера вечером ей звонил и твердо дал понять, что Софья подвела не только лично его, но и всю кукольную труппу, потому что из-за ее медлительности и неумения предвидеть очевидный факт плохой погоды, гастроли в Японию были под угрозой срыва, а это, выражаясь словами Виктора Эдуардовича, выливалось театру в приличную неустойку.

Больше всего на свете Софья боялась навредить любимому искусству. Проработав пять лет в театральной мастерской под родительской опекой Ивана Зиновьевича, прародителя большей части кукольного семейства и по совместительству добродушного волшебника, в руках которого оживала всякая деревянная чушка, Софья, пропитавшись стойким лаком, искромсав сотню метров атласной ткани и перевязав тысячи клубков нити, и сама кое-что смыслила в кукольном мастерстве, и сама кое-что умела творить за спиной Виктора Эдуардовича.

От архангельского реставратора-кукольника, лучшего во всей стране, она везла еще семь кукол, но Петруша по оценке театрального ревизора и согласно госстраховки, хранившейся в сейфе бухгалтера, стоил половину театра вместе с гаражными пристройками. Софья страховой документ не видела, но по достоверным рассказам лиц, ознакомленных с директорским приказом о сохранности куклы, знала точную цифру оценки – четверть миллиона долларов.

Петруше насчитывалось сто сорок два года, по архивным документам он выходил членом императорской семьи, дареный юной княжне Марии на пятилетие. Историю послереволюционных скитаний удивительной куклы хорошо знал Иван Зиновьевич, долгое время искавший в пыльных архивах упоминание императорского подарка. И нашел его во Франции в частной коллекции одного разорившегося фабриканта. Выкупил за копейки, привез домой, в Россию, и подарил театру.

Сначала Петрушку хранили в небольшом музее при театре, в стеклянном ларце в углу просторного фойе для обозрения публики. Потом решили принять в труппу, подобрали репертуар и вывели на сцену. Озорной характер Петрушки детворе понравился. И с тех пор стал он любимцем зрителей, во всяком случае, спектакли с его участием собирали полный зал.

Кукла была сделана старым французским мастером на века, но лак на горбинке деревянного носа иногда лупился, как скорлупа вареного яйца, и приходилось раз в два года накладывать неугомонному Петруше лакированный макияж.

Из всей труппы одна Софья звала куклу в мягком склонении, обращаясь с ней, как с маленьким ребенком.

– Зачем ты сегодня вылез из чемодана? Кто тебя просил? Было строго-настрого велено: доехать без приключений… Не надо оправдываться, я была там и все видела собственными глазами. Да, дети плакали, но можно было пересидеть или переждать в камере хранения… Согласна, чемодан в ячейку не поместился. Это, по-твоему, оправдание? Теперь видео гуляет по интернету… Откуда мне знать, смотрел его Эдуард Викторович или нет? А если смотрел, знаешь, что нас ждет? В лучшем случае увольнение. Нет, тебя не уволят, конечно! На тебе держится репертуар театра, а меня запросто уволят, на мне держаться нечему… Ты будешь скучать? Очень мило!

Кирилл сквозь дремоту едва прислушивался к разговору. Он все не мог понять, с кем ведется диалог, потому что ответов не слышал, но связи во время полета не было, и этот немаловажный факт почему-то его беспокоил.

– Почему ты думаешь, что я тебя не люблю?

На этой фразе Кирилл проснулся окончательно и, не открывая глаз, внимательнее прислушался к женскому шепоту.

– Ты такой же эгоист, как и все мужчины. Новый год ты будешь встречать в Токио, рождество в Торонто. У тебя на полгода вперед расписаны гастроли. Нет, раньше августа мы не увидимся. Ты будешь скучать? Правда?.. Все равно это ничего не меняет. Мне скучать не придется. Ты же знаешь, Ивану Зиновьевичу одному не справиться с цыганским хором, одни бусы и монисты чего стоят! Где я буду встречать Новый год? На работе, конечно, с Иваном Зиновьевичем. В обед попьем чаю с яблочным пирогом, он угостит меня домашним миндальным печеньем. Потом в семь часов вечера с подругой пойдем на каток. Потом зайдем в кафе. Знаешь, которое на втором этаже универмага? Там продают изумительные эклеры… есть хочется. Ты не голоден, Петруша?

Кирилл медленно открыл правый глаз. Над его головой вверху горели тусклые лампочки, основной свет в салоне самолета давно погасили. Уставшие от долгого ожидания пассажиры спали. Стюардессы вместо ужина разнесли желающим минеральную воду и сухпаек.

Боковым зрением Кирилл зацепил необычный предмет, похожий на сову, завернутый в черную бархатную пелерину. Сходство дополнял большой красный клюв, блестевший на горбинке свежим лаком в приглушенном свете. Голова поворачивалась то в одну, то в другую сторону, и Кирилл заметил еще колпак темно-зеленого цвета с помпоном на конце, но был не уверен.

На какое-то время голос затих, и Кириллу показалось, что спутница его заснула. Справа прямо под ухом раздавался неприличный храп соседа. Кирилл сменил положение, привалился на левый бок, ноги вытянул под переднее кресло, но узость пространства ограничивала колени. Кирилл снова провалился в беспокойный, чувствительный сон.

– Не смотри на него!

От резкого шепота он вздрогнул.

– Я вижу… Нет, не думаю. Почему похож на артиста? Обыкновенный молодой человек. Да, лицо красивое, черты правильные и пропорции хороши… Не придумывай, Петруша. Сравнивать его с Давидом Микеланджело неуместно. Почему я злюсь?.. Он мне тоже понравился, еще в буфете.

Тут шепот затих до самой низкой ноты, раздвоился, и послышалась какая-то недвусмысленная возня.

– Перестань, пожалуйста, это неприлично. – И через время. – Лучше давай позовем стюардессу и попросим что-нибудь, печенье, например, или простого хлебушка.

И тут Кирилл вспомнил о своем бутерброде.

– У меня есть хлеб с сыром. Хотите?

Он открыл глаза и опешил. В дюйме от его носа в воздухе висел красный нос с круглыми, на выкате глазами, а рот с деревянной нижней губой был откровенно открыт, язык держался на ниточке. Несколько секунд ушло на осмысление происходящего.

– Это нормально, что он на меня пялится?

Петрушка ойкнул натуральным мужским голосом, подобрал губу с языком и забился под мышку соседки.

– Вы его напугали.

Слова прозвучали так обыденно, словно разговор шел о живом существе.

– Это кукла, – возразил Кирилл.

– Это Петруша! Он добрый, славный и красивый.

На счет красоты Кирилл мог поспорить, а другие перечисленные качества оспаривать постеснялся, чувствовал: спор может проиграть. Что-то предостерегло его во взгляде серо-голубых глаз. И еще чуть заметная смешинка в уголках подрагивающих губ, и нежный пушок завитых волос над прямым лбом, и усталость под глазами с припухлыми веками, – все выражало немой протест.

– Вам бутерброд на двоих поделить? – Кирилл развернул промасленную салфетку.

– Спасибо. Куклы хороши тем, что не знают чувства голода, но все понимают и чувствуют не хуже людей.

– Мне понравилось ваше выступление в аэропорту. Правда. Круто на самом деле. Вы одна целый день развлекали детей, устали… Вы бы поспали, а я постерегу вашего Петрушку.

Кукла даже не пошевелилась.

– Я боюсь летать. – Софья растягивала удовольствие от бутерброда. – Петруша помогает не думать о полете. Возможности попрактиковаться в кукловодстве у меня небольшие, зато мне нравится детский смех. Дети такие счастливые, когда улыбаются. Вы замечали? Ой, я все съела и с вами не поделилась. Вы не обиделись? У вас несчастный вид.

– Это почему? – Кирилл развернулся в кресле, чтобы лучше разглядеть собеседницу. – Вы не очень-то любезны. Я вас бутербродом угостил…

– Все-таки вы обиделись, а зря.

Из-под рукава кофты показался любопытный красный нос, который Кирилл принял за совиный клюв. Петруша осторожно переместился на подлокотник, склонил голову на бок, одним глазом внимательно всмотрелся в лицо попутчика и перебрался на мужскую коленку, свесив красные сапожки.

– Он вас простил.

– Я так и понял, – Кирилл подтянул ноги, выпрямил, насколько мог, спину. Разговор, по-видимому, предстоял серьезный. И тут Петруша заговорил самым натуральным неокрепшим голосом подростка.

– У тебя дети есть?

От такой наглой фамильярности Кирилл рассмеялся.

– Нет, – догадался Петруша. – А чего тянешь?.. Жена есть? Нету. Совсем плохо тогда. Даже по статистике женатики дольше живут, и детишки здоровья прибавляют. Не знал разве? От родительских обязанностей у людей лучше активизируются… как их там, Софа, как у людей называются процессы в голове?

– Нейроны головного мозга, – подсказала Софья шепотом.

– Вот, слышал, какое слово умное? Нейроны! Да и вообще с детьми жить веселее. Ты с кем живешь?

– С невестой, – Кирилл старался говорить серьезно, но смех его распирал все больше и больше.

– С невестой? – Петрушка перекинул ноги через колени собеседника и сидел уже уверенно, заправски болтая сапожками. – С невестой это хорошо. Это правильно. И свадьба скоро?

– Через две недели.

– Ничего себе девки пляшут! Настоящая свадьба? С тортом, гостями и подарками? Повезло тебе, чувак! Невеста красивая?

– Красивая, – подтвердил Кирилл.

– Поняла, Софа? У нас тут жених нарисовался! А почему несчастный такой?

– Не знаю, – Кирилл принял условие игры. – Обязательно быть счастливым?

– Всенепременно!

– А что такое счастье?

– Софа, – Петрушка продолжал болтать сапожками, – такой большой мальчик, а не знает, что такое счастье. Это проще простого, чувак! Сто кило мороженого, сто кило конфет и не ходить на работу. Вот счастье!

Петрушка так потешно причмокнул деревянной губой, что Кирилл не выдержал, прыснул от смеха. Рядом проснулся сосед. Чтобы не вовлекать в разговор третье слегка нетрезвое лицо, Софья спрятала куклу под мышку. Дальше летели молча. Времени оставалось совсем немного. Когда объявили о посадке, руки их нечаянно встретились, и теплая тяжелая ладонь осторожно сжала холодную узкую с синими прожилками вен.

– Спасибо, – Софья закрыла глаза, зашептала сохранную молитву.

Кирилл с удивлением заметил, что она молится и не стал мешать.

После посадки самолета толпа развела их в разные стороны. Возле трапа Софью встречала легковая машина и двое мужчин, причем один из них, низкого роста, в драповом пальто, вцепился ей в куртку, жестикулируя на ходу свободной рукой и тряся кулаком перед ее носом. Виктору Эдуардовичу весь вечер знакомые присылали видео из интернета с выступлением Петрушки, стоимость которого занозой засела в директорской голове. За два часа ожидания перелета Софьи валерьяны с коньяком он выпил намного больше, чем за все театральные комиссии худсовета.

– Сам, сам виноват! Не надо было тебя одну отпускать с этим чемоданом. Сэкономил старый дурак на охранном сопровождении. Но погода-то как подвела. Просто апокалипсис, честное слово… Софа, я не сержусь, девочка моя, боже упаси. Ты молодец, понимаешь! Такую рекламу провернула в аэропорту. Три миллиона просмотров, Софа! Успех, полный успех…

На Неллину квартиру Кирилл добрался в три часа ночи. Аккуратно открыл замок. Спальня оказалась пустой, на столе лежала записка с глупыми извинениями, в углу широкого коридора его ожидала спортивная сумка с вещами.

«Прости, мы поторопились». Означало ли это полный разрыв или просто женская непредсказуемость решила взять дополнительное время для раздумий – Кириллу почему-то было безразлично. В пустой квартире он решил остаться до утра. В кухонном шкафу отыскал остатки коньяка, зачем-то два раза осмотрел пустой холодильник, хорошо зная, что ничего в нем не найдет. Нелли готовить не любила. Устроившись напротив окна в удобном кресле, он просчитал все плюсы и минусы несостоявшейся свадьбы, равно как и несостоявшегося счастья, неощутимого по многим причинам, хотя главная причина была одна.

Понимая, что уснуть не удастся, Кирилл взял в руки телефон полистать новостную ленту. И вдруг промелькнул знакомый красный нос. Удивительное дело – его томительное ожидание в аэропорту продолжилось. Нетерпение толпы, детский смех, громкие выкрикивания заглушали слова Петрушки, но, несмотря на плохую съемку, Кирилл отчетливо слышал интонацию главного героя: где моя невеста, вы не видели мою невесту? И тут же: и зачем тебе эта капризная кукла?

На следующий день в кабинете начальника, отчитавшись по командировке, он выслушал несвязное объяснение Неллиного отца. Самой Нелли на работе не оказалось. Складывалось впечатление, что она сознательно избегает встречи. После обеда Кирилл написал заявление на увольнение.

В отделе на него смотрели с нескрываемым интересом, пока Кирилл складывал личные вещи в коробку, наводил порядок на столе. Максим из отдела продаж, единственный друг в этой фирме, донимал вопросами.

– Не дури, брат. Зачем сразу увольняться? Вы с ней в разных кабинетах сидите, можете вообще не встречаться. Потом конец года. Где ты сейчас работу найдешь? А нам премию обещали, деньги нелишние…

– Вот ты знаешь, что такое счастье, Макс?

– Причем здесь это?

– А притом. Вот ты на работу каждый день ходишь, премию ждешь и думаешь, что счастье когда-нибудь наступит, глобальное счастье, которое ты сможешь почувствовать, так?

– Не уверен, но, наверное, так.

– На самом деле все просто, Макс. Как сказал один мой хороший знакомый: счастье это сто кило мороженого, сто кило конфет и не ходить на работу.

Ему покрутили у виска, Кирилл звонко расхохотался.

Он не мог объяснить своего радостного настроения. Та легкость, которая несла его на невидимых крыльях, появилась еще в самолете от прикосновения узкой ладони. И еще Кирилл знал точно, что в новогоднюю ночь в семь часов вечера пойдет на каток, чтобы в толпе празднующих отыскать ту, с которой ему легко будет все разделить пополам, как бутерброд с пошехонским сыром.

Счастье

Счастье падало с неба. Легкое, пушистое, волшебное. Все думали, что это снег, а это было счастье.

Ворона недовольно стряхивала его с оперения, протяжно каркала и с высоты фонарного столба косилась на серую мглу. Дворовые псы гремели цепями, равнодушно зевали теплым паром и в ожидании сильного мороза подергивали костлявыми боками. Хитрые коты еще в вечера забились в пазухи дровницы, и выманить их оттуда даже кусочком колбаски было совершенно невозможно.

Одна Лялька радовалась снегу, подставляла розовый язык навстречу холодным хлопьям и ловила счастье. Укутанная в пуховой платок, в материнских рукавицах, в валенках на шерстяной носок она стояла посреди двора и самовольничала. Шарф, так заботливо повязанный бабушкой на пол-лица, Лялька сдвинула на подбородок и полной грудью вдыхала колючий воздух.

Счастья было много. Оно падало и падало. Мимо высокого забора проехал трактор с белой шапкой на кабине, за ним школьный автобус с запорошенными окнами. Соседский мотоцикл Лялька не увидала, но определила по звуку. Все куда-то спешили, бежали и счастья упорно не замечали. Дед Лялькин над ним поглумился еще до рассвета, когда взялся за лопату и от крыльца раскидал дорожку до калитки и к сарайчику, где на теплой подстилке нежилась покатыми боками коза Манька, будучи на сносях нагло пользуясь привилегиями.

В этот ненастный день и Ляльке свезло. В детский сад ее, как обычно, не отвели. Мать засветло убежала на ферму, дед едва спину разогнул после лопаты, отлеживался на теплой печке, а бабушка, оставшись одна на хозяйстве, о внучке даже не вспомнила. По всем статьям выходило Ляльке непредвиденное счастье.

Ближе к обеду солнце разорвало серую пелену. Снег потяжелел, просел и поддался рукоделию. До поздней зари, пока мать не вернулась с работы, Лялька лепила из счастья снеговика. Вымокла вся, изгваздала пальтишко с валенками и розовощекая смиренно принимала за ужином выговор.

– Нет бы бабушке помочь, в хате подмести, кур покормить, так лучше в снегу валяться весь день. Глянь, с пальто лужа натекла, валенки насквозь мокрые.

– Так снег же первый, – оправдывалась Лялька, косясь в сторону.

– И что? Эка невидаль! Зима впереди. Еще успеешь на снег насмотреться, еще весны будешь ждать, солнышка выглядывать…

После ужина Лялька подсела к запотевшему от печного тепла окну. Снег повалил с новой силой, но другой – тяжелый, мокрый. И даже такому избытку Лялька продолжала радоваться, зная, что возле сарайчика за дровницей живет теперь у нее снеговик – черные угольки вместо глаз, руки-палки, а нос самый настоящий морковный. Пока бабушка в обед у печи возилась, Лялька ту морковину в сенцах из ящика вытащила и страха не почувствовала, только уговаривала себя: «Пусть ругает, а без носа снеговику нельзя».

Ночью снился ей удивительный сон, будто катится она со снеговиком на серебряных санках с ледяной горы и летит, отрываясь от земли, прямо в небеса, в огромное красное солнце.

Утром, сидя перед тарелкой с манкой, Лялька глотала слезы, а проглотить ложку каши у нее не получалось. Горло пекло, словно горячий шар в нем застрял – ни выплюнуть, ни проглотить. Мать с бабушкой поохали, похлопотали вокруг болезненной и решили везти ее в райцентр, в больницу.

На дедовском «запорожце» укутанная в теплое одеяльце ехала Лялька как принцесса в серебряной карете. Мимо проплывали березки в кружевной бахроме, провода тянулись провисшими нитями, сверкая в лучах утреннего солнца, и казалось, что сон продолжался наяву, только еще лучше и правдоподобнее.

В больнице под местным наркозом гнойные воспалившиеся гланды вырезала врач с мягкими, теплыми руками. Лялька врачебных рук не боялась, а боялась материнского наказания. Но врач настоятельно советовала долечить горло мороженым. Виданное ли дело – посреди зимы мороженым угощаться!

И мать, не посмев противиться врачебному предписанию, купила три шарика – клубничный, ванильный, ореховый.

Столько счастья Ляльке еще никогда не выпадало.

Краснодар, 2024г.