Читать книгу: «ОНО Внутри: Кровать»

Рассказ

За спиной лязгнул замок, отрезав лестничный холод. Данил прижался лбом к крашеному металлу и прикрыл глаза, считая удары сердца. Раз, два, три... Тишина квартиры обрушилась на плечи бетонной плитой.

Родители ушли. На день, на неделю — он не знал. Мать буркнула про макароны, не обернувшись, и от её сиплого голоса веяло пустотой. Отец молча вывалился за порог, оставив кислый запах пота и табака.

Сколько они будут «на выходных»? Пока не кончатся деньги? Пока не кончится водка? Данил давно не строил иллюзий.

Он отлип от двери и пошёл по привычному маршруту. С детства усвоенная привычка: обход территории. Кухня — конфорки выключены. Комната родителей — окно заперто, шторы задёрнуты наглухо. Соседи не должны знать, что ребёнок снова один. В гостиной он замер у балкона. Внизу, на сером асфальте, орали пацаны. Рыжий, в закатанных джинсах, звонко рассмеялся, и этот звук царапнул Данила изнутри. Он отпрянул в тень.

Не высовывайся.

Обычные дети. У них есть родители, которые звонят в полицию, если синяк слишком заметен. У него — только эта квартира-склеп и приказ не выходить. Домашнее обучение, мать его. Два года без школы, без улицы, без голосов, кроме тех, что орут на кухне.

Данил запер балкон и пошёл к себе. Сердце кольнуло, когда взгляд упал на кровать. Под ней было темно. Всегда темно. Он быстро отвёл глаза. Не сейчас. День — это безопасное время.

На ужин были макароны с тушёнкой. Тушёнка отдавала железом, макароны слиплись в серый ком, но Данил ел механически, глядя в запотевшее окно, за которым сумерки превращали двор в размытое месиво. Радио на подоконнике шипело помехами; чей-то далёкий голос обещал на завтра дождь. Данил выключил приёмник, и тишина стала звенящей.

Пора было готовиться.

Сначала — баррикада. Старый венский стул, с торчащим поролоном, он вклинил спинкой под дверную ручку. Подёргал. Дверь скрипнула, но не поддалась. Хорошо. Следующий слой обороны — мука. Встав на колени, Данил аккуратно, словно проводя ритуал, очертил кровать ровной белой линией. Теперь ни одна тварь не подберётся незамеченной.

Фонарик он сунул под подушку — тяжёлый, с тугой резиновой кнопкой. Последним штрихом стал кухонный нож на полу у изголовья. Длинное лезвие тускло блеснуло в свете одинокой лампочки.

Данил лёг, не выключая свет. Сетка прогнулась с привычным скрипом. Он смотрел в потолок, на плафон-тюльпан, полный дохлых мошек, и слушал, как в стенах гудит вода в трубах. Или не вода? Он приказал себе не думать. Нужно просто уснуть.

Сон утянул его в чёрную, вязкую пустоту.

Проснулся он от скрежета.

Тихий, ритмичный звук. Словно кто-то медленно водил ногтем по дереву. Вжж-вжж-вжж. Пауза. Вжж-вжж-вжж.

Звук шёл снизу.

Глаза Данила распахнулись. Свет не горел — то ли перегорела лампочка, то ли её выключили. Он лежал, парализованный, и чувствовал, как сердце колотится где-то у горла. Пальцы вцепились в одеяло. Воздух стал плотным, спёртым, и к запаху пыли примешался новый — сладковатый, влажный, как из сырого погреба.

Скрежет повторился. Громче. И к нему добавилось тихое, булькающее дыхание — прямо под ним, в сантиметрах от провисшей сетки.

Оно здесь.

Данил заставил себя дышать. Медленно. Рука скользнула под подушку и сжала холодный корпус фонарика. Нужно проверить. Он знал, что нужно, даже если каждый инстинкт кричал об обратном.

Он резко сел — кровать отозвалась оглушительным скрипом. Дыхание внизу прервалось. Босые ступни коснулись ледяного линолеума. Он нажал кнопку.

Луч вспорол темноту, выхватив этажерку, закрытую дверь, нож на полу. А потом он направил свет под кровать.

Сначала была мука — белая, нетронутая. А потом, в самом углу, где тень была гуще, он увидел их. Два белёсых пятна. Они не отражали свет, а впитывали его, как промокашка. Глаза без зрачков, без век, два мутных сгустка нечеловеческого голода. Они смотрели прямо на него.

А следом — пальцы. Длинные, серые, с суставами, вывернутыми под немыслимыми углами. Их было слишком много. Они скребли половицу, оставляя глубокие борозды. И когда свет полностью осветил их, пальцы замерли.

Тишина стала абсолютной.

Данил не мог пошевелиться. Крик застрял ледяным комом. Он смотрел в эти бельма, и в голове билась одна мысль, ясная, как сирена:

Оно знает, что я его вижу. И больше не прячется.

С животным воплем он рванулся обратно, вжался спиной в стену, подтянул колени к подбородку и направил дрожащий луч на щель между полом и покрывалом. Ни скрежета, ни дыхания. Но он знал — оно слушало. Ждало.

Он просидел так до рассвета, сжимая фонарик и нож. И только когда серый свет затопил комнату, превратив монстров в обычную пыль, он смог пошевелиться.