Цитаты из книги «Остановите самолет – я слезу (сборник)», страница 2

Вы не знаете, что такое историческая родина? Сразу видно, не еврей.

Любой советский еврей -- сионист или антисионист, коммунист и беспартийный,

идеалист и спекулянт, круглый дурак и почти гений -- уж что-что, а что такое

историческая родина, ответит вам даже в самом глубоком сне.

И он, и я не пошли в гору после войны, не кончали институтов, а взяли в руки ремесло, чтоб иметь кусок хлеба: он стал ржавые трубы чинить и замки в двери вставлять, а я волосы стричь и бороды брить. Пролетарии неумственного труда.

Что? Курить? Не курю. Ради Бога. О-о! "Тройка"! Отличные сигареты. Отечественные. Дым? Не мешает. Наоборот, как это у наших классиков? "И дым отечества нам сладок и приятен".

Единственное, к чему я не мог привыкнуть и мучился, пока не умерла ее

мама Циля Моисеевна, а племянница Розочка кончила институт и распределилась

на полуостров Канин Нос, так это спать с женой в постели, когда в этой же

комнате находятся еще две взрослые женшины.

Нашу супружескую кровать, -- должен заметить, оглушительно скрипучую,

-- от кровати мамы отделял шкаф, поставленный посреди комнаты. От Розочки мы

отгородились ширмой. Вы себе можете представить это удовольствие! Во-первых,

лежишь долго в темноте и не дышишь, как будто ты в засаде в тылу противника.

Часами. И когда уже казалось, что все в порядке, стоило моей жене

попробовать обнять меня, -- сам я первым начинать не отваживался, -- как

сразу нападал приступ кашля на Цилю Моисеевну, а Розочка начинала так

страстно вздыхать, что я начисто лишался мужских качеств.

А утром мы все четверо вставали разбитые, не выспавшиеся, с таким

лицами, будто провели непристойную бурную ночь, и старались не смотреть друг

на друга.

Как вы помните, а мне тоже память не изменяет, революцию большевики в семнадцатом году сделали, посулив народу уравнять бедных с богатыми. Народ, конечно, обрадовался - думал, всех бедных сделают богатыми, то есть как поется в партийном гимне: "Кто был никем, тот станет всем". Вышло же наоборот - все стали бедными, на этом и уравнялись.

...не читать Ильфа и Петрова мог только босяк или полоумный, ибо неграмотность в СССР поголовно ликвидирована.

прямо на собрании. А на столе у парторга осталась

Я не хочу, чтоб над моей могилой давали прощальный салют ружейными

залпами и чтоб, как говорится, к ней не заросла народная тропа. Не надо!

Ради Бога! Дайте мне зарыться поглубже в мою могилу, и не слышать и не

видеть, как сходит с ума этот полоумный мир.

Это была былина, и называлась она хорошо и просто: "Плач русской тёщи по еврейскому зятю, абсорбированному в Израиле".

По пьяной лавочке, а часто и натощак, с похмелья, Коля обожал съездить по уху своей жене Клаве, а при удачном попадании, засветить ей фонарь под глазом. Делал он это не таясь в своей комнатке, а в общей кухне, всенародно. Однажды соседи не стерпели, -- уж очень они жалели Клаву, -- и сбегали за участковым. Милиционер, увидев распростертую на полу кухни Клаву, грозно подступил к Коле. Соседи во всех дверях и углах замерли от сладкого предвкушения: ну, голубчик, не миновать тебе тюрьмы.

А Коля не только не струсил. Наоборот. Строгим стал, серьезным. Взял милиционера под локоток, подвел к газовой плите, поднял крышку над кипящей

кастрюлей.

-- Понюхай, -- говорит, -- чем она меня кормит. Милиционер понюхал, и его перекосило.

-- За такое, -- говорит, -- убить, и то мало. Правильно учишь, товарищ.