Читать книгу: «Без оглядки на богов. Взлет современной Индии»

От издателя

Издательство «Мысль» выпускает в серии «Международные отношения» проекта ИРИСЭН книгу британского журналиста Эдварда Льюса «Без оглядки на богов: взлет современной Индии», ставшую одной из самых известных работ западного автора, посвященных этой уникальной стране.

Поразительный экономический подъем Индии, произошедший за последнее десятилетие и сопровождавшийся укреплением ее позиций на международной арене, вызывает большой интерес в России и других странах бывшего СССР. Каким образом бедная страна, которую еще лет двадцать назад никто не принимал всерьез в качестве экономического игрока, смогла в короткое время приобрести заметное влияние на процессы, происходящие в мировой экономике? Каким образом удается сохранять государственное единство нации со столь пестрым этническим, религиозным и кастовым составом населения? Как в этих условиях получается сохранять подлинную, а не декоративную демократию? Каким образом на протяжении нескольких десятилетий Индии удается избегать большой войны со своими беспокойными и не слишком дружелюбными соседями? Каковы перспективы отношений этой страны с пока доминирующей сверхдержавой – США, и почему американский истеблишмент, столь ревностно отстаивающий принцип нераспространения ядерного оружия, весьма снисходительно относится к индийским разработкам в этой сфере? Каковы сравнительные преимущества и слабые стороны Индии и Китая в экономическом соревновании друг с другом? Какова индийская философия внешней политики и как она меняется в современных условиях? На эти и на многие другие вопросы читатель найдет ответы в этой книге, и даже если эти ответы не покажутся вполне удовлетворительными, книга по меньшей мере даст серьезную пищу для размышления.

Некоторые аспекты индийского опыта модернизации, несомненно, представляют особый интерес для других стран, проходящих аналогичный путь, пусть и с других стартовых точек. Такие темы, как протекционизм и односторонняя либерализация внешней торговли, избыток государственного регулирования бизнеса, эффективность административного управления и государственного аппарата, коррупция и клиентелизм, принципы управления и подбора сотрудников в новых предприятиях, работающих на глобальных рынках и многие другие не оставят равнодушными российских читателей.

Долгое время Индия была важнейшим партнером СССР, а затем и России на международной арене. Скорее всего так будет и впредь. И как бы ни сложилась дальнейшая судьба мирового сообщества, можно с высокой долей уверенности предположить, что Индия будет играть в нем ключевую роль. Поэтому знание и понимание этой страны совершенно необходимо всем образованным людям в России и в особенности тем, кто будет принимать участие в выработке политических решений в будущем. Поэтому Редакционный совет ИРИСЭН был единодушен в выборе книги Эдварда Льюса для издания в рамках своего издательского проекта.

Валентин ЗАВАДНИКОВ

Председатель Редакционного совета

Декабрь 2009 г.

Предисловие

Эта книга не о любви к культуре и древностям Индии. Я прочел слишком много славословий Индии, написанных иностранными авторами, чтобы пытаться встать в этот и без того длинный ряд. Моя книга об изменениях в политико-экономическом и социальном устройстве страны, будущая жизнь которой будет оказывать все большее влияние на весь остальной мир. В своих статьях об Индии в Financial Times я обычно придерживался отстраненного и обезличенного журналистского стиля. Эта книга написана иначе – по большей части от первого лица. Некоторые ее страницы носят критический характер, причем порой резко критический. Трудно наблюдать и описывать функционирование политической, экономической и правовой подсистем Индии, не впадая порой в гнев при виде бездумной растраты жизненных возможностей сотен миллионов индийцев, до сих пор живущих в условиях отчаянной бедности. Уровень их жизни растет – пусть и недостаточно быстро, но растет. Замечу, что трудно не впасть в отчаяние еще и оттого, что множество иностранцев и индийцев все еще предпочитают воспринимать Индию исключительно через призму духовности. Очень много написано о страсти американцев и французов воспринимать себя как нечто уникальное и исключительное (при том что ни те, ни другие не одобряют нищету). Об аналогичной страсти жителей Индии можно написать куда больше.

Но эта книга никогда бы не появилась на свет, если бы я не испытывал чувства восхищения и глубокой привязанности к Индии. За время, что я прожил здесь, Индия дала мне неожиданно много знаний о человечестве и о самой себе. Для меня и для других любознательных иностранцев Индия всегда держала двери открытыми, пусть и вводя порой в заблуждение. За исключением удивительно редких случаев, индийцы были неизменно безгранично добры, открыты, гостеприимны и терпимы к расспросам навязчивого иностранца. Сама того не желая, Индия открыла для меня и то, сколь негостеприимны бываем мы у себя на Западе – и особенно в Британии. Надеюсь, читатель поймет, что критика и привязанность не исключают друг друга. Это поможет читателю прочувствовать развиваемую мною в книге мысль об усилении глобальной роли Индии в первые десятилетия XXI в.

Пять лет я путешествовал по Индии, наблюдал за событиями и расспрашивал людей – первые четыре года в качестве руководителя представительства Financial Times, а потом еще год, работая над книгой, – и крайне редко встречал отказ отвечать на вопросы или предоставить нужную мне информацию. Я взял интервью у сотен индийцев, у некоторых из них по многу раз, так что потребовалась бы особая глава только для того, чтобы привести все их имена. Поэтому в книге я упоминаю лишь тех, кто оказывал мне постоянную помощь, многие из которых стали моими друзьями. За несколькими исключениями, я опускаю имена политиков и бизнесменов, потому что открытость журналистам естественна для их профессиональных занятий. Но я хотел бы выразить свою глубокую признательность Шанкару Ачарье, Свами Агнивешу, Монтеку и Ишер Ахлувалье, Мани Шанкар Айару, Сохайлу Акбару (и его чудесным родителям в Аллахабаде), Анилу Амбани, Канти Байпаю, Санье Бару, Рахулу Беди, Ягдишу Бхагвати, Суржит Бхалле, Удаю Бхаскару, Кирану Бхатти и Аслам Хану («Карену и Исламу»), Фархану Бохари, Майклу и Дженни Картер, Раму Чандре («Голу»), Викраму Чандре, Виджаю Чаутивале, Ашоку Чоугулу, Стиву П. Коэну, Таруну Дасу, Никхил Дею, Джейн Дрезе, Гордону Дагвиду, Вергезе Джорджу, Сагарика Гхошу, Омкару Госвами, Дипанкару и Мале Гупта, Шекхару Гупта, Свапану Дас Гупта, Хусейну Хаккани, Давиду Хаусго, Тони Джесудасану, Прем Шанкару Иха, Виджаю Келкару, Санилу Кхилнани, Садхиндре Кулкарни, Ханифу Лакдавалу, Камалю М., Раму Мадхаву, Мони Малхутра, Харшу Мандеру, Ашоку Мехта, Пратапу Бхану Мехта, Виноду Мехта, Марли Менон, Хозему Мерчанту и Малавике Сангхви, Анджали Моди, Джайпракаш Нарайну, Сунните Нарайну, Кишану Неги, Нандану Нилеками, Т. Н. Нинану, Удиту Раджу, Н. и Мариам Раму, Махешу Рангараджану, Аруне Рой, Раману Рою, Радждипу Сардесаю, Навреджу Сарна, Реси Шаферу, Сахелю Сету, Джотирмайа Шарму, Аджа и Соню Шукла, Аруне Сингха, Малу и Теджбира Сингха, Н. К. Сингха, Эшли Теллиса, Карен Тапар, Ашурот Варшни и Джорджа Вергезе.

Я хотел бы подчеркнуть мою признательность следующим лицам, которые любезно выделили время на прочтение рукописи от начала и до конца и исправление фактических и грамматических ошибок: Майклу Артуру, Суману Бери, Рамачандру Гуха, Эндрю Дэвису Шори, Джеки Шори и Кришне Гуха. Мой агент в издательстве «А. П. Уотт» Наташа Фэервезер оказала незаменимую помощь, давала советы и подбадривала меня в ходе сбора материалов и написания этой книги. Чрезвычайно приятной и полезной оказалась работа с редактором издательства Doubleday в Нью-Йорке Крис Пуополо и редактором издательства Little, Brown в Лондоне Тимом Уиттингом. Кроме того, я хотел бы выразить признательность газете Financial Times, которая не только предоставила мне годичный отпуск для сбора материалов и написания этой книги, но и оказалась идеальным работодателем для корреспондента, работающего в чужой стране. Ни одна газета не предоставляет своим журналистам столько свободы и самостоятельности в следовании своим интересам. И она по-прежнему отличается от других изданий тем, что выделяет достаточно места для серьезных статей об Индии. Редакция FT ни разу не попыталась навязать мне свое понимание происходящего. Очень мало изданий, о которых можно сказать то же самое.

Наконец, я признателен родителям моей жены Апарне и Прахладу Бас за то, что они поощряли мой интерес к Индии и щедро делились своими идеями и опытом. Апарна историк и много лет проработала профессором Делийского университета. Прахлад был и остается высокопоставленным чиновником в Нью-Дели. Мало кому из иностранных корреспондентов (или зятьев) удавалось получить подобного рода помощь. Еще я хочу поблагодарить своих родителей, Роуз и Ричарда, которые проявили подлинный героизм, читая все, что выходило из-под моего пера, включая – как выяснилось со временем – мои дневники подросткового возраста, на которых я ясно написал: «НЕ ЧИТАТЬ». Их безоговорочная поддержка – одна из причин того, что я занимаюсь тем, чем хочу. Отчасти эта книга посвящена им. А отчасти она посвящена моей жене Прийе, чья любовь ко мне за время моей работы над этой книгой ни разу не поколебалась и чье терпение лопнуло всего пару раз, когда я повел себя чересчур эксцентрично. Она не во всем согласна со мной, зато споры с ней помогли прояснить и обогатить мои идеи. Она моя жертва и мой сообщник. К тому же Прийя и сама была одной из причин, побудивших меня написать эту книгу.

Введение

Западный наблюдатель воспринимает нашу цивилизацию как сплошную метафизику, подобно тому как глухой видит только движение пальцев пианиста, но не слышит музыки.

Рабиндранат Тагор, лауреат Нобелевской премии по литературе и, наверное, величайший поэт Индии. 1913 г.

Я жил в Индии уже более четырех лет, когда встретил Андре, шестидесятитрехлетнего француза с седеющей гривой волос и страстью к ведической философии.

Было чувство, будто мы встречались до этого много раз. Я ненадолго приехал в Ауровиль, город на юге Индии, основанный в 1968 г. девяностолетней француженкой Мирой Альфасса, которую все называли Матерью. Она назвала город в честь Шри Ауробиндо, одного из самых знаменитых духовных вождей Индии, чья жизнь – от студенческих лет в Кембридже до периода подпольной борьбы с британским колониальным владычеством и, наконец, превращения в мудреца-учителя в чарующем уголке полуострова Индостан – сама по себе заслуживает отдельной книги, а то и двух. Мать, рассказал мне Андре, «покинула свое тело» в 1973 г., через 23 года после ухода Шри Ауробиндо, но, к счастью для пытливого француза, это произошло через несколько месяцев после того, как он добрался до Ауровиля.

С тех пор как Андре перебрался в Ауровиль, город – на самом деле всего лишь большой ашрам – разросся и стал прибежищем для нескольких тысяч людей западного происхождения, вроде моего француза, поглощенных поиском эликсира индийской философии. Большинство их верит, как и Андре, что Индия – страна особая. Она обладает уникальной моральной и духовной силой. Индия, говорил Андре, ключ к выживанию человечества.

Я приехал в Ауровиль, чтобы выяснить, что питает подобную веру в Индию. «Когда живешь на Западе, в Европе, чувствуешь себя полностью потерянным, – говорил Андре, любезно пригласивший меня в свой просторный, чисто побеленный дом. Мы прихлебывали сок гибискуса. – На Западе нужно принадлежать к обществу и следовать определенным правилам. Предполагается, что у тебя дом, карьера, и вся жизнь нацелена на деньги. Индия другая. Индия – уникальная страна, – подчеркнул он, и его поддержали все присутствующие. – Без Индии мир обречен прозябать в нищете материализма».

Андре родился в годы Второй мировой войны и вначале жил как все, не считая того, что ему пришлось отслужить по призыву солдатом в Алжире во время массовых выступлений против французского правления. Однажды в Париже он услышал о конференции, посвященной Ауровилю. К тому времени он был знаком с «Бхагавадгитой» – вероятно, самым популярным индуистским текстом, – и у него имелось кое-какое представление о том, из чего состоит индийская философия. Вскоре после этого он уехал в Индию. До этого момента рассказ Андре был простым и понятым. Но он не объяснил, что именно привлекло его к «Бхагавадгите» и к Индии. «Для меня-то это ясно. Не знаю, что тут непонятного, – возразил Андре без раздражения. – Индия обладает многотысячелетним опытом гармонизации различий и проникновения в единую основу всего сущего. В других странах нет того самого важного, что есть в Индии, и ясно, что за всей пестротой и многообразием жизни стоит духовная реальность, называемая гармонией». У меня, должно быть, был озадаченный вид, потому что Андре счел необходимым подкрепить свою мысль. «Человечество сейчас переживает глобальный кризис, выход из которого может найти только Индия, указав путь к надсознательному существованию (supraconsciousness), объяснив путь перевоплощения и гармонии всего сущего, – пояснил он. – Ни одна страна не приняла бы Ауровиль. Он просто не выжил бы на Западе – там его превратили бы в культ».

Мать хотела, чтобы Ауровиль был чем-то большим, нежели просто культ. Но из всех агиографических описаний ее жизни нельзя понять, какова же она была. О ее жизни рассказывают истории, по невнятице сопоставимые с дельфийскими пророчествами. Родившаяся в Париже в 1878 г. в семье отца-турка и матери-египтянки, Мира Альфаса уже ребенком выказывала склонность к «единству с природой». Не похожая на других детей, она обладала способностью видеть происходящее далеко от нее. Она также могла «разговаривать с духами и существами из потустороннего мира»¹. Смолоду Альфаса принялась без устали путешествовать по разным странам с разнообразными культурами в поиске ключа к пониманию сущности человеческого бытия. В 1916 г. она, наконец, добралась до Индии и встретилась со Шри Ауробиндо, который и дал ответы на ее вопросы. Вместе они создали новое духовное движение, перед которым ставилась задача донести до людей весть о том, что Индия укажет человечеству путь к более высокому уровню сознания – к «супраментализму», по их выражению. В Индии были и другие аналогичные движения, а также личности, подобные Матери. Но ашрам Ауробиндо пустил более глубокие корни.

До встречи с Андре я посетил Матримандир (Храм Матери) – расположенный на возвышении огромный шар диаметром около пятидесяти метров, покрытый золотистыми дисками, похожими на лепестки цветов. Это было необычное зрелище, наводящее на мысли о космическом корабле, изготовленном в Голливуде и приземлившемся в тропиках. На обширном пространстве вокруг храма вы всегда обнаружите два-три десятка человек, которые, укрывшись в тени гигантского баньяна, занимаются йогой на почтительном удалении друг от друга. Большинство из них белые, там могут быть даже один-два человека из Лос-Анджелеса. Две-три тысячи обитателей Ауровиля, съехавшиеся сюда со всего мира, в основном ведут тот же образ жизни, что и Андре. В местном телефонном справочнике множество имен приезжих из России, Южной Кореи, Латинской Америки, Японии и Европы. Мой гид Маноб Тагор, тихий и учтивый бенгалец, исключительно приятный в общении, сообщил, что индийцев здесь куда меньше, чем кажется при перелистывании телефонной книги, потому что многие выходцы с Запада приняли индийские имена. Маноб рассказал, что в детстве его водили посмотреть на Мать. «Она всегда казалась очень спокойной, и мне тоже становилось спокойно, – сказал он. – Это запомнилось больше всего».

Андре спросил, кто я и о чем будут мои вопросы. Я сказал, что я британский журналист, живу в Индии уже несколько лет, а моя жена Прийя родом из Индии. Я хотел понять, почему эта страна столь притягательна для множества иностранцев, чего сам я не чувствую вовсе. Я не сказал ему, что, на мой взгляд, Индия слишком долго изнывает под бременем духовного величия, которое ей столетиями навязывали люди Запада, а индусы, привыкнув к этому, теперь отправляют этот товар назад – с бантиком наверху. Веками, а особенно в период английского колониального правления и после него, многие индийцы привыкли считать, что Индия – единственная метафизическая цивилизация. Для большинства из них такое мнение о самих себе куда предпочтительней того, как их воспринимали многие колониальные правители, пусть и не все. Лорд Маколей, составивший первый в истории Индии уголовный кодекс, с презрением писал, что вся индийская философия и литература не стоят одной полки западных книг. Уинстон Черчилль (и не он один) выражался еще обиднее: Индия – это «скотская страна со скотской религией», и «называть Индию „страной” все равно, что называть „страной” экватор»².

Напротив, движимый столь же эмоциональной, но куда более укорененной традицией, французский романист Андре Мальро написал: «Труднодоступная для нас своей погруженностью в грезы и время, Индия – часть Древнего Востока нашей души»³. Немецкий философ Артур Шопенгауэр был неоригинален, сказав, что христианский Новый Завет, вероятно, пришел из Индии, потому что это самая благородная из известных человечеству цивилизаций⁴. Если выбирать между Маколеем и Мальро или между Шопенгауэром и Черчиллем, естественно предпочесть Мальро и Шопенгауэра. И хотя за последние 250 лет Запад сформулировал немало сбалансированных и научно обоснованных суждений об Индии, взгляды большинства западных обывателей все так же несут следы пренебрежения или романтизма. В значительной мере Индия досталась романтикам. Индийский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике Амартия Сен пишет: «Европейские любители экзотики нашли в Индии армию благодарных слушателей, которые алчут восхвалений в свой адрес, потому что колониальное господство причинило серьезный ущерб их самооценке». Но это относится не только к европейцам или к отдаленному прошлому. В конце 1980-х годов Сен, прибыв в Гарвардский университет, обнаружил, что в знаменитом гарвардском книжном магазине все книги об Индии стояли в отделе «Религия»⁵.

Андре это понравилось бы. Но куда больше меня интересовало, не обусловлена ли для него духовная притягательность Индии ее чрезвычайной бедностью. Любой приезжий замечает, что в Индии глубокая религиозная культура бок о бок соседствует с человеческими лишениями. В Индии священное и мирское всегда неразрывно связаны. Некоторые индийские философы видели в бедности последствия деяний, совершенных бедняками в их прошлых жизнях. Похоже, что учение о реинкарнации помогает не замечать убожества здесь и сейчас. Для некоторых оно даже образует моральное обоснование нищеты. Неужели Андре не задевает зрелище окружающей его бедности? Он взглянул на меня слегка недовольно.

– Индия невероятно богата, потому что только в Индии понимают тщету материализма, – заявил он, и повторял это не раз. Он, должно быть, пытался разгадать, что у меня на уме. В наши дни в Индии явно укрепляется культ богатства. Кажется, за ним теперь гоняется полстраны. Пусть в Индии сегодня появились все эти телевизионные каналы, мобильные телефоны и все привлекательные ловушки современной жизни, но она не погрязнет во всем этом, – настаивал он. – Этого я не опасаюсь. Ведь это Индия.

Сказанное Андре нельзя отвергнуть как эксцентрические грезы хиппи или бессвязные речи адепта секты. Этот француз, глубоко погрузившийся в тонкости «Ригведы», «Упанишад» и множества других индуистских источников, не был хиппи или последователем «культа» или «секты» в обычном для Запада понимании слова – с их фанатизмом, разговорами о Судном дне и оргиастическими измененными состояниями сознания. Большинство ауровильцев, как они себя называют, не пьют алкогольных напитков и не курят марихуану. К тому же от них не требуют присяги на верность каким-либо верованиям или догматам. Но все они, как и множество образованных и необразованных индийцев, верят в то, что в философском и моральном плане Индии суждено сыграть ключевую роль в будущем нашего мира.

Хотя Ауровиль населен преимущественно иностранцами, они разделяют мнения и настроения, распространенные в современной Индии. К тому же значительная часть высказываний Андре, особенно об неотмирности Индии, не вызывала бы возражений на многих вечеринках в Ноттинг-Хилле, на Монпарнасе или в Беверли-Хиллз. Иными словами, романтическое умонастроение все так же царит в головах иностранцев и самих индийцев. Более того, связанные с Индией символы, образы и речевые штампы настолько пронизаны идеей ее принадлежности к иному миру, что даже сознательные попытки отвергнуть их дают порой обратные результаты.

Когда мы расставались, Андре обнял меня и сказал, что любит меня, несмотря на мою национальность. Он примирительно добавил, что вообще-то очень не любит британцев из-за того, что они творили в Индии, и из-за их страсти все делать по своему, вроде левостороннего движения и нежелания присоединиться к европейскому Экономическому и валютному союзу – и к тому же они так высокомерны.

– Индия поможет миру перейти на высшую ступень, – сообщил он. – Каждый должен признать это, даже британец.

Он не мог не вызвать у меня симпатии.

* * *

Лет десять тому назад возник радикально иной образ Индии, во многом подпитываемый ее успехами в информационных технологиях и оффшорных службах обработки телефонных звонков (колл-центрах), а также ростом мировой популярности Болливуда – чему отчасти способствует растущее богатство и влиятельность индийских общин в США, Великобритании и других странах, а также успехом программы создания ядерного оружия, о котором мир узнал в 1998 г. и которому посвящено огромное количество аналитических материалов. Но этот новый образ может ввести в заблуждение точно также, как восприятие Индии исключительно сквозь призму религии. Экономика Индии меняется очень быстро, но природа и масштаб этих перемен порой преувеличивается. Индийцы и сами забыли поговорку: «Цыплят по осени считают». В последние годы в Индии стало обычным делом говорить о стране так, будто она вот-вот обретет статус сверхдержавы.

На Индию можно взглянуть и в другом ракурсе, более показательном и заведомо более информативном, – через призму глубоко укорененной и динамичной политической культуры. В конце 1990-х годов международный медиамагнат Руперт Мердок посетил Индию, чтобы изучить перспективы создания совместного бизнеса в области спутниковых и кабельных коммуникаций. Пообщавшись с руководителями федеральных министерств в столице Индии Дели, он полетел в коммерческую столицу страны Мумбаи, чтобы встретиться с Дхирубхаи Амбани (ныне покойным), владельцем крупнейшей частной компании страны Reliance Industries. Амбани, имевший репутацию самого прожженного и хитрого индийского дельца своего поколения, спросил у Мердока, с кем тот встречался в Дели. Мердок перечислил – премьер-министр, министр финансов и т. п. «М-да, это все правильные люди, – сказал Амбани. – Но в Индии, чтобы чего-нибудь добиться, нужно иметь дело с неправильными людьми»⁶. Он имел в виду коррумпированных политиков (и, возможно, точно таких же чиновников). У неправильных людей в Индии есть хороший шанс оказаться в числе политиков. Но порой в эту сферу попадают и правильные люди, хотя, возможно, не так часто. В ходе президентских выборов 1992 г. Билл Клинтон не уставал напоминать себе, что «все дело в экономике, дурачок», а в Индии чаще всего уместно повторять «все дело в политике, дурачок». Без учета всепроникающей политической культуры и роли государства невозможно разобраться в характере экономических и религиозных изменений в Индии.

В этой книге я хочу дать беспристрастную оценку современной Индии на фоне распространенных ожиданий того, что в XXI веке она обретет статус великой державы. В первой главе рассматривается бурный, но весьма односторонний рост экономики страны. В последующих главах рассматривается вездесущее индийское государство и дается очерк основных политических движений страны. За оценкой крайне неровных отношений Индии с Пакистаном и собственным мусульманским меньшинством следует оценка трехсторонних игр Индии с Китаем и США, от которых зависит развитие мира в XXI веке. Наконец, в книге рассматривается опыт модернизации и урбанизации Индии, выявивший гибкость религиозных ценностей страны, сумевшей адаптироваться к требованиям современного мира. В заключение я рассматриваю проблемы, которые придется решить Индии в ходе ожидаемого всеми возвышения страны в ближайшие годы.

Минуло более двух поколений с 15 августа 1947 г., когда Индия «одним рывком» освободилась от британского владычества. Минуло более двух поколений и с 30 января 1948 г., когда духовный и стратегический лидер партии Индийский национальный конгресс Махатма Ганди был убит в Дели по пути на вечернюю молитву членом радикальной индуистской организации Натхурамом Годзе.

Ганди, чей личный магнетизм позволил успешно поддерживать почти полностью ненасильственный характер борьбы против британского владычества, все так же разделяет индийцев и будоражит их воображение. До сих пор не ослабевает интерес к его преобразующему, а в известном смысле и магическому воздействию на простых людей, к его способности вовлечь в борьбу за свободу массы неграмотного населения. Именно способность Ганди говорить с народом языком народа превратила борьбу за свободу, начатую группой юристов, получивших английское образование, ходивших в костюмах-тройках и мечтавших об «английском правлении без англичан», в массовое движение, охватившее всех индийцев.

Роль Ганди как мастера политической стратегии и тактики хорошо изучена и осмыслена. Куда меньше внимания уделялось влиянию антиматериалистической философии Ганди на развитие Индии после 1947 г. Это влияние во многом сохраняется до сих пор, но вовсе не усилиями тех, кто похож на нашего Андре. Общества чем-то похожи на людей. То, что происходит с ними в период становления, в значительной степени продолжает определять их характер и решения еще долго после того, как те события утрачивают первоначальный смысл. И все же вернись Ганди в сегодняшнюю Индию, многое из увиденного поразило бы его до глубины души.

В начале XXI в. Индия все более превращается в страну уверенную в себе, материалистическую и глобализованную. В 1991 г. Индия резко сменила курс экономической политики, отказавшись от установленной после обретения независимости жесткой системы контроля и разрешений, известной как «License Raj» («владычество лицензий»). Это положило начало экономическому подъему Индии. Страна постепенно захватывает все большую долю рынка программного обеспечения США и Европы и начинает развивать обрабатывающую промышленность, способную конкурировать на мировых рынках. Индия обзавелась и военными атрибутами, приличествующими нации, претендующей на роль сверхдержавы. В стране ведутся публичные дебаты о том, когда начнется производство собственных межконтинентальных ракет с ядерными боеголовками. Это страна, чьи городские англоговорящие средние классы впитывают потребительскую культуру Запада как новую религию. Если бы Ганди не был кремирован, то он наверняка перевернулся бы в гробу.

В то же время в Индии и в XXI в. проживает, по оценке ООН, более трети хронически недоедающих детей мира, а средняя ожидаемая продолжительность жизни и уровень грамотности здесь значительно ниже, чем во многих развивающихся странах, в том числе и в Китае. Из 1,1 млрд населения Индии примерно 750 млн чел. проживают в деревнях, причем среди этих населенных пунктов почти половина не связана с сетью дорог, имеющих твердое покрытие, и не счесть таких, где жители не имеют доступа к нормально работающим начальным школам и экстренной медицинской помощи (всего в Индии 680 000 деревень). Почти половина индийских женщин не умеют читать и писать, а среди числящихся грамотными многие способны разве что написать собственное имя.

Индия остается страной, в которой значительная часть элиты все еще разделяет тезис Ганди в том, что деревня остается основным элементом индийского общества (выдвинутый в условиях борьбы за свободу, когда необходимо было привлечь массы на свою сторону). Против этой идеи выступали многие, в том числе первый премьер-министр Индии и протеже Ганди Джавахарлал Неру. Спор продолжается по сей день. Индия медленно урбанизируется, и трудно представить силу, которая остановит непрерывный рост городов. Но последователи Ганди убеждены, что деревня должна остаться священным ядром индийской государственности. Их влияние подрывает попытки улучшить планирование развития индийских городов.

В письме Неру Ганди заявлял: «Я убежден, что если Индии, а через нее и всему миру, суждено достичь истинной свободы, то рано или поздно придется признать тот факт, что люди должны жить в деревнях, а не в городах, в хижинах, а не во дворцах. Десятки миллионов людей никогда не смогут жить в мире друг с другом, живя в городах и дворцах. Им не останется ничего, кроме как прибегнуть к лжи и насилию»⁷. В книге «Самоуправление для Индии» («Hind Swaraj»), самой значительной и, пожалуй, самой цитируемой из всех его книг, Ганди пишет: «Избавьте его [жителя деревни] от хронической бедности и неграмотности, и вы получите превосходный образец того, каким должен быть культурный, развитый и свободный гражданин… Следовать правилам морали значит добиться власти над своим умом и страстями. Поступая таким образом, мы познаем себя. Если это определение верно, тогда Индии, как показали многие авторы, нечему учиться у кого бы то ни было».

Этот элемент гордыни по поводу национальной культуры, который был характерен для Ганди, и его глубокое презрение к модернизму следует рассматривать с учетом исторического контекста, как эффективный тактический выпад в ответ на частые оскорбления колонизаторов в адрес «невежественной Индии», а также как способ повышения самооценки народных масс. Ганди был блестяще подготовлен к этой игре. Родившийся в Гуджарате, штате на западе Индии, в 1890-х годах Ганди получил в Лондоне диплом юриста. Еще до возвращения в Индию в 1913 г. он успел завоевать известность в мире, находясь в Южной Африке, где он выступил против расистского паспортного режима и был заключен в тюрьму. Именно в Южной Африке он разработал стратегию ненасильственного гражданского неповиновения, которую потом с таким блеском использовал в Индии.

Философия Ганди не сводится к тактике мобилизации масс на борьбу за свободу. Это учение о том, как должно быть организовано общество и как должны жить люди. Оно продолжает оказывать влияние на осознанные и неосознанные помыслы значительной части индийской интеллигенции. Можно привести вечный пример: без учета влияния Ганди на экономический менталитет трудно объяснить, почему Индия столь жестко ограничила возможности для роста своей текстильной промышленности и не дала ей достигнуть масштабов, более соответствующих ее потенциалу. Как известно любому специалисту по истории экономики, текстильное производство сыграло ключевую роль в индустриализации большинства обществ, от Британии в XVIII в. до Китая в XXI в. Наследие Ганди можно видеть и в структуре пошлин, благоприятных для хлопка и невыгодных для синтетических волокон⁸ (хотя экспортный спрос предъявляется в основном на синтетику), и в регулировании, отбивающем у текстильных компаний стимулы для роста сверх уровня кустарной мастерской, т. е. наказывающем за коммерческий успех и поощряющем неудачников.

Некоторые виды регулирования были ослаблены после 1991 г., когда Индия изменила курс экономической политики. И многие из тех, кто сегодня изо всех сил сопротивляется дальнейшему ослаблению регулирования, делают это не из верности идеям Ганди, а как представители финансовых кругов, которым выгодно сложившееся положение. Но конкурентам Индии, и прежде всего Китаю, чей экспорт в 2005 г. вчетверо превысил текстильный экспорт Индии и обеспечил вчетверо больше рабочих мест, не приходится воевать с идейным наследием деятеля, который во многих отношениях является современным святым. Невозможно удержаться от искушения процитировать чрезвычайно популярное замечание индийского борца за свободу Сароджини Найду, которая однажды сказала о Махатме: «Удерживание последователей Ганди в бедности дорого нам обходится». И этот счетчик все еще тикает. При всем при том, как я покажу далее в этой книге, Индии было бы неплохо заново открыть для себя важнейшие идеи Ганди, касающиеся заботы об окружающей среде.

Бхимрао Амбедкар известен за пределами Индии меньше, чем Ганди. Но для миллионов индийцев он значит гораздо больше. Статуи Амбедкара в очках можно встретить в деревнях по всему плотно населенному субконтиненту. В отличие от Ганди, с которым он неоднократно и зачастую с ожесточением спорил, Амбедкар не видел противоречия между использованием современной науки и технологии и противостоянием империалистическому господству. Но в качестве первого признанного лидера касты, прежде известной под именем неприкасаемых, членов которой сегодня именуют «далитами» – что означает «угнетенные» или «переломанные» – Амбедкар дал самым измученным и отверженным жителям страны первую реальную надежду на преодоление наследственной социальной униженности и бесправия⁹.

Амбедкар считал кастовую систему величайшим социальным злом в Индии, поскольку миллионы людей в силу своего происхождения считались недочеловеками. Амбедкар дал далитам надежду, которая пока еще не сбылась полностью или хотя бы по большей части (если перефразировать знаменитое поэтическое обращение Неру по поводу обретения независимости), но многие из примерно 200 млн индийских далитов после 1947 г. уже вкусили плоды свободы и мобильности, и для них немыслимо вернуться приниженности, непротивлению и даже невидимости, требовавшихся от них в прошлом.

Амбедкар, ставший первым в истории Индии неприкасаемым, который получил образование за рубежом, защитил диссертацию в Колумбийском университете в Нью-Йорке и в 1916 г. сдал квалификационные экзамены на адвоката в Лондоне. Он был главным автором Конституции 1950 г., которая закрепила равенство людей перед законом и дала всем взрослым индийцам право голоса вне зависимости от их кастовой или иной идентичности. Этот одетый по-европейски юрист сумел переиграть последователей Ганди в процессе подготовки Конституции: используя свое превосходное знание юриспруденции, он нейтрализовал притязания привилегированных индуистских каст. Амбедкару удалось переместить несколько таких требований, как запрет продажи алкоголя, запрет забивать коров и привилегированное социальное положение деревни, из раздела «Фундаментальные права», подкрепленного санкциями закона, в беззубый раздел «Руководящие принципы», представлявший собой перечень благих пожеланий.

Отношение Амбедкара к деревне определялось его личным опытом – памятью об унижениях ребенка, которого отказываются обслужить в парикмахерской и не пускают в придорожное кафе, унижениях, которые лишь частично были компенсированы теми возможностями, которые открылись благодаря образованию, полученному в Бомбее. Приношу извинения индийским читателям, многие из которых должны помнить эти слова, но вот что Амбедкар думал об индийской деревне: «Любовь многих образованных индийцев к деревенской общине, разумеется, бесконечна и даже умилительна… Но что есть деревня, кроме того, что это трясина местничества, средоточие невежества, узколобости и лояльности своей этнической группе?»¹⁰¹¹

Амбедкар, памятник которому даже сегодня – собственно говоря, особенно сегодня – может вызвать ожесточенные столкновения, описал кастовую иерархию как «лестницу, на которой стоящие внизу ненавидят всех, кто выше их, а те презирают всех нижестоящих». Мегасфен, который в 300 г. до н. э. был послом Греции при дворе объединителя Индии Чандрагупты (чья резиденция находилась в г. Паталипутра), сообщает об индийский кастах следующее: «Никому не позволено брать жену не из своей касты или заниматься каким-либо делом или ремеслом, кроме своего собственного»¹². Так оно и было на протяжении последующих двух с лишним тысяч лет. Но сегодня ситуация изменилась.

Судя по написанному Амбедкаром, он надеялся, что демократия поможет разрушить кастовую систему. Этого не случилось – во всяком случае, не так, как он рассчитывал. Ритуальные и экономические корни каст действительно обрублены, но сами касты по-прежнему живы и действуют в качестве основания для политической идентичности. Несомненно, этот юрист из числа неприкасаемых пришел бы в ужас от воровства и едва прикрытой мафиозности власти, к которым, по сути дела, сводится политика низших каст на большей части территории Индии, особенно в густонаселенных и наиболее отсталых штатах Северной Индии. Он был бы разочарован и при виде того, как многие партии низших каст стремятся не к уничтожению кастовой системы, а лишь к улучшению своих позиций относительно других каст, добиваясь увеличения своей квоты на места в системе управления, возведения дополнительных памятников своим лидерам, богам и символам. Многие рассчитывали, что в качестве объекта политической лояльности каста уступит место классу, но этого не произошло. Как гласит популярная в Индии шутка: «In India you do not cast a vote, you vote your caste»¹³.

Тем не менее влияние касты на выбор профессии и деятельности постепенно ослаблялось. Городские и даже сельские индийцы больше не обязаны выполнять наследственные функции, хотя многим приходится идти на это в силу необходимости. Например, выходцев из высшей касты браминов можно найти среди торговцев кожей, хотя прежде это занятие было для них табу, и в то же время есть далиты, готовящие пищу для людей других каст, что недавно было просто немыслимо. Все больше заключается межкастовых браков, хотя они еще крайне редки в деревнях, где до сих пор проживает более двух третей индийцев. Надежды Амбедкара на освобождение Индии от кастовой системы не сбылись. Но хочется верить, что история на его стороне.

Пожалуй, самую густую тень отбрасывает на современную Индию фигура Джавахарлала Неру, наследие которого разделяет людей в не меньшей степени, чем наследие Ганди или Амбедкара, но который сыграл куда более значительную роль в формировании современного индийского государства, демократии и гражданского общества. Неру был премьер-министром в 1947–1964 гг., и ни один индийский лидер не может похвастаться сопоставимым политическим долголетием, не считая его собственной дочери Индиры Ганди, возглавлявшей правительство четырнадцать лет.

К Неру восходит ряд наиболее очевидных и поразительных противоречий современной Индии. Будучи искренним приверженцем того, что принято называть «современностью» или «модерном» [modernity], Неру стал основателем династии Неру – Ганди¹⁴, ставшей в Индии чем-то вроде королевской семьи. Джавахарлала можно считать вторым представителем династии, потому что его отец Мотилал Неру являлся председателем партии Индийский национальный конгресс и одним из первых членов этой организации, созданной в 1885 г.

После убийства Ганди Неру стал ярым националистом. При этом он говорил о себе как о «последнем английском правителе Индии», что было шуткой лишь отчасти. Учившийся в Харроу, одной из самых изысканных закрытых школ Британии, и в Кембриджском университете, а затем получивший право на адвокатуру в Лондоне, Неру, как и его отец, был типичным представителем англизированных юристов, задававших тон в Индийском национальном конгрессе, пока Ганди не переодел партию в домотканый хлопок. Во время учебы в Кембридже Неру отправился на каникулы в Париж и написал своему отцу о постановке шекспировской драмы на французском: «Похоже, актеры не знали точно, что играют – фарс или трагедию!»¹⁵ Хотя Неру принял логику Ганди, согласно которой нужно одеваться и вести себя так, как это принято в Индии, он тем не менее сохранил стиль и поведение джентльмена эдвардианской эпохи. Всякий раз, как британская полиция приходила к нему, чтобы арестовать и отправить в тюрьму, он, как правило, плотно завтракал – кукурузными хлопьями с молоком, яичницей с беконом и жареными помидорами. Ганди в подобной ситуации ограничивался глотком лаймового сока и кружкой козьего молока.

Но англофильство Неру отнюдь не ограничивалось личными привычками. Став в 1947 г. премьер-министром, он принял решение сохранить на службе высших чиновников имперской администрации, из которых индийцами были не более половины. В эпоху, когда в других получивших независимость колониях пособников колониальных властей уничтожали, отправляли в трудовые лагеря, отправляли в ссылку или в лучшем случае изгоняли со службы, Неру приглашал их на чай и читал их доклады. Он даже уговорил последнего вице-короля Индии лорда Маунтбаттена на год задержаться в стране в качестве первого главы государства¹⁶.

В Индии XXI в. наследие англофилии Неру (назовем это так за отсутствием другого слова) заметно повсеместно в виде сохранившейся почти неизменной системе окружных коллекторов (collectors), по-прежнему соединяющих административную и судебную власть на уровне округов. Эта система – источник как силы, так и слабости. Силы, потому что Индийская административная служба (Indian Administrative Service – IAS) скрепляет единство немыслимо разнородной и пестрой по составу страны. Слабости, потому что служба укомплектована несменяемой элитой, соперничающей с демократически избираемыми органами власти. В этой книге я периодически буду возвращаться к непростым, а порой и причудливым отношениям между Административной службой и избираемыми, но зачастую плохо образованными руководителями штатов.

Эдвардианство Неру сказывается и в сохраняющемся культе вездесущего государства, который он разделял со многими левыми джентльменами из высших классов той эпохи – особенно с фабианцами, считавшими, что под руководством «платоновских» технократов государство способно мирным путем привести общество к социализму. Индийцам еще повезло, что Неру попал под влияние фабианцев, а не русских большевиков. Но, несмотря на принятое в 1991 г. решение начать ликвидацию его печально знаменитой системы всеохватного государственного регулирования экономики, до сих пор видны следы экономической модели Неру, согласно которой государство должно обеспечить ускоренную индустриализацию страны в ущерб потреблению (что казалось ему незначительной жертвой) и эффективной земельной реформе (которую он считал неосуществимой в условиях демократии).

В стране до сих пор звучит эхо неприязни Неру к частному бизнесу и к деньгам как цели жизни, хотя после 1991 г. произошли некоторые перемены. Неру был брамином и, несмотря на его искреннее отвращение к кастовой системе, его называли «пандитом Неру» (почтительное обозначение его кастовой принадлежности), а в предпочтениях многих современных индийцев из высшей касты до сих пор легко распознать следы его сложной личности. Неру пренебрежительно писал о «цивилизации банья» и говорил, что социализм покончит с «приобретательским обществом». Банья – каста мелких торговцев и ростовщиков, стоящая на кастовой лестнице значительно ниже браминов. Именно Неру современная Индия во многом обязана своим глубоко амбивалентным отношением к деньгам и бизнесу.

Но важнее всего в наследии Неру, которое остается по большей части неизученным, его секуляризм и презрение к религиозно-общинному коммунализму. Неру был откровенным атеистом, не скрывавшим антипатии к религиозности и ее ритуальным проявлениям. Склонность с подозрением относиться к духовному или религиозному энтузиазму, распространенная среди образованных англичан того времени, порой выливалась у него в раздражение на Ганди, у ног которого он сидел и в прямом, и в переносном смысле.

«Религия, как ее практикуют в Индии, – писал Неру, – превратилась для нас в назойливую манию и не только искалечила нас, но и душит, и почти убивает все своеобразие мыслей и ума». В большинстве случаев Неру терпел Ганди, и даже восхищался им за его способность говорить на языке масс. Но когда Махатма начинал говорить о необходимости следовать Божьей воле, Неру порой взрывался: «Сильнее всего раздражают его [Ганди] частые упоминания о Боге – Бог заставил его сделать то и это, Бог даже указал время для этого поста»¹⁷.

Для всех индусов, и в том числе для Неру, произошедший в 1947 г. раздел страны и создание отдельного государства индийских мусульман стало болезненным ударом. Раздел спровоцировал беспорядки, в ходе которых погибло до 1 млн человек, и массовое переселение людей, сорвавшее с места около 12 млн. Требование Неру предоставить мусульманам равные права в новой независимой Индии навлекло на него стойкую ненависть правоверных индуистов. И все же, в отличие от Ганди, Неру мирно скончался в своей постели.

Однако с середины 1980-х годов атеистическое наследие Неру подвергается частым и порой успешным атакам правых сторонников возрождения индуизма. Показательно, что движение за возрождение индуизма, чья политическая партия Бхаратия Джаната (Индийская народная партия), возглавила коалиционное правительство в начале XXI в., украсила свои знамена именами и символами почти всех национальных героев, включая Ганди и Амбедкара. Но для правых индуистов Неру и через сорок с лишним лет после смерти остается объектом ненависти номер один. Ненависть была взаимной: «Говорят, – писал Неру, – что в Индии 52 лакха [5,2 млн] садху [бродячих аскетов] и попрошаек. Возможно, среди них есть честные люди. Но нет сомнений, что большинство из них – люди совершенно бесполезные, предпочитающие не работать, а дурачить людей и жить за их счет»¹⁸. Неизвестно, сколько бродячих аскетов в Индии сегодня, при том что население страны более чем утроилось с тех пор, как Неру сделал это замечание.

Название этой книги, «Без оглядки на богов: Загадочный подъем современной Индии», до известной степени навеяно убежденностью Неру в том, что главный источник силы Индии коренится не только в ее религиозных традициях и, возможно, даже не имеет к ним отношения. Индия сильна живой демократией, которая, вопреки всем ожиданиям, не только выжила, но и пустила глубокие корни в индийской культуре. Источник силы – это и традиции плюрализма, благодаря которым страна на протяжении сотен лет разрешала социальные конфликты, не прибегая автоматически к насилию. Правда, раздел страны между религиозными общинами и последующие события привели к массовому кровопролитию. Но в истории Индии не было ничего похожего на массовые убийства, которые пережила Европа. Индия сильна, наконец, своим интеллектуальным потенциалом и технической изобретательностью, которые сегодня помогают стране занять на мировой арене положение, соответствующее ее размерам и численности населения.

Но, как указывает подзаголовок, характер подъема Индии загадочен, т. е. необычен. По стандартам многих стран необычно то, что Индия превращается в значимую мировую экономическую и политическую силу, оставаясь при этом обществом глубоко религиозным, духовным и, в определенных отношениях, исполненным предрассудков. Равно уникален и тот факт, что Индия, единственная из крупных стран, сумела стать полностью демократичной, когда еще не сформировался влиятельный средний класс, а большинство избирателей были неграмотны.

Весьма странно также, что экономика Индии растет быстрыми темпами, хотя страна не прошла через этап массовой промышленной революции. Огромная часть рабочей силы остается в деревнях. Экономический рост Индии питают не заводы и не производство промышленной продукции, а конкурентоспособный сектор услуг. Со временем ситуация может выправиться. Но сегодня экономический вес сектора услуг делает Индию сопоставимой с такими развитыми зрелыми экономиками, как США и Великобритания.

Подъем Индии необычен и в силу чрезвычайно изменчивого, а порой и весьма конфликтного характера ее политической системы. Ни одной демократии не приходится действовать в условиях коалиции, состоящей из двадцати четырех партий. Похоже, что в обозримом будущем нормой для Индии будет глубоко фрагментированное, а зачастую и непоследовательное правительство. По логике ситуации, коррупция и управленческий цинизм должны замедлять развитие страны – и до известной степени так оно и есть. Но несмотря на то что в этом отношении страна напоминает Италию, где шутят, что «экономика растет по ночам, когда государство спит», в последние двадцать лет по темпам экономического роста Индия уступала только Китаю.

Наконец, подъем Индии необычен и тем, что его явно желают и ему до известной степени помогают другие страны и прежде всего, как будет показано ниже, США. Обоснованно или нет, многие страны мира опасаются укрепления и растущей военной мощи Китая в грядущие десятилетия, из чего заключают, что Индия – единственная большая страна, достаточно близкая по менталитету, чтобы уравновесить своего гигантского и быстро набирающего силы соседа по ту сторону Гималаев. Индию порой злят даже намеки на то, что она может играть эту роль. Но нравится ей это или нет – а то внимание, которым Индия окружена, воспринимается ею положительно, вопреки всем заявлениям об обратном, – как потенциальный противовес Китаю она является ключевым элементом в расчетах тех, кто формирует внешнюю политику в странах Запада, да и в других тоже. Похоже, что главная индийская фигура на геополитической шахматной доске – ее растущий ядерный арсенал.

* * *

В Индии все важное происходит тогда, когда этого ждут меньше всего. И наоборот. Когда живешь в Индии, эта ее особенность является неизменным источником восторгов и огорчений. Я обратился в секретариат президента Индии А. П. Д. Абдула Калама с просьбой об интервью по поводу проекта строительства каналов между главными реками страны. Противники проекта, которые в 2006 г., когда писался этот текст, еще были в силе, прозвали его «фараоновой стройкой». Сторонники же заявляли, что он позволит избавить Индию от бесконечных засух и наводнений.

Президент, полномочия которого в созданной по британскому образцу парламентской системе строго ограничены, был сторонником проекта. «Интервью с президентом абсолютно невозможно – президенты Индии не дают интервью», – сообщил мне по телефону его секретарь. Я приуныл и собрался уже повесить трубку, но тут он продолжил: «Но президент будет рад пригласить вас на чашку чая, и вы сможете поговорить о том о сем».

Инженер и ученый, Абдул Калам известен как «отец ядерной ракеты», потому что он много лет руководил программой создания ракетного оружия. Кроме того, он возглавлял оборонную проектную и исследовательскую организацию, когда Индия в мае 1998 г. впервые открыто¹⁹ провела испытания ядерных боеголовок. Некоторые – хотя и немногие – индийцы были встревожены тем, что Калам приветствовал успешные подземные испытания, проведенные в пустыне Раджастана в Западной Индии, следующими словами: «Я чувствовал, как под ногами содрогается земля, повергая всех присутствующих в ужас. Это было великолепное зрелище».

Три успешных испытания вся Индия приветствовала уличными празднествами и церемониальной раздачей сладостей, что вызвало большую тревогу в Вашингтоне и во всем мире. Несколько дней спустя Пакистан тоже провел испытания, отпраздновав их с еще большим размахом. После этого, несмотря на все попытки Индии и Пакистана «нормализовать» отношения и разрешить давний конфликт из-за гималайского штата Кашмир, Индийский субконтинент с легкой руки президента Клинтона часто называют «самым опасным ядерным погребом мира». Только при президенте Буше после 2001 г. США начали корректировать и в конце концов изменили свое отношение к ядерному статусу Индии.

Тому, кто живет в этом регионе, трудно – несмотря на опасность применения ядерного оружия по случайности или по недоразумению – поверить в реальность угрозы ядерной войны, и не из-за Пакистана, который обычно контролируется армией и рассматривает ядерный арсенал как настоящее оружие, которое может быть применено в войне, а из-за Индии, видящей в своих средствах ядерного сдерживания чисто гипотетический символ, который завоюет ей место в ряду великих держав.

«О нет, о ядерном оружии мы говорить не будем, – сказал невысокий и хрупкий семидесятилетний президент, с гордостью носящий свою знаменитую копну волос. – Хотите печенья?» Мне быстро наскучил разговор о реках, о которых президент не сказал решительно ничего нового, да и в любом случае разговор шел не под запись, поэтому что бы он ни сказал, пользы от этого было немного. Как репортер, я чувствовал, что было бы непростительно не направить разговор на ядерное оружие. Но все мои усилия оказались тщетными.

В следующий раз я увидел президента с довольно большого расстояния на ежегодном параде в честь Дня республики, который празднуется 26 января, в день, когда в 1930 г. Ганди, Неру и другие светочи Индийского национального конгресса впервые назло британцам развернули индийский триколор. Через семьдесят пять лет после этого дня я смотрел на Абдула Калама, сидевшего в президентской ложе в окружении съехавшихся на парад иностранных гостей и прочих знаменитостей.

Грандиозная колонна танков, самолетов, артиллерии, ракет, способных нести ядерные боеголовки, катилась по широкому и длинному проспекту, связывающему президентский дворец с Воротами Индии. «А это, – объявил через громкоговорители слащавый голос, куда более подходящий для демонстрации мод, – ракета «Агни II», способная нести ядерные боеголовки, с радиусом действия до 1500 километров». Мне не было видно, каково выражение лица президента. Думаю, он был счастлив.

Индийский национализм сильно видоизменился со времен, когда Ганди сделал символом рождающейся нации ненасилие и отказ от сотрудничества с колониальными властями. И, безусловно, Ганди остался бы недоволен тем, что Индия создала ядерное оружие, да к тому же называет свои ракеты имена древних индуистских богов: ведь Агни – ведический бог огня. И все же многое в сегодняшней Индии было бы Ганди знакомо. Многое было бы знакомо и Неру, и Амбедкару.

Хотя эта книга не претендует на то, чтобы предсказывать будущее, кое о чем можно догадаться. Большинство индийцев и впредь будут гордиться ядерным статусом своей страны, потому что он доказывает, что они способны на технологические свершения без помощи извне. В отличие от Пакистана, который получил большую часть своих ядерных технологий непосредственно из Китая. Кроме того, ядерный статус дает Индии право чувствовать себя на равных с великими державами; это неуместное, по мнению некоторых индийцев и иностранных критиков, тщеславие не следует путать с агрессивностью. У Индии ни к кому нет претензий, и она не притязает на новые территории, чего нельзя сказать о многих соседствующих с нею странах. Как говорят дипломаты, «Индия – страна статус-кво».

Если попытаться заглянуть немного дальше, то можно сказать, что в следующем поколении Индия станет более сильной в военном и экономическом отношении, и это не ослабит, а, напротив, укрепит международную стабильность. Вынужден согласиться, что сказанное похоже на пророчество, а это ремесло я обычно оставляю Андре, Матери и им подобным. Но каковы бы ни были слабости и недостатки Индии (а в этой книге рассматривается целый ряд наиболее бросающихся в глаза), территориальная экспансия почти заведомо не входит в их число. Другое дело – экспансия духовная.

1. Глобальная и средневековая

Противоречивая экономика Индии

Ее громадное население состоит из сельскохозяйственных рабочих. Индия – одна безбрежная ферма: почти бесконечные поля, разделяемые глинобитными изгородями. Вдумайтесь в эти факты и сообразите, что за невероятный конгломерат нищеты предстает перед вами.

Марк Твен «По экватору» (1897)²⁰

На раскачку ушло много времени. Но в конце 1990-х годов Индия начала, наконец, строить дороги, по которым можно добраться из пункта А в пункт В быстрее, чем верхом. До этого важнейшей дорогой Индии был Великий Путь (Grand Trunk Road), пересекающий всю страну с севера на юг. Проложенная в позднее Средневековье династией Великих Моголов, достроенная и модернизированная британцами в XIX в., воспетая Редьярдом Киплингом в романе «Ким», эта дорога, как известно, познакомилась с асфальтом только после завоевания независимости. Но это однополосное шоссе, по которому редко удается двигаться быстрее 30 миль в час. Поэтому относительная новизна индийских двухполосных скоростных автострад все еще вызывает изумление. К 2006 г. Индия завершила строительство трехтысячемильной скоростной магистрали «Золотой четырехугольник», связавшей между собой четыре главных города страны: Дели, Мумбаи (прежде известный как Бомбей), Ченнаи (бывший Мадрас) и Колкату (ранее Калькутта)²¹. Средняя скорость на лучших участках этой дороги достигает 60 миль в час.

Для некоторых скоростные дороги стали провозвестниками современной эпохи – скорость, пунктуальность и гигиеничные придорожные туалеты. Для других они представляют собой наглое вторжение в безжалостно рассекаемый ими сонный и бездеятельный мир. Для меня новые дороги открывают увлекательную возможность присмотреться к многоскоростной экономике Индии. Любознательность – а также инстинкт самосохранения – порой приводят меня на тихоходную левую полосу. Один из лучших способов понаблюдать за стремительно развивающейся экономикой состоит в том, чтобы посчитать число марок обгоняющих справа автомобилей. Насчитав 30–40, начинаешь сбиваться со счета. Вначале 1990-х годов, когда Индия только начала смягчать ограничения на импорт и на инвестиции иностранных производителей, можно было насчитать не более шести-семи марок автомобилей. Среди них более 90 % были автомобили «амбассадор», роскошные, но чудовищно неудобные машины колониального периода, на которых до сих пор передвигаются важные персоны, и тесные семейные автомобили «марутисдо» сих пор выпускаемые совместным предприятием компании Suzuki и индийского государства. А сегодня не успеваешь считать обгоняющие тебя «тойоты», «фиаты», «хонды», «форды», «фольксвагены» и «мерседесы», все с тонированными стеклами.

Но никогда не получается ехать с нужной скоростью. Постоянно обнаруживаешь, что прямо по твоей полосе навстречу прут облезлые мотороллеры, велосипеды и даже верблюды, запряженные в телегу, и все эти встречные водители и погонщики пребывают в блаженном безразличии к тому факту, что они нарушают все мыслимые правила дорожного движения и здравого смысла. На двухсотмильной скоростной трассе из Дели в Джайпур, город в соседнем штате Раджастан, мне пришлось дважды останавливаться и пропускать стадо коз. Но даже если забыть о местной фауне, отсутствие порядка на дорогах означает, что, сев за руль, нужно постоянно быть начеку.

Крайности экономики Индии во всей красе являют себя по сторонам скоростных дорог, окруженных сияющими щитами с рекламой мобильных телефонов, плейеров iPod и загородных вилл и сверкающими бензоколонками с мини – супермаркетами и кондиционированным воздухом. За ними и вокруг них раскинулись бескрайние просторы деревенской Индии: запряженные волы пашут землю так же, как три тысячи лет назад, а на фоне бесконечного лоскутного пространства, составленного из полей, засеянных рисом, пшеницей, бобовыми и масличными культурами, чернеют примитивные печи для обжига кирпича. В сельской Индии понемногу крепнут и разрастаются островки механизации и зажиточности. Но это все еще лишь островки. Этот почти непрерывный контраст позволяет наблюдать одновременно две основные опоры экономики Индии начала XXI в.: современный и процветающий сектор услуг, окруженный морем безразличной сельской жизни. Когда вы весело катитесь по дороге, понимая, что у вас есть неплохие шансы вовремя поспеть куда вам нужно, заманчиво думать, что эти две опоры индийской экономики принадлежат разным мирам. Время от времени, кстати говоря, вдоль дороги возникают корпуса сборочных цехов, выпускающих какие-нибудь посудомоечные машины или автоприцепы. Но приметы развивающейся промышленности в Индии встречаются куда реже, чем в соседнем Китае.

* * *

К моменту обретения независимости Неру сумел заручиться общим согласием, что страна будет стремиться к экономической самодостаточности, а государство возьмет на себя главную заботу о создании тяжелой промышленности с упором на металлургические заводы и электростанции. После 1991 г. стало модно относиться к Неру с пренебрежением, как к безнадежному идеалисту, который на сорок лет опутал страну цепями социалистического хозяйствования. В этой критике много справедливого²², потому что Индия так и не сумела добиться высоких темпов экономического роста, которые в тот же период демонстрировали Япония, Южная Корея, Тайвань, Таиланд и Малайзия. Но в конце 1940-х и в 1950-х годах избранная Неру экономическая стратегия идеально соответствовала царившей тогда в мире экономической моде. Эту стратегию благословили эксперты из Массачусетского технологического института, которые консультировали Дели при составлении первых пятилетних планов экономического развития. А еще Индия получала советы из Госплана, главного планового ведомства СССР.

Недовольство индийцев имперской экономической системой в сочетании с пандемией недоверия к принципу свободы торговли, последовавшей за бедствиями «голодных тридцатых» в Европе и в других регионах, вылилось в идею передать государству главную роль в достижении экономической самодостаточности, или свадеши²³, что в целом отвечало главному лозунгу индийского освободительного движения: сварадж, или самоуправление. Роль образца и примера сыграл ряд таких крупных проектов, стимулировавших расширение экономической деятельности, как восторженно принятый в США проект Управления ресурсами бассейна Теннеси. Неру называл подобные проекты «бетонными замками».

Планы Неру по созданию закрытой огосударствленной экономики благословило и лейбористское правительство послевоенной Британии, которое согласилось предоставить Индии независимость, а во внутренней политике проводило национализацию экономики в куда более широких масштабах, чем Индия под руководством Неру. Многие из фабианских советников лейбористского правительства побывали с визитом в Дели, где они встречали неизменно теплый прием. Международные восторги индийской экономической моделью утихли только через пятнадцать-двадцать лет, когда возникла обеспокоенность ее низкой эффективностью. До этого она не вызывала ни сомнений, ни протестов.

Но задним числом при сопоставлении с достижениями других развивающихся экономик Азии, понятно, что экономическая политика Неру сослужила Индии плохую службу. В 1950 г. Южная Корея, которой еще только предстояло закончить войну с коммунистической Северной Кореей, имела такой же уровень жизни, что и Индия (примерно 50 долл. в год на душу населения в ценах 2005 г.). Через пятьдесят лет доход на душу населения в Южной Корее превышал 10 000 долл., что более чем в десять раз выше, чем в Индии. Сходные результаты получаются и при сопоставлении с другими странами Восточной и Юго-Восточной Азии.

Даже Китай, который в первые тридцать лет после революции целеустремленно занимался самоуничтожением, сегодня вдвое превосходит Индию по доходам на душу населения, хотя в период революции 1949 г. эти страны находились примерно на одном уровне.

Почему экономическая политика Неру провалилась? Ответ на этот вопрос поможет объяснить, почему сегодня экономика Индии развивается с таким странным перекосом. К моменту обретения независимости Индия была преимущественно деревенской, сельскохозяйственной и крайне бедной страной. Почти девять из десяти индийцев в то время жили в деревнях и зависели от скудных урожаев, едва достаточных для выживания. В 1951 г., когда Индия провела первую после обретения независимости перепись населения, уровень грамотности составлял всего 16 %, т. е. едва каждый седьмой из 320 млн жителей мог хотя бы написать свое имя. Средняя продолжительность жизни составляла всего 32 года, и эта поразительная, но заслуживающая доверия цифра позволяет составить представление об ужасающих условиях жизни большинства сельских жителей. Описания того времени в один голос рассказывают об истощенных – «кожа да кости» – крестьянах, согбенных под непосильным трудом, и о детях с раздутыми от нехватки белков животами.

Ко времени обретения независимости Индия отчаянно нуждалась в земельной реформе и мерах по повышению урожайности, чтобы накормить народ и создать стартовую площадку для будущего роста. Вместо этого она занялась строительством сталеплавильных заводов и печей для выплавки алюминия, которые не только работали большей частью в убыток, но еще и поглощали скудные валютные ресурсы страны. Индийский крестьянин нуждался в локальных ирригационных проектах, которые помогли бы ему защититься от наводнений в сезон дождей. А вместо этого Неру строил гигантские плотины, часть которых так и осталась недостроенной, а большая часть остальных в настоящее время разрушаются. Средний индиец нуждался в том, чтобы его научили читать и писать, обеспечили антибиотиками и лекарствами от малярии, без чего он был обречен на нищету. А вместо этого руководимое Неру правительство тратило средства на университеты для городского среднего класса и на новые государственные больницы в городах.

Задним числом очевидна безосновательность оптимистической веры Неру в то, что, направив скудные финансовые ресурсы страны на грандиозные проекты, можно за одно поколение провести ее индустриализацию. Но даже в то время раздавались скептические вопросы о том, следует ли стране, 84 % населения которой неграмотно, тратить на высшее образование столько же средств, сколько на начальные школы²⁴. Немногочисленные критики интересовались, почему в принятом в 1952 г. первом пятилетнем плане Дели выделил сельскому хозяйству лишь треть бюджетных расходов, а во втором плане 1957 г. и того меньше – лишь пятую часть, и это при том что в сельском хозяйстве было занято более 80 % населения²⁵. Но эти голоса потонули в море утопических надежд. Мечты политической элиты Индии не имели почти никакого отношения к потребностям большинства индийцев.

Справедливости ради следует отметить, что Неру попытался провести земельную реформу и в борьбе с наследием феодализма даже достиг некоторых успехов. К концу 1950-х годов была практически ликвидирована печально известная система заминдари, введенная британцами в Северной Индии, при которой на крупных землевладельцев-заминдаров был возложен сбор налогов с крестьян. Но в большей части Индии земельные реформы Неру провалились из-за саботажа местного руководства партии Индийский национальный конгресс, в которой доминировали крупные землевладельцы и местная знать. Неру пытался организовать кооперативы для мелких фермеров, не имевших средств для покупки техники и удобрений поодиночке, но и в этом потерпел неудачу. И в этом случае кооперативные инициативы Неру, который руководствовался китайскими образцами того времени, провалились из-за противодействия местных руководителей партии Индийский национальный конгресс. Безукоризненный демократ, Неру порой демонстрировал зависть к способности руководства Китая делать со страной все, что им вздумается, невзирая на мнение население. Но он не сделал ни одной уступки авторитаризму. «Можете не сомневаться, – заявил Неру в парламенте в 1959 г., – что я пойду от одного хозяйства к другому, от одного крестьянина к другому, чтобы уговорить их согласиться на это [кооперативы], сознавая при этом, что без их согласия я ничего не смогу сделать»²⁶. Впрочем, даже если бы он добился успеха, это вряд ли что-нибудь изменило в стране, пронизанной кастовой системой.

Провал избранной Неру модели стал очевиден в ходе кризисов 1967 и 1991 г. В 1967 г. под давлением со стороны США и Международного валютного фонда (МВФ) Индира Ганди, ставшая премьер-министром годом ранее, т. е. через два года после смерти отца, была вынуждена девальвировать индийскую рупию. Из-за пренебрежения правительства Индии сельским хозяйством и неудачи земельной реформы большая часть индийцев так и остались безземельными. В обмен на увеличение международной помощи на импорт продовольствия, который стал необходим из-за нескольких неурожайных лет подряд, Индиру Ганди вынудили прибегнуть к ряду малоприятных для нее экономических мер. Девальвация рупии была необходима, чтобы стимулировать экспорт, увеличить приток в страну иностранной валюты и, таким образом, предотвратить будущие проблемы с выплатой внешних долгов²⁷. Но она стала символом поражения курса свадеши, политики самодостаточности, которая была центральным элементом избранного Неру плана преобразования Индии.

Что еще хуже, за девальвацией рупии последовали несколько лет унижения, когда выживание голодающих индийцев зависело от своевременного прибытия сухогрузов из США, перебрасывавших через океан избытки зерна в форме продовольственной помощи. Но в отличие от своего отца Индира Ганди обладала диктаторскими замашками, которые и проявила в 1975 г., когда в ответ на усиление протестов против неспособности правительства решить проблему бедности (что было обещано на предыдущих выборах) ввела на девятнадцать месяцев чрезвычайное положение. При этом она сохраняла приверженность политике свадеши. В то же время она придерживалась менее утонченного варианта понимания социализма по сравнению со своим отцом. «Государственный сектор задуман как основа индийской промышленности, чтобы страна производила больше стали и больше машин, – заявила она через два года после девальвации рупии²⁸. – Он же обеспечивает свободу Индии. Независимость Индии под угрозой в той степени, в которой она зависит от импорта». Еще драматичнее был кризис 1991 г., когда в результате войны в Персидском заливе взлетели цены на нефть, из-за чего валютные резервы Индии сократились почти до нуля и страна оказалась на грани банкротства²⁹. Решение Ирака поджечь нефтяные промыслы Кувейта перед отступлением под натиском американцев оказалось для экономики Индии, которая и без того жила не по средствам, той соломинкой, которая переломила хребет верблюда. В отличие от 1967 г., когда жизнь десятков миллионов индийцев полностью зависела от иностранной продовольственной помощи, к 1991 г. Индия в результате «зеленой революции» 1970-1980-х годов почти удвоила объем сельскохозяйственного производства и в этом отношении стала совершенно независимой. Ученые вывели более урожайные сорта риса и пшеницы, составляющих основу рациона индийцев, что привело к значительному росту сельскохозяйственного производства. Но в 1991 г., когда рухнули последние надежды на успех политики свадеши, не спасли и успехи «зеленой революции». В обмен на предоставление финансовой помощи со стороны МВФ Индия была вынуждена еще раз девальвировать свою валюту, а значительная часть ее золотого запаса отправилась в Лондон в качестве обеспечения займа. Социалистическая мечта Неру о создании экономики, защищенной от влияния бывших колониальных держав, окончилась банкротством, и при этом Лондон сыграл роль ростовщика-процентщика, спасшего Индию от краха, что было еще обиднее.

* * *

Как почти все люди его круга, Алок Кеджривал в 1980 – х годах ходил в англоязычную школу в Мумбаи. Неру сделал все, что мог, чтобы вывести Индию из сферы экономического влияния Британии (и фабианцы ему в этом помогали как могли). Но Неру до последнего дня жизни сохранял преданность английскому языку, который он однажды назвал «клеем, соединяющим Индию», сделав главным языком государственных учреждений и судов. Учась в 1980-х годах в школе, Алок мог прочесть книги Неру «Открытие Индии», «Автобиография» и «Взгляд на всемирную историю», которые тот написал на английском языке в годы, проведенные в британской в тюрьме. Его проза порой исключительно изысканна.

Но великий государственный деятель был бы озадачен тем, как живет Алок Кеджривал и десятки тысяч подобных ему, добившихся процветания в сегодняшней Индии. В свои тридцать шесть лет Алок – долларовый миллионер, причем разбогатеть он сумел главным образом благодаря тому, что индусы свободно владеют родным языком своих бывших колониальных властителей. Тот факт, что средние классы Индии свободно владеют английским, дал стране огромное конкурентное преимущество перед Китаем в развитии сектора услуг, где чрезвычайно важно владеть языком мирового бизнеса. Неру оставил своей стране еще кое-что, имеющее столь же непредвиденные последствия, как и его пристрастие к английскому языку: его правительство создало пять элитных технических университетов, индийские технологические институты, многие из выпускников которых играют ведущую роль в программистском бизнесе Кремниевой долины в Калифорнии. Эти институты готовят первоклассных инженеров, которые должны были бы обеспечить развитие тяжелой промышленности и привести Индию к экономической самодостаточности. Но история распорядилась иначе, и сегодня в Кремниевой долине работает несколько тысяч индийских миллионеров, многие из которых получили образование в этих технологических институтах.

Выходец из семьи, занимавшейся традиционным семейным бизнесом – производством носков (фирма называлась Hindustan Hosieries Ltd.), Алок не стал поступать в технологический институт. Но и перспектива заниматься носками и иметь дело с состоящими в профсоюзе рабочими показалась ему непривлекательной. И он, к ужасу отца, не скрывавшего свой скепсис, пошел своим путем. Окрашенные в основные цвета и увешанные постерами ранних болливудских фильмов, стены его офиса могут служить символом новой индийской экономики. Офис компании Алока расположен в центре Мумбаи. Этот район, где прежде преобладали текстильные фабрики, большинство которых обанкротилось в 1980-х годах, теперь напоминает лондонский район Клеркенуэлл или лосанджелесский Хейт-Эшбери. Внутреннее оформление некоторые назвали бы постмодернистским. Я провел немало времени в беседах с Алоком и некоторыми из шестидесяти служащих компании C2W.com – contest-to-win.com («борьба-за-победу. сот»), – которая занимается продвижением рыночных брендов через интернет, мобильные телефоны, интерактивные телевизионные шоу и прочие новые технологии.

Главные клиенты Алока – глобальные транснациональные компании, отчаянно борющиеся за новых клиентов из растущего класса индийских потребителей. Индийские потребители, говорит Алок, устали от грубой телевизионной рекламы и традиционных маркетинговых ухищрений. Они хотят, чтобы реклама была изобретательной и не прямолинейной. Его диагноз, который, должно быть, верен, потому что Алок очень богат, напомнил мне о неудачном возвращении корпорации Coca-Cola в Индию в начале 1990-х годов (из страны ее выставили в 1970-х), начавшей рекламную кампанию лозунгом «Мы вернулись!» Индийцы пожали плечами и продолжили пить местный аналог колы «Thums Up», который так и остался напитком номер один.

Алок, получивший стартовый капитал от Citibank и принадлежащей Руперту Мэрдоку News Corporation, объяснил мне свой подход на конкретном примере. Компания Gamier, французский производитель шампуней, захотела приучить индийцев к использованию кондиционера для волос, которым привыкла пользоваться лишь узкая прослойка людей, часто бывающих за границей. Алок разработал компьютерную игру, ссылка на которую была выложена на индийском сайте компании Garnier и был объявлен приз – в случае победы игроки бесплатно получали годовой запас шампуня L'Oreal.

Участник этой игры должен вскарабкаться по длинным волосам сказочной принцессы Рапунцель, запертой в высокой башне. Если ее волосы оказываются слишком сухими или жирными, вы проигрываете.

А вот игра, придуманная для производителя нижнего белья Jockey, в которой нужно срывать трусики с моделей, одетых в фирменное белье. Добившийся успеха вознаграждается взрывом электронного хохота. В третьей игре, созданной для мотоциклов Yamaha, нужно подхватить свою подружку, для чего приходится круто маневрировать на узких дорогах. «Некоторые изгибы требуют внимания», гласит слоган, появляющийся, когда вам удается подхватить свою электронную подружку. Все это немного рискованно в стране, где очень многие еще отдают дань ценностям Ганди. Но компания C2W добилась грандиозного коммерческого успеха и формирует сегодня новые горизонты рекламы на индийском рынке. Стэнфордский университет даже создал учебный кейс на основе разработанной C2W маркетинговой стратегии, основанной на использовании мобильных телефонов.

Я спросил Алока, сознательно ли он издевается над гандианскими ценностями старшего поколения. «Мне нет дела до Ганди – он ретроград, – заявил Алок за чашкой эспрессо в своем офисе. – Большинство тех, кто протестует против коротких юбок и западного влияния, просто ханжи. Половина из них отдает своих детей в англоязычные частные школы, а когда нужна хирургическая операция, они отправляются за границу. Они ретрограды». Алок говорит с такой напористостью, как будто я один из его потенциальных клиентов, и пересыпает свою речь выражениями, которые пришли из мира, состоящего из «экосистем», «последних миль», «долей внимания» и «оптимального пространства». А когда я спросил его, достаточно ли интересно в интеллектуальном плане то, чем он занимается, Алок ответил: «Ух! Потрясающий вопрос!» Но так и не ответил.

При этом мир, частью которого является Алок (безусловно, относительно привилегированной частью), – мир интернета, информационных технологий, сопровождения программного обеспечения, центров обработки звонков, устройств обработки данных, исследовательских и проектных центров – во многих отношениях очень серьезен. Эхо успеха индийских IT-компаний в привлечении растущих потоков оффшорного бизнеса из США и Европы прозвучало далеко за пределами их кондиционированных офисов в Бангалоре, Хайдарабаде, Дели или Мумбаи. Этот успех убедил скептиков по всей Индии, привыкших с недоверием относиться к экспорту, – следствие установки Неру на свадеши, самодостаточность страны, – что индийские компании в состоянии конкурировать и получать прибыль на мировом рынке. Влияние этого наглядного примера все более заметно в индийском промышленном секторе и среди компаний, не имеющих отношения к информационным технологиям или индустрии услуг.

Мастерство индийских программистов помогло решить проблему с золотовалютными резервами, которая в 1991 г. едва не похоронили под собой экономику страны. Тогда объем золотовалютных резервов был меньше 1 млрд долл. К 2006 г. они выросли до 140 млрд долл., и это замечательный показатель уверенности Индии в себе. Знаковым для индийского сектора программного обеспечения стал 2003 год, в течение которого программисты заработали больше, чем страна потратила на импорт нефти, – этот непредсказуемый счет за энергию, который десятилетиями преследовал экономику страны. Ухудшение положения в Ираке в 2004–2005 гг., последовавшее за вторжением американской армии, снова подтолкнуло цены на нефть вверх. Но на сей раз это практически не отразилось на состоянии платежного баланса Индии.

Сохранив хладнокровие в конце 1990-х годов и сумев извлечь прибыль из охватившей Запад паранойи по поводу «ошибки-2000», создавшей индийским софтверным компаниям условия для мощного рывка вперед, сектор информационных технологий (IT) начал зримо менять экономику городов. Занятость сотен тысяч молодых инженеров, ученых, экономистов и выпускников английских школ, заработок которых зачастую выше, чем у их родителей перед выходом на пенсию, породила новое поколение потребителей, у которых нет времени для традиционного индийского темпа жизни. А для освященных веками добродетелей своих родителей – будь вежлив с начальником, прокладывай путь наверх, не трать больше, чем заработал, и т. п. – они оказались слишком нетерпеливы.

Алок сказал, что его служащие, которые одеваются как их коллеги в Сан-Франциско, не говорят о деньгах как о наличных. Они измеряют свое жалованье в EMI (Equal Monthly Installments) – в ежемесячных отчислениях в счет погашения кредитов. Эти длящиеся годами переводы с банковского счета позволяют служащему оплачивать автомобиль, мотоцикл, микроволновку, холодильник, кондиционер и квартиру, на которую он еще не заработал. Можно даже в отпуск съездить в долг. Большинство выбирают Таиланд и Мальдивы. «Отдыхай сейчас, заплатишь потом», – завлекает реклама. Алок, кроме того, наделяет своих служащих опционами на акции, чтобы удержать их в компании до тех пор, пока та не выйдет на фондовый рынок. Это естественно для мира, где люди постоянно меняют работу, но в новинку для Индии, где принято держаться всю жизнь за хорошее рабочее место. Сотрудники Алока воспринимают опционы как возможность увеличить свой ресурс EMI, а не как стимул или будущее богатство. «О сбережениях они вообще не думают», – говорит Алок.

Служащие фирмы Алока и им подобные в крупных городах Индии быстро богатеют, и это объясняет, почему страна превратилась в желанную цель для западных и азиатских экспортеров, которые мгновенно забыли о прошлых бюрократических мытарствах при попытке прорваться на индийский рынок. Когда я только приехал в Индию, в газетах можно было встретить жалобы на ничтожный масштаб индийского рынка мобильных телефонов. В 2000 г. на всю страну было всего 3 миллиона пользователей мобильных телефонов, ровно столько, сколько продавалось за месяц в соседнем Китае. К концу 2005 г. в Индии было уже 100 млн пользователей мобильников, и их число ежемесячно увеличивалось на 2,5 млн. Такое лавинообразное расширение потребительского рынка встречается редко.

Но к разочарованию многих иностранных розничных компаний, таких как Wal-Mart, которая потратила годы в попытках проникнуть на индийский рынок, Дели не допускает прямые иностранные инвестиции в индийский сектор розничной торговли. Имея более 15 млн розничных торговых точек – в сравнении с 900 000 в США³⁰ – и экономику, в которой на потребление приходится почти две трети ВВП (в Китае только 42 %), индийский рынок остается, вероятно, самой прибыльной целью для американских гигантов розничной торговли. Но Индия опасается, что компании вроде Wal-Mart подорвут жизнеспособность миллионов маленьких семейных магазинов. На практике Индия потихоньку либерализует свой рынок и в 2005 г., например, впустила в страну таких «монобрендовых» продавцов, как Nike или Nokia. Корпорациям вроде Wal-Mart, видимо, придется подождать, тем более что нынешнее коалиционное правительство в Дели зависит от поддержки коммунистических партий. За неимением альтернативы компании розничной торговли будут ждать.

Если говорить об Индии в целом, ее коммерческий потенциал выглядит скромнее, чем мог бы быть при гигантской численности населения, потому что средний душевой доход все еще меньше 1000 долл. в год. Но средний класс Индии, составляющий, по разным оценкам, от 50 до 300 млн человек, превосходит население большинства стран мира. В других секторах, которые Дели уже открыл для иностранцев, скажем, в банковском и страховом бизнесе, а также в производстве потребительских товаров, такие компании как Citibank, AIG и Pepsi быстро стали лидерами в своих сегментах рынка. За время моей жизни в Индии я часто поражался тому, что иностранные менеджеры годами занимают одни и те же номера в гостиницах, ожидая, когда их компаниям разрешат инвестировать в Индии и они наконец обзаведутся постоянным офисом. То, что они готовы ждать так долго, свидетельствует о значимости места, занимаемого индийским рынком в глобальной стратегии большинства американских и европейских корпораций. Корпорация GE, которая в конце 1980-х годов дала импульс бурному росту оффшорного бизнеса, открыв первый в Индии центр обработки телефонных звонков, в 2005 г. открыла в Индии свой банк. GE заявляла, что в ближайшие десятилетия прогнозирует «бесконечный» рост индийского банковского рынка с темпами более 10 % в год. Это прогноз никого не удивил. Индии еще предстоит решить множество проблем, но как раз это и делает ее особенно привлекательной целью для дальновидных инвесторов.

Алок – и множество подобных ему предпринимателей в бурно развивающихся городах Индии – естественный и энергичный союзник глобальных транснациональных корпораций. Он без стеснения признает, что его главная цель – заработать как можно больше денег. «Я хочу превратить C2W в компанию-миллиардера, – говорит Алок. – Я алчен и не стыжусь этого». Мы вернулись в его квартиру на Педдер-роуд – один из самых фешенебельных районов Мумбаи. Стены украшены предметами современного индийского искусства. Современное искусство – давнишняя страсть Чхави, жены Алока, которая работает в C2W по утрам. «Это очень удобно, – говорит Алок. – У Чхави нет никаких утомительных обязанностей». Две их очаровательных дочки играли в гостиной. На одной из них была надета майка с надписью «мисс Благовоспитанность».

Я сказал, что на самом деле Алок занимается тем, что продает индийцам глобализацию и его фирма могла бы называться G2I (Globalisation-То-Indians). «Люди живут брендами и едят бренды – если ты смог понять их и разглядеть то, что люди в них видят, то у тебя уже есть все, что нужно, – сказал он. – В современном мире бренды – новая религия». Я ответил, что прежде считал себя агностиком, а после этих его слов мне придется признать себя атеистом. Алок рассмеялся. «Знаешь, Эд, в свои тридцать семь ты уже за пределами нашей целевой аудитории [от семнадцати до тридцати пяти лет]». Двадцать лет назад Алока с его откровенной жаждой денег и честным признанием этого факта сочли бы человеком с дурным вкусом или со странностями даже в Мумбаи, который был финансовой столицей Индии еще со времен королевы Виктории и где находится старейший фондовый рынок Азии. Но после 1991 г. Индия изменилась, и в некоторых отношениях весьма радикально. «Знаешь, у меня есть друзья из Тамилнада [самый южный штат Индии], где до сих пор неодобрительно смотрят на тех, кто говорит о деньгах, – сказал Алок. – Но сегодня это уже редкость».

* * *

Индия, как любят при случае напомнить индийцы, страна уникальная. Но крайне необычной делает Индию не что иное, как характер ее экономики, особенно в сравнении с Китаем. Несмотря на показное раскаяние Запада, Китай развивается в той же самой последовательности, что и большинство западных экономик. Китай начал с реформы в сельском хозяйстве, потом освоил производство дешевого ширпотреба, а теперь взбирается вверх по цепочке добавленной стоимости и, видимо, лет через десять или двадцать станет заметным игроком на международном рынке услуг. Индия же прирастает с другого конца.

В Индии в 2006 г. сектор услуг составлял значительно больше половины экономики, а остальное пришлось примерно поровну на сельское хозяйство и промышленность. Такое распределение напоминает любую другую страну со средним уровнем дохода, скажем, Грецию или Португалию. Но Греции и Португалии не приходится беспокоиться об огромной резервной армии труда в 470 млн занятых в сельском хозяйстве. Это самая большая проблема Индии. Решение может быть экономическим. Но головная боль – социальная.

Когда в 1991 г. Индия приступила к либерализации экономики, в стране был всего один телевизионный канал Doordarshan, государственный телеканал, название которого, как и само слово «телевидение», означает «видеть издалека». К 2006 г. в стране насчитывалось уже более 150 каналов, и каждый месяц появлялось три или четыре новых. В 1991 г. Doordarshan можно было принимать лишь в немногих домах. В сельских районах Индии ситуация с электроснабжением такова, что качественную картинку удается получить далеко не всегда даже в зоне приема телесигнала. Впервые большинство избирателей могло наблюдать за происходящим на своих экранах только на всеобщих выборах 2004 г. Примерно треть зрителей, т. е. более 150 млн человек, имеют доступ к многоканальному кабельному телевидению.

Жителям деревень и малых городов Индии на экранах телевизоров демонстрируются соблазнительные вещи, которых в ближайшем будущем им большинству из них скорее всего не видать: автомобили, заграничные поездки, высокотехнологичная медицина и всевозможные электронные гаджеты, которые правят бал в телерекламе. Большая часть этих вещей не для них, а для таких, как Алок, которые зачастую и занимаются производством этого телевизионного великолепия. Все это недоступно большинству населения страны, где в 2006 г. средний доход на душу населения все еще был ниже 1000 долл. в год. Если тебе твердят, что ты должен хотеть то и это, получить чего ты не в состоянии, рано или поздно что-нибудь должно случиться. Самые дальновидные политики Индии часто напоминают: чтобы не допустить в стране социального взрыва, предотвратить рост преступности и беззакония, которые отравляют жизнь во многих беднейших штатах, следует ускорить экономический рост. Всякий раз, когда я интервьюировал Манмохана Сингха, спокойного сикха в очках (он был министром финансов Индии в 1991 г., когда страна приступила к дерегулированию экономики, а в 2004 г. стал премьер-министром), он подчеркивал один и тот аргумент: «Экономический рост – лучшее лекарство от бедности». С этим не поспоришь.

Начиная с 1991 г. экономика Индии растет в среднем на 6 % в год, т. е. примерно вдвое быстрее, чем в первые сорок лет независимости. Резкое ускорение экономического роста совпало с заметным падением темпов роста населения, поэтому относительный рост личных доходов оказывается даже больше, чем можно судить по темпам экономического роста. Для наглядности посмотрим на дело так: разница между худшим десятилетием Индии, которое началось в 1972 г., и ее лучшим десятилетием, начавшимся в 1995 г., – это разница между сотрясавшими всю страну беспорядками, волной общенациональных забастовок, протестов и насилия, которые побудили Индиру Ганди ввести чрезвычайное положение, и сравнительно нормальным функционированием демократии, имевшим место после начала экономических реформ Манмохана Сингха. В первое десятилетие экономика Индии росла на 3,5 % в год, а численность населения на 2,3 %, т. е. за год средние личные доходы увеличивались всего на 1,2 %. Во второе десятилетие экономика Индии росла на 6 % в год, а численность населения на 2 %, т. е. душевые доходы увеличивались за год на 4 %. Если бы все осталось как при Индире Ганди, для удвоения дохода средней индийской семье потребовалось бы пятьдесят семь лет. Под руководством Сингха это заняло бы всего пятнадцать лет³¹. В эпоху, когда по телевизору можно увидеть, как живет другая половина населения, это различие есть не что иное как различие между анархией и стабильностью.

Но самого по себе экономического роста недостаточно: как говорят экономисты, экономический рост – это необходимое, но недостаточное условие устранения бедности. Имеет значение еще и качество роста. Он может достигаться за счет развития капиталоемких отраслей, как это было в Индии, когда создавалось сравнительно немного новых рабочих мест, или, как это происходит в Китае, за счет развития трудоемких отраслей, когда свою долю выгоды от экономического роста, соблазнительно мерцающей на голубом экране, получает куда большая часть зрителей. До того как Манмохан Сингх стал премьер-министром, я довольно регулярно общался с ним. Поскольку он занимает выдающееся место в истории индийской политики – с конца 1960-х годов он занимал решительно все экономически значимые посты в Дели, – стоит рассказать о его понимании экономической ситуации в Индии. Заняв пост премьер-министра, он стал более осторожно выбирать слова.

«В течение первых 40–50 лет независимости Индии мы страдали от двух дефицитов: дефицита продовольствия и дефицита иностранной валюты. Эти две проблемы затмевали все остальные, – очень тихо говорил Сингх. – На сегодняшний день мы справились с обеими: с первой – с помощью «зеленой революции», а со второй – благодаря повышению экспортных доходов и либерализации внешней торговли. Сейчас у нас нет недостатка в продовольствии и иностранной валюте. Теперь перед нами стоят совсем другие ключевые проблемы. Но в силу инерции сознания некоторые продолжают жить вчерашним днем и вести вчерашние битвы. Наша самая большая проблема – нехватка рабочих мест для простых людей. Нам нужно занять множество малоквалифицированных работников, и в этом мы еще не добились ничего сравнимого с тем, что видим в Китае. Необходима индустриализация, чтобы предоставить рабочие места тем, кто не имеет надлежащей квалификации. Почему этого не происходит в требуемом масштабе? Потому что нам не хватает целеустремленности, чтобы добиваться своих целей с той же последовательностью, как это делают в Китае».

Манмохан Сингх рассказал о стоящих перед Индией экономических задачах: необходимо провести модернизацию сельского хозяйства, создав рабочие места в промышленности для крестьян, высвобождаемых из сельскохозяйственного производства. Со свойственной ему деликатностью Сингх упомянул о «стереотипах сознания», мешающих достижению этих целей. Больше всего, пожалуй, мешает сохраняющаяся у индийской элиты сентиментальная любовь к деревне. Среди индийских журналистов и ученых теперь принято говорить о философии Ганди, как о покойнике, – только хорошее. И в самом деле, как политическая идеология гандизм сегодня сирота. Ни одна из крупных политических партий Индии не поддерживает его философию деревни. Но как социальная установка, как феномен сознания взгляды Ганди на деревню активно живут в среде государственных служащих, их можно услышать из уст высокопоставленных судей и дипломатов, они составляют основу идеологии неправительственных организаций Индии, десятков тысяч благотворительных учреждений, которые оказывают поддержку сельским школам во многих районах, снабжают деревни основными лекарствами, помогают выживать сельским художникам и ремесленникам, не получающим достаточной помощи от государства.

Ганди можно воспринимать и как символ еще более глубоко укорененной установки, распространенной среди индусов из высших каст, которые бурно растущий новый мир больших городов воспринимают как угрозу своему традиционному господству в культуре и обществе. Эта установка представляет собой эхо давней борьбы с колониальным владычеством Британии, когда деревня и дом рассматривались как часть индийской культуры, менее всего затронутая влиянием колонизаторов. Даже те, кто не согласен со значительной частью философии Ганди, как, например, великий бенгальский писатель, поэт и просветитель Рабиндранат Тагор, приписывают индийской деревне статус святыни. Но это отношение куда менее свойственно индийцам, живущим в деревнях. «Мы в Индии начали работу по переустройству деревни. Наша задача – замедлить процесс самоубийства нашей расы», – заявил Тагор. И вновь: «Деревни – колыбель [индийской] жизни, и, не отдавая им должного, мы тем самым совершаем самоубийство»³².

Девдунгри – крошечная деревушка в засушливом углу Раджастана, штата на северо-западе Индии, граничащего с Пакистаном и штатом Гуджарат. Поскольку значительная его часть занята пустыней, Раджастан является самым большим по площади из двадцати девяти штатов Индии. Но его население, большая часть которого зависит от непредсказуемых ежегодных муссонов, необходимых для нормального урожая, относительно невелико – всего 52 млн человек. Некоторые районы, особенно на востоке штата, ближе к Дели, орошаются довольно хорошо. Но на западе, где близ поразительно красивой гряды высушенных солнцем холмов Аравалли расположена деревня Девдунгри, обильные дожди выпадают в лучшем случае раз в три года. Правительство мало что делает, чтобы помочь жителям этих мест. Когда я побывал там в июле 2005 г., исстрадавшиеся от засухи деревни молились о хороших дождях. В тот раз их молитвы были услышаны.

Я приехал к одной из самых уважаемых и успешных общественных активисток Аруне Рой, которая в конце 1980-х годов поселилась в Девдунгри. Рой происходит из высокопоставленной англоязычной семьи, принадлежавшей к высшей касте. И хотя в 1969 г. она устроилась на работу в Индийскую административную службу, в конце концов бросила все это ради того, чтобы жить среди народа. Рой – сторонница Ганди до кончиков ногтей. Она носит только хлопковые сари. Она вегетарианка. Она ведет аскетический образ жизни среди крестьян. Для давления на власти она прибегает порой к голодовкам, но чаще использует дхаму, т. е. сидячий протест – использовать две эти тактики против британцев впервые начал сам Ганди. Хотя Рой признает, что в деревне труднее обходить требования своей касты, чем в городе, именно с деревней она связывает будущее Индии.

Жизнь в оборудованной кондиционером квартире в Дели – не лучшая подготовка к пребыванию в гостях у Рой. Ее жилище – несколько маленьких глинобитных хижин, которые еще недавно были покрыты соломой. Солому пришлось заменить на заводскую черепицу, потому что, как она объяснила полушутя, по ночам время от времени на землю падают кобры, охотящиеся в соломе на крыс. Но поскольку стояла удушающая жара, которая перед муссонными дождями особенно невыносима, мы все укладывались на ночь под открытым небом на традиционные деревянные лежанки чарпой, скрепленные джутовыми веревками, – на таких лежанках крестьяне любят проводить послеполуденный отдых. Мое появление было настоящим подарком для москитов. Трапеза всякий раз представляла собой питательную вегетарианскую смесь из риса, роти (индийский хлеб), чечевицы и баклажанов, запиваемую кружкой пахты. После еды мы мыли руки и тарелки под тоненькой струйкой воды, которую в этих краях приходится расходовать очень бережно. Мы сидели на земле, скрестив ноги, и ели руками.

«Левая рука» Аруны – Никхил Дей, интеллигентный и человек с четким выговором, слегка за сорок, присоединившийся к ней с первого дня переезда в Девдунгри, выходец из столь же высокопоставленной городской семьи. Отец Никхила был вторым человеком в командном составе Индийских ВВС. Вместе с ними жило много других людей, и все они казались одной большой сплоченной семьей. Последователи Аруны приветствуют друг друга, поднимая сжатый кулак и произнося Zindabad!, что означает «Здравствуй!», вместо Namaste или Salaam Mekum, как принято у индийцев (соответственно индуистов и мусульман). Я обнаружил, что, несмотря на угнетающую жару, пребывание среди них бодрит. Группа Аруны Mazdoor Kisan Shakti Sangathan или MKSS («Организация [борьбы] за расширение возможностей рабочих и крестьян») агитирует за защиту основных прав простых деревенских жителей от глухой к их нуждам бюрократии.

Мне хотелось понять, что движет Аруной: я считал, что это объяснит ее отношение к деревне. «Мы с друзьями много обсуждали, кто больше коррумпирован – политики или чиновники», – ответила Аруна, энергичная и живая, как совсем молодая женщина, хотя ей уже за пятьдесят. Временами строгое выражение лица, делающее ее похожей на школьную директрису, сменяется заразительным смехом. Один из ее последователей зачитал вслух льстивое письмо от ученого из небольшого городка, в котором тот подобострастно просит у нее разрешения написать ее биографию. «Ох уж эти chamcha [прихлебатели], – сказала она. – И откуда только они берутся?» Аруна сказала, что, по ее мнению, чиновники виноваты в коррупции больше, потому что обычно они происходят из более привилегированных семей, чем политики. «Вот почему я бросила службу, – объяснила она. – Я больше не могла это выносить. Я хотела жить и работать среди деревенских жителей, чтобы вместе с ними бороться за перемены».

Никхил привез меня в типичную раджастанскую деревню Сохангарх, расположенную в том же районе, что и Девдунгри. MKSS провел обследование доходов и уровня жизни восьмисот жителей деревни и собрал информацию, дающую достаточно точную картину жизни среднего крестьянина в Северной Индии. В центре Сохангарха, как и во множестве таких деревень, расположена небольшая пыльная площадь, по которой иногда бродят священные коровы. Деревня пестрит скромными храмами индуистских богов. В редких домах зажиточных крестьян есть электричество, но напряжение в сети бывает в лучшем случае три-четыре часа в день. Большинство крестьян обходится керосиновыми лампами. С водой, конечно, очень плохо, поэтому люди по нескольку дней не меняют одежды.

Как и везде в Индии, мы могли увидеть здесь омовения: взрослые чинно моются полностью одетыми – в белых туниках (мужчины) и в цветастых сари (женщины). Средний земельный надел составляет всего пол-акра, что позволяет кое-как прокормить семью и очень редко произвести что-нибудь на продажу. Величина среднего земельного надела постепенно уменьшается, потому что землю приходится делить между сыновьями следующего поколения. Не стоит рассчитывать, что крохотные участки смогут обеспечить не то что зажиточность, но хотя бы простую материальных обеспеченность растущего сельского населения. Если не произойдет оттока значительной части сельского населения в города, что позволило бы увеличить размер наделов путем добровольной продажи, дальнейшее дробление земли лишь ухудшит ситуацию.

Небольшие деньги сельчанам удается зарабатывать случайными услугами и заработками в ближайшем городке Беаваре, в столице Раджастана Джайпуре, или в крупных городах за пределами штата. Вопреки распространенному представлению, что деревенские индийцы связывают свое выживание исключительно с землей, мужчины бегут из деревень, потому что не могут прокормить свои семьи. К 2001 г. более трети семей в сельской местности жили за счет отхожих промыслов³³. Это означает, что существует скрытый запрос за миграцию в города. По данным Аруны, в предыдущий год деревня Сохангарх в целом заработала 5,1 млн рупий (примерно 120 000 долл.), т. е. в среднем по 150 долл. на человека. Получается, что в среднем на продукты питания приходится ежедневно по 6 рупий (примерно 10 центов) и еще 3 рупии на порицаемые гандистами излишества вроде чая и bidi, дешевых самокруток для бедняков.

Никхил собрал группу местных жителей, чтобы те рассказали нам о своей жизни. Деревенским женщинам было интересно послушать, но они держались на почтительном расстоянии. Мужчины были в ярких красных тюрбанах и с роскошными усами, обязательной принадлежностью крестьян Раджастана. По просьбе Никхила они вставали один за другим и рассказывали о своих занятиях. Получилась повесть о крахе сельскохозяйственной экономики. Один зарабатывал копаньем колодцев, бродя от деревни к деревне. Другой работал в Дели охранником в одной из крупнейших фирм Индии Reliance Industries. Третий был ткачом, потерявшим работу в городе. Четвертый годами безуспешно пытался пробиться в армию. Двое следующих подрабатывали разными услугами в отеле в Ахмедабаде, что в соседнем штате Гуджарат. И так далее. Практически никто из них не остается в деревне, потому что крестьянский труд не позволяет свести концы с концами. Пока они находились на заработках, их жены и дети жили тем, что дает корова и маленький участок земли. Очень немногим удалось найти в городе постоянную работу. А раз не удается найти в городе постоянный источник приличного дохода, они не рискуют продать землю и покинуть деревню насовсем. Десятки миллионов жителей деревни держатся за свой надел, потому что это единственная имеющаяся у них гарантия выживания.

Я спросил Никхила, верит ли он в то, что деревня – эта или любая другая – может обеспечить будущее всем своим жителям. Никхил, как и Аруна, принадлежит к числу самоотверженных активистов, которых все еще порождают города Индии. Приверженцы Ганди придерживаются принципа ненасилия, но среди них попадаются люди, твердые как кремень. «Занятно, – сказал Никхил, – но даже когда я был подростком и жил в доме своих родителей в Дели, ведя потребительский образ жизни со всеми этими современными удобствами, я хотел жить в деревне и заниматься чем-то таким. Для меня переезд в деревню оказался совсем простым и легким. На самом деле, мне гораздо труднее приспособиться, когда я возвращаюсь в город, чтобы побыть с моими родителями. Мне не нужны ни электричество, ни кондиционер, ничего», – сказал он. Ну а если деревенские решат двинуться в город, спросил я, будет ли это означать, что они пожертвуют своей культурой? Никхил задумался. «Говорить так означает упрощать, – ответил он. – Но я убежден, что мы не рискуем потерять все это [он повел рукой, указывая на деревню]. Если улучшить обработку земли и надомные работы, деревня сможет выжить. А если люди бросят свои деревни, они утратят корни, возникающие только на родине, они лишатся силы, которую дает естественное окружение».

Чем больше я разговаривал с Аруной и Никхилом, тем определеннее становилось ощущение, что хотя они искренне мечтают о благополучии сельских жителей и много делают для того, чтобы морально поддержать их в борьбе за свои права, за всем этим стоит нечто большее. Они мечтают об обществе, в котором земля будет кормить большинство населения, но при условии глубоких социальных реформ. По-видимому, их действительной позицией является свадеши – самодостаточность. Они хотят, чтобы Индия избежала общего пути, на котором общество по мере развития постепенно урбанизируется. «В одних отношениях мы гандисты, а в других – марксисты, – сказал Никхил. – Хотя мы предпочитаем избегать ярлыков». Трудно вообразить, чтобы кто-нибудь из этих крестьян по доброй воле отказался от возможности иметь электричество и все остальные удобства «потребительского стиля жизни». Столь же трудно вообразить экономическую модель, которая обеспечит экономическое благополучие и просвещенный образ жизни 700 млн сельских жителей Индии, за что борются Аруна и Никхил. Индийцы будут продолжать перебираться в города. Многие сделали бы это немедленно, если бы смогли найти постоянную работу.

Сто лет назад Франция была преимущественно сельской страной. Теперь она преимущественно городская. Но французская культура жива, как живы и французские деревни. В представлениях Аруны и Никхила современный мир состоит из транснациональных компаний, стремящихся эксплуатировать индийский народ и ресурсы страны, чтобы нахапать прибылей и вывезти их из страны. В сущности, эти корпорации представляют собой современную версию Ост-Индской компании, британской организации, которая на основании королевской хартии занималась колонизацией Индии в XVIII в. Они видят мир как неолиберальную антиутопию, где прибыли извлекаются из обмана и грабежа развивающихся стран, где индийцы перебираются из деревень в города не добровольно, а потому что новые технологии и погоня за прибылью жестоко отрывают их от корней. Новая глобальная форма капитализма заменяет людей машинами, делает их труд и умения ненужными и вынуждает переселяться в города. Попав в город, они превращаются в крохотные винтики и шестеренки гигантского аппарата глобализации. Словом, в их представлении о мире экономическая либерализация и урбанизация вызывает гораздо больше страхов, чем надежд.

* * *

В официальной, «белой» экономике, которую индийцы именуют «организованным сектором», занято менее 10 % устрашающе многочисленной индийской армии труда. Это означает, что из 470 млн трудящихся менее 40 млн человек имеют рабочее место, обеспечивающее хотя бы минимальные гарантии занятости. Это означает, что подоходный налог платят всего лишь около 35 млн индийцев, что мало даже по стандартам развивающихся стран. Остальные заняты в «неорганизованной экономике», причем «неорганизованной» во многих смыслах этого слова. Они доят семейную корову, составляют армию сезонных сельскохозяйственных работников, ведут мелочную торговлю в крохотных уличных магазинчиках и ларьках, изготовляют благовония, работают рикшами, домашней прислугой, садовниками и сторожами, слесарят в ремонтных мастерских малых городов.

Из приблизительно 35 млн индийцев, имеющих легальную работу, т. е. так или иначе зарегистрированных, учтенных, зафиксированных и контролируемых, 21 млн работают непосредственно на государство. Это служащие административного аппарата, учителя, почтовые работники, уборщики и повара, работники нефтяного сектора, солдаты, шахтеры, билетеры и ревизоры громоздкой правительственной сети учреждений, железнодорожных станций, заводов и школ.

Еще 14 млн человек заняты в частном «организованном» секторе. Из них менее 1 млн, т. е. менее четверти процента от общего числа занятых, работают в области информационных технологий, разработки программного обеспечения, обработки информации и в центрах обработки телефонных звонков. Понятно, что программирование помогает Индии поверить в себя и поддерживать равновесие платежного баланса. Но индийский сектор информационных технологий не отвечает, да и не сможет ответить упованиям подавляющего большинства индийцев, которым остро нужны рабочие места. К тому же иностранные компании предоставляют работу совсем небольшому числу индийцев – одному или двум миллионам человек в зависимости от того, что считать иностранной компанией. Остальная часть организованного сектора трудится на индийские частные компании.

Понимание разницы между «организованной» и «неорганизованной» Индией – ключ к пониманию того, почему экономика Индии так специфична: имея одновременно столь твердую уверенность в будущем и столь высокие темпы экономического роста, она не в состоянии обеспечить нормальные рабочие места большинству трудящихся. Вопреки расхожим представлениям западной публики, которая совершенно ошибочно убеждена, что местные работники транснациональных корпораций заняты потогонным трудом, те 14 млн индийцев, которые работают на индийские или иностранные частные компании, составляют привилегированное меньшинство, рабочую аристократию Индии. В 1983 г., когда начался закат политики свадеши, средняя производительность труда работника в частном организованном секторе была в шесть раз выше, чем в неорганизованном секторе. К 2000 г. этот разрыв увеличился до девяти раз³⁴. Примерно также различаются и заработки. Это мир контрастов. Чтобы перебраться из одного мира в другой, нужны хорошее образование и мастерство, либо огромное везение. А это случается нечасто.

Способность Индии навести мосты из старого мира в новый в значительной мере зависит от решения проблемы увеличения занятости неквалифицированных и полуквалифицированных работников в промышленности. По своим масштабам Индия сравнима только с Китаем. В 2005 г. в официальном производственном секторе Индии работали всего 7 млн человек, а в Китае более 100 млн. Через шестьдесят лет после получения независимости промышленный сектор Индии не в состоянии предоставить достаточное число рабочих мест, и это озадачивает, если вспомнить огромные потоки инвестиций и приоритетность политики индустриализации при Неру. Все дело в том, что Неру – и отец и дочь – заботились преимущественно о капиталоемких отраслях: приоритетным было развитие технологических возможностей страны, а не создание максимального числа рабочих мест. Но это не значит, что промышленность Индии слаба или неконкурентоспособна. Многие индийские частные производители существенно превосходят своих китайских конкурентов если не по количеству, то по качеству. На этой лестнице Индия, вопреки ожиданиям, занимает куда более высокое место. Проблема в том, что большинство населения страны все еще находится в самом низу.

Этот индийский парадокс бросается в глаза повсюду. Лучше всего он виден в безупречно чистом и ухоженном заводском городе Джамшедпуре расположенном в восточном штате Бихар, по соседству с изолированным гималайским королевством Непал. Джамшедпур – почти музей истории промышленности Индии, начиная с ее зарождения в конце XIX в., задолго до ухода британцев, до Индии XXI в., которая экспортирует оцинкованную сталь в Китай и автокомпоненты в Америку и Японию.

Город в 1902 г. основал сэр Джамшед Тата, учредитель крупнейшей частной компании Индии Tata Group. В прекрасно ухоженном парке в центре города четвертое и пятое поколения рядовых работников компании оставляют рис, цветы или возносят короткие молитвы у внушительной статуи бородатого Джамшеджи³⁵, как его называют в этих краях. Это зрелище напомнило мне рассказ Редьярда Киплинга о том, как мусульмане и индусы из низших каст «с восхитительной невозмутимостью возносят молитвы в придорожных храмах чужой религии». Но сэр Джамшед заслужил эти молитвы. Для бедняка работа в компании Tata – это что-то вроде исполнения всех желаний. С этой работой приходят доступ к высококачественной медицинской помощи, к качественному жилью с чистой водой, которую можно пить, и к хорошим школам для детей. Но рабочих мест здесь все меньше и меньше.

Размеры активов Tata, выглядевшие респектабельно уже в 1991 г., когда Манмохан Сингх ликвидировал систему лицензирования и открыл Индию миру, сегодня достигли мирового уровня, как и у других крупных индийских промышленных компаний. Но число занятых в компании все эти годы сокращалось. В 1991 г. сталелитейный завод в Джамшедпуре выпускал ровно 1 млн тонн стали в год и давал работу 85 000 человек. В 2005 г. он выпускает 5 млн тонн в год, но в компании работают всего 44 000 человек. За тот же период оборот Tata Steel вырос с 800 млн долл. до 4 млрд долл. «Возможно, нам удастся снизить численность персонала до 20 000 и увеличить производство до Юмлнтонн», – сообщил сопровождавший меня менеджер компании.

История других успешных индийских производителей похожа на историю Tata Steel, в ходе которой она из трудоемкого производства, в 1991 г. снабжавшего отечественный рынок низкокачественной сталью, превратилась в капиталоемкую компанию, поставляющую автомобильную сталь мирового уровня качества лучшим автомобилестроительным компаниям Японии. До 1991 г. Tata Steel сама производила почти все необходимое для производства, потому что в условиях политики «импортозамещения» для получения разрешения на импорт нового оборудования или запасных частей приходилось преодолевать массу препон. Естественно, этот процесс бюрократических разрешений и согласований отвлекал компанию от ее прямого дела и увеличивал число занятых. У тому же компания нанимала множество лоббистов и «порученцев», которые постоянно отирались в министерствах и обхаживали чиновников.

Это еще одно сомнительное наследие того общества благих намерений, которое хотел построить Неру. Он дал Индии чуть ли не самое строгое в мире трудовое законодательство, делающее увольнение наемного работника практически невозможным, даже если это отъявленный лентяй и прогульщик. Неру дал Индии систему лицензирования промышленности, в которой такие компании, как Tata, задумав даже самое ничтожное вложение капитала, должны согласовывать с бюрократами, что, когда и где они будут производить.

Некоторые части модели Неру, вроде оруэлловской системы лицензирования, были ликвидированы. Но остались другие, такие как абсурдно строгое трудовое законодательство (которое Индира Ганди в 1976 г. сделала еще строже). Это означает, что компании нанимают людей с неохотой даже в период расширения, потому что в ходе следующего спада на них повиснут обязательства по заработной плате периода бума, а в результате они обанкротятся, и без работы останутся все. Но это означает еще и то, что компании предпочитают передавать как можно больше своих функций малым, не состоящим на государственном учете предприятиям «неорганизованного сектора», которым не страшно трудовое законодательство, поскольку в лабиринтах внелегальной экономики оно не играет никакой роли. Есть и других пережитков прошлого, включая «всевластие инспекций», буквально душащих индийский бизнес. Гурчаран Дас, бывший глава индийского отделения корпорации Procter & Gamble, писал: «За тридцать лет активной жизни в индийском бизнесе я не встретил ни одного чиновника, который бы действительно разбирался в моем деле, но при этом любой из них мог легко его раздавить»³⁶.

Следует упомянуть и непредвиденные последствия еще одного важнейшего направления политики Неру: решения вкладывать в развитие англоязычных университетов для средних классов столько же, сколько в систему начальных школ в деревнях. Инженеры, выпускаемые элитными технологическими институтами, добиваются значительного успеха в Кремниевой долине и Массачусетском технологическом институте, работают и на компании вроде Tata Steel и Reliance Industries. Благодаря обширной и мощной системе университетов, Индия по научному и техническому потенциалу занимает третье место в мире³⁷, уступая только США и Японии, но опережая Китай. В отличие от Индии, Китай расходует намного большую долю бюджета на начальные школы для тех, кто находится в самом низу социальной лестницы. Индийские университеты ежегодно выпускают около 1 млн технических специалистов, тогда как США и Европа – менее ста тысяч. При этом уровень грамотности в Индии составляет всего 65 %.

В Китае – почти 90 %³⁸. «У нас работают чуть ли не лучшие технические специалисты мира, – объяснил мне менеджер Tata после того, как мы с ним осмотрели превосходную линию по производству холоднокатаной стали. – И они обходятся нам куда дешевле, чем платят инженерам в Японии».

Еще нагляднее иллюстрирует индийский парадокс ситуация Динеша Хиндудши, которому принадлежит компания Gokaldas Exports – один из самых успешных в Индии производителей одежды, продукция которого заполняет полки магазинов Marks and Spencer в Великобритании и Banana Republic в США. Подобные ему индийские и китайские бизнесмены и есть причина распространенных на Западе страхов перед экономическим возрождением двух азиатских гигантов. Расположенная в Бангалоре, процветающей столице южного штата Карнатака, Gokaldas Exports ежемесячно выпускает два миллиона предметов одежды, на которых красуются ярлыки двадцати шести производителей со всех концов света. Среди видных заказчиков можно отметить The Gap, Pierre Cardin и Abercrombie. Перед отправкой продукции заказчику компания даже снабжает изделия штрих-кодом и биркой с ценой.

Высококвалифицированные работники компании могут производить девятьсот различных фасонов одежды и при необходимости переналаживают производство с той же быстротой, с какой меняются веяния молодежной моды на Западе. Они украшают вышивкой дорогие ткани, идущие на одежду для старшего поколения, и протирают до дыр ткань, из которой шьют джинсы для молодежи. Поразительное зрелище того, как здесь измываются над джинсами, чтобы придать им потертый и изношенный вид, чрезвычайно развлекло меня. «Им трудно понять, почему нужно сначала сшить превосходные джинсы, а потом сделать все, чтобы они потеряли вид», – прокомментировал Хиндудша. Он взял в руки удобную хлопковую блузку с уже прикрепленным ценником £85 и ярлыком Marks and Spencer. «Если бы ее сшили в Британии, она стоила бы 300–400 фунтов, – сообщил он. – Как только твой конкурент переносит производство в Индию или Китай, выбора не остается: ты либо следуешь за ним, либо закрываешь бизнес».

По стандартам других развивающихся стран, в том числе по китайским, это производство является «сложным». В Индии одежду на экспорт изготавливают не на больших фабриках с сотнями работников, как в Китае, где этим заняты миллионы, а на небольших предприятиях, подобных Gokaldas Exports, которые дают работу десяткам тысяч человек. На Хиндудшу работают 33000 человек. Он утверждает, что в таких условиях, как в Китае, нанимал бы 200000. Мы идем по одной из его фабрик. Здесь трудятся в основном женщины. Есть медицинский центр и детский сад. «Мы стараемся не брать на работу мужчин, потому что они менее надежны, – объясняет он. – У нас была как-то история с пьянчугой, которого мы уволили. Он подал жалобу, и нам потребовалось пятнадцать лет и огромные затраты времени специалистов, чтобы выиграть это дело».

Конкурентное превосходство Хиндудши в сложном производстве прекрасно иллюстрирует экономический парадокс Индии. Он может нанять любое число превосходно подготовленных университетских выпускников, которые владеют программами разработки модной одежды и могут заниматься моделированием на компьютерах. Свободно владея английским языком, они могут продвигать продукцию на больших торговых ярмарках в Париже, Нью-Йорке, Лондоне и Милане. Хиндудша, возможно, зарабатывает больше, чем такой же производитель в Китае. Но он ни за что не станет сильно наращивать численность персонала, потому что труд в Индии – это необратимые (или условно-постоянные) издержки. В Индии, чтобы сократить персонал, нужно обладать бесконечным терпением и бездонным кошельком для судебных расходов. «Если я расширяюсь, то всегда за счет новых машин, а не новых работников», – объясняет он.

У текстильного сектора Индии есть еще одна примечательная особенность. Малые предприятия этой отрасли получают значительную финансовую и административную поддержку, что эффективно сдерживает их рост. По этой причине Хиндудша раздробил свое производство на небольшие производственные участки, разбросанные по всему Бангалору. Кроме того, он платит куда более высокие, чем его китайские коллеги, таможенные пошлины и акцизы за все виды используемых тканей, кроме хлопка, остающегося символом индийской национальной идентичности. Поскольку его конкурентам в Китае не приходится ни платить столь высоких пошлин на сырье, ни дробить производство, Хиндудша вынужден ограничиваться производством дорогой одежды, что означает использование более сложного оборудования. Ему приходится двигаться вверх по цепочке добавленной стоимости. «Мы выдерживаем конкуренцию, потому что у нас больше возможностей для найма образованных и говорящих по-английски специалистов, чем у китайцев, – говорит он. – Мы вряд ли смогли бы конкурировать с Китаем по цене и шить одежду дешевле».

Второе, самое познавательное, посещение швейной фабрики, произошло близ Ченная, столицы самого южного штата Индии Тамилнада, расположенного напротив острова Шри-Ланка. Компания шьет нижнее белье для популярной американской сети Victoria's Secret, торгующей дамским бельем. Здесь тоже работают почти исключительно женщины. Белье их компании почти настолько же консервативно и благопристойно, насколько не является таковым то, что носит Мадонна. Как и в компании Хиндудша, работникам компании Intimate Fashions, принадлежащей частично немецкому, частично шри-ланкийскому капиталу, приходится часто переналаживать производство. Им приходится импортировать большую часть используемых материалов, в том числе кружева из Франции и микроволокнистые ткани из Германии. «Мы делаем коллекцию к дню св. Валентина, потом летнюю коллекцию, зимнюю – и заказы все время меняются», – объяснил менеджер. В отличие от северных штатов Индии, в Тамилнаде почти все работники грамотны. Этот штат гораздо лучше управляется. Правительство Тамилнада сумело также смягчить некоторые положения национального трудового законодательства – федеральная конституция дает провинциальным властям довольно много возможностей проявлять инициативу. Поэтому на компанию Intimate Fashions работают больше человек, чем это было бы возможным в другом штате. Но, к явному недоумению ее фигуристых швей, изготовляемое ими белье становится все более миниатюрным.

Разнообразие промышленности Индии проявляется также в фармацевтической и биотехнологической отраслях, которые сильны армией научно-технических специалистов. Расположенный в городе Пуна (Западная Индия) Serum Institute, принадлежащий компании Poonawallah Group, выполняет почти половину годового заказа ООН на вакцины. Всего несколько сот служащих Serum Institute, почти поголовно имеющих университетское образование, изготовляют трехвалентную вакцину, ежегодно прививаемую десяткам миллионов детей в развивающихся странах. Институт возник на базе конезавода, принадлежавшего семейству Пунаваллах, и до сих пор располагается рядом с городским ипподромом. Лошади служат источником сыворотки, которой людей прививают от столбняка. Сегодня каждый ребенок в развивающихся странах привит той или иной из вакцин, производимых институтом, – от менингита, полиомиелита, кори, краснухи и столбняка. Прежде Индия зарабатывала на более дешевых, чем западные, непатентованных медикаментах-дженериках. Сегодня ситуация изменилась. Индийские фармацевтические компании подают больше заявок на патенты в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США, чем фармацевтические фирмы любой другой страны мира³⁹.

В нескольких милях от Serum Institute расположился крупнейший в Индии производитель автокомпонентов Bharat Forge. Компания, экспортирующая части шасси и двигателей в Европу, Китай и США, выигрывает за счет программного обеспечения и инженерного таланта сотрудников. Средний заводской рабочий в Китае производит больше и зарабатывает меньше, чем его индийский коллега, – в Китае издержки на рабочую силу в единице продукции намного ниже. Но Bharat Forge, как и Gokaldas, ради получения конкурентного преимущества перешел на производство более высокотехнологичной продукции. Компания конкурентоспособна, потому что использует информационные технологии и инженерные навыки для разработки более совершенных автомобильных деталей. Ожидается, что объем экспорта автомобильных узлов вырастет с 3 млрд долл. в 2006 г. до более чем 20 млрд долл. в 2012 г.⁴⁰ Но это капиталоемкое производство. Bharat Forge демонстрирует, что Индия в состоянии выдерживать конкуренцию на мировом рынке. И все же это не доказывает, что Индия сможет вытащить массы своего населения из нищеты.

Экономика Индии крайне необычна. Ее современные сталелитейные заводы выдавливают из бизнеса японских и американских конкурентов. Ее элитные частные клиники проводят операции на мозге богатых арабских клиентов и приводят в порядок тазобедренные суставы пожилых «медицинских туристов» из Британии, которые не выдерживают длинных очередей в британской Государственной службе здравоохранения. Служащие индийских центров обработки звонков, вооруженные телефонами и компьютерами, разбираются со страховыми претензиями американцев на другом конце света. А фармацевтические компании страны производят новые лекарства, разработанные и запатентованные индийскими учеными. При этом множество индийских крестьян до сих пор живут в такой же нищете, как их африканские собратья. Менее миллиона индийцев, работающих в области информационных технологий и программного обеспечения, ежегодно приносят стране больше экспортной выручки, чем несколько сот миллионов крестьян от экспорта сельскохозяйственной продукции.

Нужно признать, что ускорение темпов экономического роста позволило за последние 15–20 лет вытащить из бедности больше людей, чем за все предыдущие десятилетия. По данным правительства Индии, доля индийцев, живущих за чертой бедности, за период 1991–2001 гг. уменьшилась с 35 % до чуть более 25 %. С тех пор этот показатель, скорее всего, снизился еще больше. Некоторые районы Индии, особенно южные и западные штаты, отличающиеся, по общему мнению, более совершенной и качественной системой управления, создали намного больше рабочих мест в организованном и в неорганизованном секторах экономики. Но, как часто бывает в Индии, все не так просто. Вопреки ожиданиям демографов и в отличие от того, что происходит в других развивающихся странах, одновременно с ускорением экономического развития темпы урбанизации замедлились. В 1981 г. в городах проживало 23,7 % индийцев. К 2001 г. их доля выросла всего до 27,8 %⁴¹. При этом абсолютное число переселившихся в города сельских жителей, по меркам других стран, было огромным. За 1991–2001 гг. в города перебрались семьдесят миллионов человек. «Удивительно, что когда все ждали ускорения урбанизации, она затормозилась, – пишет один из ведущих экономистов страны заместитель управляющего Центрального банка Индии Ракеш Мохан. – Это случилось из-за ошибочной экономической политики, препятствовавшей росту занятости в городах, особенно в промышленности, и бюрократических рогаток, тормозивших инвестиции в развитие городской инфраструктуры»⁴².

Некоторые лидеры делового мира полагают, что сохранение экономического разрыва между сельской и городской Индией чревато катастрофой. В 2004 г. Манмохан Сингх пригласил Нандана Нилекани, генерального директора Infosys, одной из самых успешных в стране IT-компаний, войти в специальную комиссию по изучению проблем урбанизации. Манмохан, что необычно для индийских лидеров, считает, что для будущего Индии необходимо ускорить процессы урбанизации и укрепления промышленности. Нилекани, вложивший в проект совершенствования системы городского управления в Бангалоре 1 млн долл. личных средств, без колебаний принял предложение.

«В элите Индии многие до сих пор приписывают огромное значение деревне, хотя никто из них там не живет, – отметил Нилекани, с которым мы пили чай в его офисе. – На мой взгляд, они опасно заблуждаются. Индии необходима куда более быстрая и качественная урбанизация, чем до сих пор. Именно это сейчас происходит в Китае. Через это прошли все развитые страны нашей планеты. Индия не может избежать этого. Но если бы и могла, почему мы должны хотеть этого? Индийская деревня обременена фундаментальными проблемами. Деревня не может и никогда не сможет дать работу всем, и потому реформа сельского хозяйства означает механизацию и сокращение числа рабочих мест. Деревня – западня для низших каст. Это своего рода тюрьма. Мы не сможем модернизировать индийскую экономику – да и наше общество, – если процессы урбанизации не будут протекать у нас быстрее и лучше, чем до сих пор».

В Индии приезжих поражает чудовищная грязь городских трущоб, которая бьет по их органам чувств, едва они выходят из аэропорта. Им не понять, почему так много индийцев по доброй воле живут в таких условиях, хотя могли бы жить в деревне и доить свою семейную корову. Но большинство трущобных жителей проголосовали ногами за свой выбор (некоторых сорвало с места природное бедствие или строительство плотин). Несмотря на возмутительно низкое качество городского планирования и отсутствие гарантий занятости, бедным и низшим кастам город предлагает экономические и социальные возможности, которых в деревне чаще всего нет. Более 100 млн сельских жителей не имеют земли. Но независимо от того, улучшатся условия в трущобах или нет, число тех, кто в ближайшие годы захочет переселиться в город, неизбежно возрастет.

«Выход не в том, чтобы выслать людей назад в деревню, да это и невозможно в условиях демократии, – говорит Нилекани. – Выход в повышении качества городского управления и в том, чтобы предоставить беднякам настоящие рабочие места. Городские элиты вьют свои гнезда с максимальным комфортом. Но, устроившись на верхушке, они хотят отказать всем остальным в тех же возможностях. Если мы не начнем создавать для масс рабочие места и не повысим темпы экономического роста, в опасности окажутся все. Нужно думать о будущем».

Индийская экономика представляет собой шизофреничнеское сочетание проблесков высоких технологий XXI века на фоне удручающего средневекового прошлого. Но меня сильнее всего озадачивает то, что среди индийских элит – среди тех, кто больше всего выиграл от либерализации экономики после 1991 г., – встречаются упорнейшие защитники старого менталитета, который примерно можно описать как современность для привилегированных и феодализм для крестьянства. По отношению к Аруне и Никхилу из Девдунгри, видящим будущее индийской деревни в развитии низовой «демократии участия», было бы нечестно отнести их к числу защитников феодализма. Они принадлежат к прогрессивному крылу широкого спектра мнений, включающего всевозможных романтиков деревни, от происходящих из высших каст чиновников административного аппарата, блокирующих попытки улучшить городское планирование, до коллег Нилекани из отрасли информационных технологий, которые, по-видимому, верят, что если распространить цифровую революцию на деревню, люди расхотят переезжать оттуда (широко распространенное мнение)⁴³. При этом большинство фактов говорит о том, что крестьянство – в том числе в Северной Индии – может и не поддерживать такую точку зрения. Многие бедные крестьяне находят в городах неофициальную работу, дающую им возможность посылать деньги семье. Поскольку эти рабочие места ненадежны, их семьи остаются в деревне. Это одна из причин того, почему ускорение темпов урбанизации не находит отражения в показателях официальной статистики.

В сопровождении моей тещи Апарны, до выхода на пенсию возглавлявшей факультет истории Делийского университета, я побывал в одной из деревень расположенного в долинах священного Ганга штата Уттар-Прадеш, самого густонаселенного штата Индии, где проживает 170 млн человек. Мысль съездить в эту деревню подал шофер Апарны Вирендер Сингх, который, как многие крестьяне Уттар-Прадеша, содержит семью, работая в Дели на низкостатусном рабочем месте. Вирендер, кстати говоря, уже несколько лет уговаривал меня съездить, чтобы посмотреть на его деревню.

Деревня, расположенная в трех часах езды от Дели, стоит вдоль изрытой ухабами дороги, забитой мотороллерами, велосипедами, ослиными упряжками и пережившими не одну реинкарнацию причудливыми допотопными тракторами, которые в конце цепи перерождений превратились в самые медленные в мире такси. Обычное зрелище – трактор с прицепом, в который набились двадцать-тридцать пассажиров, тарахтит по пыльной дороге со скоростью пятнадцать миль в час. Регион расположен в долине Ганга в Северной Индии и ландшафт представляет собой плоскую монотонную равнину. Селения сливаются, и кажется, что едешь по одной бесконечной деревне, так что невозможно вспомнить ни одного пейзажа, на котором бы не виднелись люди. Каждые несколько миль вырастает отдающий эпохой Диккенса уродливый силуэт завода, перерабатывающего сахарный тростник, который культивируется в западной части Уттар-Прадеша. В период уборки сахарного тростника на дорогах возникают многомильные пробки, в которых крестьяне по два-три дня изнывают на своих тракторах и ослиных упряжках, дожидаясь очереди взвесить и разгрузить свой тростник. Владельцы сахарных заводов не считают нужным увеличить количество весовых пунктов, чтобы ускорить процесс приемки тростника, а крестьяне терпеливо приспособились к этим бесконечным очередям, что красноречиво демонстрирует соотношение сил в штате. В глазах постороннего наблюдателя индийский крестьянин предстает воплощением бесконечного терпения, воспитанного смирением многих поколений. Но в этом тихом омуте есть сильные подводные течения.

Дом семьи Вирендера точно такой же, как у любой другой крестьянской семьи в Уттар-Прадеше. На небольшом семейном подворье, окруженном глинобитным забором и крытом соломой, живут шесть буйволов. Буйволиный навоз используется и как строительный материал, цементирующий стены дома, и как топливо для приготовления еды, и как антисептик, которым обмазывают глиняные полы. Коровий навоз используют даже как антисептик при рождении детей, которые в этих краях до сих пор появляются на свет в домашних условиях. В Уттар-Прадеше, где проживает 8 % беднейших жителей мира⁴⁴, материнская смертность одна из самых высоких в Индии.

Пока Вирендер кипятил буйволиное молоко, чтобы напоить нас, меня и тещу усадили на единственную в семье лежанку чарпой. Стены и потолок небольшой кухни, служащей также спальней для восьми человек, были черны из-за сажи от очага. В деревнях Северной Индии отрывистый туберкулезный кашель обычен также, как рев ослов, мычание буйволов и звон храмового колокола. По словам Вирендера, он единственный из четырех братьев работает в Дели. Его скромное месячное жалованье составляет 90 % дохода семьи. Принадлежащие семье два акра земли, на которых его братья выращивают горох и другие бобовые, обеспечивают семью пропитанием. Примерно также, по его словам, живут и все его соседи. В каждой семье хотя бы один человек работает в городе.

Мы решили заглянуть в самый большой дом, одно из немногих капитальных сооружений, расположенное на другом краю деревни, у главной дороги. Нас, чужаков, впустили в дом безо всяких вопросов, как впускают всех нежданных визитеров. Хозяева были тхакурами деревни, землевладельцами из высшей касты. У них пятнадцать акров земли, часть которой они сдают в аренду. Их громадный дом, расположенный по периметру большого, мощеного мрамором двора, в центре которого сияет и журчит фонтан, построен и содержится не на поземельные доходы. По их словам, у них осталась только треть земли, которой они владели до земельных реформ Неру 1950— 1960-х годов.

В другом крыле дома устроен небольшой частный храм, посвященный средневековому ученому Саи Баба, которого почитают по всей стране. Потолки в жилых комнатах окаймлены бело-голубой алебастровой лепниной с цветочными мотивами, которая напоминает великолепные бальные залы Англии периода Регентства⁴⁵. В отличие от подавляющего большинства других деревенских домов, в которых обходятся керосиновыми лампами, дом полностью электрифицирован и оборудован кондиционерами. Но как и все остальные, семья тхакуров живет за счет денежных переводов одного из членов семьи. На мой вопрос, как им удалось построить этот бесподобный дом, мать семейства ответила: «Мой сын работает на MTNL в Дели», и других объяснений не требовалось. Mahanagar Telephone Nigam Limited — принадлежащая государству главная телефонная компания Индии. Здесь назначают жалованье по нормам, установленным для государственной администрации, – жалованье сотрудника управленческого аппарата составляет от 500 до 1000 долл. в месяц, плюс множество таких дополнительных благ, как бесплатное или субсидируемое жилье, бесплатное пользование электричеством и телефоном. По деревенским меркам это необыкновенное богатство, однако даже такое жалованье не может объяснить той роскоши, в которой живет эта семья.

Но тот, кому приходилось сталкиваться с MTNL или любой другой государственной компанией Индии, вряд ли поверит, что большинство ее служащих живет на одну зарплату.

Жалованье – это только карманные расходы. Настоящий доход приносит хорошо продуманная и практически узаконенная система взяток, в которой клиенту приходится платить за подключение к телефонной линии, за сокращение грабительских и нерасшифрованных счетов, за повторное подключение к линии после того, как пользователя отключили безо всяких оснований, и т. п.

Для всех, кроме англоязычных элит, перед которыми после 1991 г. открылись новые горизонты, работа на государство – предел мечтаний. На мой вопрос, о какой работе он мечтает, Вирендер ответил: «Работать на государство». «Работа на государство», – отвечали его племянники и племянницы, которые, казалось, были удивлены столь банальным вопросом. «Работа на государство», – отвечали все жители деревни, с которыми Никхил и Аруна познакомили меня несколькими месяцами ранее. Для подавляющего большинства индийцев работать на государство означает не только гарантию занятости, хотя перспектива того, что тебя нельзя уволить, весьма заманчива. Дело даже не в повышении социального статуса, хотя для большинства людей и это очень важно. Для большинства жителей села работа в государственном учреждении означает мгновенное вознесение на гораздо более высокий жизненный уровень. Это все равно что переселиться из ветхой халупы, построенной из соломы, перемешанной с коровьим навозом, в настоящий дом, стены которого отделаны чистейшим мрамором из Раджастана.

2. Бурра сахибы, важные господа

Длинные щупальца индийского государства

Невозможно уследить за тем, как пьет воду плавающая в воде рыба, и так же невозможно проследить за тем, как ворует государственный чиновник.

Каутилья, «Артхашастра» («Наука о богатстве»), примерно 300 г. до н. э.

От величественных коридоров министерства в Дели до сонного деревенского суда, все государственные и судебные учреждения обладают рядом общих и мгновенно узнаваемых характеристик. Это символы государства, которое назойливо присутствует в вашей жизни всегда, за исключением моментов, когда вы в нем действительно нуждаетесь. Если попытаться оценить экономическую ситуацию в Индии, прогулявшись по коридорам власти, то ни за что не догадаешься, что страна переживает компьютерную революцию. Вместо компьютеров – сонмы людей, шелестящих бумажками. Вместо пылесосов – уборщики из низшей касты, тщательно перегоняющие пыль из угла в угол. Вместо назначения времени приема вам просто скажут: «Да вы заходите». – «Да, разумеется, но во сколько?» – «Не важно. Просто заходите». Вместо приемных с посетителями – повсюду в коридорах очереди просителей, норовящих просочиться к важному господину, одного слова или подписи которого достаточно, чтобы положить конец сотням бессонных ночей и тысячам бесплодных телефонных звонков. Вместо слуг народа (или еще кого-нибудь) – хозяева и господа.

Вот почему, попав во владения В. Дж. Куриана, высокопоставленного чиновника Индийской административной службы, возглавляющего Управление дорожного строительства в южном штата Керала, я не сразу поверил, что пришел по адресу. Я собирался поговорить с Курианом о его любимом проекте строительства международного аэропорта в Кочине, на юге Индии. Войдя в его учреждение, я тут же преисполнился уверенности, что ошибся адресом. Здесь не было посыльных, носящихся по коридорам с кипами пыльных папок. Вместо шумных допотопных телетайпов здесь мерцали и светились широкие дисплеи компьютеров. Не было просителей, мающихся у дверей бурра сахиба (большого начальника) в надежде, что выпадет случай обратиться к нему лично. Мне стало еще больше не по себе, когда Куриан вышел из кабинета и сказал: «Прошу прощения, я заставил себя ждать. Пожалуйста, заходите и располагайтесь». Наша встреча началась с двухминутным опозданием. К счастью, Куриан согласился уделить мне больше времени, чем было намечено вначале. А еще лучше то, что Куриан, как и многие в Индии, был рад побеседовать с иностранным журналистом. Эта особенность индийцев меня всегда восхищала.

В Индии строительство аэропорта или выполнение любого другого государственного проекта – дело сравнительно простое, если вас не тошнит от коррупции и не особенно заботит качество конечного результата. В этом отношении Куриан, который возглавил строительство аэропорта в 1992 г., был и остается оригиналом. В результате его упрямого нежелания следовать принятым правилам игры в Кочине появился новый, чистый и эффективный международный аэропорт. В отличие от большинства других индийских аэропортов, он еще и приносит прибыль. Но для этого Куриану пришлось преодолеть множество препятствий. «Труднее всего было, когда меня вызвал главный министр», – рассказывал Куриан, пока мы жевали ломтики вяленого банана и прихлебывали сладкий офисный чай. В индийской федеральной системе главный министр – это что-то вроде премьер-министра штата, а его полномочия гораздо шире, чем у губернатора штата в США. – «Главный министр [меня попросили не называть его имени] сообщил мне, что контракт на строительство аэропорта должен достаться компании, которая предложит вторую снизу цену, а того, кто назовет самую низшую цену, я должен лишить права участия в торгах. Когда я ответил, что не намерен нарушать правила, он сказал, что в этом деле один крор [10 млн рупий, или около 200 000 долл.] предназначен мне. Я стоял на своем. Главный министр растерялся и не знал, что сказать».

Вскоре после этого Куриана перевели на малозаметную и непривлекательную работу, и это никого не удивило. В Индии государственного служащего уволить почти невозможно, так что если чиновника не удается подкупить, политики просто переводят неугодного в глухой район или во второстепенное министерство. Но через два года главного министра сменили, и новый начальник вызвал Куриана, потому что аэропорт нес огромные убытки. К 2005 г. рентабельность аэропорта дошла до 70 %, главным образом благодаря тому, что все наземные услуги пассажирам, в том числе и наиболее прибыльная услуга – беспошлинная торговля – были переданы частным компаниям за хорошую цену. Знакомство с аэропортом в Кочине так же сбивает с толку, как посещение офиса Куриана. Он современный, чистый, сверкающий и, в отличие от аэропортов в Дели и Мумбаи, где большинство иностранцев вступают в первое соприкосновение с Индией, здесь нет толкучки и суматохи. Хотя все признают, что руководство аэропорта делает свою работу очень профессионально, на Куриана продолжают сыпаться «требования» министров и других важных чиновников. «Министр корпораций и электроэнергетики как-то вышел из себя, когда я отказался принять на работу в аэропорт две сотни его людей. Я сказал ему, что почти все услуги законтрактованы частными компаниями, и я никак не смогу повлиять на то, кого там нанимают или увольняют». В другой раз проект аэропорта был почти торпедирован государственным авиаперевозчиком Air India, который заявил, что откажется летать в Кочин, если не получит контракт на управление наземными операциями по обслуживанию самолетов, что является традиционным источником клиентелизма и откатов. Здесь Куриану пришлось уступить. Но во всех остальных случаях он выходил победителем. «Если вы стоите на своем и вам все равно, куда вас могут перевести, обычно они ничего с вами поделать не могут», – такова его позиция.

Но Куриан остается весьма экзотическим персонажем – высокопоставленный чиновник, сознательно ограничивший произвол – свой и своих коллег, – ради того, чтобы добиваться качественных результатов. Я напомнил ему известное уравнение коррупции в Индии: М + D = С, т. е. Монополия плюс Дискреционность [свобода действовать по своему усмотрению] равно Коррупция. И на этого полного сил сорокапятилетнего чиновника, зарабатывающего 42 000 рупий (около 1000 долл.), т. е. мизерную долю от тех откатов, которые ему время от времени предлагают дельцы из частного сектора, упоминание «научной» формулы коррупции подействовало как магическое заклинание, заставившее его разоткровенничаться.

Как часто бывает в Индии со значительными людьми, Куриан не обошелся без упоминаний о высшей воле. «Свою удачу и выживание я могу объяснить только судьбой и божественным провидением – на мне лежит благословение свыше», – сказал он. Я вернул его на землю, напомнив, что он сам принял стоическое решение смириться с любой судьбой, которую они могут обрушить на его голову. «Почему редкий чиновник поступает так же? Трудно сказать, – размышлял вслух Куриан. – Честные чиновники, чтобы не мараться в коррупции, не делают вообще ничего – если ты ничего не делаешь, ты не коррумпирован. Проблема в том, что сделать нужно так много». Куриан заметил, что в Керале, превосходящем большинство штатов по качеству управления, некоторые даже одобряют коррумпированных чиновников. «Они говорят, что ты просто глуп, если не берешь взятки». У жителей Кералы есть слово для честных чиновников – pavangal – что означает «высокоморальную личность с благими намерениями», а помимо этого оно означает «наивного» и «легковерного». Точно также, того, кто умеет всучить взятку, называют buddbi, что означает «хитроумие» и предполагает «способность различения, отличающую взрослых от детей»⁴⁶. Весьма показательный словарь.

Куриан сказал, что большинство не понимает, насколько трудно очистить индийскую систему государственного управления. «Говоря с левыми, объясняю им, что они все понимают неверно: в Индии настоящий эксплуататорский класс – это бюрократия. На государство работают 1–2 % населения, и они живут за счет остальных. Вот где ваши эксплуататоры. Посмотрите на молодых чиновников: они хуже, чем мое поколение. Они откровенно хотят денег. Они хотят, чтобы их поили и кормили на самых экзотических курортах, и не скрывают своей любви к деньгам. Сегодня они видят, сколько зарабатывают их друзья и ровесники в частном секторе. Вот почему ситуация только ухудшается».

Наш разговор с Курианом постоянно прерывали телефонные звонки, будто кто-то заботился, чтобы его совесть не спала. Позвонил чиновник из другого управления, который хотел, чтобы Куриан использовал свое влияние и обеспечил ему на этот вечер место в бизнес-классе, а не в эконом-классе. Потом позвонил чиновник из печально известного управления таможенных и акцизных сборов, который хотел получить бесплатную парковку для себя и своих коллег, поскольку они запланировали вечеринку в ресторане аэропорта. Куриан всем обещал помочь. «А что тут поделаешь? – беспомощно спросил он. – Это ведь все сущие мелочи. Это не наносит вреда». Я рассмеялся – и над мизерностью просьб, и над честностью Куриана. Если ему и приходилось уступать «по мелочи», он по крайней мере не закрывал глаза на смысл происходящего.

И все же наш разговор прояснил, насколько трудно в Индии укротить чудовище, которое во многих отношениях остается неуправляемым, несмотря на то что после 1991 г., когда Манмохан Сингх начал ликвидацию системы лицензирования, многие полномочия центрального правительства были урезаны. Я также вспомнил о замечании Аруна Шоурьи, который в 1999–2002 гг. был министром по реформе административного аппарата. В связи с разговором о попытках реформирования бюрократического аппарата Шоурьи сказал: «Это все равно что прорубать дорогу в джунглях Амазонки. К тому времени, как прорубишь сотню ярдов, за спиной уже вновь зеленеют джунгли».

Тот же Шоурьи привел пример того фарса, который разыгрывают противники реформ, чтобы не допустить даже малейшего изменения системы⁴⁷. В апреле 1999 г. министерство сталелитейной промышленности Индии обратилось в министерство по реформированию административного аппарата с официальным запросом. Предметом запроса, на разрешение которого потребовался почти год и уйма ценного времени самых высокопоставленных должностных лиц, было следующее: позволено ли чиновникам административного аппарата делать пометки на документах зелеными и красными чернилами или только обычными синими или черными.

После нескольких недель совещаний, консультаций и написания меморандумов эксперты из аппарата Шоурьи пришли к выводу, что вопрос могут решить только чиновники из управления по печати. Дело передали туда, и после трех недель обдумывания его вернули в министерство по реформе административного аппарата с рекомендацией запросить мнение министерства профессионального обучения. На передачу дела в министерство профессионального обучения ушло еще три недели, потому что бдительным специалистам из министерства по реформе административного аппарата потребовалось время для тщательного изучения соображений, представленных мудрецами из управления по печати.

И так этот вопрос государственной важности футболили из одного управления в другое, из министерства в министерство, обсуждали на внутриведомственных и межведомственных совещаниях, пока не нашли соломоново решение: «Проект решения должен быть исполнен черными или синими чернилами. Изменения в него могут вноситься зелеными или красными чернилами, чтобы сделать изменения более заметными», – таким был новый порядок вещей. При этом учли и соображения субординации: «Зеленые или красные чернила может использовать только должностное лицо в ранге секретаря межведомственной комиссии и выше, и только изредка». Шоурьи заметил: «Хорошее бюрократическое решение: разрешено действовать по собственному усмотрению, но только при четко определенных обстоятельствах!» Если бы эта история появилась в одном из романов Франца Кафки, критики обвинили бы его в том, что он слишком уж загнул.

Что касается Куриана, то он получал весьма привлекательные предложения о переходе в частные компании. Но это его не заинтересовало: «Пусть сегодня это звучит наивно, я хочу служить государству. И это правда». На том мы и расстались. Вдруг я подумал, а не попросить ли Куриана отправить меня завтра в Дели бизнес-классом. Но упустил момент.

* * *

Времени, чтобы привыкнуть к государству, у Индии было больше, чем у остального мира. По оценкам историков, государства начали формироваться в Индии не позднее VI в. до н. э., – в то самое время, когда в Северной Индии явился Будда как величайший представитель раннего философского скептицизма. «Артхашастра», или «Наука о богатстве»⁴⁸, процитированная в начале этой главы, написана между 300 и 200 гг. до н. э. для династии Маурьев, один из правителей которой, буддистский царь Ашока, был, вероятно, величайшим правителем Индии. В своей краткой истории мира британский писатель Г. Уэллс отметил: «Среди десятков тысяч имен монархов, заполняющих исторические хроники, имя Ашоки сияет как почти одинокая звезда»⁴⁹. По оценкам ученых, численность населения столицы Ашоки Паталипутры, на развалинах которой в Северной Индии стоит современный город Патна, была по меньше мере такой же, как в императорском Риме. Но до появления императорского Рима оставались столетия, а население Северной Европы еще не достигло даже той стадии развития, на которой римляне называли его «варварами», а Ашока уже опирался на мудрость «Артхашастры», руководства по управлению государством, которое, по мнению ученых, проницательностью и изощренностью не уступает «Государю» Макиавелли, написанному спустя семнадцать с лишним столетий.

От труда, автором которого считается Каутилья (о нем почти ничего не известно), читателя охватывает трепет узнавания реалий Индии начала XXI в.⁵⁰ Книга знакомит с идеей mandala, в соответствии с которой дипломатические интересы царства представлены концентрическими кругами, а союзнические отношения строятся «через уровень»: союзником против ближайшего круга является следующий за ним. Это, пожалуй, самая ранняя из версий известной доктрины «враг моего врага – мой друг». Каутилья подробнейшим образом перечисляет обязанности каждой касты. Его описание вайшья, или касты торговцев, как «воров, которых не называют ворами», до сих пор царит в умах некоторых слоев общества. В другом месте Каутилья дает царю разумный совет: в налоговой политике он должен действовать подобно пчеле, собирающей цветочный нектар, – любой налог нужно собирать только единожды, чтобы предприятие могло процветать и приносить прибыль, и тогда на следующий день с него опять можно будет собрать налог (эта идея запечатлелась в сознании современной Индии не так хорошо). Он также предлагает подробные правила организации бюрократического аппарата. Недопустимо, чтобы государственное ведомство возглавлял один человек, потому что это создает условия для перехвата управления в своекорыстных интересах. По той же причине чиновников нужно часто переводить с одного поста на другой. И еще: чиновник не должен принимать решений, не посоветовавшись предварительно с вышестоящими начальниками. Еще более знаменит составленный им перечень сорока способов, используемых бюрократами для обворовывания царской казны.

Много воды утекло с тех пор, как Каутилья изложил свое поразительно бесстрастное представление о том, что такое хорошее правление. Странно было бы пытаться спроецировать построения древнего политического наставления на современный характер нации, хотя бы в силу огромной временно́й дистанции. Однако Индии присуща не политическая, а культурная преемственность, подобную которой трудно найти где-либо еще, кроме Китая. Когда знаменитый британский историк А. Л. Башем в 1954 г. писал свою до сих пор популярную книгу «Чудо, которым была Индия» («The Wonder That Was India»), он попытался убедить своих американских издателей изменить название⁵¹. Книга издавалась в рамках серии, посвященной истории ацтеков, майя, древних египтян и прочих. Профессор Башем сказал тогда, что в случае Индии «была» нужно заменить на «есть», потому что в истории индийской цивилизации не было разрывов. Мысль хорошая, но издателей переубедить не удалось.

История индийского государства после распада империи Ашоки, в противоположность предшествующему периоду, представляет собой почти непрерывный ряд дроблений, войн и распадов, длившийся до начала XVI в., когда Северную Индию захватила вторгшаяся из Центральной Азии династия Моголов. Только при падишахе Акбаре, правившем с середины 1550-х годов до своей смерти в 1605 г., – почти в точности тот же период, что королева Англии Елизавета I, – территории, входившие некогда в царство Ашоки и составляющие большую часть земель, образующих современную Индию, были вновь объединены под властью единого правительства. Разителен контраст с историей Китая, который на протяжении последних двадцати пяти столетий, с короткими перерывами, управлялся из единого центра. Столь же разителен контраст между индийской и китайской системами бюрократии. В Китае существовала общенациональная система экзаменов, открывавших возможность самому простому крестьянину стать мандарином, если его ученость давала ему на то право. А в Индии до установления британского владычества в XVIII–XIX вв. все посты в государственном аппарате были исключительно наследственными и занимали их по большей части представители высшей касты браминов. Наиболее сильное и устойчивое влияние на индийское государство оказала британская традиция – при сохранении некоторых следов традиций империи Моголов. Изолированные от народа на своем идеальном Олимпе, чиновники британской колониальной администрации стремились быть «безупречно честными и справедливыми в каждой мелочи»⁵². После получения Индией независимости среди западных и индийских историков стало модно третировать индийскую гражданскую администрацию викторианской эпохи за расовое высокомерие и откровенный империализм. Но такой подход игнорирует прогрессивное и во многих отношениях радикальное влияние, оказанное на менталитет индийцев этим административным аппаратом, преданным идеалам беспристрастного правосудия и равенства всех перед законом. Хотя судьям-индийцам почти никогда не позволяли вести дела, ответчиком в которых был британец, британское владычество ознаменовало первый в истории Индии период, когда все индийцы были признаны равными перед законом. Об этом свидетельствует и то, что в начале XXI в. в Индии все еще действует дискуссионное общество индусов из низших каст, носящее имя лорда Маколея, империалиста, составившего действующий по сей день индийский уголовный кодекс. Неудивительно и то, что принадлежавший к низшей касте составитель конституции Индии Б. Р. Амбедкар порой намекал, что больше опасается независимой Индии, руководимой выходцами из высших каст, чем продолжения британского владычества.

На протяжении двух с лишним столетий британские окружные сборщики налогов считали себя «платоновскими стражами»⁵³, элитой, которая сознательно поддерживает дистанцию между собой и массами, но правит в интересах последних. Такой подход в высшей степени соответствовал задачам империи, т. к. способствовал эффективному сбору налогов и поддержанию закона и порядка. Но наследием этого подхода является сохранившаяся и поныне традиция отстраненности и патернализма.

Большинству деревенских жителей нижеследующее описание Индии конца XIX в., какой ее с детства запомнил знаменитый индийский писатель, и сегодня покажется абсолютно точным. «Казалось, что над головой, сливаясь с небесами, нависает непоколебимая сфера правосудия и порядка, бессонно заботящаяся о том, что происходит внизу»⁵⁴. Другие наблюдают склонность современных индийцев считать государство чем-то «подобным муссону, частью природы»⁵⁵. А с природой воевать нет смысла.

Я бывал во многих побеленных колониальных бунгало, в которых в Индии живут окружные коллекторы, и заглядывал в их окружные штаб-квартиры, где царит это должностное лицо, объединяющее в себе функции местной судебной и исполнительной власти. Хотя в кабинете окружного коллектора теперь висит портрет Махатмы Ганди, а не короля Георга IV, британский колониальный чиновник почувствовал бы себя здесь как дома. Коллектор окружен роем посыльных и по территории своего округа никогда не передвигается без толпы сопровождающих. В каждой деревне его (а теперь все чаще ее) встречают как кинозвезду и украшают цветочными гирляндами, сплетенными из жасмина, бархатцев и гвоздик. Население среднего индийского округа составляет почти 2 млн человек – больше, чем во многих государствах – членах ООН, и потому редкая деревня может похвастать тем, что в ней побывал окружной коллектор. Поэтому деревенские старосты готовы буквально вывернуться наизнанку, чтобы за краткое время визита произвести впечатление на бурра сахиба. Даже транспортное средство сборщика, белый «амбассадор» с требовательно сверкающей на крыше красной мигалкой, почти не изменился со времен моторизованного завершающего периода колониального прошлого.

Среди сегодняшних должностных лиц Индийской административной службы много чрезвычайно достойных граждан, исполненных желания улучшить жизнь простых людей. Но мало кому удается сохранить тот идеализм, который воодушевлял их в начале карьеры. Я потерял счет окружным коллекторам, которые жаловались мне на то, что не выдерживают нарастающего напора со стороны всевозможных ходатаев, просителей, жалобщиков, истцов и лизоблюдов. Они, как король Кнут, не в силах остановить прилив. Подобно своим британским предшественникам, они, как правило, приезжают на место службы издалека, не имеют личных связей там, где служат, и не могут опереться на поддержку друзей и коллег. Они работают дни напролет, а иногда и по ночам, потому что в индийском захолустье просто нечем себя занять.

Но многие высокопоставленные служащие ИАС, особенно начиная с 1970-х годов, когда на коррупцию в Индии стали смотреть как на самое обычное явление⁵⁶, сами погрязли в коррупции. Многие из них даже считают жульничество нормальной составляющей своей профессии. А раз чиновники ИАС несменяемы, местные жители в практически ничего не могут сделать с коррумпированным начальником (и это при условии, что они усматривают в его действиях что-то предосудительное). В предыдущей главе мы встретились с Аруной Рой и Никхилом Дей из группы MKSS («Организация [борьбы] за расширение возможностей рабочих и крестьян»), которая ведет войну с коррупцией в беднейших районах Индии. Их кампания за прозрачность и подотчетность административного аппарата – один из самых впечатляющих вызовов системе, созданной еще в имперский период, канувший в лету более двух поколений назад.

Вместе с Аруной и Никхилом я побывал на главной площади Беавара, главного города в их округе Раджастана, где они провели сорокадневную сидячую забастовку протеста, пытаясь побудить местные власти раскрыть информацию об административных расходах. Их акция, привлекшая внимание всей страны, не была вызвана какими-то абстрактными соображениями. В некоторых частях страны, где от голода людей спасают только государственные программы помощи, десяткам тысяч было отказано в выплате гарантированной минимальной заработной платы (73 рупии, или 1,75 доллара, в день) за недели и месяцы тяжелейшего физического труда. Другие обнаружили свои имена в ведомостях оплаты за участие в общественных работах, не проработав ни дня. Коррумпированные чиновники присваивали себе заработок этих «мертвых душ», которые, судя по отчетам, якобы усердно занимались ремонтом дорог или противопаводковых плотин, зачастую тоже существующих только на бумаге. Принудив администрацию опубликовать детальные данные о своих расходах, активисты MKSS занялись проверкой этой официальной информации. В одном сельском районе (панчаяте) объединяющем несколько деревень, они обнаружили, что из 6,5 млн рупий государственных расходов украдены 4,5 млн рупий. Панчаят назывался Джанавад.

«Это была настоящая комедия, – рассказал Никхил. – Чиновники привезли нас осматривать противопаводковую плотину, которая, по нашим сведениям, в их планах и отчетах фигурировала как четыре разные плотины. Потом нас три раза возили на одну и ту же плотину, всякий раз другой дорогой, чтобы мы не поняли обмана. Мы даже не злились на них. Это было невероятно смешно». Расследование, проведенное Аруной и Никхилом, вскрыло фиктивные платежные ведомости, выявило существующие только на бумаге больницы и школы и обнаружило десятки тысяч человек, не получивших платы за участие в общественных работах. Встревоженное вниманием прессы, правительство Раджастана вынуждено было провести собственное расследование. Все обвинения подтвердились, но никто из чиновников не был даже уволен, а о судебном преследовании не было и речи. Тем не менее в Раджастане история с Джанавадом стала символом борьбы с продажным чиновничеством. «Мы не отчаиваемся, потому что наши достижения реальны, – сказала Аруна. – В будущем жизнь коррумпированных бюрократов станет нелегкой. Мы повышаем издержки коррупционеров».

В ходе устраиваемых MKSS регулярных акций протеста участник группы Шанкар Сингх, кукольник и исполнитель народных песен, развлекает тысячи крестьян представлениями, прославившимися во многих деревнях Раджастана. «Они [чиновники] сочные, как арбузы, – поет на хинди Шанкар перед протестующими. – Рожи красные, как помидоры. Они умеют только давать лживые обещания. Прищемим носы этим высокомерным господам! Они пишут списки из несуществующих имен и разворовывают наши деньги. Прищемим их задранные носы!» Представления Шанкара, устраиваемые под носом у тех, кому он хотел бы его прищемить, вызывают всеобщее веселье в деревнях. Они полны юмора, и присущая им непочтительность демонстрирует демократичность Индии. В Индии чем ниже уровень власти, тем больше коррупции и тем больше власть чиновников над жизнью народа. Это находит отражение в уровне участия в голосовании: чем выше уровень выборов, тем меньше они интересуют избирателей, а ниже всего процент голосующих на общенациональных выборах. Участие в выборах в панчаят – орган сельского самоуправления, охватывающий несколько деревень, – зачастую выше, чем на выборах в национальный парламент. Когда я был в доме водителя моей тещи Вирендера в деревне в штате Уттар-Прадеш, меня удивило, что никто не знает имени своего депутата в парламенте страны. Зато почти все знали имя своего представителя в законодательном собрании штата.

Никхил свозил меня в офис соседнего панчаята Виджайпура, главой которого был избран Калу Рам, входящий в MKSS и не связанный ни с какими политическими партиями. Рам, принадлежащий к далитам (касте неприкасаемых), сказал мне, что к окружному коллектору ходит только в сопровождении своих людей. В его приемной нет ничего, кроме пластиковых стульев и кое-как работающего вентилятора. Нас усердно потчевали чаем с молоком, который подавали в небольших металлических кружках. Рам сказал мне: «Когда меня избрали, я в одиночку отправился к коллектору, чтобы взять деньги, выделенные на наш панчаят. Он сказал: давай договариваться. Я понял, что в одиночку ходить к нему бессмысленно. К чиновникам нужно ходить в компании, чтобы они потом не могли отпереться от своих слов».

У входа в приемную Рама, которую он будет занимать в течение четырех лет, прикреплен большой желтый щит со списком всех местных проектов общественных работ, таких как ремонт дорог, строительство пунктов акушерской помощи, новых колодцев и центров отдыха и развлечений. У каждого пункта этого списка проставлена дата окончания проекта и сумма выделенных на него денег. Там же на стене платежные ведомости по общественным работам, чтобы каждый мог проверить, включено ли его имя и правильно ли ему платят деньги. Все это результат проводимой MKSS кампании за право на информацию, которая заставила правительство Раджастана принять соответствующий закон в конце 1990-х годов. Пример Раджастана привлек внимание всей страны. В 2005 г. Дели принял общенациональный закон о праве на информацию. Бывший министр по реформе административного аппарата Арун Шоури был бы поражен, узнав, что Дели исключил из текста закона некоторые дополнения, вписанные на полях официальных документов, – независимо от того, какого цвета чернилами они были вписаны. Аруну и Никхила это не удивляет. Они знают, что надувательство чаще всего скрывается в примечаниях, выполненных мелким шрифтом.

«Так трудно отучить людей от привычки платить за то, что принадлежит им по праву», – сказал Рам. Например, людям для получения продовольственной помощи часто бывает нужна копия свидетельства о рождении, причем эта копия должна выдаваться им бесплатно. Но обычно с них пытаются слупить за это 300–400 рупий. Вдове может потребоваться свидетельство о смерти мужа, чтобы доказать право на пособие. Во время нашей с Рамом беседы в его приемную с призывами о помощи влетели два охваченных паникой человека в белых тюрбанах. Это оказались мелкие местные чиновники, испугавшиеся, что полиция обвинит их в злоупотреблении общественной собственностью. Собственностью в данном случае был большой лист бумаги с именами будущих участников общественных работ. Бумагу сожрала соседская коза, заявили они. Меня поразил этот индийский вариант известной ситуации: «Мое домашнее задание съела собака». Но все присутствующие без колебаний поверили в эту историю. «Соседская коза вполне могла сжевать их платежную ведомость, – пояснил Никхил. – Сейчас засуха, все ждут муссона, травы нет, и козы едят все подряд, в том числе и бумагу». Я решил воздержаться от шутки по поводу козлов отпущения.

Когда удалось убедить этих двоих, что их истории с козой поверили, в приемную вбежала пожилая женщина, разгневанная до такой степени, что ее платок съехал набок. Ее не сразу удалось успокоить и разобраться в том, что ее так разъярило. Она показала свою книжку с талонами на продукты питания и заявила, что продавец местного магазинчика «Справедливая цена», в котором люди, признанные нуждающимися, получают по талонам рис и муку, вырезал у нее четыре талона, а муки дал только на один. Рам начал записывать. «Вас интересуют только ваши идиотские формальности, – завопила женщина, – а как мне не умереть с голода?» Мы встали и отправились в магазин «Справедливая цена». Поначалу продавец по имени Ганга Сингх упорно отрицал свою вину. Но сообразив, что мы намерены разобраться в этом деле до конца, он решил уступить и, улыбаясь, отмерил женщине еще три мерки муки. Но мука была настолько некачественной, что есть ее стали бы разве что местные верблюды. Ганга Сингх, как и другие торговцы, продавал поставляемую государством хорошую муку на черном рынке, а по карточкам выдавал малосъедобную дрянь. В общем, с Ганга Сингхом удалось договориться, хотя он прекрасно понимал, что никто из присутствующих не в силах лишить его лицензии. В конце концов женщина удалилась с четырьмя мерками хорошей муки. Таков был обычный день в обычной деревне Раджастана. «Вот так и живут здесь бедняки, – подытожил Никхил. – Государство не слишком о них заботится».