Читать книгу: «Керфол»
I
– Ты должен его купить, – сказал мой друг. – Это как раз то место, где может жить такой дьявол-одиночка, как ты. И было бы неплохо владеть самым романтичным домом в Бретани. Нынешние владельцы совершенно разорены, и дом ничего не стоит – ты должен его купить.
Не имея ничего общего с тем характером, который приписывал мне мой друг Ланривейн (на самом деле, под моей нелюдимой внешностью у меня всегда была тайная тяга к домашнему хозяйству), я воспользовался его намеком однажды осенним днем и отправился в Керфол. Мой друг ехал на машине в Кемпер по делам: он высадил меня по дороге, на перекрестке дорог на вересковой пустоши, и сказал:
– Сначала поверни направо, а потом налево. Затем прямо вперед, пока не увидишь аллею. Если ты встретишь каких-нибудь крестьян, не спрашивай дорогу. Они не понимают по-французски, и они бы сделали вид, что понимают, и запутали бы тебя. Я вернусь за тобой сюда к закату – и не забудь о могилах в часовне.
Я последовал указаниям Ланривейна с колебанием, вызванным обычной трудностью вспомнить, сказал ли он первый поворот направо, а второй налево, или наоборот. Если бы я встретил крестьянина, я бы, конечно, спросил, и, вероятно, был бы сбит с толку, но пустынный пейзаж был в моем распоряжении, и поэтому я споткнулся на правом повороте и пошел через пустошь, пока не вышел на аллею. Она была так не похожа ни на одну другую аллею, которую я когда-либо видел, что я сразу понял, что это, должно быть, та самая аллея. Деревья с серыми стволами поднимались прямо на огромную высоту, а затем сплетали свои бледно-серые ветви в длинный туннель, через который слабо проникал осенний свет. Я знаю большинство деревьев по названиям, но до сих пор не могу решить, что это были за деревья. У них был высокий изгиб вязов, разреженность тополей, пепельный цвет олив под дождливым небом, и они тянулись передо мной на полмили или больше без перерыва в своей арке. Если я когда-либо и видел аллею, которая безошибочно вела к чему-то, то это была аллея в Керфоле. Мое сердце слегка забилось, когда я начал спускаться по ней.
Вскоре деревья закончились, и я подошел к укрепленным воротам в длинной стене. Между мной и стеной было открытое пространство, заросшее травой, от которого расходились другие серые аллеи. За стеной виднелись высокие шиферные крыши, покрытые мхом , колокольня часовни, верхушка крепости. Это место окружал ров, заросший диким кустарником и ежевикой; подъемный мост был заменен каменной аркой, а решетка – железными воротами. Я долго стоял на противоположной стороне рва, оглядываясь вокруг и позволяя влиянию этого места проникнуть в меня. Я сказал себе:
– Если я подожду достаточно долго, появится сторож и покажет мне гробницы, – и я скорее надеялся, что он не появится слишком рано.
Я сел на камень и закурил сигарету. Как только я это сделал, мне показалось, что это ребяческий и зловещий поступок, когда этот огромный слепой дом смотрит на тебя сверху вниз, а все пустые улицы сходятся к тебе. Возможно, именно глубина тишины заставила меня так осознать свой жест. Скрип моей спички прозвучал так же громко, как скрежет тормоза, и мне почти показалось, что я услышал, как она упала, когда я бросил ее на траву. Но было нечто большее: чувство неуместности, ничтожности, бесполезной бравады, когда я сидел там, выпуская сигаретный дым в лицо такому прошлому.
Я ничего не знал об истории Керфола – я только приехал в Бретань, и Ланривейн никогда не упоминал мне это название до вчерашнего дня, – но нельзя было даже взглянуть на эту громаду, не почувствовав в ней долгого накопления истории. Что это за история, я не был готов угадать: возможно, только та огромная тяжесть многих связанных с ней жизней и смертей, которая придает величие всем старым домам. Но вид Керфола предполагал нечто большее – перспективу суровых и жестоких воспоминаний, уходящих вдаль, как его собственные серые аллеи, в размытое пятно тьмы.
Конечно, ни один дом никогда полностью и окончательно не рвал с настоящим. Когда он стоял там, вознося к небу свои гордые крыши и фронтоны, он мог бы стать собственным погребальным памятником.
– Гробницы в часовне? Все это место – могила!
Я задумался. Я все больше и больше надеялся, что сторож не придет. Детали этого места, какими бы поразительными они ни были, показались бы тривиальными по сравнению с его общим впечатляющим видом; и я хотел только сидеть там и проникаться тяжестью его тишины.
“Это самое подходящее место для тебя!”– сказал Ланривейн; и я был поражен почти кощунственным легкомыслием предположить для любого живого существа, что Керфол – это место для него.
– Возможно ли, чтобы кто-нибудь не мог видеть…?
Я задумался. Я не закончил мысль: то, что я имел в виду, было неопределимо. Я встал и побрел к воротам. Я начинал хотеть знать больше; не видеть больше – к этому времени я был уже уверен, что дело было не в том, чтобы видеть, но чувствовать больше: чувствовать, что все это место должно было общаться.
– Но чтобы попасть внутрь, придется растолкать сторожа, – неохотно подумал я и заколебался. Наконец я пересек мост и попробовал открыть железные ворота. Они поддались, и я прошел по туннелю, образованному толщей деревьев. В дальнем конце вход был перекрыт деревянной баррикадой, а за ней находился двор, окруженный дворцом благородной архитектуры. Главное здание было обращено ко мне; и теперь я увидел, что одна половина представляла собой просто разрушенный фасад с зияющими окнами, через которые были видны дикие заросли рва и деревья парка. Остальная часть дома все еще была в своей первозданной красоте. Один конец упирался в круглую башню, другой – в маленькую ажурную часовню, а в углу здания возвышался изящный колодец, увенчанный замшелыми урнами. У стен росло несколько роз, а на верхнем подоконнике я, помнится, заметил горшок с фуксиями.
Мое чувство давления невидимого начало уступать моему архитектурному интересу. Здание было настолько прекрасным, что я почувствовал желание исследовать его ради него самого. Я оглядел двор, гадая, в каком углу засел страж. Затем я толкнул шлагбаум и вошел внутрь. Как только я это сделал, дорогу мне преградила собака. Она была такой удивительно красивой маленькой собачкой, что на мгновение заставила меня забыть о великолепном месте, которое она защищала. В то время я не был уверен в ее породе, но с тех пор узнал, что это была китайская порода, принадлежавшая к редкой разновидности, называемой “Рукавная собака”. Она была очень маленькой и золотисто-смуглой, с большими карими глазами и гофрированной шеей: она была похожа на большую рыжеватую хризантему. Я сказал себе:
– Эти маленькие зверьки всегда огрызаются и визжат, и через минуту кто-нибудь выйдет.
Маленький зверек стоял передо мной, неприступный, почти угрожающий: в его больших карих глазах был гнев. Но он не издал ни звука, не подошел ближе. Вместо этого, по мере того как я продвигался вперед, он постепенно отступал, и я заметил, что другая собака, неопределенное грубое пятнистое существо, прихрамывала на больную ногу. “Сейчас начнется переполох”, – подумал я, потому что в тот же момент третья собака, длинношерстная белая дворняга, выскользнула из дверного проема и присоединилась к остальным. Все трое стояли и смотрели на меня серьезными глазами, но от них не доносилось ни звука. По мере того как я приближался, они продолжали припадать на лапы, все еще наблюдая за мной. “В какой-то момент они все набросятся на мои лодыжки: это одна из шуток, которые собаки, живущие вместе, устраивают над людьми”, – подумал я. Я не встревожился, потому что они не были ни большими, ни устрашающими. Но они позволяли мне бродить по двору, как мне заблагорассудится, следуя за мной на небольшом расстоянии – всегда на одном и том же расстоянии – и всегда не сводя с меня глаз. Вскоре я взглянул на разрушенный фасад и увидел, что в одной из пустых оконных рам стояла другая собака: белый пойнтер с одним коричневым ухом. Он был старым серьезным псом, гораздо более опытным, чем другие; и он, казалось, наблюдал за мной с более глубоким вниманием. “Я получу от него весточку”, – сказал я себе; но он стоял в оконной раме, на фоне деревьев парка, и продолжал наблюдать за мной, не двигаясь. Я некоторое время пристально смотрел на него в ответ, чтобы посмотреть, не разбудит ли его ощущение, что за ним наблюдают. Половина ширины площадки лежала между нами, и мы, молча, смотрели друг на друга через нее. Но он не пошевелился, и, в конце концов, я отвернулся. Позади себя я обнаружил остальную часть стаи, к которой добавился новичок: маленькая черная борзая с глазами цвета бледного агата. Она немного дрожала, и выражение ее морды было более робким, чем у остальных. Я заметил, что она держалась немного позади них. И по-прежнему не было слышно ни звука.
Я стоял там целых пять минут, окруженный кольцом, ожидая, как, казалось, ждали и они. Наконец я подошел к маленькой золотисто-коричневой собачке и наклонился, чтобы погладить ее. Сделав это, я услышал свой нервный смешок. Маленькая собачка не вздрогнула, не зарычала и не отвела от меня глаз – она просто отступила примерно на ярд, а затем остановилась и продолжала смотреть на меня.
– Ну и ладно! – воскликнул я и пошел через двор к колодцу.
Когда я приблизился, собаки разделились и разбежались по разным углам двора. Я осмотрел урны на колодце, попробовал пару запертых дверей и оглядел фасад снизу до верху; затем повернулся к часовне. Когда я обернулся, то увидел, что все собаки исчезли, кроме старого пойнтера, который все еще наблюдал за мной из окна. Избавиться от этого облака свидетелей было скорее облегчением, и я начал оглядываться в поисках пути к задней части дома.
– Может быть, в саду кто-нибудь есть, – подумал я. Я нашел способ перебраться через ров, перелез через стену, заросшую ежевикой, и попал в сад. Несколько тощих гортензий и гераней чахли на клумбах, и древний дом равнодушно взирал на них сверху вниз. Его садовая сторона была более простой и суровой, чем другая: длинный гранитный фасад с несколькими окнами и крутой крышей походил на крепость-тюрьму. Я обошел дальнее крыло, поднялся по нескольким разрозненным ступеням и вошел в глубокие сумерки узкого и невероятно старого боксового перехода. Дорожка была достаточно широкой, чтобы по ней мог проскользнуть один человек, и ветви сходились над головой. Это было похоже на призрак пешеходной дорожки, ее блестящая зелень переходила в тенистую серость проспектов. Я шел все дальше и дальше, ветви били меня по лицу и с сухим треском отскакивали назад, и, наконец, я вышел на поросшую травой вершину Сент-де-Ронд. Я прошел по ней к надвратной башне, глядя вниз на двор, который был прямо подо мной. В поле зрения не было ни одного человеческого существа, как и собак. Я нашел лестничный пролет в толще стены и спустился по нему, и когда я снова вышел во двор, там стоял круг собак, золотисто-коричневая немного впереди остальных, черная борзая дрожала сзади.
– О, черт возьми, вы, неугомонные твари! – воскликнул я, и мой голос поразил меня внезапным эхом. Собаки стояли неподвижно, наблюдая за мной. К этому времени я уже знал, что они не попытаются помешать моему приближению к дому, и это знание позволило мне свободно осмотреть их. У меня было ощущение, что они, должно быть, ужасно напуганы, раз так молчаливы и инертны. И все же они не выглядели голодными или подвергшимися жестокому обращению. Их шерсть была гладкой, и они не были худыми, за исключением дрожащей борзой. Это было больше похоже на то, как если бы они долгое время жили с людьми, которые никогда не разговаривали с ними и не смотрели на них: как будто тишина этого места постепенно притупила их занятые любознательные натуры. И эта странная пассивность, эта почти человеческая вялость казалась мне печальнее, чем страдания голодных и избитых животных. Мне хотелось бы разбудить их на минутку, уговорить поиграть или порезвиться, но чем дольше я смотрел в их неподвижные и усталые глаза, тем нелепее становилась эта идея. Когда окна этого дома смотрели на нас сверху вниз, как я мог вообразить такое? Собаки знали лучше: они знали, что дом потерпит, а что нет. Мне даже показалось, что они знали, что происходит у меня в голове, и жалели меня за мое легкомыслие. Но даже это чувство, вероятно, достигло их сквозь густой туман апатии. У меня была идея, что их отдаленность от меня была ничем по сравнению с моей отдаленностью от них. Впечатление, которое они производили, было таким, словно у них было общее воспоминание, настолько глубокое и темное, что ничто из того, что произошло с тех пор, не стоило ни рычания, ни виляния.
– Послушайте, – внезапно вырвалось у меня, обращаясь к тупому кругу, – вы знаете, как вы выглядите, все вы? Вы выглядите так, как будто увидели привидение – вот как вы выглядите! Интересно, есть ли здесь призрак, или никого, кроме вас, не осталось, чтобы он появился? – Собаки продолжали смотреть на меня, не двигаясь....
Было темно, когда я увидел автомобильные фары Ланривейна на перекрестке дорог – и мне было совсем не жаль их увидеть. У меня было ощущение, что я сбежал из самого одинокого места во всем мире, и мне не нравилось одиночество – до такой степени – так сильно, как я себе представлял. Мой друг привез на ночь из Кемпера своего поверенного, и, сидя рядом с толстым и приветливым незнакомцем, я не испытывал никакого желания говорить о Керфоле....
Но в тот вечер, когда Ланривейн и адвокат закрылись в кабинете, мадам де Ланривейн начала расспрашивать меня в гостиной.
– Ну что, ты собираешься купить Керфол? – спросила она, поднимая свой веселый подбородок от вышивки.
– Я еще не решил. Дело в том, что я не смог попасть в дом, – сказал я, как будто просто отложил свое решение и собирался вернуться, чтобы еще раз взглянуть.
– Ты не смог попасть внутрь? Почему, что случилось? Семья безумно хочет продать это место, и у старого сторожа есть приказ…
– Очень вероятно. Но старого сторожа там не было.
– Какая жалость! Должно быть, он пошел на рынок. Но его дочь?..
– Вокруг никого не было. По крайней мере, я никого не видел.
– Как необычно! Буквально никого?
– Никого кроме множества собак – целой стаи, которые, казалось, были там одни.
Мадам де Ланривейн опустила вышивку на колено и сложила на ней руки. Несколько минут она задумчиво смотрела на меня.
– Стая собак, ты их видел?
– Видел их? Я больше ничего не видел!
– Сколько их? – Она немного понизила голос. – Я всегда задавалась вопросом…
Я посмотрел на нее с удивлением: я предполагал, что это место ей знакомо.
– Ты никогда не была в Керфоле? – спросил я.
– О, да, часто. Но никогда в тот день.
– В какой день?
– Я совсем забыла и Эрве тоже, я уверенна. Если бы мы помнили, мы никогда не послали бы тебя сегодня, но, в конце концов, никто и наполовину не верит в такие вещи, не так ли?
– Что это за штука? – спросил я, невольно понижая свой голос до уровня ее. Про себя я думал, – я знал, что там что-то было....
Мадам де Ланривейн откашлялась и ободряюще улыбнулась.
– Разве Эрве не рассказывал тебе историю Керфола? Его предок был замешан в этом. Ты знаешь, что в каждом бретонском доме есть своя история о привидениях, и некоторые из них довольно неприятны.
– Да, но эти собаки?
– Ну, эти собаки – призраки Керфола. По крайней мере, крестьяне говорят, что есть один день в году, когда там появляется много собак; и в этот день сторож и его дочь отправляются в Морле и напиваются. Женщины в Бретани ужасно пьют. – Она наклонилась, чтобы подобрать шелк, затем подняла свое очаровательное пытливое парижское личико. – Ты действительно видел много собак? В Керфоле их нет, – сказала она.
II
На следующий день Ланривейн достал потрепанный том из телячьей кожи с задней части верхней полки своей библиотеки.
– Да, вот она. Как ее название? История судебных разбирательств в герцогстве Бретань. Кемпер, 1702 год. Книга была написана примерно на сто лет позже дела Керфола, но я полагаю, что рассказ довольно буквально переписан из судебных протоколов. В любом случае, это странное чтение. И в этом замешан Эрве де Ланривейн – не совсем в моем стиле, как ты увидишь. Вот, возьми книгу с собой в постель. Я точно не помню деталей, но после того, как ты прочтешь это, я готов поспорить на что угодно, что ты оставишь свет зажженным на всю ночь!
Я оставил свет гореть всю ночь, как он и предсказывал, но это было главным образом потому, что почти до рассвета я был поглощен чтением. Отчет о судебном процессе над Анной де Корно, женой лорда Керфола, был длинным и тщательно напечатанным. Это было, как сказал мой друг, вероятно, почти буквальное изложение того, что происходило в зале суда; и судебный процесс длился почти месяц. Кроме того, стиль книги был очень плохим....
Сначала я думал привести оригинальную запись. Но она полна утомительных повторений, и основные линии истории вечно сбиваются на второстепенные темы. Поэтому я попытался распутать это и изложить здесь в более простой форме. Временами, однако, я возвращался к тексту, потому что никакие другие слова не смогли бы так точно передать то, что я чувствовал в Керфоле; и нигде я не добавил ничего своего.
III
Это было в 16—м году, когда Ив де Корно, лорд поместья Керфол, отправился в монастырь Локронан, чтобы исполнить свои религиозные обязанности. Он был богатым и могущественным дворянином, тогда ему шел шестьдесят второй год, но здоровым и крепким, отличным наездником, охотником и благочестивым человеком. Так утверждали все его соседи. На вид он был невысоким и широкоплечим, со смуглым лицом, слегка согнутыми ногами, висячим носом и широкими руками с черными волосками на них. Он женился молодым и вскоре потерял жену и сына, и с тех пор жил один в Керфоле. Дважды в год он ездил в Морле, где у него был красивый дом у реки, и проводил там неделю или десять дней; иногда он ездил в Ренн по делам. Были найдены свидетели, которые заявили, что во время этих отлучек он вел жизнь, отличную от той, которую, как было известно, он вел в Керфоле, где он занимался своим поместьем, ежедневно посещал мессу и находил свое единственное развлечение в охоте на дикого кабана и водоплавающую птицу. Но эти слухи не имеют особого отношения к делу, и несомненно, что среди людей его собственного класса по соседству он слыл суровым и даже аскетичным человеком, соблюдающим свои религиозные обязательства и строго держащимся особняком. О какой-либо фамильярности с женщинами в его поместье не было и речи, хотя в то время дворяне были очень свободны со своими крестьянами. Некоторые люди говорили, что он ни разу не взглянул на женщину после смерти своей жены, но такие вещи трудно доказать, и доказательства на этот счет многого не стоили.
Так вот, на шестьдесят втором году жизни Ив де Корно отправился на исповедь в Локронан и увидел там молодую леди из Дуарнене, которая приехала в монастырь вслед за своим отцом, чтобы исполнить свой долг перед святым. Ее звали Анна де Барриган, и она происходила из старинного бретонского рода, но гораздо менее знатного и могущественного, чем Ив де Корно, а ее отец промотал свое состояние в карты и жил почти как крестьянин в своем маленьком гранитном поместье на вересковых пустошах.... Я уже сказал, что ничего не хотел бы добавить от себя к этому голому изложению странного случая, но я должен прерваться здесь, чтобы описать молодую леди, которая подъехала к воротам монастыря в тот самый момент, когда барон де Корно также спешивался там. Я беру свое описание с выцветшего портрета, достаточно четкого и правдивого, чтобы принадлежать покойному ученику Клуэ, который висит в кабинете Ланривейна и, как говорят, является портретом Анны де Барриган. Портрет не подписан и не имеет никаких удостоверяющих личность знаков, кроме инициалов А.Б. и даты 16—, года после ее замужества. Картина изображает молодую женщину с маленьким овальным лицом, почти заостренным, но достаточно широким для полного рта с нежной впадинкой в уголках. Нос маленький, а брови посажены довольно высоко, далеко друг от друга и так же слегка подведены карандашом, как брови на китайской картине. Лоб высокий и серьезный, а волосы, которые кажутся тонкими, густыми и светлыми, зачесаны назад и лежат плотно, как шапочка. Глаза ни большие, ни маленькие, вероятно, карие, взгляд одновременно застенчивый и твердый. Пара красивых длинных рук скрещена под грудью дамы....
Капеллан Керфола и другие свидетели утверждали, что, когда барон вернулся из Локронана, он спрыгнул со своего коня, приказал немедленно оседлать другого, позвал молодого пажа, чтобы тот сопровождал его, и в тот же вечер ускакал на юг. Его управляющий последовал за ним на следующее утро с сундуками, нагруженными на пару вьючных мулов. На следующей неделе Ив де Корно вернулся в Керфол, послал за своими вассалами и арендаторами и сказал им, что он должен жениться на Анне де Барриган из Дуарнене в день Всех святых. И в День всех святых состоялась свадьба.
Что касается следующих нескольких лет, то свидетельства с обеих сторон, похоже, показывают, что они прошли счастливо для пары. Не нашлось никого, кто сказал бы, что Ив де Корно был недобр к своей жене, и всем было ясно, что он доволен своей сделкой. Действительно, капеллан и другие свидетели обвинения признали, что молодая леди оказала смягчающее влияние на своего мужа, и что он стал менее требовательным к своим арендаторам, менее суровым к крестьянам и иждивенцам и менее подвержен приступам мрачного молчания, омрачавшим его вдовство. Что касается его жены, то единственная жалоба, которую ее защитники могли привести в ее защиту, заключалась в том, что Керфол был уединенным местом и что, когда ее муж уезжал по делам в Беннес или Морле – куда ее никогда не возили, – ей не разрешалось даже гулять в парке без сопровождения. Но никто не утверждал, что она была несчастна, хотя одна служанка сказала, что застала ее плачущей и слышала, как она говорила, что она женщина, обреченная на то, что у нее нет детей и в жизни нет ничего, что можно было бы назвать своим. Но это было вполне естественным чувством для жены, привязанной к своему мужу, и, конечно, для Ива де Корно, должно быть, было большим горем то, что она не родила сына. И все же он никогда не заставлял ее воспринимать свою бездетность как упрек – она признает это в своих показаниях, – но, он казалось, пытался заставить ее забыть об этом, осыпая ее подарками и милостями. Каким бы богатым он ни был, он никогда не был щедр, но для его жены не было ничего невозможного в плане шелков, драгоценных камней, льна или чего-то еще, что ей нравилось. В Керфоле были рады каждому странствующему торговцу, и когда хозяина отзывали, он никогда не возвращался, не привозя своей жене красивый подарок – что – нибудь любопытное и особенное – из Морле, Ренна или Кемпера. Одна из служанок на перекрестном допросе дала интересный список подарков на один год, который я копирую. Из Морле – резная джонка из слоновой кости с китайцами на веслах, которую незнакомый моряк привез в качестве пожертвования для Собора Парижской Богоматери над Плуманаком; из Кемпера – вышитое платье, выполненное монахинями Успения Пресвятой Богородицы; из Ренна – серебряная роза, которая раскрылась и показала янтарную Деву в короне из гранатов; из Морле, опять же, отрезок дамасского бархата, отделанный золотом, купленный у еврея из Сирии; а на Михайлов День в том же году из Ренна – ожерелье или браслет из круглых камней – изумрудов, жемчуга и рубинов, нанизанных, как бусины, на тонкую золотую цепочку. По словам женщины, это был подарок, который больше всего понравился даме. Позже, как это случилось, это было предъявлено на суде и, по-видимому, поразило судей и общественность как любопытная и ценная драгоценность.
Той же зимой барон снова отлучился, на этот раз в Бордо, а по возвращении привез своей жене нечто еще более странное и красивое, чем браслет. Был зимний вечер, когда он подъехал к Керфолу и, войдя в зал, увидел, что она сидит у очага, подперев подбородок рукой, и смотрит в огонь. В руке он держал бархатную коробочку и, поставив ее на стол, поднял крышку и выпустил маленькую золотисто-коричневую собачку.
Анна де Корно радостно воскликнула, когда маленькое существо прыгнуло к ней.
– О, это похоже на птицу или бабочку! – воскликнула она, поднимая существо, и собака положила лапы ей на плечи и посмотрела на нее глазами “как у христианина”. После этого она никогда не выпускала собаку из виду, гладила и разговаривала с ней, как с ребенком, – ведь на самом деле это было самое близкое к ребенку существо, которое она знала. Ив де Корно был очень доволен своей покупкой. Собаку ему привез моряк с ост-индского торгового судна, а моряк купил ее у пилигрима на базаре в Яффо, который украл ее у жены знатного человека в Китае: вполне допустимый поступок, поскольку пилигрим был христианином, а дворянин – язычник, обреченный на адский огонь.
Ив де Корно дорого заплатил за собаку, потому что они начали пользоваться спросом при французском дворе, и моряк знал, что заполучил хорошую вещь, но радость Анны была так велика, что, видя, как она смеется и играет с маленьким животным, ее муж несомненно, отдал бы вдвое большую сумму.
До сих пор все доказательства были собраны воедино, и повествование шло гладко, но теперь управлять рассказом становится трудно. Я постараюсь как можно ближе придерживаться собственных утверждений Энн; хотя ближе к концу, бедняжка....
Ну, вернемся назад. Через год после того, как маленькая коричневая собачка была привезена в Керфол, Ив де Корно однажды зимней ночью был найден мертвым на верхней площадке узкой лестницы, ведущей из комнат его жены к двери, выходящей во двор. Это его жена нашла его и подняла тревогу, бедняжка так обезумела от страха и ужаса, потому что вся она была в его крови, что сначала разбуженные домочадцы не могли разобрать, что она говорит, и подумали, что она внезапно сошла с ума. Но там, конечно же, наверху лестницы лежал ее муж, мертвый, как камень, головой вперед, кровь из его ран капала на ступеньки под ним. Он был ужасно исцарапан и порезан на лице и горле, как будто каким-то странным заостренным оружием, а на одной из его ног была глубокая рана, которая перерезала артерию и, вероятно, стала причиной его смерти. Но как он туда попал и кто его убил?
Его жена заявила, что она спала в своей постели и, услышав его крик, выбежала, чтобы найти его лежащим на лестнице, но это было немедленно поставлено под сомнение. Во-первых, было доказано, что из своей комнаты она не могла слышать борьбу на лестнице из-за толщины стен и длины промежуточного коридора; затем было очевидно, что она не была в постели и не спала, поскольку она была одета, когда разбудила дом, и в ее постели никто не спал. Более того, дверь внизу лестницы была приоткрыта, и капеллан (наблюдательный человек) заметил, что платье, которое она носила, было запачкано кровью около колен, и что на стенах лестницы были следы маленьких окровавленных рук, так что было предположено, что она действительно была у задней двери, когда ее муж упал, и, пробираясь к нему в темноте на четвереньках, она была запачкана его кровью, капавшей на нее. Конечно, другая сторона утверждала, что следы крови на ее платье могли быть вызваны тем, что ее муж опустился на колени, когда она выбежала из своей комнаты, но внизу была открытая дверь, и тот факт, что все следы пальцев на лестнице указывали вверх.
Обвиняемая придерживалась своих показаний в течение первых двух дней, несмотря на их невероятность, но на третий день ей сообщили, что Эрве де Ланривейн, молодой дворянин из окрестностей, был арестован за соучастие в преступлении. Вслед за этим выступили два или три свидетеля, которые заявили, что по всей стране было известно, что Ланривейн раньше был в хороших отношениях с леди Корно, но что он отсутствовал в Бретани больше года, и люди перестали связывать их имена. Свидетели, сделавшие это заявление, были не очень уважаемого сорта. Один был пожилым собирателем трав, подозреваемый в колдовстве, другой – пьяным клерком из соседнего прихода, третий – слабоумным пастухом, которого можно было заставить говорить что угодно; и было ясно, что обвинение не было удовлетворено своим делом и хотело бы найти более определенные доказательства соучастия Ланривейна, чем заявление собирателя трав, который поклялся, что видел, как он взбирался на стену парка в ночь убийства. Одним из способов исправления неполных доказательств в те дни было оказание какого-либо давления, морального или физического, на обвиняемого. Неясно, какое давление было оказано на Анну де Корно, но на третий день, когда ее привели в суд, она “казалась слабой и блуждающей”, и после того, как ее призвали собраться с силами и сказать правду о своей чести и ранах ее Благословенного Искупителя, она призналась, что на самом деле она спустилась по лестнице, чтобы поговорить с Эрве де Ланривейном (который все отрицал), и была застигнута врасплох звуком падения своего мужа. Так было лучше, и обвинение удовлетворенно потирало руки. Удовлетворение возросло, когда различные иждивенцы, живущие в Керфоле, были вынуждены сказать, с очевидной искренностью, что в течение года или двух, предшествовавших его смерти, их хозяин снова стал неуверенным и вспыльчивым и подвержен приступам задумчивого молчания, которого его домашние научились бояться до его второй женитьбы. Это, по-видимому, свидетельствовало о том, что дела в Керфоле шли не очень хорошо, хотя не удалось найти никого, кто сказал бы, что между мужем и женой были какие-либо признаки открытого несогласия.
Анна де Корно, когда ее спросили о причине, по которой она спустилась ночью, чтобы открыть дверь Эрве де Ланривейну, дала ответ, который, должно быть, вызвал улыбку у всего двора. Она сказала, что это потому, что ей было одиноко, и она хотела поговорить с молодым человеком. Была ли это единственная причина? ее спросили; и она ответила: “Да, клянусь богом”.
– Но почему в полночь? – спросил суд.
– Потому что я не могла видеть его никаким другим способом.
Я вижу, как они обмениваются взглядами поверх горностаевых воротников под Распятием.
Анна де Корно, которую допрашивали далее, сказала, что ее супружеская жизнь была чрезвычайно одинокой: “опустошенной” – вот слово, которое она использовала. Это правда, что ее муж редко говорил с ней резко, но бывали дни, когда он вообще не разговаривал. Это правда, что он никогда не бил ее и не угрожал ей, но он держал ее как пленницу в Керфоле, а когда уезжал в Морле, Кемпер или Ренн, он так пристально следил за ней, что она не могла сорвать цветок в саду без того, чтобы за ней по пятам не следовала служанка.
– Я не королева, чтобы нуждаться в таких почестях, – однажды сказала она ему; и он ответил, что человек, у которого есть сокровище, не оставляет ключ в замке, когда уходит.
– Тогда возьми меня с собой, – настаивала она, но на это он сказал, что города – пагубные места, и молодым женам лучше у своих очагов.
– Но что вы хотели сказать Эрве де Ланривейну? – спросили присяжные; и она ответила:
– Попросить его забрать меня.
– Ах, вы признаетесь, что спустились к нему с прелюбодейными мыслями? Тогда почему вы хотели, чтобы он забрал вас?
– Потому что я боялась за свою жизнь.
– Кого вы боялись?
– Своего мужа.
– Почему вы боялись своего мужа?
– Потому что он задушил мою маленькую собачку.
Еще одна улыбка, должно быть, пробежала по залу суда: в те дни, когда любой дворянин имел право вешать своих крестьян, и большинство из них пользовались этим правом, задушить домашнее животное не было не поводом для шума.
В этот момент один из судей, который, по-видимому, испытывал определенную симпатию к обвиняемой, предположил, что ей следует позволить объясниться по-своему; и вслед за этим она сделала следующее заявление.
Первые годы ее замужества были одинокими, но ее муж не был к ней недобр. Если бы у нее был ребенок, она не была бы несчастна, но дни были длинными, и шел слишком сильный дождь.
Это правда, что ее муж, когда бы он ни уезжал и не оставлял ее, по возвращении привозил ей красивый подарок, но это не компенсировало одиночества. По крайней мере, ничего не было, пока он не привез ей маленькую коричневую собачку с Востока: после этого она была гораздо менее несчастна. Ее муж, казалось, был доволен тем, что она так любила собаку; он разрешил ей надеть ей на шею браслет с драгоценными камнями и всегда носить ее с собой.
Однажды она заснула в своей комнате, положив собаку у своих ног, по своему обыкновению. Ее ноги были босыми и покоились на ее спине. Внезапно ее разбудил муж: он стоял рядом с ней, добродушно улыбаясь.
– Ты похожа на мою прабабушку Джулиану де Корно, лежащую в часовне, положив ноги на маленькую собачку, – сказал он.
Аналогия вызвала у нее озноб, но она рассмеялась и ответила:
– Ну, когда я умру, вы должны положить меня рядом с ней, высеченную из мрамора, с моей собакой у моих ног.
– Да, поживем – увидим, – сказал он, тоже смеясь, но сдвинув свои черные брови. – Собака – это эмблема верности.
– И ты сомневаешься в моем праве лежать с моей собакой у моих ног?
– Когда я сомневаюсь, я узнаю, – ответил он. – Я старый человек, – добавил он, – и люди говорят, что я заставляю тебя вести одинокую жизнь. Но я клянусь, что ты получишь свой памятник, если заслужишь его.
– И я клянусь быть верной, – ответила она, – хотя бы ради того, чтобы моя маленькая собачка была у моих ног.
Вскоре после этого он отправился по делам в суд присяжных Кемпера; и пока он отсутствовал, его тетя, вдова знатного герцогского вельможи, приехала переночевать в Керфол по пути на исповедь в Сент Барбе. Она была благочестивой и влиятельной женщиной, которую очень уважал Ив де Корно, и когда она предложила Анне поехать с ней в Сент Барбе никто не мог возразить, и даже капеллан высказался в пользу паломничества. Итак, Анна отправилась в Сент Барбе, и там она впервые поговорила с Эрве де Ланривейном. Раз или два он приезжал в Керфол со своим отцом, но она никогда прежде не обменивалась с ним и десятком слов. Они разговаривали не больше пяти минут: это было под каштанами, когда процессия выходила из часовни. Он сказал: “Мне жаль тебя”, и она была удивлена, потому что не предполагала, что кто-то считает ее объектом жалости. Он добавил: “Позови меня, когда я тебе понадоблюсь”, и она слегка улыбнулась, но потом обрадовалась и часто думала об этой встрече.
Она призналась, что видела его потом три раза, не больше. Как и где она не сказала – складывалось впечатление, что она боялась кого-то впутать. Их встречи были редкими и краткими, и в конце концов, он сказал ей, что на следующий день отправляется в чужую страну с миссией, которая не лишена опасности и может задержать его на долгие месяцы. Он попросил у нее что-нибудь на память, а ей нечего было ему подарить, кроме ошейника с шеи ее маленькой собачки. Потом она пожалела, что отдала его, но он был так расстроен, что уезжал, что у нее не хватило смелости отказаться.
Ее муж в то время был в отъезде. Когда он вернулся через несколько дней, он взял животное, чтобы погладить его, и заметил, что у него нет ошейника. Его жена сказала ему, что собака потеряла его в зарослях парка и что она и ее служанки целый день искали его. Она объяснила суду, что это правда, что она заставила горничных искать ожерелье – все они считали, что собака потеряла его в парке....
Ее муж ничего не сказал, и в тот вечер за ужином он был в своем обычном настроении, между хорошим и плохим: никогда нельзя было сказать, в каком именно. Он много говорил, описывая то, что видел и делал в Ренне, но время от времени он останавливался и пристально смотрел на нее, а когда она легла спать, то обнаружила свою маленькую собачку задушенной на подушке. Маленькое существо было мертвым, но все еще теплым; она наклонилась, чтобы поднять его, и ее отчаяние превратилось в ужас, когда она обнаружила, что оно было задушено, дважды обернутым вокруг шеи ожерельем, которое она дала Ланривейну.
На следующее утро на рассвете она похоронила собаку в саду, а ожерелье спрятала у себя на груди. Она ничего не сказала своему мужу ни тогда, ни позже, и он ничего не сказал ей; но в тот день он приказал повесить крестьянина за кражу хвороста в парке, а на следующий день он чуть не забил до смерти молодую лошадь, которую объезжал.
Наступила зима, и короткие дни сменялись длинными ночами, одной за другой; а она ничего не слышала об Эрве де Ланривейне. Возможно, его убил ее муж или просто у него украли ожерелье. День за днем у очага среди прядущих служанок, ночь за ночью в одиночестве на своей кровати, она задавалась вопросом и дрожала. Иногда за столом ее муж смотрел на нее через стол и улыбался; и тогда она была уверена, что Ланривейн мертв. Она не осмеливалась пытаться узнать о нем что-нибудь, потому что была уверена, что ее муж узнает, если она это сделает: у нее была идея, что он может узнать что угодно. Даже когда ведьма, которая была известной провидицей и могла показать вам весь мир в своем кристалле, пришла в замок на ночь, и служанки сбежались к ней, Анна сдержалась.
Зима была долгой, черной и дождливой. Однажды, в отсутствие Ива де Корно, несколько цыган пришли в Керфол со сворой дрессированных собак. Анна купила самую маленькую и умную, белую собачку с пушистой шерстью и одним голубым и одним карим глазом. Казалось, с ней плохо обращались цыгане, и она жалобно прижалась к ней, когда она забрала ее у них. В тот вечер вернулся ее муж, и когда она легла спать, то обнаружила задушенную собаку у себя на подушке.
После этого она сказала себе, что у нее никогда не будет другой собаки, но однажды жестоким холодным вечером бедную тощую борзую нашли скулящей у ворот замка, и она взяла ее к себе и запретила служанкам говорить о ней своему мужу. Она прятала ее в комнате, куда никто не заходил, тайком приносила ей еду со своей тарелки, стелила ей теплую постель и ласкала ее, как ребенка.
Ив де Корно вернулся домой, а на следующий день она обнаружила борзую задушенной у себя на подушке. Она плакала втайне, но ничего не сказала и решила, что даже если она встретит умирающего от голода пса, она никогда не приведет его в замок, но однажды она нашла молодую овчарку, пестрого щенка с добрыми голубыми глазами, лежащего со сломанной ногой в снегу парка. Ив де Корно был в Бенне, и она привела собаку, согрела и накормила ее, перевязала ей ногу и спрятала в замке до возвращения мужа. Накануне она отдала собаку крестьянке, которая жила далеко, и щедро заплатила ей за то, чтобы она заботилась о ней и ничего не говорила, но в ту ночь она услышала скулеж и царапанье у своей двери, и когда она открыла ее, хромой щенок, промокший и дрожащий, прыгнул на нее с тихим рыдающим лаем. Она спрятала его в своей постели, а на следующее утро собиралась отнести его обратно крестьянке, когда услышала, как ее муж прискакал во двор. Она заперла собаку в сундук и спустилась вниз, чтобы встретить его. Час или два спустя, когда она вернулась в свою комнату, щенок лежал задушенный на ее подушке....
После этого она не осмеливалась заводить какую-либо другую собаку, и ее одиночество стало почти невыносимым. Иногда, когда она пересекала двор замка и думала, что никто не смотрит, она останавливалась, чтобы погладить старую собаку у ворот. Но однажды, когда она ласкала пса, ее муж вышел из часовни, а на следующий день старый пес исчез....
Это любопытное повествование не было рассказано ни на одном заседании суда, и не было воспринято без нетерпения и недоверчивых комментариев. Было очевидно, что судьи были удивлены его ребячеством, и что это не помогло обвиняемой в глазах общественности. Конечно, это была странная история, но что она доказывала? Что Ив де Корно не любил собак, и что его жена, чтобы удовлетворить свою фантазию, упорно игнорировала эту неприязнь. Что касается ссылки на это тривиальное разногласие в качестве оправдания ее отношений – независимо от их характера – со своим предполагаемым сообщником, аргумент был настолько абсурден, что ее собственный адвокат явно пожалел, что позволил ей воспользоваться им, и несколько раз пытался прервать ее рассказ. Но она продолжала до конца, с какой-то загипнотизированной настойчивостью, как будто сцены, которые она вспоминала, были настолько реальны для нее, что она забыла, где находится, и представила, что заново переживает их.
Наконец судья, который ранее проявил к ней определенную доброту, сказал (можно предположить, слегка наклонившись вперед из ряда своих дремлющих коллег):
– Значит, вы хотите, чтобы мы поверили, что вы убили своего мужа, потому что он не позволил вам держать домашнюю собаку?
– Я не убивала своего мужа.
– Тогда кто это сделал? Эрве де Ланривейн?
– Нет.
– Тогда кто? Вы можете нам сказать?
– Да, я могу вам сказать. Собаки. – В этот момент ее вынесли со двора в обмороке.
Было очевидно, что ее адвокат пытался заставить ее отказаться от этой линии защиты. Возможно, ее объяснение, каким бы оно ни было, показалось убедительным, когда она выложила его ему в пылу их первой частной беседы, но теперь, когда оно было открыто холодному дневному свету судебного разбирательства и подшучиваниям города, ему было очень стыдно за это, и он пожертвовал бы им без зазрения совести, спасая свою профессиональную репутацию. Но упрямый судья, который, возможно, в конце концов, был скорее любопытным, чем доброжелательным, очевидно, хотел выслушать историю до конца, и на следующий день ей было приказано продолжить свои показания.
Она сказала, что после исчезновения старого сторожевого пса в течение месяца или двух ничего особенного не происходило. Ее муж был почти таким же, как обычно: она не помнила никакого особенного происшествия. Но однажды вечером в замок пришла торговка и продавала служанкам безделушки. У нее не было интереса к безделушкам, но она стояла и смотрела, пока женщины делали свой выбор. А потом, она не знала как, но торговка уговорила ее купить для себя оберег в форме груши с сильным ароматом – однажды она видела нечто подобное у цыганки. У нее не было никакого желания носить оберег, и она не знала, зачем купила его. Торговка сказала, что тот, кто носит его, обладает способностью читать будущее, но на самом деле она в это не верила, да и не очень заботилась. Тем не менее, она купила эту вещь и отнесла ее к себе в комнату, где сидела, вертя ее в руке. Затем ее привлек странный аромат, и она начала задаваться вопросом, что за специя была в коробке. Она открыла ее и обнаружила серую фасолину, завернутую в полоску бумаги; и на бумаге она увидела знакомый знак и послание от Эрве де Ланривейна, в котором говорилось, что он снова дома и будет у двери во дворе этой ночью после захода луны....
Она сожгла бумагу и села подумать. Наступила ночь, и ее муж был дома.... У нее не было возможности предупредить Ланривейна, и ничего не оставалось, как ждать....
В этот момент мне кажется, что сонный зал суда начинает просыпаться. Даже самому старому помощнику судьи, должно быть, доставляло определенное удовольствие представлять чувства женщины, получившей такое сообщение с наступлением темноты от мужчины, живущего в двадцати милях оттуда, которому она не имела возможности послать предупреждение....
Я полагаю, она не была умной женщиной; и как первый результат ее размышлений, она, по-видимому, совершила ошибку, будучи в тот вечер слишком доброй к своему мужу. Она не могла угостить его вином, согласно традиционному приему, потому что, хотя временами он сильно пил, голова у него была крепкая; и когда он пил сверх меры, это было потому, что он так хотел, а не потому, что его уговаривала женщина. Во всяком случае, не его жена – она уже была старой историей. Когда я читаю это дело, мне кажется, что в нем не осталось никаких чувств к ней, кроме ненависти, вызванной его предполагаемым бесчестьем.
Во всяком случае, она попыталась вернуть себе прежнюю грацию, но рано вечером он пожаловался на боли и лихорадку и вышел из зала, чтобы подняться в чулан, где иногда спал. Его слуга принес ему чашу горячего вина и сообщил, что он спит и его нельзя беспокоить, а час спустя, когда Анна приподняла гобелен и прислушалась у его двери, она услышала его громкое ровное дыхание. Она подумала, что это может быть обманом, и долго стояла босиком в коридоре, приложив ухо к щели, но дыхание продолжалось слишком ровно и естественно, чтобы быть чем-то иным, кроме дыхания человека в крепком сне. Успокоенная, она прокралась обратно в свою комнату и встала у окна, наблюдая, как луна садится за деревья парка. Небо было туманным и беззвездным, а после захода луны ночь стала черной как смоль. Она знала, что время пришло, и прокралась по коридору мимо двери своего мужа, где она снова остановилась, чтобы прислушаться к его дыханию, на верхней площадке лестницы. Там она на мгновение остановилась и убедилась, что за ней никто не следит; затем она начала спускаться по лестнице в темноте. Ступени были такими крутыми и извилистыми, что ей приходилось идти очень медленно, боясь споткнуться. Ее единственной мыслью было открыть дверь, сказать Ланривейну, чтобы он убирался, и поспешить обратно в свою комнату. Она попробовала задвижку ранее вечером и умудрилась смазать ее небольшим количеством смазки, но тем не менее, когда она потянула ее, задвижка заскрипела… негромко, но это заставило ее сердце остановиться; и в следующую минуту над головой она услышала шум....
– Какой шум? – вмешалось обвинение.
– Голос моего мужа, выкрикивающий мое имя и проклинающий меня.
– Что вы слышали после этого?
– Ужасный крик и падение.
– Где был Эрве де Ланривейн в это время?
– Он стоял снаружи во дворе. Я только что разглядела его в темноте. Я сказала ему, ради бога, чтобы он уходил, а потом захлопнула дверь.
– Что вы сделали дальше?
– Я стояла у подножия лестницы и слушала.
– Что вы слышали?
– Я слышала, как собаки рычали и тяжело дышали. (Видимое разочарование скамьи присяжных, скука публики и раздражение адвоката по поводу защиты. Снова собаки! Но любознательный судья настоял на своем.).
– Какие собаки?
Она наклонила голову и заговорила так тихо, что ей пришлось повторить свой ответ:
– Я не знаю.
– Что вы имеете в виду, что не знаете?
– Я не знаю, какие собаки....
Судья снова вмешался:
– Попытайтесь рассказать нам точно, что произошло. Как долго вы оставались у подножия лестницы?
– Всего несколько минут.
– А что тем временем происходило наверху?
– Собаки продолжали рычать и тяжело дышать. Раз или два он вскрикнул. Я думаю, он однажды застонал. Потом он замолчал.
– Что случилось потом?
– Затем я услышала звук, похожий на шум стаи, когда волка бросают к ним – глотание и лаканье.
(По залу суда пронесся стон отвращения, и еще одна попытка вмешательства со стороны адвоката. Но любознательный судья все еще был любознателен.)
– И все это время вы не поднимались наверх?
– Да, потом я поднялась наверх, чтобы прогнать их.
– Собак?
– Да.
– Ну?
– Когда я добралась туда, было совсем темно. Я нашла кремень и сталь моего мужа и высекла искру. Я видела, как он лежал там. Он был мертв.
– А собаки?
– Собаки ушли.
– Ушли? Куда?
– Я не знаю. Выхода не было, и в Керфоле не было собак.
Она выпрямилась во весь рост, вскинула руки над головой и с протяжным криком упала на каменный пол. В зале суда на мгновение воцарилось замешательство. Было слышно, как кто-то на скамье присяжных сказал: “Это явно дело церковных властей”, – и адвокат заключенной, несомненно, ухватился за это предложение.
После этого судебный процесс теряется в лабиринте перекрестных допросов и склок. Все вызванные свидетели подтвердили заявление Анны де Корно о том, что в Керфоле не было собак: их не было уже несколько месяцев. Хозяин дома питал неприязнь к собакам, этого нельзя было отрицать, но, с другой стороны, на дознании велись долгие и ожесточенные дискуссии о характере ран покойного. Один из вызванных хирургов говорил о следах, похожих на укусы. Предположение о колдовстве возродилось, и юристы-противники швыряли друг в друга тома по некромантии.
Наконец Анну де Корно снова вызвали в суд, по просьбе того же судьи, и спросили, знает ли она, откуда могли взяться собаки, о которых она говорила. На Библии она поклялась, что не знает. Затем судья задал свой последний вопрос:
– Если бы собаки, которых, как вам кажется, вы слышали, были вам знакомы, как вы думаете, вы бы узнали их по лаю?
– Да.
– Вы узнали их?
– Да.
– Как вы думаете, что это были за собаки?
– Мои мертвые собаки, – сказала она шепотом.... Ее вывели из зала суда, чтобы она больше там не появлялась. Было какое-то церковное расследование, и, в конце концов, судьи разошлись во мнениях друг с другом и с церковным комитетом.
Анна де Корно была, в конце концов, передана на попечение семьи своего мужа, которая заперла ее в замке Керфол, где, как говорят, она умерла много лет спустя, безобидной сумасшедшей.
Так заканчивается ее история. Что касается дела Эрве де Ланривейна, мне оставалось только обратиться к его непрямому потомку за дальнейшими подробностями. Поскольку улик против молодого человека было недостаточно, а влияние его семьи в герцогстве значительным, он был освобожден и вскоре после этого уехал в Париж. Вероятно, он был не в настроении для мирской жизни и, по-видимому, почти сразу попал под влияние знаменитого господина Арно д'Андилли и джентльменов из Порт-Ройяла. Год или два спустя он был принят в их орден и, не добившись каких-либо особых отличий, следовал своей доброй и злой судьбе до своей смерти примерно двадцать лет спустя. Ланривейн показал мне его портрет, написанный учеником Филиппа де Шампейна: грустные глаза, импульсивный рот и узкий лоб. Бедный Эрве де Ланривейн: это был мрачный конец. И все же, когда я смотрел на его чопорное и желтоватое изображение в темном платье янсениста, я почти завидовал его судьбе. В конце концов, в течение его жизни с ним произошли две великие вещи: он любил и, должно быть, разговаривал с Паскалем....
