Цитаты из книги «Рэгтайм», страница 3
…Поезда, пароходы и трамваи исправно перевозили публику с места на место. Таков был стиль, таков образ жизни. Дамы были гораздо основательнее тогда. С белыми зонтиками в руках они визитировали флот. Летом все носили белое. Тяжеленные теннисные ракетки были эллипсоидными. Отмечалось немало обмороков на любовной почве. Однако — никаких негров. Никаких иммигрантов.
/…/
…Уинслоу Хомер продуцировал свою живопись. Особое освещение ещё присутствовало тогда вдоль Восточного побережья. Хомер писал этот свет. Тяжёлая нудноватая угроза холодно поблескивала на скалах и мелях Новой Англии. Необъяснимые кораблекрушения, смелые спасательные буксировки. Странноватые дела на маяках и в лачугах, гнездящихся в прибрежных сливовых зарослях. По всей Америке открыто гуляли секс и смерть. Женщины очертя голову умирали в ознобе экстаза. Богатеи подкупали репортёров, чтобы скрыть свои делишки. Журналы надо было читать между строк, что и делалось.
Она была натурщицей, Ваша Честь, и начинающей актрисой. Стенфорд Уайт пригласил её в свои апартаменты в башне Мэдисон-Сквер-Гардена и угостил шампанским. В шампанском было кое-что лишнее, Ваша Честь. Когда она очнулась, извержение уайтовского вулкана лежало на её бедрах, словно глазировка на булочках.
Профсоюз — это дьявольский промысел. О рабочем человеке позаботятся не агитаторы, а христиане — те, кому господь в его бесконечной мудрости дал контроль над собственностью в этой стране.
Маленькие чистые аккорды повисали в воздухе, как цветы. Мелодии складывались в букеты. Казалось, что жизнь просто немыслима за пределами, очерченными этой музыкой.
Кто-то из нас живет настоящей жизнью, а кто-то лишь винтик в судьбе другого, лишь повод для чужой судьбы. Но кто и как? Ответа найти мы не можем.
Он чувствовал: если есть в природе некое высшее знание, то его надо искать в прошлом. Он полностью был убеждён в банкротстве настоящего.
Темой Эммы Голдмен на этот раз был Ибсен, великий драматург, давший нам своим творчеством великолепное оружие, отточенный инструмент для радикального иссечения общества. Низкорослая и, скажем прямо, малопривлекательная толстуха с тяжеловатой мужской челюстью. Очки в роговой оправе настолько увеличивали ее глаза, что, казалось, она полна ярости и ярится в адрес всего, к чему обращает свой взор. Ошеломляющая витальность, звенящий голос. Для Эвелин впоследствии было облегчением узнать, что Эмма Голдмен, по существу, — просто женщина, маленькая женщина, чье сознание захвачено и унесено величавой, как река, ораторией могущественных идей.
По удивительному совпадению в этот момент нашей истории угрюмый
романист Теодор Драйзер ужасно страдал от плохих рецензий и мизерной продажи
своей первой книги "Сестра Керри". Он был разбит, не мог работать и стыдился
смотреть людям в глаза. Он снял меблирашку в Бруклине и сидел там на
деревянном стуле посреди комнаты. Однажды он решил, что стул смотрит в
неверном направлении. Изъяв свое тело из стула, он взял последний двумя
руками и повернул вправо, то есть приблизил его к истине. На минуту он
подумал, что добился своей цели, но тут же жестоко разочаровался. Он еще раз
повернул стул вправо. Посидел на нем немного, но снова почувствовал себя не
в своей тарелке. Еще один поворот. В конечном счете он описал полный круг,
но так и не нашел истинного направления. День угасал за грязным окном
меблирашки. Всю ночь Драйзер поворачивал свой стул по кругу в поисках верной
магистрали.
Многие люди полагали, что грязь, голод и болезни — это просто следствия моральной дегенерации иммигрантов. Риис был не из этого числа, он верил в вентиляцию.
И хотя газеты трубили о Преступлении Века, Голдмен знала, что шел только 1906-й и впереди у нас было девяносто четыре года.
