Читать книгу: «Петр Первый на земле Донской»

© Астапенко М.П., Астапенко Е.М., 2022

© ООО «Мини Тайп», 2022

Глава первая
Азовский поход Петра Первого 1695 года

Великий царь-реформатор Петр Первый, 350-летие со дня рождения которого празднуется в 2022 году, неоднократно бывал на Дону. Первые его посещения донской земли связаны с эпохой борьбы за Азовскую крепость.

Это было время, когда с полным и твердым воцарением на российском престоле Петра I во внешней политике России произошли решительные перемены. Новая эра в российской истории грянула с появлением на царском престоле Петра I. Наступили времена, когда

 
…Россия молодая
В бореньях силы напрягая,
Мужала с гением Петра¹.
 

Ни одна великая нация не могла успешно развиваться, не имея выхода в море, а стало быть, и разнообразных, жизненно важных связей с другими странами мира. Россия к моменту воцарения Петра Алексеевича, пока еще «не великого» («Великим» его нарекут в 1722 году, дав титул «Отца Отечества») I и мало кому известного государя, не имела «окна» ни в Черное, ни в Балтийское моря. Была небольшая отдушина на севере, в Архангельске, но то не в счет: далеко от европейской жизни и льды северные надолго закупоривали тамошние морские коммуникации для русских судов. Да и флота как такового у россиян не было. Первый русский военный корабль «Орел», построенный при царе Алексее Михайловиче в шестидесятых годах семнадцатого века, погиб в Астрахани во время разинского восстания.

России нужен был флот, государству Российскому необходим был выход в Балтику и Черное море. За решение этой гигантской политической и военной задачи взялся Петр I. «России нужна вода, князь! – заявил Петр своему другу молдавскому господарю Дмитрию Кантемиру. – И, клянусь всемогущим Богом, Россия будет иметь ее…» Слова эти стали девизом всей жизни царя Петра, взоры его обратились теперь в сторону Азовского моря, к древнему Азову – городу, которым владела Турция.

Блистательная Порта, как любили величать свою державу турецкие государственные деятели, переживала в конце семнадцатого столетия не лучшие времена. Годы наивысшего расцвета, падавшие на правление султана Сулеймана Великолепного (1520–1566) безвозвратно канули в Лету. С середины шестнадцатого столетия, начав давление на Польшу, украинские земли, на поселения бассейна Азовского и Каспийского морей, турки вошли в конфронтацию и с Русским государством. Весь семнадцатый век, с небольшими перерывами, прошел в жестоких войнах Блистательной Порты с Австрийской империей, Венецианской республикой, Речью Посполитой. По условиям Журавинского мира 1676 года турки отхватили у Польши Подолье, гетман Петр Дорошенко² признал верховенство турецкого султана, став его вассалом. Все это укрепило влияние турок на Украине. Азов же оставался главным оплотом османов на юго-востоке Европы, прочно запирая выход русским в южные моря.

В 1676–1681 годах между Россией и Турцией шла упорная борьба за Правобережную Украину. Турецкие конные отряды огнем и мечом прошлись по территории между Киевом и Чигирином, украинское население этих мест переселилось на московскую сторону. В 1683 году турки начали новую войну с Австрией, осадили Вену, но в сентябре этого года потерпели там сокрушительное поражение от соединенных польско-австрийских войск Яна Собеского. В этом сражении приняли участие и донцы. «Донские казаки, – отмечал историк Ис. Ф. Быкадоров, – были не только участниками, но и главными виновниками победы, составляя главное войско – отборную пехоту»³. К 1689 году турок вытеснили из Трансильвании. Эта война, в которой на стороне Австрии, Польши и Венеции с 1686 года сражалась и Россия, продолжалась долгих пятнадцать лет. Она положила конец турецкому продвижению в Западную Европу. С этого момента Османская империя начинает терять свою былую мощь и завоеванные территории. Все это, однако, шло постепенно, и к 1695 году, когда петровские войска показались на Донской земле, под Азовом, турки были еще грозной силой.

В семнадцатом веке «старушка-Европа» мало знавала лет мира и тишины. Ее просторы то и дело оглашались громом пушек, треском ружейных выстрелов. В пламени пожаров, битв и осад горели уникальные памятники искусства, безжалостный огонь превращал в пепел редчайшие манускрипты прошедших веков; гибли люди, города, запустение часто поселялось там, где еще недавно звонко и радостно кипела жизнь.

Но была и другая сторона жизни этого «бунташного» и сурового века. Он дал миру выдающихся философов Джона Локка и Франсуа Вольтера, великих композиторов Иоганна Баха и Георга Генделя, великих физиков Роберта Гука, Вильгельма Лейбница и Исаака Ньютона. В самом исходе семнадцатого века, свершив предначертанное судьбой, умер французский писатель-драматург Жан Расин. К концу века писателю Даниэлю Дефо было сорок лет, а его английскому собрату Джонатану Свифту тридцать три. Всех этих корифеев подарил человечеству семнадцатый век.

Западная Европа всегда с подозрением и опаской взирала на казавшуюся ей дикой огромную страну под названием «Московское государство, Русь, Россия», хотя именно Русь когда-то спасла Европу от монгольского ига. Вместо благодарности в памяти и душах западноевропейцев гнездились подозрительность и враждебность. Увы, Европа часто бывала (да и сейчас остается!) неблагодарной по отношению к России.

К 1695 году, когда русский государь Петр Алексеевич принял решение «прорубить» для своей державы выход в Азовское и Черное моря, международная обстановка в Европе и в землях Османской империи была сложной и противоречивой. Главные государства европейского континента копили силы для большой войны за испанское наследство, фактически же за европейскую гегемонию. Франция вела борьбу с Аугсбургской лигой, возникшей в 1686 году. Вильгельм Оранский, штатгальтер Голландии и король Англии, усиленно строил мощный флот для завоевания морских коммуникаций во всем мире и его мало беспокоило восстание городских низов, вспыхнувшее в Амстердаме в 1695 году.

Лондонские дипломаты – большие мастера загребать жар чужими руками – неутомимо плели сети интриг, стремясь стравить в смертельной борьбе Россию и шведское королевство. Цель их была ясной и незамысловатой: обессилить в этой войне Швецию, а Россию превратить в полуколониальную державу. Англичане то представляли шведам займы и сулили дать флот для борьбы с русскими, то по большому секрету предлагали России план совместной борьбы «несносной» Швецией. Держава шведская была в это время государством весьма неслабым. С населением в три миллиона человек она обладала первоклассной армией, которая в начале семнадцатого века захватила русское побережье Балтики, закупорив россиянам выход в море, в Западную Европу. Шведский король Карл XI, зная силу русских, не решался начать войну, помятую завет своего отца Карла X Густава «не дразнить русского медведя». Ситуация коренным образом изменится, когда в 1697 году на шведский престол вступит молодой, талантливый и честолюбивый ко-. роль Карл XII.

…Вьюжным днем 6 февраля 1695 года в Москве на Пушечном дворе государь Московский и Всея Руси Петр 1-й Алексеевич собрал военный совет. Присутствовали на нем люди ближайшего государева окружения: Борис Петрович Шереметев, Франц Лефорт, Патрик Гордон, Александр Меншиков, Автомон (Александр) Головин, «потешный генералиссимус и король» Федор Юрьевич Ромодановский⁴ и некоторые другие знатные персоны.

Федор Юрьевич Ромодановский

Петр, в простом «бомбардирском» мундире, бледный от нервного напряжения, сидел за большим дубовым столом, покрытым зеленым сукном. Перед ним, раскатанная из рулона, лежала желтовато-коричневая карта Крыма, Азова, Черного, Азовского морей и Земли донских казаков. Соратники царя смирно сидели вдоль толстых каменных стен залы на крепких дубовых скамьях. Петр, сузив черные свои глаза, пристально, словно хотел еще раз убедиться с кем начинает столь важное дело, оглядел собравшихся персон.

Вот в свободной позе, высоко подняв крупную голову, в роскошном парике сидит тридцатидевятилетний Франц Лефорт. Он родился в благополучной Женеве, в семье купца, но страсть к приключениям, неистребимое желание сделать военную карьеру, погнали его в далекую, холодную и неведомую Московию, куда Лефорт попал девятнадцати лет от роду. Он принимал активное участие в обороне земель российских от татар, ходил с князем Василием Голицыным в Крымские походы в 1687 и 1689 годах. Познакомившись с молодым царем Петром, Лефорт принял его сторону во время дворцового переворота осенью 1689 года и имел несомненное влияние на государя.

Франц Яковлевич Лефорт

Открытый и общительный по натуре, Франц пользовался популярностью у солдат, а любовь к веселым кампаниям делала его своим человеком в офицерской среде. Одновременно он сумел расположить к себе богатых русских и иноземных купцов, имел хорошие связи в среде иноземных дипломатов, обосновавшихся в Москве. Лефорт был хорошо развит умственно, хотя не питал особой страсти к чтению книг и не водил особых знакомств с учеными. Особых талантов за ним замечено не было, но вследствие своего радушия, готовности помочь ближнему и отсутствия эгоизма, вследствие неизменно хорошего расположения духа, он нравился царю и мог влиять на него во многих жизненных ситуациях. И хотя Лефорту недоставало мужественности в характере и чувства собственного достоинства, он был первым по влиянию на Петра человеком в его окружении. Франц Лефорт по натуре был космополитом и быстро освоился с обстоятельствами русской жизни, и скоро уже вполне считал Россию своим отечеством. К религии швейцарец был почти равнодушен, мало интересуясь и ходом европейских политических событий.

На досуге, особенно в отсутствии царя, Лефорт любил поупражняться в эпистолярном ремесле, строча письма своему другу-государю. В сих письмах Франц серьезных проблем почти не затрагивал, главное место в них занимали рассуждения о пирах, веселых кампаниях и дружеских сборищах. Наименования разных вин в письмах перемешаны с самыми трогательными уверениями в дружбе и преданности. Бурная непоседливая жизнь, которую вел Франц Лефорт, обильные возлияния, которым он усердно предавался в разных кампаниях, подорвут его здоровье и он умрет в неполных сорок три года на исходе семнадцатого столетия. На его похоронах неутешный Петр скажет: «На кого могу теперь положиться? Он был единственным, кто был мне предан!» Но это будет через четыре года.

Рядом с Францем Лефортом, слегка наклонив голову, покрытую огромным завитым париком, сидел круглолицый шотландец Патрик Гордон, которого русские величали Петром Ивановичем. Модный светло-синий шелковый шарф обматывал его шею и широкими складками ниспадал на темно-зеленый камзол, на котором справа красовался портрет царя, осыпанный бриллиантами.

Гордон родился в 1635 году, как мы упомянули, в Шотландии, в семье, твердо преданной королевской династии Стюартов. После буржуазной революции Патрик покинул родину, служил в шведских и польских войсках. В 1660 году судьба занесла его в Россию, где он и обрел свое призвание благодаря знанию военного дела, образованности, чувству долга и похвальному усердию в преодолении жизненных преград. Если Франц Лефорт сразу привык к новым для себя условиям жизни, то Гордон долгие годы маялся и тосковал по своей Шотландии, порываясь возвратиться в родные места. Как знаток военного дела, Патрик Гордон был привлечен к участию в Чигиринских походах, став в 1678 году комендантом этой крепости и выдержав в ней турецкую осаду. Потом он исправлял должность коменданта в Киеве, участвовал в грандиозных крымских походах князя Василия Голицына, с которым находился в самых дружеских отношениях.

Патрик Леопольд Гордон

В отличие от Лефорта, Гордон обладал разносторонними знаниями, любил усердную работу над книгами. Занятый службой, он успевал пристально следить за политическими делами в Западной Европе, состоя в регулярной переписке со многими тамошними государственными деятелями. Лично известный английским королям Карлу и Якову, Гордон мечтал о реставрации в Шотландии королевской власти. Герцог Гордон, занимавший в 1686 году должность Эдинбургского губернатора, был его двоюродным братом. Гордон обладал значительным состоянием, тратя огромные суммы на приобретение карт, физических инструментов, оружия. Как к инженеру, имевшему обширные познания в области фортификации, к нему часто обращались при сооружении крепостей. На счету Гордона было несколько изобретенных им военных снарядов. Несмотря на хронический катар, он много путешествовал и участвовал во многих походах. Неплохо владея русским языком, Патрик Гордон пользовался уважением в среде россиян. Зная увлечение царя фейерверками, Гордон часто сжигал их под восторженные крики государевой свиты. Вместе с царем Гордон испытывал новые пушки, мортиры и бомбы. Петр иногда брал сурового и малоразговорчивого шотландца в свои путешествия по России, деля с ним радости и невзгоды своей многоизменчивой жизни. Уже после смерти шотландца окажется, что он вел дневники на английском языке, составившие целых три тома⁵.

Автомон (Автоном) Головин

Автомон (Автоном) Головин, сидевший недалеко от Гордона, был когда-то комнатным стольником Петра. Потом активно участвовал в создании полков регулярной русской армии и флота. Царь, высоко оценив его старания и умение, пожаловал своего бывшего стольника генеральским чином⁶.

Несколько в отдалении от всех, недовольный присутствием на совете безродного друга государя Алексашки Меншикова, нахохлившись, сидел боярин Борис Петрович Шереметев.

Борис Петрович Шереметев

Боярин гордился своей родословной, шедшей от Андрея Кобылы, гордился тем, что в его роду были люди, прославившие себя в многочисленных боях за Отечество против поляков, крымцев и прочих недругов России. Сам Борис Петрович, родившийся в 1652 году в Москве, девятнадцати лет от роду начал службу при дворе государя Алексея Михайловича. В 1681 году он уехал в провинциальный Тамбов, в качестве тамошнего воеводы, потом командовал войсками, действовавшими против крымских татар, за что получил боярский чин. В двухлетие 1685–1687 годов Борис Петрович вел трудные переговоры с ляхами, участвовал в заключении Вечного мира в 1686 году с Речью Посполитой. Потом судьба бросила его в Австрию, где он сумел заключить союзный договор с «цесарцами». Год спустя многоталантливый боярин уже командовал государевыми войсками в Белгороде, прикрывая опасную южную границу государства. Потом активно участвовал в крымских походах князя Василия Голицына. И сейчас, сидя в сумрачной зале Пушечного двора, Шереметев еще не знал, что жить ему на белом свете осталось двадцать пять лет, что станет он графом и генерал-фельдмаршалом, что отличится во многих сражениях Северной войны и войдет в историю России как дипломат и «способный, но несколько медлительный военачальник». Слегка одутловатое лицо Бориса Петровича было спокойно, большие глаза в полуприщур глядели в сторону молодого государя, тонкие брови, презрительно вздернутые вверх, как бы говорили: «И зачем государь пригласил сюда этого выскочку Меншикова?!»

Александр Данилович Меншиков

Сам же Александр Данилович Меншиков вовсе не считал себя выскочкой и горел желанием в походах и битвах с врагами России показать свое полководческое умение.

Еще раз оглядев собравшихся пытливым взглядом, Петр взволнованным голосом заговорил:

– Господа военный совет! Сия консилия собрана нами, дабы решить наиглавнейший для государства Российского вопрос о выходе к морям Азовскому и Черному. Держава наша до тех пор не будет иметь росту политического и торгового, доколе не заимеет выхода в Европу. Вопрос сей, господа военная консилия, есть вопрос жизни и смерти для государства нашего!

Петр замолк и, тоном уже спокойным и рассудительным, продолжал: «Империя Оттоманская занята сейчас войною с Австрией, Речью Посполитой и Венецианской республикой. Силы ее, у Азова обретающиеся, не столь велики, как ранее были. Настал наш час, господа. Недавняя Марсова наша потеха под Кожуховым стала предвестником настоящего дела. Посему предлагаю: дворянская конница и украинские казаки гетмана Мазепы, общим числом до ста двадцати тысяч, под непременной командою Бориса Петровича Шереметева нанесут удар по днепровским низовым укреплениям Тагану, Казикерману, Арслон-Ордяку. В официальном нашем манифесте, предназначаемом для султана турского и Европы, мы объявим Крым главным местом военных действий, в то время как сей главный удар нанесем мы по Азовской твердыне турок!»

Петр решительным движением пододвинул к себе карту и упер указательный палец в устье Дона, где располагался Азов. «Для сей цели, – продолжал он, – предназначаются полки регулярного строя, а именно: Преображенский, Семеновский, Бутырский и Лефортов. В помощь им придаются московские стрельцы, городовые солдаты, украинские и донские казаки. Всего, господа, наберется, как я полагаю, более тридцати тысяч бойцов».

Собравшиеся одобрительно загудели, Меншиков, приподнявшись, покрутил головой, улыбаясь. Лишь Шереметев и Гордон промолчали. «Во главе сей азовской армии полагаю быть консилии, из трех генералов состоящей: а именно Головина, Гордона, Лефорта. В команду каждому из вышеназванных генералов выделяется по дивизии солдат».

– Мин херц! – не выдержал Меншиков. – А кой чин в сем походе будешь иметь ты?

– Сыщется и мне чин, Данилыч! – улыбнулся Петр. – В походе сем буду именоваться я «господином первым бомбардиром Петром Алексеевичем!»

– Полагаю, – вмешался в разговор Патрик Гордон, – что решения консилии вступят в законную силу не иначе, как с согласия бомбардира Преображенского полка Петра Алексеева?

– Истинно так! – просто ответил Петр и добавил – Отныне прошу вас, господа, так меня и величать, в переписке особливо, ибо замечен особый интерес к нашим предприятиям со стороны господ иноземных послов и дипломатических агентов. Вот, например, принадлежащий к иезуитскому ордену австрийский дипломатический агент Плейер, коий обретается в державе нашей под видом изучения языка российского, а на самом деле для распространения своей веры католической, доносит в Вену императору Леопольду, что «царский двор», то есть мы, «постоянно тайно о чем-то совещаемся» и что мы через посредство атамана донских казаков собираем сведения о состоянии турецкой крепости Азова. Это бы еще ничего, мало ли в прошлые годы запрашивали мы сведений об Азове у донских казаков, только вот доносят мои послы в Константинополе, что султан турецкий Мустафа интересовался у патриарха константинопольского не мыслит ли белый царь, то есть я, похода под Азов и просил патриарха посоветовать нам воздержаться от похода сего. Но мы не станем воздерживаться! – улыбнулся Петр. Обстановка в зале несколько разрядилась, присутствующие, уставшие от долгого сидения, задвигались, загомонили.

– Мой друг Лейбниц, – обращаясь к Петру, сказал Гордон, – пишет мне, что в Европе существует сугубое убеждение, что армия вашего величества непременно пойдет воевать Крым и что, изгнав турок из Крыма, вы, ваше величество, во многом далее преуспеете. Господин Лейбниц желает вам в сем походе большего успеха, чем он был во времена князя Василья Голицына.

– Передайте от меня, господин генерал, благодарность и наилучшие пожелания другу вашему господину Лейбницу, может когда и свидимся с ним⁷. Мы воспользуемся его советом относительно надлежащей подготовки оного похода. Вас же, Патрик, прошу не забывать, что отныне я есть бомбардир, а не ваше величество!

– Сию минуту исправлюсь, герр Питер! – смущенно улыбнувшись, поклонился Гордон.

Все заулыбались.

– А теперь, господа, – продолжал царь, – обсудим маршрут движения войска нашего к Азову. Прошу к карте!

Присутствующие встали со скамей, подошли к дубовому столу.

– Дивизии господ генералов Головина и Лефорта двинутся на судах по Москве-реке, далее перейдут на Оку, – палец Петра соскользнул вниз по карте, – а затем по Волге спустятся до Царицына, откуда сухим путем проследуют до Паншина-городка. Здесь войско снова погрузится на суда и по Дону дойдет до Черкаска – главного казачьего городка, – палец государя остановился у устья Дона. – Как видите, господа, путь сей труден и долог и требует особливой подготовки, но об этом я скажу потом. Сейчас же обсудим маршрут дивизии генерала Гордона.

Петр слегка потеснился за столом, давая возможность шотландцу стать рядом с собой, и продолжал:

– Ваша дивизия, генерал, собирается здесь, – царь ткнул пальцем в то место карты, где был обозначен Воронеж. – А из Воронежа плыть в качестве авангарда к Черкасску, где будет ждать вас атаман Фрол Минаев. Соединившись с его казаками, вы, генерал, должны следовать к Азову и блокировать сию крепость, дабы она не смогла получать каких-либо подкреплений людьми, боевыми припасами и продовольствием.

– Зело трудное сие дело! – раздумчиво протянул обычно веселый и озорной Александр Меншиков.

– Нелегкое предприятие, Данилыч, посему и готовимся заранее, – откликнулся Петр. – В Паншине-городке намечено создать продовольственные склады для пропитания нашей армии. Большая казна! для сих целей выделила тридцать тысяч рулей, а купцы московские Горезин, Воронин, Ушаков обязались поставить нам сорок пять тысяч ведер уксусу, столько же ведер вина, десять тысяч пудов ветчины, двести пятьдесят пудов масла коровьего, восемь тысяч пудов соли, сто пятьдесят тысяч штук осетров, щук, судаков, лещей и другой рыбы.

– Позвольте узнать, господин бомбардир, – подал голос доселе молчавший Лефорт, – каким образом дивизия моя будет обеспечена лекарями, ведь не на прогулку же идем!

– Для сего случая, Франц, выписаны нами из-за границы пятьдесят один дохтур, но пока прибыли сюда только двое. В Аптекарском приказе обретаетца ныне один дохтур, семнадцать человек лекарей и два костоправа. Есть лекарские ученики и аптекарских дел ученики. Сих слуг Эскулапа мы отправим из Москвы на дохтурском струге, а для больных и раненых подготовлены будут девять отдельных стругов. Несколько стругов делаем мы под мыльни для солдат. Для вас же, Франц, приготовлен особый струг с брусяною светлицею и такою же мыльнею; с той и с другой стороны сего струга устроены печи и окна. Струг оный может служить вам жилищем и под Азовом. Кроме сего, под людей и запасы ваши дано вам, Франц, еще три особливых палубных струга!

На этом военный совет на Пушечном дворе закончился. Вскоре государевы глашатаи объявили сбор войск.

 
Не утренняя заря занимается —
Бежит-то из Москвы скорый посол,
Держит во руках грозный указ,
Чтобы были мы, солдатушки, приубранные,
Перевязи-портупеи были бы беленые
И ружьица были бы чищеные.
Нам заутра, солдатушкам, в поход идти,
В поход идти под Азов-город…
Россияне поднимались в поход…
 

В главный казачий городок Черкасск пришла весна. Обычно тихий Дон в эту пору вышел из берегов и привольно раскинул свои воды на огромном пространстве поймы. Озера и ерики, во множестве расположенные в окрестностях казачьей столицы, заполнились гомонливыми стаями птиц, прилетевших с юга. Зазеленели деревья, повеселели казаки.

Но смутно было на душе донского войскового атамана Фрола Минаевича Минаева⁸. Выйдя на крыльцо своего двухэтажного каменного куреня, он молча и рассеянно смотрел на величественную картину весеннего разлива, а думы, одна тревожней другой, теснились в его голове.

Атаман знал, что государь Петр Алексеевич в великой тайне ото всех готовит большой поход под город Азов с намерением добыть эту турецкую крепость, получив таким образом давно желанный выход в Азовское и Черное моря. «Сколько казаков сложили здесь свои головы, пытаясь взять сию проклятую крепость! – подумал Минаев. – Вот уже второе столетие делаются безуспешные попытки добыть Азов, но тщетно. Правда, в 1637 годе, при атамане Михайле Татаринове, взяли-таки деды наши и отцы Азов-город, пять лет держали его своей столицей, отбились от много тысячного басурманского войска, но не помог тогда им государь Московский, дед нынешнему Петру Алексеевичу Долго тогда совещался государь Михаил Федорович с лучшими людьми земель русских, долго судили-рядили дворяне и священнослужители, дети боярские и посадские люди брать или не брать Азов под высокую руку государеву, да так и не рискнули принять сей дар казачий, опасаясь войны с султаном турским. Если б тогда государем был Петр Алексеевич, он бы принял Азов!..»

Донской войсковой атаман Фрол Минаевич Минаев, участник Азовских походов Петра 1 1695–1696 годов, любимец царя-реформатора и «первый казачий адмирал».

Рис. А.П. Ковалева

Журавлиный клич раздался откуда-то сверху, Минаев поднял голову: мощный клин журавлей, устало рассекая крыльями воздух, тянулся откуда-то с юга. «Грядут события, кои взбаламутят тихий Дон, – подумал Минаев, опуская голову. – Надобно иттить в станичную избу, честь старшинам грамоту государей Ивана да Петра Алексеевичей.

В просторной станичной избе, стоявшей на высоком незатопляемом месте, уже собрались близкие к атаману старшины: Обросим Савельев, Лукьян Максимов, Илья Зерщиков, Григорий Белицкий⁹. Последний только что вернулся во главе зимовой станицы из Москвы с государевым жалованьем и грамотой. Эту-то грамоту и собрались сейчас слушать старшины.

– Братья казаки! – оглядев собравшихся, сумрачно начал Фрол Минаев. – Сотоварищ наш Григорий Белицкий ноне возвернулся из Москвы и привез грамоту от государей наших Ивана и Петра Алексеевичей.

Илья Григорьевич Зерщиков и Лукьян Максимович Максимов – участники Азовских походов Петра 1 1695 и 1696 годов. Донские войсковые атаманы.

Худ. А.П. Ковалев

Фрол протянул грамоту сидевшему на скамье войсковому дьяку и коротко приказал:

– Чти, Данила!

Дьяк начал… После обычного предисловия и титулатуры государей шла царская благодарность атаманам и казакам за то, что они «зачали строить ледник и льдом накладен будет». Благодарили государи и за то, что доложили об измене «Аюкая тайши и его улусных людей». Старшины напряженно слушали, ожидая главного.

– И как к вам ся наша грамота придет, – возвысил голос дьяк, – и вы б, атаманы и казаки, и впредь нам, великим государям служили и над неприятелем, басурманами, азовцами и над иными их татарскими юртами, где доведетца, воинские промыслы чинили по-прежнему своему войсковому обычаю, и о поведении их, неприятельском проведывая, писали в верх по Дону, к генералу нашему к Петру Ивановичу Гордону и во всем остерегательство ему чинили, со всяким радением и прилежанием, – дьяк поперхнулся, замолчал на мгновение, потом продолжал окрепшим голосом: – А он, генерал, с нашими, великих государей, ратными людьми идет к вам в войско, в Черкасской.

Дьяк Данила аккуратно свернул грамоту и передал ее Минаеву. Тот, собранный и слегка бледный от волнения, тихо сказал:

– Казаки, как вы зрите ноне, идеть на Дон рать государей наших воевать басурманский город Азов, который нам и отцам и дедам нашим столь много пакостей чинил и чинить продолжает. С божией помощию государь наш Петр Алексеевич град сей должон взять, и мы ему в том его предприятии споспешествовать должны, тем паче, что намедни получил я государскую грамоту, в коей сказано, чтоб мы в том воинском промыслу с генералом Петром Гордоном и с великих государей ратными людьми были и промысл над неприятелем чинили. Бросать клич по всем рекам казачьего присуду будем, гонцов с грамотами во все концы немедля посылать надоть… Большому походу быть!

И полетели вестники быстроконные из Черкасска во все городки верховые, поднимая донцов в поход на басурманский Азов:

 
Вы вставайте, добры молодцы,
Вы вставайте, други, пробудитесь,
Борзых коней, други, вы седлайте,
Под Азов-город, други, поезжайте.
Ой, мы город разорим с головы до ног,
Много казны возьмем, много золота:
Сам сизой орел пробуждается,
Сам Петро царь подымается
Со своими князьми, боярами,
Со своими донцами, со своими запорожцами¹⁰.
 

Вскоре Черкасский городок стал наполняться конными отрядами, которые со всех сторон земли донской шли сюда скорым маршем. К концу мая в донской столице и ее окрестностях собралось более пяти тысяч доброконных казаков. Ждали прихода государя Петра Алексеевича.

Государь же Петр Алексеевич тем временем двигался с войском к Черкасску. Армия вышла из села Преображенского солнечным весенним днем. Во главе нестройной колонны войск в роскошном парике и скромном мундире вышагивал генерал Головин. За ним дружно топали солдаты Преображенского полка, поднимая клубы пыли. Впереди этого полка шла бомбардирская рота под началом «первого бомбардира Петра Алексеева». Светило солнце, восторженные толпы приветствовали войска, желая им победы. Солдаты в предвкушении новых приключений на далеком юге пели только что сложенную песню:

 
Собирается православный царь
                                      под крепкой Азов-город,
Собирает он тележенек сорок тысячей
В каждую тележку сажал по пяти молодчиков,
По шестому приставливал по извощику,
Укрывали суконцами багрецовыми,
Убивали гвоздочками полужоными.
Подъезжали к азовским крепким воротичкам,
Возговорит православный царь таково слово:
«Ой вы гой естя, азовские караулыиички!
Доложите во Азове свым начальничкам —
Приехал к вам богатый гость Федор Иванович
С теми ли с товарами со заморскими,
Со куницами приехал и с соболицами.
 

Сначала были песни, потом стало трудней, о чем можно судить по письмам «бомбардира Петра Алексеева» к лицам, к коим он питал особое расположение. «Min Her Kenich, – писал царь своему «потешному генералиссимусу и королю» Федору Родомановско-му из Нижнего Новгорода, – возвещаю, что холопи ваши, генералы Автомон Михайлович и Франц Яковлевич со всеми войски дал бог здорово, и намерены завтрашняго дня иттить в путь, а мешкали для того, чтобы иные суда в три дня насилу пришли, и из тех многия, небрежением глупых кормщиков, также и суды, которые делали гости, гораздо худы, иные насилу пришли».

Дьяку Андрею Виниусу, своему любимцу Петр сообщал в Москву: «Мин хер! Ветры нас крепко держали в Дединове дня дни, да в Муроме три дни; а больше всех задержка была от глупых кормщиков и работников, которые именем словут мастера, а дело от них, что земля от неба».

Зело недоволен был герр Питер!

Под знойным летним небом войско Петра на судах медленно плыло по Волге, добравшись седьмого июня до Царицына. Здесь первый бомбардир дал роздых уставшим войскам, ибо предстояло сухим путем «переволосься» с Волги на Дон и достичь старинного казачьего городка Панщина. Сей путь был тяжек и долог: ратные люди, и без того уставшие от долгой гребли по Волге, проклиная все на свете, в том числе и бомбардира Петра Алексеева, затеявшего этого поход, под палящими лучами летнего степного солнца тащили на себе орудия и пушечные припасы, протяжная солдатская песня медленно плыла над степным выцветшим небом:

 
Ах бедные головушки солдатские,
Как ни днем, ни ночью вам покоя нет!
Что со вечера солдатам приказ отдан был,
Со полуночи солдаты ружья чистили,
Ко белу свету солдаты во строю стоят.
Что не золотая трубушка вострубила,
Не серебряна сиповочка возыграла —
Что возговорит наш батюшко православный царь:
«Ах вы гой еси, все князи и бояре!
Вы придумайте мне думушку, пригадайте,
Еще как нам Азов-город взятии».
Еще князи и бояре промолчали,
 Еще ж сами наш батюшка прослезился:
Ах вы гой еси, солдаты и драгуны!
Вы придумайте мне думушку крепкую,
Еще как ли нам Азов-город взятии».
Как не ярые пчелушки зашумели —
Что возговорят солдаты и драгуны:
«Взять ли нам, не взять ли белой грудью».
На восходе было красного солнышка,
На закате было Светлова месяца…
 

Когда усталые и голодные солдаты Петра прибыли в Паншин, надеясь отъесться здесь на припасенных хлебах, выяснилось, что воры-подрядчики не заготовили обещанных запасов.

– Мин херц! – возмущался Менщиков. – Даже соли воры-подрядчики не сподобились запасти. Полное оскудение ратным людям в пище, господин бомбардир!

– Ладно, не латошись, Алексашка, – зло дергая черными усиками, остановил Меншикова Петр. – Не может того быть, чтоб ничего не приготовили. Ведь я им, дьяволам, такие деньги заплатил… Суда хоть приготовили?..

– Суда есть, мин херц! – успокоил царя Меншиков. – Хоть счас в путь.

– Добро, Данилыч, – устало махнул рукой царь. – Роздых солдатам надобно дать, уж больно умаялись сердешные. К Черкасску тронемся девятнадцатого дня, – и добавил жестко: – А подрядчиков сих, злодеев, повесить велю, как сыщутся! Ужель и у Гордона такая ж конфузия, как у нас? Эх, Русь ты моя горемычная!

У генерала Гордона дела шли тоже не лучшим образом. Шотландец вывел свои войска из Тамбова в конце апреля 1695 года. Под его командой состояли четыре полка тамбовских солдат, Бутырский полк и семь полков московских стрельцов. С собой они везли мортиры, дробовики, фальконеты, порох, ядра, гранаты, доставленные в Тамбов из Москвы и Брянска. Планировалось за три недели добраться до Черкасска, но жизнь показала иное.

С самого начала похода выявилась леность, непослушание и нерасторопность стрельцов, часто не выполнявших приказы командиров. Особенно возмутился обычно спокойный и беспристрастный Патрик Гордон, когда, подойдя к Северскому Донцу, увидел, что моста, строительство которого было поручено стрельцам, нет и в помине. Пришлось бросать все и строить мост, тратя силы и драгоценное время.

– Эдак мы и до осени к Азову не дойдем! – возмущался Гордон.

И в самом деле, вместо положенных по плану трех недель его войска потратили на путь к Черкасску два месяца. Ко всем неприятностям добавилась традиционная: подрядчики не запасли всех необходимых для похода продуктов, и войска стали испытывать недостаток в хлебе и соли. «Господин Бомбардир, печаль нам слезная из-за воров подрядчиков, что от непоставки их тебе…» – жаловался Петру Гордон, но упорно шел вперед, торопясь к азовским берегам.

Недалеко от Раздорского казачьего городка генерала Гордона с сотней донцов сопровождения встретил войсковой атаман Фрол Минаев. Уже издалека заметили они гордоновские струги, стоя на высоком берегу Дона. Было видно, что гребцы устали от долгого пути, и весла тяжко и медленно вздымались над водой… Рядом с Фролом Минаевым, плотным, темноглазым и смуглолицым, стояли старшины Обросим Савельев, Илья Зерщиков, Лукьян Максимов, Григорий Белицкий и некоторые другие старшины, одетые в праздничные одежды. Поначалу молчали, потом, завидев медленно ползущие по спокойному Дону Гордоновы суда, стали обмениваться негромкими фразами.

– Не по душе мне сии гости, – ни к кому не обращаясь буркнул Илья Зерщиков. – Чую нутром, беду они несут Дону… Слыхал я, крут норов у царя Петра, поотбирает он вольности казачьи, а брата нашего, казака, запишет в солдаты подневольные.

– Не каркай, Илья! – беззлобно отозвался Минаев. – Избавление от турок несут нам государевы полки. Свободный выход получим мы в Азовское и Черное моря; то, за што вот ужо почти две сотни лет бились наши прадеды.

– Поглядим!.. – неопределенно буркнул Зерщиков.

Пройдет с того момента немного времени, будет взят Азов, и казаки почувствуют крепкую руку царя Петра, именно в те поры родится песня, оплакивающая вольности донские, утерянные с приходом Петра на Дон:

 
Приуныли на Дону донские казаки,
Что взял у них государь царь город,
С тремя с теми малыми пригородками
А и со славною со Кубаньей, с крепким Лютиком.
Становились молодцы во единый круг,
Среди круга стоит войсковой атаман,
А по имени ли Фрол сын Минаевич.
Атаман речь говорил:
– А и вы, братцы, казаки, яицкие, донские,
                                                               запорожские,
Пособите мне, атаману, вы думу думати,
Челобитну ли нам писати, государю подавати?
Самому ли мне, атаману, в Москву ехати?
Перемирья бы нам взять перед самим царем:
Залегли пути-дороги за сине-море гулять.
 

Но это будет потом, а ныне и Фрол Минаев, и Илья Зерщиков, и их друзья-старшины дружно заторопились к раздорскому причалу, когда туда стали медленно чалить суда генерала Гордона. С головного корабля, приставшего к берегу первым, кинули крепкий мостик без поручней, по которым резво сбежало несколько матросов. Потом не спеша, спокойный, высоко подняв голову, сошел Патрик Гордон. Он обнял смущенного атамана Минаева, раскланялся со старшинами, пожав затем им руки.

– Милости просим на Дон, господин генерал! – волнуясь проговорил Фрол. – Милости просим, Петр Иванович, к столу, закусить чем бог послал!

– Благодарю, господин атаман! – с улыбкой ответствовал Гордон, заметив на берегу Дона, под раскидистыми вербами, широкий и длинный стол, уставленный яствами.

Гордон, велел объявить солдатам обед и отдых, в сопровождении офицеров направился под вербы, к столу.

В первые минуты молчали, утоляя голод, потом мало-помалу разговорились.

– Государь наш Петр Алексеевич задумал сие предприятие, имея надежду на вашу помощь, господин атаман, – вытирая жирные от мяса руки о расшитое полотенце, медленно проговорил Гордон. – Полагаю, что вы выполнили указ его величества о сборе казаков и ведении наблюдения за неприятелем?

– Сии указания государевы сполнены в точности, господин генерал, – глядя черными глазами на Гордона, ответил Фрол Минаев. – В Черкасском городке к нонешнему моменту собрано семь тысяч казаков, подготовлены струги к приступу под Азов. Все энто время, Петр Иванович, вели мы поиски под Азовом, поиски на стругах и коньми степью.

– И что представляет сия крепость и войска, там обретающиеся? – спросил Гордон, приподняв над столом тяжелый серебряный кубок с вином.

– Азов-город имеет сильные укрепления, – неторопливо продолжал атаман, – наружная часть его составлена из земляного вала с глубоким рвом и палисадом, затем идут каменные стены с бастионами и пушками, далее высится каменный замок. Фортеция сия есть крепкий орех, особливо учитывая, что там сидит большой и сильный гарнизон басурман, а на море постоянно шныряют турецкие каторги и прочие корабли, подвозящие оружие, боевые запасы и воинских людей. Окромя того, верстах в трех к востоку от Азова-города стоят две большие каменные башни-каланчи с пушками, кои огнем своим перекрывают путь нашим стругам вниз по реке. Нет свободного ходу к морю и по Мертвому Донцу: тут соорудили басурмане крепостицу по имени Лютик.

– А степной путь? – вставил вопрос Гордон, внимательно слушая атамана.

– Путь сей так же закрыт, господин генерал! Тучи татарской конницы кочуют там!

Минаев замолчал, давая шотландцу возможность осмыслить сказанное. Потом добавил просто:

– Полагаю, господин генерал, что вам следует воздержаться от появления под Азовом-городом до той поры, пока в Черкасский городок не прибудет его величество государь Петр Алексеевич.

– Мы так же кумекаем! – загомонили старшины, поддерживая своего атамана.

Гордон вперил тяжелый взгляд в Минаева, раздумывая. Потом встряхнул головой и решительно бросил:

– Я не могу ослушаться государева приказа, я должен быть под Азовом, господа!

Через полтора часа флотилия тронулась в путь вниз по Дону. Фрол Минаев со старшинами правобережьем отправился на конях в Черкасок, ожидать приезда государя Петра Алексеевича.

Степной зной господствовал повсюду. Спасения не было даже в тени, и только вода помогала временно получить облегчение от жары. Царь Петр, обнаженный по пояс, сидел в деревянном кресле на одном из головных стругов и неторопливо листал «Юрнал в путном шествии» (журнал продвижения флотилии), который он велел своим писарям вести скрупулезно и точно, что они и выполняли, зная крутой нрав царя. Петр перевернул плотный лист журнала и начал читать убористую писанину, с девятнадцатого июня начиная: «В 19 день. В 12 часу Доном пошли в путь и проехали городок Паншин, – стоит на острову на правой стороне; в 7 часу был дождь; во 2 часу ночи проехали городок Голубые, – стоит на нагорной стороне на берегу на ровном месте, огорожен тыном». Петр вспомнил, как встретились им здесь черкасские казаки, доложившие, что передовой отряд Гордона переправился через Дон и движется к Азову. Царь крикнул дневальному, чтоб сей час доставили к нему писаря, а сам стал обдумывать содержание записки Патрику Гордону.

Писарь явился с бумагой, пером и пузырьком чернил. «Расторопный малый», – подумал Петр и вслух произнес:

– Пиши!

Писарь торопливо заскрипел пером, едва поспевая за царем:

– Min Her Jeneral! Вчерашнего дня уведомеся мы о переправе вашей через Дон от казаков из Черкасского на Голубые коньми, а з Голубых на Паншин водою едущих… И того ради господин наш генерал приказал мне писать к вашей чесности, чтобы изволили, осмотря место, паче же пристань удобнейшую, где лутче и безопасней людям, паче же артиллерии, которой о величестве сам ведаешь, для которого дела удобно есть, дабы оное описаф и с нарочетым человеком в встречу нам прислать, да бы через письмо, такожде и через слова посланного удобной в том деле выразумеф, и ступать могли. А мы идем Доном с великим поспешанием днем и ночью.

Петр взял у писаря бумагу, перечитал написанное и, поставив размашисто подпись «Piter», передал дневальному, коротко приказал:

– Отправить немедля нарочным в Черкасск генералу Гордону.

Отправив донесение, царь продолжил чтение «Журнала о путном шествии»: «20 день. В 12 часу в полы проехали городок Пять изб, огорожен тыном; стоит тот городок на берегу на ровном месте; в 10 часу проехали городок Верхний Чир, стоит, на правой стороне, на берегу, на ровном месте. День был тих;, в ночи в 1 часу проехали Нижний Чир, там же стоит, как Верхний Чир». Петр перевернул лист и продолжал читать: «В 21 день. В 6 часу проехали городок прозванием Кобыльский, на правой стороне, – стоит на берегу на ровном месте; той ночи в 10 часу проехали городок Есаулов, стоит так же как стоят общие городки; во 2 часу после полуночи проехали городок Зимовейский».

Донской казачий городок. Рис. кон. XVII века. Таким его мог видеть Петр I в 1695 году

– Суши весла! – раздался вдруг зычный голос капитана судна. Петр вздрогнул, поднял голову, посмотрел налево: на нагорной стороне Дона темнели казачьи курени очередной станицы. Суда флотилии одно за другим поднимали весла и усталые чалили к берегу. Царь вскочил, надел бомбардирский мундир, расставив по-морскому ноги, зашагал к середине корабля на выход. У трапа торопливо сброшенного матросами, государя ждали будущий адмирал русского флота Иван Михайлович Головин¹¹ и Франц Лефорт.

Иван Михайлович Головин

– Как зовется сей городок, господа? – указывая правой рукой на берег, спросил Петр.

– Курман Яр, господин бомбардир! – откликнулся Головин. – Сделаем короткую остановку, надобность есть в запасах пресной воды, герр Питер.

– Добро! – согласился Петр, первым ступая на выгоревший берег, на котором теснилось несколько десятков казаков во главе с станичным атаманом Саввой Кочетом, державшим на вышитом полотенце хлеб-соль.

Приняв Головина, одетого в богатый мундир, за царя, Кочет с поклоном протянул ему хлеб-соль, но тот переадресовал все это высокому молодцу в скромном бомбардирском мундире. Станичный атаман удивленно вскинул мохнатые брови вверх, но быстро сообразил, что это, как ни странно, и есть царь Петр, с поклоном поднес ему хлеб-соль, добавив:

– Прими, государь Петр Алексеевич, от сердец наших хлеб-соль и не потребуй откушать, чем Бог послал». Петр деловито отломил кусочек хлеба, макнул его в деревянную солонку и смачно захрустел поджаристой пахучей коркой, нагоняя аппетит у своих соратников.

За столом разговорились… Петр, быстро находивший общий язык с людьми разных званий и классов, сидел в окружении станичного атамана и дюжего, плотного казака ростом до двух метров, имевшем возраст лет сорока пяти. Савва Кочет представил его царю:

– Се, государь, есть наш курмоярский рожак¹² Захар Петров сын Морковкин, первый силач на Дону, самого Стеньку Разина на лопатки кидал. Стрелок первейший у нас.

Донской казак и казачки верховых станиц.

Рис. А.И. Ригелъмана

– Ужель первейший?! – подначил казака Петр. – А вон ту птицу, что насупротив нас у того берега плавает, подстрелить единым выстрелом можешь.

Морковкин поднял ружья, почти не целясь, выстрелил. Пороховой дым на мгновенье окутал присутствующих, а когда он рассеялся, все увидели сраженную наповал утку, покачивающуюся на волнах.

Петр восхищенно посмотрел на Морковкина, потом вскочил с места, обнял и расцеловал смущенного гиганта:

– Молодец! Я тоже могу попасть, но только поцелюсь!

– Ужель ты Стеньку Разина борол?! – продолжал восхищаться царь. – Признавайся, что приврал для красного словца, Захар Петров?