Original. This edition published by arrangement with Little, Brown Books for Young Readers, a division of Hachette Book Group, Inc., New York, NY, USA. All rights reserved

Cover art copyright © 2025 by Katt Phatt.

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© Antonov Maxim, AtviXa, IJ-studio, PGMart / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

В коллаже на обложке использована иллюстрация:

© Joygul / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Цыганкова А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Лондону:

Моя любовь к тебе бесконечна.

Иерархия семи великих домов оборотней

ПРАВИТЕЛЬ (КОРОЛЬ И/ИЛИ КОРОЛЕВА)

Господствует над целым континентом и всеми его жителями.

ГЕРЦОГИ И ГЕРЦОГИНИ

Правят какой-то одной страной или территорией и подчиняются непосредственно королю и/или королеве.

ГРАФЫ И ГРАФИНИ

Управляют одним штатом, провинцией или регионом и подчиняются герцогу и/или герцогине, которые правят той административной единицей, к которой относятся земли графов и графинь.

БАРОНЫ И БАРОНЕССЫ

Стоят во главе города, округа, района или губернии и подчиняются графам и графиням, владеющим соответствующими территориями.

СТАИ, КОТОРЫЕ ПРИНАДЛЕЖАТ К ОДНОМУ ИЗ ДОМОВ, НО НЕ СОСТОЯТ ПРИ ДВОРЕ ПРАВИТЕЛЕЙ

Все стаи подчиняются власти баронов и/или баронесс, на чьих территориях обитают.

Пролог

Законов у оборотней не много, но каждый из Семи великих домов обязан им беспрекословно подчиняться.

Не показывать людям, что можешь быть волком.

Не выдавать секретов стаи посторонним.

Не кусать людей без личного разрешения правителя.

Ни при каких обстоятельствах не убивать других оборотней.

Нарушение этих правил не карается ни тюрьмой, ни телесными наказаниями. Подземелье под замком Севери не просто так веками пустовало. Если оборотень нарушает закон, его ждет смерть.

Разумеется, смерть не неизбежна, но обжигающая боль одиночества – неотвратима.

Волки-одиночки не выживают без своей стаи. Волки-одиночки постепенно, мучительно лишаются жизненных сил и разума – так, как люди теряют из-за обморожения конечности, одну за другой.

Королева Сибилла Севери отлично это знала. И именно поэтому, застав свою сестру Кору в постели с обычным человеком, смертным, королева ни на секунду не засомневалась, прежде чем схватить сестру за волосы и бросить ее к ногам мрачных судий. Ее любовник ждал своей участи в крыле самого неприступного из замков: полуодетый, дрожащий, жалкий. На его груди осталась отметка от укуса волка, а страдальческий вид выдавал, что его охватила лихорадка.

– Предательница, – прорычала королева Сибилла. И одного этого слова судьям было достаточно, чтобы вынести Коре приговор.

Кора трансформировалась, приняв облик лунно-белой волчицы с мерцающими красными глазами, и набросилась на придворных королевы, оскалив клыки и брызгая слюной. Три первых закона она нарушила ранее, а четвертый – прямо там. В тот самый момент. Она разорвала горло Лорд-Маршалу королевы и выплюнула окровавленную плоть прямо на безупречно чистый мраморный пол. Некоторые придворные отступили назад. Склонили головы вместо того, чтобы ринуться в схватку. Другие же сражались еще отчаяннее. Стены окрасились алыми всплесками – от их крови. Кора, казалось, была близка к победе, пока королева Сибилла не свела на нет все ее усилия, заявив:

– С этого момента – и навсегда – приказываю тебе удалиться от двора и изгоняю из стаи.

Разрыв последовал незамедлительно, будто невидимые руки развели сестер в стороны и отбросили их к противоположным стенам зала. Глаза Королевы волков потемнели от гнева, когда ее сестра с пронзительным воем рухнула на пол.

– Ты должна немедленно и навсегда покинуть замок Севери и никогда впредь не ступать на наши священные земли. – Королева Сибилла подошла к сестре, оставляя на полу алые следы. – Ты изгнана, Кора Севери, а если твой человек обратится, его ждет смерть.

Кора превратилась из волчицы в женщину, ее ломающиеся кости издали тошнотворный хруст. Она лежала на полу в луже чужой крови, и ее тело сияло, как падающая звезда на ночном небосклоне.

– Ты не можешь так поступить, – сердито прошептала она. – Если он обратится…

– Для короны он предатель, а значит, должен будет стать волком-одиночкой. Так же, как и ты.

– Но… но… – пыталась найти слова Кора, а ее красные глаза тем временем тускнели, приобретая горький янтарный оттенок.

– Нам больше не о чем разговаривать.

Королева Сибилла схватила сестру за руку и потащила прочь из тронного зала, подальше от замка – к дремучему лесу, где она обречена скитаться, пока ее душа не обратится в прах и пепел. Пока она сама не станет прахом и пеплом.

Но Кора не сдавалась так просто. Она задала вопрос так же решительно и уверенно, как говорила обычно:

– А как же мой ребенок?

Придворные один за другим сменили облик. За одно мучительное мгновение боли превратились из волков в людей. Королева волков в ярости смотрела прямо перед собой, игнорируя вздохи окружающих. Столько вздохов из-за одного-единственного ребенка. И ни одного из-за тех знатных особ, чьи тела лежали у ее ног.

– Ты изгнана, – повторила королева Сибилла, выпустив из пальцев когти так же легко, как вонзила бы кинжал в мертвое тело. – Предательница.

Ее сестра села и выпрямила спину. Ее глаза презрительно сузились:

– В наших законах нет ни слова о сыновьях предателей.

Королева склонилась к Коре, подцепив ее подбородок острым когтем. Пустила ей кровь. Кора даже не поморщилась.

– Чего ты хочешь от меня?

– Разреши ему родиться.

– Ты умрешь раньше.

– Ты же знаешь, что нет, – резко бросила Кора. В ее глазах появился злобный блеск. – Он родится. И я принесу его ко входу в замок. Ты должна принять его.

В рядах придворных поднялся шепот, но стоило королеве Сибилле метнуть в их сторону взгляд, как все тут же умолкли. Ее коготь впился еще глубже в плоть сестры.

– Я – королева. Я ничего не должна делать.

– Прими его, и я уйду без сопротивления. – Ее сестра резко вздохнула. – Прими его, и я сама избавлюсь от своего любовника.

– Сейчас? – уточнила королева волков.

– Сейчас.

Королева Сибилла выпрямилась. Обвела взглядом оставшихся придворных. Их было по-прежнему много, а сил у них даже прибавилось. Она не беспокоилась, что этот ребенок когда-нибудь в будущем станет предателем – особенно если Оракул сможет предсказать его судьбу, когда тот родится, и сочтет его достойным – но сильно переживала о безопасности собственного ребенка.

Ее мальчик родился две недели назад, болезненный и крошечный. Придворные сомневались, что он сможет стать главой клана, хотя за это время он и стал куда крупнее, чем обычный новорожденный. Когда-нибудь он станет сильным. Оракул предсказал это ее сыну. Ему просто нужно время. Нужно пройти до конца путь превращения в волка, тогда он станет тем наследным принцем, каким ему суждено быть. Она это точно знала.

Королева волков приняла решение – под пристальными взглядами тех, кому она больше всего доверяла, и тех, в ком больше всего сомневалась, – призвать силы созвездия Кассиопеи и заключить нерушимую сделку на крови.

– Если ты убьешь своего любовника сегодня и родишь ребенка у ворот замка, я воспитаю твоего сына как своего собственного. Но этот ребенок, твоя кровь, будет защищать моего наследника настолько, насколько хватит сил, и если умрет мой сын, умрет и твой.

Королева Сибилла протянула руку. Еще секунда размышлений – и она отменит сделку. Ее сестра знала это и вцепилась в когти королевы, крепко сжимая ее руку. Капли ее крови попали на кожу королевы и обожгли их обеих. Прямо на глазах кровь Коры впиталась в плоть Сибиллы и исчезла.

Сделка на крови свершилась.

Улыбка королевы Сибиллы выглядела столь же зловещей, как и сам замок. Она расправила плечи и поправила корону из звезд на черных волосах.

– Что ж, все решено. Убей своего любовника и уходи, сестра. Если ты проживешь достаточно долго, чтобы родить ребенка, принеси его в замок. И отправляйся умирать.

Кора с трудом поднялась и отыскала своего дрожащего любовника. Весь клан королевы волков наблюдал за тем, как Кора одним движением оторвала голову мужчины от шеи – сухожилия лопнули так же легко, будто побеги дикого винограда. Смертные. Жалкие создания. Королева Сибилла фыркнула и отвернулась.

– Наведите здесь порядок, – приказала она. – А ее прогоните.

Клан повиновался каждому приказу королевы без колебаний – или же без выбора поступать иначе. Кора, волк-одиночка, обреченная на смерть, долгие месяцы скрывалась от своих преследователей. Она бежала и бежала – пока не родила мальчика, едва живая и обессиленная, и не оставила его у ворот замка.

Страж вернулся к принцу, который ждал своего защитника, и их воспитывали как братьев. Они никогда не расставались. Все делали только вместе.

Но эта история не о принце и его защитнике. Эта история о девушке, обычной смертной, и о том, как принц и его страж ее погубили.

I. Проклятие луны

Глава 1

Сегодня полнолуние.

В ночном небе висит луна, похожая на чешую русалки, и сияет, как пламя свечи в темноте. Я не отрываю от нее взгляда, стирая со лба капли липкой от пота рукой. Жара первых дней сентября в Сент-Огастине¹ просто убивает. Жарко так, что невозможно избавиться от ощущения, что тонешь, оставаясь при этом на твердой земле. Каждый вдох – это глоток влажного, тяжелого воздуха, и даже призрачная красота луны не помогает забыть, что меня медленно варят заживо.

Селесте не жить.

Сидеть на ступеньке ее крыльца так же приятно, как на лезвии ножа. Я жду ее, пока она бегает где-то за домом, чтобы подготовить для меня сюрприз. Даже не представляю, чем она хочет меня удивить и почему ей пришло это в голову ровно тогда, когда мы уже должны были бы ехать в кино. Мой папа подвез меня к Селесте по пути на работу, а значит, у нас и без этого было мало времени, чтобы купить попкорн до начала трейлеров перед показом фильма.

– Может, я помогу тебе как-нибудь? – в отчаянии кричу я ей вслед, но в ответ слышу лишь звуки телевизора, который смотрят ее родители: из открытых окон доносится закадровый смех из какого-то ситкома. – Меня скоро съедят заживо, – продолжаю я, отмахиваясь от парочки особенно надоедливых комаров.

Теплый ветерок уносит их прочь, а я наклоняюсь вперед, обнимая руками колени, и продолжаю ждать. Стрекочут сверчки. Откуда-то издалека доносится звук клаксона. Хотя я и достаю телефон, чтобы пролистать ленту, но практически сразу же его откладываю со вздохом нетерпения. Какой бы сюрприз она ни планировала, у нее уже ушла на него вечность, и мы совершенно точно опоздаем в…

Рядом со мной хрустит ветка.

Нахмурившись, я оборачиваюсь, но в той стороне двора растет всего лишь одно лимонное дерево. Его ветви отбрасывают длинные тени в лунном свете.

– Кто там? – шепчу я, прищуриваясь от одного вида этих теней. Мне никто не отвечает – да и не может, разумеется. Белки не разговаривают.

Качая головой, я стараюсь игнорировать ощущение комка в горле.

– Селеста, нам в самом деле уже пора…

Она возвращается в спешке, пряча сюрприз под старым пляжным полотенцем. Ее ярко-синие локоны развеваются на ветру, словно ленты.

– Я знаю, что тебе необходимо все на свете контролировать, но постарайся проявить терпение. Я почти закончила.

Она взбегает по ступенькам, минуя меня, и скрывается в доме. Ее родители возмущаются, что она громко хлопает дверью, но она даже не думает извиняться. Если Селеста Уорд что-то задумала, ее никто и ничто не остановит.

Мне ли не знать. В конце концов, именно так и началась наша дружба: в первом классе она решительно подошла ко мне, подергала за растрепанные косички, которые кое-как заплел мне тем утром папа, и заявила мне, что мы будем сестрами – нравится мне это или нет.

Не знаю, почему она выбрала именно меня, но до того дня я и не представляла, что такое настоящая дружба. Любовь Селесты – безусловная и всеобъемлющая. Она стоит того, чтобы ради нее сидеть в одиночестве под полной луной, чем бы она ни занималась в это время.

– Почти готово! – кричит она из-за двери.

Я хотела бы ответить ей что-то колкое, но сдерживаюсь. Мы не нарушаем негласное правило: Селеста никогда не говорит, что разогретые в микроволновке начос под громкий фон полицейских сводок из включенной рации с трудом можно назвать семейным ужином. А я не называю воровством ее склонность не оплачивать вещи в магазинах, которая проявлялась у нее время от времени в средней школе. Она приносит мне на обед остатки приготовленного ее мамой ужина, а я слежу за тем, чтобы она держалась подальше от любого супермаркета в радиусе пятидесяти километров от нас. Она сидит в первом ряду на всех моих волейбольных матчах и выводит на щеке мой игровой номер ярко-красной помадой, а я крашу губы черной и надеваю рваные колготки на концерты ее любимых групп.

Вот поэтому я – как бы мне ни хотелось сорваться с места, резко распахнуть дверь и потащить ее к машине, схватив за окрашенные в цвет ясного неба волосы – заставляю себя спокойно и без тени агрессии сказать ей:

– Я уже заказала нам билеты в кино.

Она не отвечает, и я снова оказываюсь в полной тишине. Какое странное ощущение. Сверчки перестали стрекотать. Я изо всех сил сопротивляюсь желанию обернуться и взглянуть на лимонное дерево. Это же белка. Просто белка. Но затылок покалывает, словно за мной кто-то наблюдает.

Едва я набираюсь храбрости, чтобы пойти и разузнать, что же происходит, как наконец-то появляется Селеста. Она помогает мне встать, не переставая широко улыбаться, и прямо у меня перед глазами оказывается огромный фиолетовый засос на ее шее, мгновенно вытесняя мысли о злобных белках-людоедах.

– Вот. – Селеста поднимает крошечную фарфоровую тарелочку, очень симпатичную, розовую, с бантиками по краям, на ней – невозможно отвратительный тортик из песка и грязи, который она соорудила на скорую руку. Из кучки грязи, травы и желудей торчит единственная зажженная свеча.

– С днем рождения, Ванесса.

Я смотрю на нее, нахмурив брови. Странно. Но дело не в том, что она «испекла» торт, как в детстве. А в дате.

– Мой день рождения будет только во вторник. Что-то ты рано.

– Я знаю, – нараспев отвечает она. – Но мы должны отпраздновать сейчас! Сегодня пятница, и к тому же на пляже будет грандиозная вечеринка. Почему бы не отметить сегодня? – Она хлопает длинными ресницами, изображая невинность, как будто бы не планировала этого с того самого момента, когда позвонила мне и стала умолять встретиться сегодня вечером. Если бы я не любила ее так сильно, я бы уже сняла топ, который она мне одолжила, и придушила бы им.

– Нет.

Она опускает тарелку и надувает губы.

– Ванесса Харт…

– Нет.

– …семнадцать исполняется лишь однажды. Ты обязана это отпраздновать. Разве может быть что-то лучше, чем теплый алкоголь на пляже в компании шестидесяти самых близких друзей?

Мои губы невольно кривятся в усмешке.

– У меня даже пяти друзей нет.

– Тем более! – Она перекидывает волосы через плечо. – Нас ведь пригласили, Ванесса, а что такое приглашение, если не обещание лучшей ночи твоей чертовой жизни?

Пламя свечи между нами разгорается все ярче. Фиолетовый воск капает на выложенные кругом одуванчики. Она выбрала свечу того же оттенка, что и мои окрашенные пряди. На нее в самом деле невозможно злиться.

– В прошлый раз, когда мы ходили куда-то вместе, ты одна выпила почти целую бутылку текилы и вернулась домой без нижнего белья.

– Да это было сто лет назад! – смеется она в ответ.

Ее смех звучит легко, словно перышко, но в его глубине прячется колючая ирония. Так смеется только Селеста, и я мгновенно узнаю этот звук, где бы мы обе ни оказались.

– Это было всего два дня назад, – закатываю я глаза. – Хватит с меня твоих сомнительных идей.

– Ванесса, ты сейчас говоришь, как Бренда. – Ее покрытый темно-синим лаком ноготь, опасно острый, указывает на входную дверь. – Ты же не моя мать, у которой всего два любимых развлечения – церковь и поездка в супермаркет. Тебе же исполняется семнадцать. Разве ты не хочешь пожить хоть немного?

Я забираю у нее тарелку, но она не дает мне задуть свечу и прикрывает ее рукой.

– Я знаю, что тебе ужасно не понравилась последняя вечеринка, на которую мы ходили, и что социализация превращает тебя в аналитика потенциальных рисков (хоть и с великолепной задницей), но все-таки послушай меня. – Она хватает меня за подбородок свободной рукой и разворачивает мое лицо к себе так, чтобы полностью завладеть моим вниманием. – Когда-нибудь ты будешь работать в прекрасном офисе с видом на океан, станешь женой самого привлекательного мужчины в мире и матерью парочки очаровательных детей. Выходные будешь проводить на кулинарных курсах и обсуждать с мужем новинки кино между его сменами в больнице…

– Значит, мой будущий муж – врач? – уточняю я.

– Кардиохирург, но иногда подрабатывает моделью, – поясняет Селеста, прежде чем продолжить. – Твоя жизнь станет именно такой, о какой ты мечтаешь, а мне будет невыносимо осознавать, что ты навсегда обосновалась где-то за городом. Но сейчас – сегодня – ты молодая, красивая, тебе всего семнадцать. Мы ни за что не потратим эту пятницу на попкорн с двойным маслом, а пойдем на вечеринку Макса Кейдена, и ты засунешь ему язык в глотку.

Только не это, боже. Меня пробирает дрожь, и я прикусываю губу.

– Ты не говорила, что это вечеринка Макса.

Она коварно улыбается:

– Ага, теперь ты заинтересовалась, подруга?

Я краснею, вспоминая, как он помог мне встать, когда я упала во время волейбольного матча. Я поскользнулась на покрытии после неудачной подачи – команды противника, не нашей, – а он стоял у боковой линии. То, что он предложил мне руку, было настоящим божественным провидением, не иначе, а вот то, что мне не удалось заработать больше ни одного очка в той дурацкой игре, – наверняка из-за моих собственных гормонов. Просто несправедливо иметь такие голубые глаза. Как же это меня всю игру отвлекало.

Я забираю у Селесты тарелку и отступаю назад до тех пор, пока не натыкаюсь на ее машину. Прислонившись к ней для опоры, закрываю глаза и вздыхаю. Я просто не смогу пойти на вечеринку, которую устраивает Макс. Я же буду вести себя как полная дура. Я чувствую себя уверенно рядом с Селестой, пусть она и не такая, как все, упрямая и даже частенько категоричная, при всем этом я могу оставаться с ней самой собой, но вести себя так с незнакомым парнем я не смогу. Не смогу вести себя так с Максом.

Селеста опирается бедром на желтый капот своего древнего «Фольксвагена-Жука».

– Я не смогу прожить еще год, наблюдая, как ты боишься добиваться того, чего действительно хочешь. Ты такая яркая… и жизнерадостная, Ванесса. Если бы ты только позволяла это видеть кому-то еще кроме меня и девчонок из волейбольной команды. – Затем, уже без церемоний, продолжает: – Ты просто обязана лишиться девственности, и я приложу все усилия, чтобы ты нашла подходящего кандидата. Если хочешь, чтобы им стал Макс, значит, так тому и быть.

Я хмуро поворачиваюсь к ней:

– Грант…

– Грант Остин не считается, и мне не стоит даже напоминать тебе почему. Или стоит. И это слово начинается с…

– Ладно! – прерываю ее я, поднося к лицу тарелку с «тортом», чтобы скрыть свои все сильнее краснеющие щеки. – Ладно, я пойду на эту дурацкую вечеринку Макса, если ты пообещаешь никогда больше не произносить вслух таких слов.

– Ха! Я выиграла. – Она улыбается мне и пробегает пальцами по моим фиолетовым прядям. – Загадывай желание, и едем. Я слышала, что старшая сестра Макса приехала из колледжа и взяла на себя покупку алкоголя для вечеринки.

В животе все переворачивается от тревоги. Алкоголь. Макс. Вечеринка. У меня слишком много вопросов по каждому пункту. Я нервно сглатываю и жалею, что не могу вытереть влажные ладони о свою юбку.

– Ты уверена, что идея хорошая?

– Неужели я могу предложить тебе что-то сомнительное? – спрашивает она.

Я приподнимаю одну бровь и уточняю:

– Вернуться домой без нижнего белья? Выпить целую бутылку текилы? И почему это твоя мама чуть не выставила тебя за дверь, в самом деле?

Она смеется так, будто у нее нет ни одной заботы на свете.

– Разве это не было лучшим, что случилось с нами за последнее время? Поехали. Назад пути нет. Обещаю, что в этот раз не потеряю свои трусики.

Наши взгляды встречаются, в ее карих глазах столько надежды, что я не могу заставить себя сказать ей «нет». Пусть мне и хочется. Пусть я и не уверена, что должна этого хотеть. Селеста – моя путеводная звезда. На звездном небосклоне мы с ней были бы созвездием Близнецов, и в жизни ведем себя как сестры. Повсюду следуем друг за другом. Всегда.

Я бросаю взгляд на зажженную свечу. Огонь уже наполовину растопил воск, украсив фиолетовыми каплями песок и грязь и сделав «торт» значительно симпатичнее, чем он был. Каждый год с первого класса, когда отца вызвали в участок в день моего рождения и я осталась без торта и подарков, в компании одной лишь очень раздраженной няни, которая сразу же отправила меня спать, Селеста «пекла» мне торт из песка, глины, палок, веток и всего, что могла разыскать у себя во дворе, и приносила его ко мне домой после школы.

В этом году все иначе. И в какой-то момент, глядя на трепещущий между нами язычок свечи, я неожиданно ощущаю себя по-новому. Наверное, старше. И выше. Как будто бы я достаточно подросла, чтобы выглянуть из-за забора детства и заглянуть в будущее. Уверена, Селеста не пожелала бы того же самого, но я всегда хотела самых обычных вещей: двоих родителей, дома с белым забором, режима дня, предсказуемого и неизменного – только и всего. Моя мать ушла, когда я была такой маленькой, что я и не помню времени, когда у меня был не только отец. Мой отец и Селеста. Коллеги отца по участку. Несколько девочек из волейбольной команды. Грант Остин, с которым я провела месяц прошлым летом.

И все. Таким был мой круг общения всю мою жизнь.

По улице проносится автомобиль, освещая фарами лимонное дерево. Там ничего нет. Разумеется. И это ощущение тревоги и дискомфорта в животе появилось совсем по другой причине. А Селеста, вероятно, права. Возможно, я уже готова к чему-то другому. К чему-то новому.

Селеста берет меня за руку и сжимает ее.

– Загадывай желание, Ванесса.

И я загадываю, закрывая глаза и задувая свечу.

Я хочу большего.

Глава 2

Селеста везет нас на вечеринку на своей машине. Ее желтый кузов почти полностью покрыт пятнами ржавчины, что превращает нас в ночном свете в бронзовый блик, который быстро движется по мосту Львов² к острову Анастасия³.

Сент-Огастин состоит из двух частей, каждая из которых проникнута духом истории и историями о духах. По узким мощеным улочкам в центре города, на побережье, водят экскурсии по мотивам городских легенд, там же находятся музей пиратов и давным-давно заброшенный замок. При свете дня этот город кажется идеальным местом для отпуска. Розовые стены домов гармонично сочетаются с городской флорой пастельных оттенков, а черепичные крыши в испанском колониальном стиле создают приятную тень. Ночью же можно в полной мере прочувствовать, как много лет этому городу. Сент-Огастин – старейшее европейское поселение в США (разумеется, это не так уж много значит, если учесть, что вся территория страны уже была заселена народами, которые жили здесь еще до появления европейцев), но, уверена, именно это объясняет существование такого количества историй о призраках. Еще до Плимута⁴ и Джеймстауна⁵ испанцы колонизировали это побережье. Этот город.

За эти годы в Сент-Огастине пролилось немало крови, поэтому здесь так много туристических компаний, которые проводят экскурсии по мистическим местам: они только и ждут, как бы заполучить ваши деньги и поведать вам истории о призраках.

На остров Анастасия можно попасть по мосту, но он не так популярен, как исторический центр города. Разумеется, он тоже входит в маршруты «призрачных» туров, и туда тоже ездят туристы. Но Сент-Огастин практически ни у кого не ассоциируется ни с островом, ни с маяком с красной верхушкой, ни с отреставрированными особняками, которые вырастают заново после каждого урагана – такие гордые и современные на этом древнем пляже, словно бросают вызов следующим ураганам и их разрушительной мощи.

Мы с Селестой никогда не бываем на острове. Там живут дети из богатых семей – те, что ездят на роскошных автомобилях, купленных их родителями, и учатся в престижных университетах на побережье. Они не тратят время на разговоры с нами, обычными девчонками из города.

Селеста трижды стучит по рулю, когда мы переезжаем по мосту реку и выезжаем на остров. Не сомневаюсь, что она унесет с собой в могилу склонность к суевериям.

– Пять минут, – говорит она и ставит следующий диск, не потрудившись даже взглянуть на стереосистему. Музыка врывается в машину, слишком громкая и агрессивная, а мое сердце и без того слишком болезненно колотится в груди. – Ты готова?

– Описаться от страха? Само собой. – Я прислоняюсь щекой к открытому наполовину окну, мечтая, чтобы кондиционер в ее машине работал как надо, а не только обдувал нас теплым воздухом через пыльные вентиляционные отверстия, которые никто никогда не чистил.

– Это же просто вечеринка, Несс.

– Для тебя, – возражаю я. – Ты веселая и обаятельная. Все тебя любят. А я… я каждый раз стою и несу что-то бессвязное, пока люди просто не разворачиваются и не уходят.

Селеста резко жмет на тормоз, когда мы подъезжаем к красному светофору. Она так резко поворачивается ко мне, что ее волосы долетают до моего лица, и бросает на меня свирепый взгляд.

– Люди уходят не из-за тебя.

– Я не имела в виду…

– Мне все равно, что ты имела в виду. У меня очень близкие отношения с твоим подсознанием, и оно порой бывает той еще стервой. Люди уходят не из-за тебя. – Загорается зеленый сигнал, но она не нажимает педаль газа. Даже когда водитель автомобиля сзади сигналит, Селеста продолжает смотреть на меня не отрываясь. Она хмурит брови, капелька пота стекает по ее носу вниз к подбородку. – Спасибо, Ванесса.

– И тебе спасибо, – с легкостью отвечаю я. Ведь так и есть. Это легко. Самое легкое, что я когда-либо говорила в жизни. Селеста – моя лучшая подруга.

– Отлично. Пообещай мне, что постараешься отлично провести время. Просто расслабься. Позволь себе быть веселой.

– Раз ты предлагаешь мне быть веселой, значит, мне, по-твоему, не хватает веселья?

– Конечно, мне-то не придется впору туфелька такого гигантского размера. – Селеста запрокидывает голову и смеется так звонко, как умеет только она. Я возмущенно шлепаю ладонью по ее руке, и она наконец нажимает на газ.

– Сороковой размер не такой уж и гигантский. Просто у тебя параметры пикси⁶.

– Уж лучше я буду пикси, чем снежным человеком с огромными лапами.

Я кидаю на колени свою сумочку и показываю ей язык.

– Ненавижу тебя.

– Ты меня любишь.

Люблю. Но повторять не стану. Да даже если бы я и сказала это снова, она бы меня не услышала. Она включает музыку на полную, нарушая нормы шума, и выкрикивает слова песен, которые совершенно не сочетаются ни с лентами в ее волосах, ни с глиттером на ее щеках. Такая уж Селеста. В ней сочетается несочетаемое. Как и в моей сумочке:

– Два блеска для губ, упаковка жвачки, один перцовый баллончик и складной швейцарский армейский нож, которые мне вручил один очень тревожный отец, – перечисляю я ее содержимое, стараясь перекричать музыку, пока Селеста не делает тише. – Еще есть злаковый батончик. Думаешь, нам может что-то еще понадобиться? – Я показываю ей мятую упаковку батончика, поднимая ее за край. Селеста бросает на него взгляд, одновременно сворачивая не туда.

– Кажется, мы готовы даже к концу света, не то что к обычной вечеринке, где и делать-то ничего не надо.

– Эй, следи за дорогой. Общественный пляж гораздо дальше.

Она коварно улыбается:

– А кто говорил об общественном пляже? – Мы едем по узкой дороге, утопающей в тени высоких дубов, и сворачиваем на темную парковку возле маяка, окрашенного в черные и белые полосы.

– Селеста, – предостерегаю я, у меня возникает плохое предчувствие.

Она глушит двигатель.

– Ты бы не согласилась, если бы я тебе сказала заранее.

– Разве речь шла не об «обычной вечеринке»? Кто вообще устраивает вечеринки на маяке! Тут не обойтись без сирен и полиции, нас же арестуют раньше, чем университеты пришлют нам отказы.

– И это говорит девушка с ножом в руках.

Я кидаю нож в сумочку, выпрямляю спину и остаюсь сидеть в машине, отказываясь даже отстегивать ремень безопасности, когда Селеста открывает свою дверь. А я-то думала, что не может быть ничего безумнее вечеринки, на которой мы побывали в прошлую среду в доме Бруклина Дэвиса – парня, к которому Селеста – как она утверждает – абсолютно равнодушна. Она тогда пила алкоголь, курила, пропала из поля зрения на целый час в толпе других приглашенных… Казалось бы, это и должно было стать пределом безумства.

– Уверена, это считается уголовным преступлением.

– Во-первых, – начинает Селеста, – вечеринка будет не в маяке, а рядом с ним, на лодочном причале. Там работает отец Бруклина. Так что все законно.

– О, снова это имя. Мы что, теперь преследуем Бруклина? Я думала, вечеринку устраивает Макс.

– Так и есть. Вместе с Бруклином.

– Да они даже не пересекаются с Бруклином в школе.

– Ты уже успела запомнить расписание Макса? Я всегда знала, что ты способна применять свои таланты и ради собственных целей. Подумай только, чего мы обе могли бы добиться, если бы ты всегда так делала. – Она выхватывает у меня сумку и с визгом выскакивает из машины, ее изящная фигурка пропадает из виду уже через несколько шагов. Я выбираюсь из машины следом за ней.

– Я совсем не так представляла себе хороший день рождения!

– Я хочу жить, Ванесса. Хочу быть свободной! – Она кружится, широко раскинув руки. – Ты присоединишься ко мне или нет?

Я не могу принять решение. Я и хочу пойти на вечеринку, и не хочу там присутствовать. Проще было бы развернуться и посидеть в машине, пока не приедут полицейские. Селесту бы арестовали, и не без причины. С другой же стороны… Я думаю о Максе и о том, как задувала свечу.

Я же хотела большего. Загадывала желание.

– Живи, – требует Селеста. – Семнадцать бывает лишь раз в жизни.

– Ладно. – Я делаю шаг вперед. – Но если что-то пойдет не так, виновата будешь только ты.

С радостными возгласами Селеста тащит меня прочь от маяка, прямо сквозь заросли ежевики, где мы находим спуск к берегу. Держимся за руки, она сует мне сумку, прижимая ее к моей груди, и я судорожно цепляюсь за нее свободной рукой. Держусь за сумку, как за спасательный круг, чувствуя, что выйти сухими из воды у нас не выйдет.

Мое состояние напоминает мне те мгновения, когда уже засыпаешь, но еще не спишь. Находишься в пограничном состоянии между пустотой и снами, переходишь от абсолютной тишины к взрыву воображения, мыслей и чувств, даже не осознавая, что именно происходит.

Мы идем по заброшенному скрипучему мосту, скрытому под нависающими деревьями, чьи покачивающиеся ветви так шелестят, что заглушают даже рокот Атлантического океана. А потом мост заканчивается.

Вечеринка начинается, но избавиться от дурного предчувствия у меня так и не получается.

* * *

Потные тела заполняют каждый уголок пространства на пляже. Песок засыпается в нашу обувь, царапает кожу, трет между пальцами. Соленый воздух ночью кажется тяжелее, словно одеяло, которое окутывает теплом со всех сторон. Последние золотые лучи заигрывают с лунным светом над бесконечным мраком океана. Телефоны, установленные на кулерах со льдом, кегах и пляжных стульях всех цветов радуги, подсвечивают то, что не способна осветить луна, и создают отражения, складывающиеся в калейдоскоп теней.

Сначала я не знаю, куда идти, поэтому продолжаю держаться за Селесту, пока она прокладывает путь сквозь толпу наших одноклассников и направляется прямиком к кулерам у кромки воды. Она не смотрит под ноги на ходу и не сбивается с шага, когда мы выходим на песок. Просто идет вперед: спина прямая, подбородок приподнят, лицо купается в лунном свете. Как бы мне хотелось быть такой же уверенной.

Я и раньше бывала на вечеринках – у костров на пляже и дома – но ни одна из них не была похожа на эту. Ни одна не была настолько масштабной и шумной: сейчас мне кажется, будто я тону в море шума, запахов и ярких мерцающих огней. Огни освещают лица моих одноклассников, девочек из волейбольной команды и ребят, которых я не знаю. Красивых. Богатых. В дорогих дизайнерских вещах, небрежно ниспадающих с идеальных широких плеч. Их головы поворачиваются в нашу сторону, словно… они следят за нами.

Я удивленно оборачиваюсь и чуть не наступаю на одну из босоножек Селесты, мы обе едва не растягиваемся на песке. Рыжеволосая девушка в черной кожаной юбке смеется, пока я выпрямляюсь, и внутри меня все холодеет, когда я осознаю: она видела – они все видели. Я буквально чувствую на себе их взгляды, а Селеста лишь усмехается и показывает им средний палец, а затем уводит меня прочь. Я не знаю, куда смотреть. Не знаю, что делать. Мои руки и ноги кажутся чужими, непривычно тяжелыми. Улыбнуться? Или улыбаться в такой ситуации странно? А если сделать недовольное лицо, не подумают ли одноклассники, что я стерва? А если начну двигаться в такт оглушительной электронной музыке, не покажусь ли идиоткой? Или же буду выглядеть как Селеста – миниатюрная пикси, которая грациозно двигается в ритме любой танцевальной музыки?

Моя голова просто взорвется еще до того, как нас арестуют, и, честно говоря, я бы предпочла, чтобы именно так и случилось прямо сейчас. Селеста сжимает мою ладонь, как будто читает мои мысли, ее разгоряченная кожа оказывает успокоительный эффект на мою нервную систему, но лишь отчасти.

– Представь, что ты на игре. – Она повышает голос так, чтобы я могла ее услышать. – На волейбольной площадке, где ты и еще одиннадцать девчонок, ситуацию контролируешь именно ты. И знаешь почему?

– Нет. – Я пытаюсь крикнуть в ответ, но получается лишь слабо пискнуть.

– Во время игры ты не думаешь. Ты просто действуешь, не задумываясь. – Она заправляет мне за ухо темный локон, одновременно приглаживая и выбившуюся фиолетовую прядь. – Твое тело само знает, что делать. Не разрешай мозгу сбивать тебя с толку и слушай свое тело.

Она права. На волейбольной площадке я не забиваю себе голову лишними мыслями. Там есть только я и мяч. Препятствия и одна-единственная сетка. А здесь же… мало того что здесь девочки из моей волейбольной команды, чьего одобрения я отчаянно добиваюсь, чтобы стать капитаном в следующем году. Где-то здесь еще и Макс Кейден, и из-за этого меня слегка подташнивает – или даже не слегка. А все остальные… даже не знаю. Они просто имеют для меня значение. Мне важно, что они обо мне думают и какое я произвожу на них впечатление.

И дело в том, что они еще не приняли окончательное решение: не выбрали, свайпнуть ли меня влево или вправо. А значит, есть шанс, что я еще могу им понравиться – или же, что вероятнее, я все испорчу. Продемонстрирую им все свои худшие качества, о которых знает лишь Селеста, и они с криками убегут от меня куда подальше.

– Не думать легче на словах, чем на деле, – говорю я Селесте.

– Да, если ты трезвая. – Она рывком открывает переносной холодильник, в котором выстроились в ряд розовые бутылки с алкоголем. Коктейли с водкой и клубникой или розовым лимонадом и крем-текила. Все названия кажутся одинаково токсичными. Селеста водит пальцем по этикеткам, выбирая нам яд наугад. – Вот этот. – Она вытаскивает из холодильника бутылку с водкой и розовым лимонадом, находит стопку одноразовых стаканчиков и наполняет их до краев. – Пей.

– Но если полиция…

– Обещаю, сегодня вечером ты своего отца не увидишь.

Она подносит стаканчик прямо к моим губам, и я понимаю, что со стороны выгляжу как младенец, которого кормят из бутылочки, и что некоторые могут обо мне подумать. Я изо всех сил стараюсь ни о чем не переживать.

– Больше никаких размышлений, – предупреждает она. – Пей или танцуй. Одно из двух.

Я беру у нее напиток, потому что сомневаюсь, что смогу танцевать, если не выпью. Один глоток – и мне кажется, что я пью мышьяк. Второй – и яд кажется почти сладким. К третьему глотку я уже настолько довольна напитком, что даже улыбаюсь. Наверное, мне и в среду надо было что-нибудь выпить, но тогда я не смогла бы отвезти Селесту домой.

А кто же отвезет нас домой сегодня?

– Вот это моя девочка. – Селеста опрокидывает себе в рот все содержимое стаканчика и со знанием дела тут же проглатывает. Когда она проделывает то же самое со второй порцией, я еще и половину первой не выпила. А она уже тянет меня в толпу танцующих. Я нахожу Сару Ву, девчонку из волейбольной команды, и она чуть ли не падает на меня.

– Вечеринка крышесносная, – кричит она. От нее исходит такой резкий запах, что им можно было бы снять краску с маяка.

Селеста тянет мои руки вверх, вращая при этом бедрами так, что мои тоже начинают двигаться.

– Лучшая! – соглашается она с Сарой. Селеста и Сара – которые раньше обменивались лишь парой слов после моих игр, на которые приходила Селеста, хохочут так, будто сто лет знакомы. А потом Селеста хватает Сару и вовлекает ее в странный танец. Я изо всех сил стараюсь не отставать, заставляя свои бедра, плечи и стопы повторять движения девчонок. В конце концов Селеста и Сара обнимают меня, и постепенно мы двигаемся в более естественном ритме.

Алкоголь обволакивает желудок приятным теплом. Какой контраст с ледяной водой океана, которая то и дело окатывает наши ноги. Это тепло струится по венам, двигаясь прямо к моему сердцу, а затем устремляется к мышцам, пока я не начинаю чувствовать жар, свободу и легкость во всем теле.

И внезапно понимаю, что чувствую себя отлично. Как будто у меня в жизни никогда не было проблем серьезнее намокшей обуви и мокрых ног. Прямо передо мной трясет задницей и хохочет, как гиена, Селеста, а позади меня Сара выкрикивает что-то о нашей последней победе. Я едва обращаю внимание на то, что богатенькие ребята все еще наблюдают за нами.

Ну и пусть.

Я ловлю себя на мысли, что вечеринки мне нравятся. Смеюсь и дотрагиваюсь до волос Селесты. Поправляю ее бархатистые лазурные локоны до тех пор, пока пряди не обвиваются вокруг моих пальцев, такие же мягкие, как и всегда.

– Ты лучшая, – кричу я ей, потому что мой разум и тело не оставляют мне другого выбора.

Она встает на цыпочки и отвечает мне:

– И это навсегда, подруга!

Мы снова смеемся. Все мои сомнения по поводу сегодняшнего вечера улетучиваются. Ласковые волны алкоголя – одна за другой – смывают ощущение тревоги, пока я искренне не начинаю верить в то, что полиция не приедет. Больше не волнуюсь, что окажусь в вечерних новостях.

Здесь только я и мои друзья. Все шестьдесят человек. Селеста была права. Это лучшая вечеринка в моей жизни.

Вдруг Селеста вскрикивает, и я оборачиваюсь. Прямо перед нами – с золотистым нимбом от экрана телефона – появляется Бруклин Дэвис. Высокий, с гладкой темно-коричневой кожей и иссиня-черными косичками. Несомненно, самый симпатичный парень в школе. Она выкрикивает его имя, как будто произносит вслух впервые, а я улыбаюсь – широко и искренне, как никогда прежде. Я знала, что он ей нравится.

– Вот ты где! – говорит она, обвивая его шею.

Он смеется, подхватывает ее на руки и нежно целует в лоб. Бруклин ходил за ней по пятам весь последний год: помогал донести до класса учебники, делился с ней своими обедами и предлагал бесплатно поменять масло в машине ее матери. Она бы точно не смогла его вечно держать на расстоянии, особенно если учесть, как она всегда на него смотрела – такими огромными глазами, словно не могла до конца поверить, что он настоящий. Как будто была уверена, что он вот-вот исчезнет или же что его маска спадет и останется лишь истинная гнилая сущность. Но он не из тех, кто прячется под маской. И, как мне кажется, она начинает это осознавать.

Она смотрит на него, все еще удивляясь, но лишь секунду, крепко-крепко его обнимает и не отпускает.

Он смеется.

– Если бы я знал, что ты будешь так рада меня видеть, нашел бы тебя раньше. Ты все еще хочешь, чтобы я отвез тебя домой после вечеринки?

– Да, пожалуйста, – кричит она в ответ.

Музыка в этот момент кажется мне богиней, благословляющей раскатами грома каждую песчинку на этом пляже. Я не могу перестать двигаться под эти ритмы. Просто не хочу останавливаться.

– Я так скучала по тебе!

Он ставит ее на песок и практически касается губами ее уха. Я не слышу, что он ей шепчет, но мне и не нужно ничего слышать, чтобы понять: они на самом деле влюблены друг в друга. Я ликую и радостно кружусь в танце, пока вдруг не появляется… он. Прямо передо мной стоит Макс Кейден.

О боже. Я с трудом поднимаю глаза. Даже дышать едва могу. Он буквально в шаге от меня. Светлые волосы, голубые глаза. Кожа сияет, словно сам лунный свет. Мне так хочется прикоснуться к его волосам. Его коже. Что же мне делать? Мне хватает пары секунд, чтобы понять, что алкоголь больше на меня не действует, а ледяная вода обжигает пальцы ног, как будто в них вцепились клешни краба. Пробуждает меня от прекрасных грез наяву и возвращает обратно в жестокую реальность.

Я на нелегальной вечеринке. Парень, который сводит меня с ума, стоит прямо передо мной.

Селеста толкает меня к нему с силой, равной мощности урагана пятой категории. Возможно, сейчас я действительно ее ненавижу.

– Господи, как же мне жаль, – так спешу сказать я, падая в его крепкие объятия, что проглатываю слова и произношу что-то совершенно невнятное.

Он вполголоса смеется, и от его голоса у меня появляются мурашки:

– Не переживай. На моих вечеринках всегда много народа.

– Ясно, – отвечаю я, все еще пребывая в шоковом состоянии. Он помогает мне встать, и продолжает крепко держать меня. Я не могу оторвать взгляд от его пальцев, которые поглаживают мою руку чуть ниже локтя, и вздрагиваю.

В уголках его сапфировых глаз появляются морщинки, как будто он беззвучно смеется:

– Вижу, кое-кто с удовольствием поглощает запасы моей сестры.

Запасы. Запасы? А, Селеста же говорила, что сестра Макса привезет алкоголь. Я лишь киваю в ответ, сожалея, что не могу объяснить, как проглотила язык, увидев его, и не буду в состоянии разговаривать ближайшие семь – десять дней. Но мне и не нужно, потому что есть Селеста. И она явно настроена не давать ему прохода.

– Это Ванесса, – представляет меня Максу Селеста, рывком подтягивая к себе Бруклина. – Вы же вместе ходите на математику, да ведь?

Макс пододвигается ко мне еще ближе, и, клянусь, я слышу, как бьется мое сердце.

– Черт, правда? К мистеру Питерсу на четвертом уроке?

– Да. Я просто… сажусь на задние парты. – Я не отрываю от него глаз. А он – от меня. Кажется, что мы оба даже не моргаем, пока наконец-то он не прерывает молчание. Я так рада, что едва не плачу.

– Ну, круто. Наверное.

Ой.

Я заправляю волосы за уши. И поспешно выправляю, пока он не заметил мой двойной хеликс-пирсинг⁷ и не решил, что я специально его демонстрирую. Я думала, наш разговор будет совсем не таким. Может, ожидать, что он подхватит меня на руки и поцелует здесь и сейчас, не слишком реалистично, но разве нам не о чем больше разговаривать?

– А ты обычно сидишь спереди, – добавляю я. Селеста хмурится, а Бруклин, кажется, давится от смеха. Даже Макс больше не смотрит мне в глаза. Он машет блондинке справа от меня, а потом – рыжеволосой девушке слева. Черт. Я же все порчу.

Селеста говорила мне перестать думать. Разрешила только пить или танцевать. Если я не хочу, чтобы этот вечер запомнился мне как худший в моей жизни, мне нужно взять себя в руки. Что бы сказала на моем месте Селеста? Что бы она сделала?

– Потанцуем? – спрашиваю я Макса и понимаю, что в моей голове умещается лишь одна мысль: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Макс удивленно вскидывает брови. Бросает взгляд на других девушек, пожимает плечами:

– Конечно. Почему бы и нет.

Но едва мы собираемся начать танцевать – Макс даже не успевает ни положить руку мне на талию, ни романтично притянуть к себе, как я фантазировала – кто-то сбивает меня с ног, и я падаю. Как же больно.

Теперь это официально худший вечер в моей жизни.

Глава 3

– Эй, что за черт? Если кто-то вызовет скорую, нам всем конец! – кричит Макс откуда-то с пляжа.

Тот, кто толкнул меня, уже исчез, как, к сожалению, и Макс. Мое сердце замирает. Колени горят. Что-то теплое и липкое стекает по моей ноге.

Конечно, именно так и должен был сложиться мой вечер. Я истекаю кровью, лежа на песке, и, кажется, Максу… да, я уверена, что я ему совершенно безразлична. Музыка стихает, все оборачиваются и смотрят на меня. Черт, что может быть лучше.

Я с трудом поднимаюсь и оглядываюсь в поисках Селесты, но и она куда-то пропала. Со мной остается только Сара. Она бросает на меня сочувственный взгляд и предлагает:

– Надо найти тебе пластырь. Кажется, у меня есть в машине.

Я киваю, глаза наполняются слезами, но тут замечаю Бруклина: он стоит совсем близко, а смотрит куда-то вдаль. Я слышу шум, слышу ее. Как же она кричит.

Я отхожу от Сары и пробираюсь в глубь взволнованной толпы. Все проявляют участие, спрашивают, все ли у меня в порядке. Но я слышу только то, что где-то продолжает кричать Селеста. Должно быть, ей нужна помощь. Может, она тоже поранилась. А что, если…

– Кем ты, черт возьми, себя возомнил? – Селеста тычет пальцем в грудь какого-то незнакомого парня. Незнакомец еще выше Бруклина, бледнее, у него длинные темные волосы и глаза какого-то невероятного вишневого оттенка. Он так же красив, как и все остальные. Сногсшибательно красив. Даже, пожалуй, неестественно. Самодовольно улыбается. Из тех, кто привык к столовому серебру и завуалированным оскорблениям. Он насмешливо смотрит на ее палец, словно даже не считает нужным как-то еще реагировать на ее дерзость.

– Эй, придурок, – говорит она, повышая голос, – ты только что толкнул мою подругу так, что она упала. Попробуешь извиниться или эти очаровательные губки все еще заняты тем, что сосут грудь мамочки и папочки?

О нет.

Я подбегаю к ней, обхватываю обеими руками, тяну за собой. Она не двигается с места. Стоит как вкопанная, как будто на пляже выросла скала.

Взгляд странного парня падает на меня, потом – на мое колено. Он морщит нос, словно испытывает отвращение.

– Мы танцевали. Не стоило ей стоять там, где танцуют.

Девушка с шелковистыми черными волосами до талии, с которой они и танцевали, делает шаг вперед. Глаза у нее такого же вишневого оттенка, как и у надменного незнакомца. У них одинаковые прямые носы и заостренные подбородки, но ее поджатые губы и прищуренные глаза выдают откровенное негодование. Она похожа на осу, готовую ужалить. От одного взгляда на нее у меня по рукам бегут мурашки.

И говорит она ледяным тоном.

– Вероятно, твоя подруга так увлеклась, пуская слюни на этого красавчика, что не заметила – это вечеринка. На вечеринках танцуют. – Она поворачивается ко мне, не скрывая презрения. – Даже те, кто танцевать не умеет.

Я цепенею. Краска смущения заливает мое лицо, шею и грудь. Я пытаюсь скрыть это, растворившись в толпе, и удержать при этом Селесту, но она не позволяет нам обеим сделать и шага.

– Селеста, не стоит, – прошу я, желая, чтобы вновь заиграла музыка и все вспомнили о танцах. Но они смотрят на нас и ждут, что будет дальше.

За спинами этих двух богатеньких деток выстроились еще шестеро таких же красивых и надменных мажоров. Они все выпрямляются во весь рост и бросают на нас уничтожающие взгляды. Мне хочется ото всех спрятаться, больше чем когда бы то ни было, но у Селесты совершенно иные намерения.

И она решает от них не отказываться, когда девица с темными волосами открытым текстом посылает ее куда подальше, похрустывая костяшками пальцев и демонстрируя мышцы на руках. То же самое проделывают ее друзья-мажоры.

– Или же разберись с нами как крутая девчонка, какой ты себя считаешь.

Мои одноклассники одновременно резко вдыхают и задерживают дыхание. Несколько секунд слышен лишь звук волн, набегающих на берег. Обстановка накаляется до предела.

Я будто слышу сигнал тревоги в своей голове.

Опасность, опасность, опасность.

У этих ребят достаточно денег, чтобы откупиться от полицейских, купить новый маяк и профинансировать строительство нового крыла больницы – и все это в один день. А выглядят они так, будто успешно обучаются боевым искусствам и исключительно у чемпионов. Если мы ввяжемся в драку с ними, проиграем.

Как бы я ни старалась сдвинуть Селесту с места, она не поддается. Стирает со лба капельки пота, но потеет все сильнее, будто у нее поднимается температура от гнева.

– Я тебя не боюсь.

– Неужели? – Девчонка наклоняет голову, волосы каскадом спускаются на одно плечо, скрывая позолоченное украшение, которое она носит на шее. – А стоило бы. Думаешь, поцарапанное колено – максимум, на который мы способны?

– Я думаю, вы могли бы извиниться, – слышу я голос Макса и принимаю его теплые слова за точку опоры, но теряю ее тут же, когда он продолжает: – Вы хотите, чтобы приехала полиция и испортила мою вечеринку?

Девушка смеется, когда замечает, как меняется выражение моего лица после этих слов. По моей коже снова бегут мурашки, острые, как ножи. Страх будто пронзает позвоночник. У меня наконец-то получается сдвинуть с места Селесту и оттащить ее подальше от этих ребят, но недостаточно далеко, чтобы вывести ее из поля их зрения. Я не хочу никого видеть и слышать. Хочу домой.

Но эта девчонка не дает мне уйти. Она нашла мое слабое место и продолжает унижать меня.

– Ты в самом деле думала, что можешь ему понравиться? Он хоть и придурок, но все его хотят, а себя ты видела? – Она указывает рукой на мое колено. – Ты же… ничтожество.

В этот момент Селеста резко вырывается из моих рук и оказывается на песке вместе с надменной девицей. Толпа расступается. Освобождает пространство для драки. Я даже не успеваю понять, что происходит. Вижу кулаки и ногти, больше похожие на когти, царапающие щеки. Слышу то ли вой, то ли выстрел где-то вдалеке, который звучит, будто сигнал к потасовке. Селеста кричит во весь голос, вцепившись в волосы соперницы. Бруклин спешит к ним, подхватывает Селесту за талию и уносит прочь.

Неугомонная девица не желает прекращать. Она отвешивает Селесте пощечину, прежде чем Бруклин успевает спасти ее. На щеке Селесты остается вздувшийся красный след: ссадина длинная и неестественно глубокая (у Селесты даже выступает кровь), словно ее оставили когти зверя, а не ноготки этой девчонки с идеальным маникюром. Все в ее группе поддержки как завороженные смотрят на рану. Мне кажется, что их глаза темнеют. Если они рассчитывают, что Селеста сдастся, то напрасно. Ссадина заставляет ее еще активнее сопротивляться. Яростнее царапаться.

– Селеста, прекрати…

– Да пошла ты, – выкрикивает Селеста. Не мне, а той девушке. Так грубо она обычно не разговаривает. Бруклин поднимает ее в воздух, закрывая ее ото всех грудью, но она не унимается. – Вы тупые, психованные, высокомерные ублюдки!

– И чего ты этим добиваешься, – равнодушно пожимает плечами тот самый надменный красавец, хотя его взгляд по-прежнему прикован к щеке Селесты. – Это и дракой-то не назовешь.

Девушка проводит тонкими пальцами по волосам, отряхивает от песка шелковую блузку, будто всего лишь пробежалась по пляжу, а не участвовала в драке прямо на песке. Бруклин ставит Селесту на ноги, бросает на меня взгляд – мольбу о помощи, – и я помогаю ему удерживать мою лучшую подругу, которая яростно вырывается из наших рук.

Я не понимаю, почему она никак не успокоится. Селеста никогда не дерется. Я ни разу в жизни не видела, чтобы она хоть пальцем кого-то тронула. Такого просто не может быть. Что-то не так.

– Селеста, – говорю я, собравшись с силами, чтобы снова заговорить.

Она смотрит на меня, и на секунду мне кажется, будто передо мной кто-то другой. Я не узнаю ее. Она еле выговаривает:

– Ты ранена.

Словно все так просто: она требует возмездия за мою боль, и они должны за это заплатить. Ее грудь тяжело вздымается. На ее лице – от уголка глаза до подбородка – краснеет след от пощечины, на шее и плече запеклась кровь. Волосы, испачканные песком, по́том и морской водой, торчат во все стороны. Глаза сверкают нечеловеческой жаждой мести.

А та, другая девушка рассматривает свои ногти со следами крови Селесты с легкой усмешкой. Словно она довольна таким развитием ситуации.

Мне хочется убить ее за это. Внутри меня закипает ярость. Пусть она проявляется не так бурно, как у Селесты, но не менее разрушительно. Как же мне это не нравится. И еще больше не нравится то, что я уже не могу остановиться.

– Да кто ты такая вообще? – Я отпускаю Селесту и выхожу вперед. – Ты не учишься в нашей школе и никого здесь не знаешь. Просто уходи отсюда.

– А ты как думаешь? – вкрадчивым тоном отвечает девушка. – Я твой самый жуткий и мучительный кошмар.

Она показывает мне средний палец, почти все ее друзья разражаются хохотом, почему-то похожим на завывание. Меня так трясет от ненависти, что насилие начинает казаться мне не таким уж и неприемлемым вариантом.

Тут Селеста вырывается из рук Бруклина, и я переключаю внимание на нее. Не хочу, чтобы она наделала глупостей. Ничего настолько глупого, что я и сама секунду назад считала возможным.

Но Селеста остается на месте. Она резко поправляет свой топ, оттягивая воротник от шеи. Я замечаю, что она вся в поту. Он стекает по покрасневшей груди, ткань под мышками насквозь промокла. Она хватается за живот свободной рукой. Ее щеки так пылают, будто еще немного, и ее голова взорвется. Даже кожа вокруг засоса на ее шее кажется раздраженной и воспаленной, а сам синяк – огромным, он словно распространяется под одеждой и выглядит как паутина из фиолетовых чернил и черной боли. Как сыпь из кровоподтеков.

– Мне… мне надо идти. – Она срывается с места и бежит прочь, сквозь толпу, в сторону маяка. Компания мажоров презрительно смеется ей вслед, но наши одноклассники встают стеной между ними и Селестой. Защищают ее. Слава богу. Бруклин и Макс – в первых рядах, со скрещенными на груди руками и воинственно задранными подбородками. Каждый из незнакомцев выше любого из наших одноклассников. Крепче. Сильнее и грациознее. Каждый выглядит лучше нас.

Злобная девчонка рядом со мной, с длинными черными волосами и густыми ресницами, высокомерно бросает, проводя языком по зубам:

– Будь послушной девочкой, сучка, беги скорее.

Другой парень – блондин – дотрагивается до плеча этой девчонки:

– Хватит.

Она тут же послушно оказывается у него за спиной. Блондин открывает рот, будто хочет сказать что-то еще, но мне все равно, что бы это ни было. Мне нет дела ни до кого из них.

Мне важна одна лишь Селеста.

Макс и Бруклин – как и все остальные наши одноклассники – могут и сами постоять за себя. Я бегу за своей лучшей подругой, ориентируясь на жуткие звуки ее рвоты, пока наконец не нахожу ее.

* * *

Селеста склоняется над кустами через дорогу от маяка, ее голова скрывается где-то в листве. До парковки, где среди машин других гостей вечеринки стоит и наша, остается всего пару метров. В темноте она выглядит как тень от большого камня. Музыку здесь не слышно. Тускло светят уличные фонари. Я поглаживаю спину Селесты, пока она сотрясается от рвоты, извергая содержимое желудка на куст, которому не повезло оказаться на ее пути. Вытираю кровь с ее щеки и груди, стараясь не задевать все разрастающуюся сыпь.

Когда мне удается привести ее в порядок, я роюсь в сумке и достаю злаковый батончик, а следом – перцовый баллончик.

– Что выбираешь? Перекусить, чтобы поскорее вывести алкоголь, или же выжечь себе глаза перцем и забыть обо всем, что сегодня случилось?

Она прочищает горло и отвечает уже своим нормальным голосом:

– Думаю, перцовый баллончик может произвести обратный эффект.

– Согласна. – Я меняю баллончик на складной нож. – А как насчет бесплатной лоботомии?

Она стонет и пытается выпрямиться, все еще покачиваясь и хватаясь за меня, чтобы восстановить равновесие. Я выпускаю из рук сумку, чтобы поддержать Селесту.

– Вся школа видела? – Она утыкается лицом мне в плечо. Ее вопрос звучит как мольба о пощаде.

– Не вся. Учителей не было. – Я ласково улыбаюсь ей в ответ.

Она еще громче стонет и прячет лицо в ладонях.

– Я больше никогда не буду пить.

– Конечно, конечно.

Я провожу по ее волосам дрожащей рукой. Слезы струятся по моим щекам, но ей я их не показываю. Я просто рада, что с ней все в порядке и драка не переросла во что-то более серьезное. Но я не могу сказать ей всего этого сейчас, не расстроив ее еще сильнее. В этот момент у меня есть лишь одно желание – все исправить. Убедиться, что она доберется до дома в целости и сохранности.

– Я серьезно, – всхлипывает она. – Не знаю, о чем я думала. Я никогда раньше ни с кем не дралась. Еще и эта стерва – со своими острыми, как бритва, ногтями.

Она едва касается пальцами царапин на щеке и шипит от боли. Я ощущаю эту жгучую боль так, словно она моя собственная. Слышу, как гулко стучит в ушах мое сердце. Этот вечер мог закончиться куда хуже.

– Ты пыталась меня защитить. – Я заставляю себя говорить непринужденно. Заставляю себя не обращать внимание на струйки пота на ее теле. На кровь, запекшуюся возле уха. – А еще ты выпила лишнего. И вела себя слишком дерзко.

– Прости, Несс. – Она рыдает, сотрясаясь всем телом. – Я так себя чувствую… так сильно болит в груди. Я словно не могу дышать. Мне так жарко…

– Это адреналин. Твое тело так реагирует на шок. Как только ты ввязалась в драку, настоящая ты словно… словно исчезла. – Я с трудом дышу. Она дрожит. Ее кожа по-прежнему горячая. Вдруг это не только из-за жары. Вдруг что-то не так. Действительно не так, и…

Нет. Мне нельзя так думать. Только не сейчас. Если я не буду держать себя в руках, она точно не справится.

– Они заслужили.

Она отстраняется от меня, вытирает краем топа глаза и садится на бордюр. Выглядит поникшей.

– У тебя колено кровит.

Я сажусь рядом с ней, обнимаю ее за плечи. Я просто не могу оставить ее одну. Мне надо чувствовать тепло ее тела.

– Все хорошо. Я даже не заметила.

Мы сидим в тишине какое-то время. Постепенно ее дыхание выравнивается. Ее щеки бледнеют, когда тает лихорадочный румянец. Она снова становится самой собой – просто Селестой – пытается найти в темноте мой взгляд.

– Я хотела защитить тебя.

– Я знаю. – Наши головы соприкасаются. Я не выпускаю из руки нож, тяжелый и прохладный. – Я думала, что готова убить ее. Когда она тебя ударила, я собиралась сама на нее наброситься.

– Ты ведь никогда не сдаешься, и своих не бросаешь, и… и мы сестры, – говорит Селеста. – Но ты и сама это знаешь, правда? Ты и есть та семья, которая мне необходима. Ты все, что мне нужно, Ванесса Харт.

– А ты все, что нужно мне, Селеста Уорд. Навсегда.

Она сцепляет свой мизинец с моим, улыбка Селесты напоминает мне о том, как мы познакомились одиннадцать лет назад. Она смеется, и чувство тяжести в моей груди исчезает. Я снова могу дышать. Все… все будет хорошо.

– Поверить не могу, что ты почти потанцевала с Максом Кейденом, – говорит она, толкая меня в бок.

Я прячусь за волосами, чтобы скрыть, как пылают мои щеки.

– Не думаю, что я ему нравлюсь.

– Не слушай этих придурков. Если бы ты успела потанцевать с ним, то точно понравилась бы.

Хотя я и знаю, что ее слова далеки от правды, я все-таки заставляю себя надеяться.

– Ты так думаешь?

Она снова подталкивает меня локтем.

– Конечно. И сейчас еще не все потеряно. Если в следующий раз ты сможешь разговаривать с Максом, а не только пускать слюни.

Я зажимаю ей рот рукой, не в силах удержаться от смеха.

– Будто ты сама лучше? Как же я скучала, Бруклин! Ты даже не представляешь, Бруклин!

Она кусает мою руку, и я с визгом ее отдергиваю. Мы обе смеемся.

– Наверное, он мне и в самом деле нравится. Даже очень.

– Я знаю, что даже очень.

– Ну конечно. Ванесса Харт всегда все знает. – Она показывает мне язык, хихикает, а потом опускает взгляд. – А как ты… как ты думаешь…

– Да, – говорю я, не дожидаясь, пока она закончит мысль. – Он хороший. Более того, вы будете хорошей парой.

Она выдыхает.

– Что ж, тогда нам пора подумать о том, как отсюда уехать. До того, как приедет полиция, мы отправимся в тюрьму и никто из парней больше не позовет нас замуж.

А я почему-то перестаю волноваться. Меня больше не волнует ни полиция, ни парни, ни события сегодняшнего вечера. Я и чувствую себя иначе, расслабленнее. Мышцы больше не сковывает тревожное ожидание. Знаю, что пока мы вместе с Селестой, все со мной будет хорошо.

Я не спеша встаю, отряхиваю песок с ее одежды, распутываю волосы.

– Если я попадусь на глаза маме в таком виде, она снова отправит меня в религиозный летний лагерь, – бормочет Селеста.

– Если до этого дойдет, переедешь ко мне, – говорю я. – Я не позволю тебе уехать куда-то на целый месяц без меня.

– Слава богу. Давай посидим в машине, пока не протрезвеем настолько, чтобы ехать домой. Я не готова вернуться на вечеринку, чтобы попросить Бруклина отвезти нас.

– Давай. – Мы идем к машине, держась за руки и размахивая ими в такт шагам. Подождать пару часов теперь кажется самой простой вещью на свете. Мы смотрим по сторонам, прежде чем перейти дорогу – как вдруг Селеста резко сжимает мою руку. Дергает меня поближе к себе. Сначала я думаю, что так она выражает свою заботу, и жду ее обычного уверенного пожатия. Но она так и не пожимает мне руку.

Ее губы сжимаются, сдерживая всхлип. Она разглядывает что-то слева от меня.

– Что…

– Смотри. – Ее взгляд прикован к чему-то, что происходит на улице за моей спиной. Я оборачиваюсь, чтобы рассмотреть, что она увидела, и замираю от ужаса.

Я вижу чей-то силуэт, кого-то такого же высокого и крепкого, как те ребята на пляже. Тень следит за нами и не двигается. По крайней мере, я не замечаю ни одного движения, пока руки тени, на мгновение безвольно повисшие по бокам, не начинают с треском изгибаться и дергаться. Сначала – одна рука, потом – другая.

Кости ломаются и выворачиваются. Ноги гнутся под неестественными углами.

Каждая часть тела будто распадается на две, три, четыре части. Прямо у нас на глазах.

– Ч-черт. – В этом слове один слог, но я произношу два, что так же невозможно, как ломающиеся сами собой кости.

– Т-ты это видишь? – шепчет Селеста.

Я киваю. А может, и нет. Я хватаю ее крепче.

– Это точно… какой-то трюк. Кому-то очень хочется популярности в Сети. Это не по-настоящему. Такого не…

Спина тени раскрывается вдоль позвоночника, плоть расходится, наружу выступают кости. Кажется, что тень выворачивается наизнанку, превращаясь во что-то иное.

Все, что я сегодня выпила и съела, вырывается из моего желудка и оказывается на земле с таким громким звуком, что голова тени резко вскидывается и тут же откидывается назад. Трансформация продолжается: кости ломаются с яростным треском, прежде чем принять новую форму. Уши заостряются. Зубы становятся клыками. И появляется шерсть… шерсть повсюду.

– Волк, – выдыхает Селеста.

Тень превращается в волка.

Глава 4

Волк – этот монстр – невероятного размера. Он в два раза больше нас, настолько огромный, что заслоняет лунный свет. А луна сегодня полная. Нет. Нет. Что за идиотская шутка. Этого не… этого просто не… Селеста нащупывает нож в моей руке – я едва не выронила его – и крепко сжимает мои пальцы вокруг рукоятки.

– Бежим, – командует она.

– Что? – Я не могу думать, почти не дышу, ничего не чувствую. Я будто оцепенела.

Это же нереально. Не может быть реально.

– Мы напились, – говорю я. – Мы… мы слишком много выпили, и теперь нам…

– Это реально, – обрывает меня Селеста.

Я оборачиваюсь, потому что она не права. Я хочу, чтобы это было так – даже когда глубоко внутри и знаю, что она права. Волк все еще здесь. Он припадает на передние лапы, будто… будто собирается прыгнуть. Но он же не станет, так ведь? С какой стати ему нападать на нас?

– Нам нужно бежать. – Селеста так сжимает мои плечи, что ее ногти впиваются в мою кожу. В ее взгляде застыл ужас.

Волк прыгает и тяжело приземляется на гравий. Камни под его тяжестью отскакивают и разлетаются в разные стороны, словно воздушные шарики на ветру. Зверь скалится и рычит, его острые клыки белыми вспышками разрезают темноту. А глаза светятся таким глубоким оттенком красного, что кажутся почти черными.

Черт.

Нам в самом деле нужно бежать.

И только в это мгновение мой мозг наконец-то включается. Мои ноги сами несут меня прочь. Я тяну Селесту вперед, и мы бежим, спотыкаясь друг о друга, так как наши ноги не успевают за нашими мыслями.

– Давай разделимся, – торопливо бросает Селеста. – Если мы побежим в разные стороны, это… это существо не сможет догнать нас обеих…

– Нет! Я тебя не оставлю! Бежим вместе. – Неважно, что я всегда была быстрее. Что она может меня замедлить. Я не могу ее оставить.

Не понимаю, что именно происходит и почему, но тишину ночи прорезает злобное рычание, и мы со всех ног бросаемся к тротуару, шлепая сандалиями по бетону. Нам помогут. Или все окажется сном. Или… Я то утешаю себя надеждами, то холодею от страха, одно сменяет другое в моей голове за считаные секунды, пока я бегу, стараясь ускориться, и тащу Селесту за собой. Будто волоку ее тело. Мы выберемся. Найдем помощь и выживем.

Селеста теряет одну из босоножек – она спадает с ноги и отлетает назад, – спотыкается и чуть не падает.

– Черт, – шепчет она.

Ее рука становится влажной и выскальзывает из моей, но я хватаю ее за запястье и рывком поднимаю на ноги.

– Беги, – говорю я, задыхаясь. – Не останавливайся. Кто-нибудь появится. Кто-нибудь нам поможет.

Оставшись полуобутой, Селеста еще больше тормозит нас, но я заставляю и себя, и ее двигаться как можно быстрее. Вспоминаю тренировки по волейболу: каждое утро по два часа перед школой. Круги, которые я наматывала вокруг дома без остановки, пока не начинали гореть легкие и я не начинала мечтать о том, как бы все бросить и вступить в книжный клуб. Я и сейчас стараюсь думать так же. Надо бежать, и мы бежим. Останавливаться нельзя. Пробегаем мимо магазина, заправки и…

О черт. Черт. Черт.

За одной из колонок на заправке притаился еще один волк, чуть меньше того, что нас преследует. Его глаза сияют зловещим красным светом. Он сверкает зубами в темноте и бросается к нам.

Нет. Господи, нет.

– Быстрее, – командую я.

Больше никаких мыслей, только действия. Селеста тяжело дышит, всхлипывая. Я знаю, что она плачет. Я тоже плачу. Но останавливаться нам нельзя.

Что за безумный кошмар.

Второй волк догоняет нас и бежит рядом, я щелчком открываю свой складной нож. Держусь за него, будто за спасательный круг.

Селеста начинает хромать, но не сдается. И я не сдаюсь. Мы уворачиваемся от большого волка, резко выскакивая на дорогу. Я молюсь о том, чтобы кто-то проехал по улице. Кто-нибудь. Мы кричим. Молим о помощи, о пощаде. Обо всем на свете. Наши молитвы остаются без ответа.

На улицах слишком пусто и тихо. Неестественно безлюдно. Точно дурацкая шутка. Должно быть так.

А потом Селеста спотыкается – и мое сердце останавливается.

Она падает, вскрикнув от боли, а я стараюсь не оглядываться, поднимая ее на ноги. Но она не может подняться, не может стоять.

– Ванесса, – кричит Селеста. – Ванесса, я не могу…

– Можешь, – отвечаю я и чувствую вкус соли на губах. Слезы. Мои слезы.

– Не могу.

Из ее босой ступни торчит осколок стекла. Из раны струится кровь, капает на землю. Я слышу, как позади нас – слишком близко – рычит и горячо дышит зверь. Она не может бежать. Не может встать. Все кончено.

– Ты должна бежать. – Она рывком высвобождает свою руку из моей. Пряди цвета ясного неба липнут к ее щекам и глазам. Она дико смотрит на меня и, словно обезумев, старается отпихнуть меня подальше. Один раз, другой. – Беги, дурочка! Убирайся отсюда!

– Я не…

Она с такой силой толкает меня вперед, что падает на колени с пронзительным криком. Я теряю равновесие, отлетаю назад и приземляюсь на землю, а волк в этот момент снова прыгает.

И оказывается прямо перед Селестой.

Когда я в последний раз вижу ее лицо, она кричит, чтобы я вставала и бежала. Рот приоткрыт. Глаза широко раскрыты. А я… я не могу пошевелиться. В этот миг пространство поглощает время, и мне кажется, что я попала в ловушку бесконечной временной петли ада на Земле. Не успеваю сделать и вдох, как волк впивается зубами ей в шею. Кровь брызжет фонтаном и тут же превращается в бурный поток.

Кровь Селесты.

Мои пальцы сжимают холодный металл. Нет. Нет, нет.

Я сказала, что не оставлю ее одну. Я обещала.

Не могу больше ни о чем думать. Здравый смысл меня покидает, восприятие реальности искажается. Я обещала.

– Отпусти ее! – Я замахиваюсь ножом и вонзаю его зверю между ребер, хватаясь за его шерсть, чтобы вонзить нож глубже. Волк скулит. Жалкий, тоскливый звук. Как замечательно. Я упиваюсь им. И оборачиваюсь посмотреть, торжествует ли вместе со мной Селеста.

Но ее тело обмякло, она утопает в собственной крови. Безвольная, как тряпичная кукла, в луже алого цвета. Я смотрю на нее – и замираю. Всхлипываю.

Волк встряхивается, пытаясь сбросить меня, я летаю из стороны в сторону, будто оказалась внутри торнадо. Каждое его движение, каждый рывок оставляет на моей коже синяки, но я не могу… не могу разжать руки. Нож чуть не выскальзывает из моей ладони, но я успеваю его подхватить и держу покрепче. Собираюсь с силами. Ради Селесты.

Я еще раз вонзаю нож в волка и проворачиваю лезвие, чтобы сделать больно. Причинить больший вред.

– Отстань! От! Нее!

Я провожу ножом вдоль его бока, волк рычит. Но мне не страшно. Теперь я совсем другая. Бояться надо меня. Теперь все в моих руках.

Я хочу убить зверя. Я должна его убить. Так я все исправлю.

Так все станет как прежде.

Но прежде чем я решаюсь, из сумрака на меня бросается второй волк, вцепляется в меня своими челюстями и… и сжимает их.

Я тут же кричу от вспышки боли.

Мои ребра трещат между зубов зверя, его клыки разрывают мой бок. Мне кажется, что я таю. Будто меня бросили в открытый огонь и я горю заживо. Вырываюсь, стараясь выцарапать ногтями глаз волка. Оторвать его челюсти от моей кожи. Больно. Мне так больно, наверное, я умираю. Я кричу снова. Еще громче. Пока не начинает болеть горло и не остается воздуха в легких. Укус ощущается как сотни иголок, как порезы бритвой, как удары кинжалом, настолько острым, что он сдирает плоть, словно кожуру с апельсина.

Кажется, что волк доволен. Он медленно разжимает челюсти и бросает меня на землю. Прямо рядом с тем, что было Селестой. Моя грудь разрывается от рыданий. Боль от укуса меркнет, уступая место тупой пульсации разбитого сердца.

То, что я вижу в море крови – кожа, кости, волосы – неподвижная бесформенная масса, – лишь отдаленно напоминает мою лучшую подругу.

Моя путеводная звезда. Взорвалась.

Моя галактика. Угасла.

Остались лишь прядки волос цвета неба. Голубой и красный, красный, красный.

Мне больше нет никакого дела до волков. Я не реагирую ни на то, что они скрываются из вида, ни на то, как вдалеке хрустят и перестраиваются их кости. Я запускаю пальцы в землю и медленно, сантиметр за кровавым сантиметром, двигаюсь к Селесте до тех пор, пока она не оказывается у меня на коленях.

Я обещала, что не оставлю ее, и я держу слово.

Глава 5

Я выуживаю телефон Селесты из лужи крови и звоню своему отцу.

Ему нужно меньше пятнадцати минут, чтобы отправить к нам патрульную машину и скорую. Я не могу ждать спокойно: мне больно, я едва не теряю сознание, меня трясет. Я не отрываясь смотрю, как идет время на экране ее телефона, и на нашу с ней фотографию на заставке. Она кусает мою щеку. Я смеюсь. Мы в седьмом классе, на уроке геометрии. Ее волосы в то время еще бирюзовые, а не голубые. А у меня прямая челка, которая выглядит как неудачный арт-проект. Селеста целых четыре года отказывалась ставить на телефон новые обои: на этом фото, по ее мнению, мы обе были счастливы, как никогда.

Думаю, что сегодня вечером я была счастливее. Совсем недавно. Когда мы танцевали на пляже.

Моя грудная клетка превратилась в груду обломков, будто я корабль, потерпевший крушение во время свирепого шторма. Я даже не пытаюсь дышать сквозь боль. Просто позволяю ей – жгучей, мучительной – поглотить меня. Я истекаю кровью. Мои ребра трещат и ходят ходуном при малейшем движении. Но это не имеет значения.

Селеста мертва. И я не выпускаю ее из своих объятий.

Меньше часа назад она была рядом со мной. Смеялась, танцевала, глупо и дерзко шутила.

Ко мне подходит полицейский. Его униформа, на размер больше, чем нужно, кажется черной в темноте, а значок на груди вспыхивает золотом прямо перед моим лицом. Он – единственный, кому я могла позвонить. Единственный, кто может понять.

– О, милая… – Он опускается на колени со всхлипом и пытается обнять меня. Но я не отпускаю Селесту.

– Ванесса, дорогая, что случилось? – Голос отца дрожит, а мне его звучание кажется неприятным скрежетом.

– Я… я обещала, – все, что мне удается выговорить, прерывисто дыша, пока он вновь и вновь пытается увести меня от нее.

Я слышу Селесту, будто она стоит рядом со мной, и почти убеждаю себя в том, что есть и другие варианты реальности – такие, где нам удалось ускользнуть от волков, или же где они вообще никогда не появлялись.

Она бы посмеялась над тем, как я ужасно выгляжу. «Иди сюда, я приведу твои волосы в порядок».

Но в порядок нужно приводить не мои волосы. А ее. Ее пряди – влажные. Запутанные. И существуют отдельно от нее.

Я сворачиваюсь калачиком, укрывая ее своим телом, какие бы мучительные ощущения в позвоночнике ни испытывала. Все мое существо кричит от боли. А мысли не останавливаются, насколько бы сломленной и разбитой я ни чувствовала себя физически.

Кому-то придется сообщить ее родителям. Кому-то придется разобрать ее шкафчик в школе. А что… что станет с ее машиной?

– Милая, ты должна встать. – Мой отец раздосадованно тянет меня за руки.

– Нет.

– Милая…

– Нет! – Мы с Селестой – одно целое. Ничто не разлучит нас. Она всегда так говорила: «Мы с тобой по сути один и тот же человек. Одна душа и один разум на двоих».

– Помогите ей подняться, – слышу я еще один – мужской – голос.

Я предполагаю, что это другой полицейский. Коллега отца. Но, посмотрев на него, я не встречаю в ответ взгляд человека мудрого и умудренного опытом. Я смотрю в золотистые глаза одного из тех богатых парней с пляжа. Черные волосы, загорелые мускулистые руки, туго обтянутые черной рубашкой. У него такое высокомерное и презрительное выражение лица, что я буквально рычу на него.

– У нас нет на это времени, – продолжает этот парень резким, командным тоном. – Поднимите ее и наведите здесь порядок. Сейчас же.

Я моргаю, не понимая, что происходит. Надменный незнакомец достает из джинсов карманные часы и щелкает крышкой, недовольно поморщившись.

– Чертов бардак.

Бардак?

Его слова проникают мне под кожу и причиняют такую же боль, как и сломанные кости. Этот парень не полицейский и точно не друг. Я встаю на колени и пытаюсь найти нож в крови своей лучшей подруги.

– Это ищешь? – Он нагибается и поднимает окровавленный нож, покачивая им перед моим лицом. Я тяну руку, чтобы выхватить нож, гнев почти заглушает боль. Я рычу на него, а он хмурится.

– Не стоит еще больше усложнять ситуацию. – Его глаза впиваются в мои, разгораясь все ярче с каждой секундой. – Ты должна поехать со мной.

Да он сумасшедший. Насколько же надо быть не в себе, чтобы решить, что я куда-то с ним поеду.

– Да я лучше умру.

– Это еще можно устроить, – цедит он сквозь зубы.

Я сжимаю кулаки. Ненавижу его. Он наблюдает за мной, склонив голову набок, словно хищник, который выслеживает жертву. Это действует мне на нервы. Я не доверяю ему. Хочу, чтобы он ушел.

– Папа, где все остальные? Где другие офицеры?

Папа не отвечает. Это делает незнакомец.

– Кто-то сбил на трассе животное. Дикий кабан выбежал перед грузовиком. То еще происшествие, но всем сотрудникам при этом присутствовать необязательно.

Он словно бросает мне вызов и ждет, найду ли я что ему возразить.

– Папа.

Он кладет мне на плечо трясущуюся руку.

– Ванесса, я… Тебя… тебя укусили, милая.

– Я знаю.

Я уже должна была бы умереть, но я все еще жива. Каждый вдох отзывается острой вспышкой в груди. Единственное, что я чувствую – по-настоящему могу чувствовать – ярость. Я едва осознаю это чувство разбитым вдребезги сердцем, но оно жжет изнутри. И это больно.

– Почему…

– Никаких вопросов, – бросает парень моему отцу. – Все, что вы должны понять, – она едет со мной или не покинет это место живой.

Я оборачиваюсь. Сигнальная лента, патрульная машина отца, мигающие сине-красные огни отделяют эту часть дороги. Скорая помощь закрывает нас от посторонних глаз. Между мной и скорой – полностью тонированный внедорожник «Роллс-Ройс». Рядом с ним стоит группа людей: кого-то я уже видела на пляже, кого-то – нет. У каждого из них на шее – золотой медальон, размером с монету.

Я пытаюсь вздохнуть.

– Папа, кто?..

– Никаких вопросов, – повторяет парень отрывистым и резким тоном. Он пытается поднять меня на ноги, его горячая ладонь сжимает мое запястье, но отец отталкивает его руку дубинкой.

– Не смейте трогать мою дочь.

Парень рычит и расправляет плечи. Он сантиметров на тридцать выше моего отца. Возможно, и настолько же шире. А отец… смотрит на него снизу вверх – подбородок дрожит, из носа течет.

– Мне не нужно ваше разрешение. Если вы не принимаете мое предложение, будьте готовы принять последствия для вас и вашей семьи.

Он выхватывает у отца дубинку, и в то же мгновение она рассыпается в его руке, превращаясь в пластиковое конфетти, осыпающее волосы Селесты. Мне хочется собрать все кусочки до единого и засунуть в рот этому несносному типу, чтобы он ими подавился. Слышу, как хрустят костяшки моих пальцев. Кожа горит. Грудь тяжело вздымается.

Но, хотя внутри и бушует пламя необузданной ярости, меня охватывает дрожь. Мой отец – ничто по сравнению с этим парнем. Что-то… что-то с ним не так. Есть в нем что-то противоестественное. Тот же отпечаток тьмы, что на звере, едва не разорвавшем меня пополам, и на том, кто убил Селесту. Я крепче прижимаю к себе ее тело, чувствуя, как напряжение стягивает позвоночник.

– Вы требуете от меня подчинения? – говорит отец, не отступая, даже когда его глаза расширяются, и он машинально вытирает нос тыльной стороной ладони. – Хорошо. Я пойду на все, лишь бы она осталась жива. Но вы не причините ей вреда. Клянитесь мне! Немедленно.

Парень смотрит на него не мигая. Между ними повисает тишина. Воздух вибрирует от напряжения, словно перед грозой. Мой нож по-прежнему у незнакомца: он небрежно перекидывает его из ладони в ладонь, раз за разом ловко перехватывая, – и от каждого движения исходит леденящая кровь угроза.

– Мы не причиним ей вреда, – говорит парень.

Я смеюсь над этим. Я уже пострадала. Истекаю кровью – даже там, где они не видят.

Отец поворачивает мое лицо, заставляет смотреть прямо в его зеленые глаза. Старается подбодрить меня взглядом.

– Послушай меня. Тебе нужно встать и поехать с… с этим молодым человеком.

Я отказываюсь.

– Отпусти ее, Ванесса. Она мертва, а если ты хочешь получить шанс выжить, тебе нужно уезжать отсюда.

Его голос срывается на полуслове: Селеста была для него второй дочерью, он любил ее не меньше меня. Его лицо искажает неприкрытое отчаяние.

Он разжимает мои пальцы, все еще сжимающие ее ладонь, но я с силой отталкиваю его от себя. Отец отступает назад, спотыкаясь. Почти падает. Мне все равно. Пока он, пошатываясь, пытается устоять на ногах, я скалюсь:

– Я. Обещала.

– Трансформация уже началась, – говорит парень моему отцу. Он снова смотрит на часы, хмурясь. – У нас мало времени.

Отец вглядывается в меня, его лицо бледнеет с каждой секундой. Он переводит взгляд на мою талию, на кровь, проступившую на ткани топа, который я одолжила у Селесты. Я смотрю на нее, на лицо отца и на парня, который возвышается над нами.

– Я ее не оставлю. Она заслуживает большего, чем… чем то, что происходит.

Отец плачет, мне невыносимо это слышать. Как и смотреть на его поникшие плечи, слабые и дрожащие.

– Я сам останусь с ней, – делает еще одну попытку отец.

Парень качает головой, убирая мой нож в тот же карман, из которого доставал часы.

– Наши законы запрещают это, человек.

– К черту ваши законы!

Не стоило так громко заявлять такое, отец это знает. В тот же момент группа, собравшаяся у внедорожника, стремительно перемещается в нашу сторону. Они двигаются так, будто состоят из лавы и пара. Текучей жидкости и опасности.

– Время вышло. Что вы выбираете?

Взяв себя в руки, отец разглаживает складки форменной рубашки и поправляет на груди значок:

– Помогите мне поднять ее.

Я вздрагиваю.

Они одновременно тянутся ко мне, отрывая меня от Селесты, но я сопротивляюсь. С отцом мне легко удается справиться, а вот с парнем – нет. Его рука впивается в мое плечо так, будто он заковывает меня в оковы, и поднимает он меня так легко, словно я вешу не больше перышка.

– Это же моя подруга, – негодую я. – Отпустите!

– Ты не в себе, но это пройдет. Или же нет – и ты умрешь, – хрипло отвечает он. – С этого момента ты становишься собственностью королевы волков.

Все кажется бессмысленным: и слова, которые он произносит, и цвет его глаз. Цвет меняется, становится ярче. Его зрачки будто вспыхивают.

– Папа? – зову я. – Папа, помоги мне! Останови их!

Мой отец не двигается. Его рация оживает, кто-то из его коллег спрашивает:

– Руфус, ситуация с аварией под контролем?

Я умоляю его молча, стоя на коленях, глаза полны слез, – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне.

Но папа нажимает кнопку, чтобы ответить, и говорит:

– Разумеется. Как раз заканчиваю.

Парень распахивает дверь внедорожника и не задумываясь заталкивает меня внутрь.

Вот тогда я и понимаю, что совершенно одинока.

Глава 6

Дверь внедорожника закрывается с глухим стуком, машина отъезжает от места, где все случилось. Я прижимаю ладонь к боковому окну. Кровь Селесты размазывается по стеклу, искажая вид на остров. Все окрашивается в алый цвет, пока скорая помощь, патрульная машина и мой отец полностью не пропадают из виду. Селеста исчезает вместе с ними.

Слезы застилают мне глаза ядовитой пеленой, мешая мне видеть. Я крепко зажмуриваюсь, резко втягивая воздух. Чувствую, как мои ребра прогибаются – прогибаются, но не трескаются и не ломаются. Я едва сдерживаю стон. Не понимаю, что со мной происходит, но и не могу заставить себя беспокоиться об этом. Ни о боли, ни о жаре, что пожирает меня изнутри, ни о каплях пота, стекающих с моего лба. Я снова провожу ладонью по стеклу.

– Будет еще хуже, – говорит мужчина слева от меня. Звук его хриплого голоса царапает, как песок. Он одет в необычную длинную рубашку, ее серый цвет подчеркивает сияние его бледной кожи. Глаза незнакомца сверкают желтыми вспышками.

Я вздрагиваю. Возможно, я не так уж и одинока, как думала.

Я отстраняюсь от окна, едва не сталкиваясь с ним коленями. Он сидит на кожаном сиденье рядом со мной. Его осанка безупречна, лицо покрыто едва заметными, призрачными линиями морщин, словно они лишь иллюзия, наложенная на странную реальность вечной молодости. Возможно, он и старше, чем кажется, но выглядит поразительно молодо.

– Боль станет сильнее, – объясняет он, недовольно поджимая губы. – Твоя трансформация уже началась.

Он повторяет слова, которые я уже слышала от того неприятного парня, но не понимаю, что они значат.

– Трансформация?

– Превращение в оборотня, – уточняет он таким будничным тоном, будто мы обсуждаем погоду. – Оно начинается с укуса, если, конечно, ты не рожден волком. – Он поглаживает кончики своих заостренных ногтей. – Укус определяет состояние в процессе превращения. Если укус поверхностный, трансформация проявляется лихорадкой или, скажем, перепадами настроения. В конце концов, и то, и другое поглощает тебя. Голод разрушает разум, лишает всех чувств. И ты набрасываешься даже на самого близкого и родного человека, даже на отца, – многозначительно кивает он. – Но ты серьезно пострадала от укуса. А значит, сломается все то, что еще не сломано, и, вероятно, это сломает и тебя.

Я не отрываю от него глаз. Он переводит взгляд на окно, нажимает кнопку, чтобы опустить стекло, и позволяет горячему ветру взъерошить свои каштановые волосы, прежде чем снова откинуться на сиденье. Он прищуривается, в его глазах вспыхивают золотистые искры, когда он обращается ко всем остальным, кто находится в машине:

– Сегодня не было ни одной причины проявлять насилие. Наша королева больше не потерпит такого беспорядка.

Водитель, которого я вижу со спины, тут же соглашается со сказанным, но я едва слышу, что именно он говорит. В словах мужчины рядом со мной есть что-то знакомое. И эти слова глубоко меня ранят.

Беспорядок. Насилие. Трансформация.

Все начинается с укуса.

Оборотень.

Я провожу рукой по бедру и нащупываю множество отверстий в коже. Меня начинает тошнить.

– Вы с-сумасшедшие. Вы все сошли с ума.

У меня начались галлюцинации. Вся эта ночь была лишь кошмарным сном. Еще минута – и я проснусь. Селеста разбудит меня в кинотеатре, пощекотав палочкой вишневой лакрицы. Как же нам будет смешно. А потом она сядет за руль, мы поедем домой, и я больше никогда не вспомню обо всех ужасах этой ночи.

– Если ты считаешь нас ненормальными, то кем тогда, скажи на милость, ты считаешь саму себя?

Незнакомец смотрит на меня, его взгляд задерживается на моих ранах. Я замечаю, что у него во рту появились два клыка – длинные и острые. Такого не может быть. Не могу поверить.

Я отшатываюсь от него.

Просыпайся. Просыпайся. Просыпайся.

Но я не просыпаюсь.

Я не сплю.

Мне не хватает воздуха. Я не могу усидеть на месте, наблюдая, как эти клыки отражают красные и желтые огни светофоров. Всего этого просто не может быть. В реальной жизни такого не бывает.

И все же… я знаю, что видела сегодня. Знаю, как умерла Селеста. И что за существо набросилось на меня.

Оборотень.

Жаркий воздух помогает справиться с болью, облегчая мои страдания. Пот струится со лба, с губ и рук, пока я не начинаю буквально тонуть в нем.

– Тебя доставят в замок Севери. Для твоей же безопасности тебя оставят взаперти в одной из комнат замка, – говорит мне незнакомец. – Если тебе удастся пройти до конца путь трансформации, тебя представят королеве и даруют честь пройти Первый Обряд. Когда Оракул прочитает твое будущее, мы найдем тебе место в одной из стай на американских территориях королевы. Если же ты умрешь… что ж, полагаю, тут комментарии излишни.

– Мне нужно в больницу, – едва выговариваю я. В горле першит от сухости.

Мужчина бросает взгляд на открытые раны на моем теле и снова смотрит мне в глаза:

– В больницу ты не попадешь.

Я моргаю, смахивая слезы и пот, и наконец-то мир обретает четкие очертания, впервые с того момента, как оказалась в машине. Я сама найду больницу. Заставлю папу все исправить. Этот человек ошибается. Он мне лжет.

Со мной все будет в порядке.

Резко повернувшись, я дергаю за ручку, но дверь не поддается. Я тяну сильнее. Дергаю ожесточеннее. Должен же быть какой-то выход. Способ оказаться дома. Я тяну, тяну и…

Пластиковая ручка отламывается и остается у меня в руке. Я растерянно смотрю на нее. На свои дрожащие руки.

– Если ты сбежишь из машины или покинешь замок королевы волков, тебя ждет немедленная и мгновенная смерть, – говорит водитель – тот парень, что меня похитил. Он оборачивается и смотрит на меня. Я замечаю, насколько высокий: едва не касается головой крыши автомобиля. Он приподнимает одну бровь. – Я повторять не стану. Успокойся.

Успокоиться?

Смешно даже предполагать, что я могу успокоиться. Оскорбительно. Я вдруг начинаю понимать, и понимание будто прорастает корнями сквозь мой позвоночник, приковывает меня к сиденью. Как в замедленной съемке – а может, и как гром среди ясного неба – я осознаю, что происходит. Где-то в глубине души, в подсознании я всегда знала, что случилось на самом деле. Я должна была догадаться еще в тот момент, когда этот парень сломал дубинку моего отца.

Эти монстры и убили Селесту.

Мое сердце бешено колотится. С какой-то нечеловеческой скоростью я швыряю в водителя оторванную дверную ручку, но она пролетает мимо его лица, пробивает лобовое стекло и застревает в нем. По стеклу паутиной разбегаются трещины. Но он даже не вздрагивает. Только рычит.

Моя грудь вздымается. Я вцепляюсь в сиденье, мои ногти впиваются в кожаную обивку и вонзаются в наполнитель под ней. Они убили ее. Эти монстры убили ее.

– Я не испытываю никакого желания объяснять, почему Укушенная разгромила машину принца, – заявляет мужчина рядом со мной.

Водитель поддерживает его, коротко кивая.

– Ремонтировать будет еще сложнее, чем объяснять.

Они смотрят друг на друга в зеркале заднего вида, обмениваясь понимающими насмешливыми взглядами.

Я могла бы выцарапать их наглые глаза. Красная дымка застилает мой взор и заполняет пространство внутри машины. Я чувствую пульсацию их крови. Слышу стук их сердец. И это ужасает. Не знаю, что со мной происходит. Не понимаю, почему мне так хочется убить их, но я так этого хочу. Хочу, хочу, хочу…

Мужчина рядом со мной хватает меня за руку, так сильно сжимая мое запястье, что мои кости лишь чудом остаются целы. Я изгибаюсь, едва не соскальзывая на пол. Только усилием воли заставляю себя остаться на месте.

Его желтые глаза прожигают меня насквозь.

– Остановись, – приказывает он.

Красная дымка медленно рассеивается и тает, как облака. Мои мысли гаснут одна за другой. Я моргаю. Гнев постепенно иссякает, и я снова дышу. Я так потрясена, что с трудом выдавливаю:

– Что… что со мной происходит?

Я сама себя едва слышу. Мой голос звучит слабо, надломленно.

– Ты больше не контролируешь свои эмоции. Ты больше не принадлежишь сама себе.

Он выпускает сверкающие черные когти, впивается ими в мою кожу. Он дергает меня вперед, и я все-таки падаю на пол, прямо к его ногам. Он склоняется надо мной, испепеляя меня взглядом.

– Мы незримо присутствуем в каждой стране мира. Оборотни входят в элиту всех монархий и всех демократических государств. Нет ни одного города, большого или маленького, куда бы ты могла сбежать и где мы не смогли бы тебя найти, выследить и уничтожить. Теперь твоя жизнь принадлежит королеве волков, Ванесса Харт. И если ты откажешься подчиняться нашим приказам, твоя собственная смерть станет не единственным наказанием, которое тебя постигнет. У тебя есть отец. У тебя есть друзья – не исключаю, что та подруга, которую ты потеряла, была не единственной. Лишить их жизни так же просто, как задуть свечи. Тебе понятно? Что бы ни подсказывали тебе инстинкты, никогда больше не пытайся навредить ни одному из нас.

Боль возвращается в десятикратном размере, но ничто не может сравниться с ощущением пустоты в моей груди.

Я стискиваю челюсти и заставляю себя подняться на колени. Я не склонюсь, не согнусь и не сломаюсь. Не здесь. Не перед ними. Моя лучшая подруга погибла. Ее больше нет, и мне уже нечего терять.

Я плюю кровью ему в лицо.

– Да идите вы к черту.

Мужчина тут же меня отпускает. Победная улыбка кривит мои губы, пусть и ненадолго. Да и праздновать тут нечего. Мне некуда идти. Некуда бежать. Мне не остается ничего кроме смерти.

– Каликс, аконит⁸, – приказывает незнакомец, пряча когти.

Парень оборачивается, его золотистые глаза темнеют.

– С аконитом ее шанс на успешную трансформацию сводится к нулю, лорд Аллард. Она могла бы…

– Достаточно. Передай мне аконит.

Не говоря больше ни слова, водитель наклоняется и роется в бардачке, чтобы достать что-то вроде позолоченного футляра для драгоценностей. Он передает футляр мужчине постарше, и тот – лорд Аллард – его открывает. Внутри на синем бархате лежит шприц с жидкостью цвета лаванды. Я смотрю на него. От шприца исходит запах гнили, едкого дыма и обугленной плоти. По моим рукам бегут мурашки. Мне не нравится.

Как же мне все это не нравится.

Я отодвигаюсь от лорда Алларда и прижимаюсь к двери, которую умудрилась сломать, но это меня не спасает.

Сверхъестественно быстро и невероятно грациозно он склоняется ко мне. Вонзает шприц в мою шею. Под моей кожей разгорается мучительный огонь, огненная волна расходится по венам, я вскрикиваю, и мир погружается во тьму.

II. Наказание, ниспосланное звездами

Глава 7

Я просыпаюсь, когда в небе уже сияет серебром убывающая луна.

Яркий белый свет льется в комнату через стальные прутья, защищающие окно под самым потолком. Лунные блики танцуют на моей коже, бархатных простынях подо мной и сером каменном полу. Я не узнаю ни единого предмета в этой комнате. Даже мое тело кажется мне незнакомым, слишком бледным. Кажется, что по венам струится жидкий дым.

Я резко вскакиваю. Нет, я пытаюсь подняться, но я… не могу сдвинуться с места. Где я? Что случилось? У меня нет ответов на эти вопросы. Я ничего не знаю, и от неизвестности по спине пробегает ледяной озноб.

Стараясь не разрыдаться, я заставляю себя сесть, очень медленно. При этом мышцы живота издают странный звук, похожий на перестук и шорох, словно вместо костей у меня внутри перекатываются камешки. Я прикусываю губу, стараясь не шипеть от боли, и несколько раз судорожно втягиваю воздух, чтобы добраться до края кровати.

Мои легкие горят. Кожа болезненно реагирует даже на любое движение, будто я – подгнивший персик, сорвавшийся с ветки и разбившийся о землю. В растерянности я озираюсь по сторонам, пытаясь увидеть хоть что-нибудь знакомое. Я лежу на черной металлической кровати с резными стойками для балдахина, облако прозрачного тюля скрывает потолок, рядом стоит прикроватная тумбочка в тон кровати. Кто-то оставил на ней кувшин с водой, а на металлической поверхности под ним образовался конденсат. Значит, вода свежая. И кто-то побывал в этой комнате совсем недавно. Пока я спала.

Но кто? И почему? И где же я?

Я торопливо осматриваю комнату и останавливаю взгляд на дверях – стальных, с отделкой под черное дерево, без замков и засовов – и на окне – круглом, защищенном толстыми стальными прутьями, за которыми видно лишь луну и звездное небо. Ни одной подсказки на то, где я могу быть. Я хватаю себя за волосы и трясу головой. Я была на вечеринке с Селестой, и она ввязалась в драку. А потом мы… мы…

Я моргаю и провожу языком по пересохшим губам.

И что же мы делали потом?

Поехали домой, разумеется, так ведь? Я вспоминаю отца, выражение ужаса на его лице… Может, его так потрясли наши наряды? Нет, не может быть. Я тру руками глаза.

Где же я, черт возьми?

На двери даже нет ручки. На окне – решетка.

Я в ловушке.

Я в ловушке, и я… Что, если я тут умру?

Меня охватывает паника, легкие болезненно сжимаются, я судорожно хватаю губами воздух. Где же мой отец? Что случилось, что случилось, что…

В лунном свете я замечаю вешалку для одежды, вырезанную в виде дерева – дуба. На его сумеречных ветвях развешаны платья. Это не кажется мне странным, хотя я никогда и не видела подобных нарядов раньше: корсеты, кружева, тонкие, почти прозрачные юбки, позолоченная строчка. Все платья сшиты из тканей одной цветовой гаммы. Рубиновое. Алое. Темно-бордовое.

Все оттенки кроваво-дьявольского красного.

И тут я вспоминаю. Горькие моменты прошлой ночи один за другим вспыхивают в моей памяти: кровь и кости, в которые за считаные мгновения превратилась моя лучшая подруга; двенадцать ран на моем теле; машина, полная монстров; красная дымка, которая пробудила во мне желание убить их всех.

И мой отец.

Мой отец, который оставил меня с ними одну. Отдал меня на съедение волкам.

Боги, нет.

Тот мужчина сказал, что в процессе превращения сломается все то, что еще не сломано, и, вероятно, сломает и меня.

Но он соврал мне, они все сумасшедшие, а меня похитили…

Мой позвоночник разламывается на части. Камешки, которые раньше были моими костями, смещаются под кожей. Я издаю дикий вопль, такой громкий, что дрожит оконное стекло, и падаю с кровати. На каменном полу нет ковра, его ледяная поверхность обжигает мои ладони, но даже этого недостаточно, чтобы унять жар, охватывающий меня изнутри и проникающий в каждый волосок. Я чувствую, как сквозь кожу прорезается шерсть, словно меня протыкают множеством иголок.

Такого просто не может быть. В реальной жизни такого не бывает.

В процессе трансформации сломается все то, что еще не было сломано.

Я не хочу проходить через такую трансформацию. Мне нужен мой папа. Мне нужна Селеста. Я хочу домой.

Я… я не могу стать монстром. Но кто-то решил за меня, что я им стану. Стараюсь не захлебнуться кровью, которая струится по моим губам, прежде чем мои зубы сменяются острыми, как бритва, клыками. Все они вырастают мгновенно, вызывая такую острую вспышку боли, что я задыхаюсь и кричу, моля о помощи.

Никто не отвечает на мои мольбы.

Клыки прячутся в деснах. Снова отрастают мои собственные зубы. И это больно. Все это причиняет мучительную боль.

Я вонзаю ногти – когти – в каменный пол и заставляю себя не закрывать глаза. Я не хочу проживать это в бессознательном состоянии. Наблюдая за своим искаженным отражением на металлических деталях кровати, я вижу, что мое тело словно разрубил пополам невидимый топор: одна его половина человеческая, другая – волчья.

Я слышу, как в моих ушах шумит кровь.

– Умирать не так уж и страшно, – говорит Селеста так же весело и бодро, как она всегда со мной разговаривала.

Задыхаясь, я поднимаю глаза и вижу, как она склоняется надо мной. Ее образ то появляется, то исчезает. Расплывается по краям. Но я не могу перестать на нее смотреть. Это она. Действительно она. На глаза наворачиваются слезы, когда меня окутывает ее аромат – вишни и лета.

Ее волосы цвета ясного неба щекочут мне нос, когда она встает рядом со мной на колени и кладет мне на плечо холодную руку.

– Это почти не больно.

– С – Селеста? – Меня почти не слышно, мне удается даже не шепот, а лишь шелест. Но она понимает. Она всегда понимает. Я пытаюсь сесть, тянусь к ней – и моя рука проходит сквозь стену холодного воздуха.

– Расслабься. Все это так неважно.

Вдруг ее губы начинают дрожать, изо рта появляется струйка крови.

Я кричу.

* * *

Трансформация приходит волнами. За часами покоя следуют минуты мучительной боли. Каждый раз в эти минуты ломается что-то новое. И еще. И еще.

Я уже не надеюсь, что это когда-нибудь закончится. Прошло слишком много времени. Солнце встало и снова зашло; свет залил комнату и уступил место тревожной темноте. Содрогаясь от холода, я наблюдаю, как расслаиваются мои ногти и вместо них растут когти, как у зверя. Я умираю. И даже плакать не могу. Я только смотрю. Смотрю и жду.

– Чудовищно, – говорит Селеста.

Она не покидает меня ни на секунду, но выглядит при этом как окровавленная марионетка, завладевшая голосом моей лучшей подруги. Галлюцинация. Ночной кошмар.

Она наклоняет голову и подталкивает мою руку:

– Ты же знаешь, что происходит, да? Ты понимаешь, кем становишься?

Я не отвечаю.

Она закатывает глаза и делает это так непосредственно, что на мгновение я почти верю: это реально. Она реальная. Но она мертва, и я сама скоро умру.

– Ты – оборотень, – шепчет она. – Чудовище.

– Знаю, – заставляю себя ответить я. – Я знаю.

* * *

Я не встаю с пола, устроившись на разбросанных повсюду обрывках красных платьев. Я разорвала их, когда у меня появились нечеловеческие когти. Вдруг мое внимание привлекает стук в дверь.

Сначала я думаю, что этот звук такой же нереальный, как все прочее. Еще одна галлюцинация, чтобы свести меня с ума. Но я слышу этот шум снова. Еще один стук. И еще. Я заставляю себя сесть.

– Я… я не уверен, что ты меня слышишь, – говорит кто-то – мужского пола. Его голос звучит мрачно, таинственно, и кажется мне незнакомым. Да я и с собой-то уже не знакома. – Я не знаю, на каком ты сейчас этапе трансформации и что испытываешь. Но… мне жаль.

Я сжимаю кулаки. Мое сердце лихорадочно стучит между сломанных ребер. А я слышу не только свой пульс, но и его. Он дышит неровно, его сердце сбивается с ритма, будто он из-за чего-то нервничает. Или же в чем-то раскаивается. Он приподнимает ногу, и я жду, что он уйдет, но он снова ставит ногу на пол. Звук кажется таким громким, словно его транслируют через динамик. Он сотрясают каждую клеточку моего тела. В какой-то момент я даже начинаю думать, что ощущаю дымный привкус его нерешительности.

Он тихо выдыхает:

– Я знаю, что ты чувствуешь. Знаю, что тебе страшно…

– Страшно? – Я просто не могу промолчать, хоть и разговариваю с закрытой дверью. – Считаешь, что мне страшно? Меня посадили под замок в пустой комнате, ничего не объяснив, а мое тело…

Я не успеваю закончить предложение. У меня прорезаются клыки и пронзают насквозь нижнюю губу. Я закрываю глаза, стараясь не обращать внимания на боль. Какая же мука.

Появляется Селеста и хлопает в ладоши, не скрывая злорадного ликования, и это худшее из всех испытаний.

– Если ты так несчастна, ты можешь лишить себя жизни в любой момент, – предлагает она.

Я всхлипываю, парень за дверью, должно быть, это слышит и издает сердитый рык.

– Не сдавайся. Не поддавайся боли и всему тому, что ты будто бы видишь. Все это ненастоящее. Твоя душа разрывается на части. Скоро ты…

– Скоро я умру, – заканчиваю я за него.

Я снова опускаюсь на пол, отказываясь смотреть на призрак своей мертвой подруги. Было бы легче, если бы я могла просто уснуть. Если бы Селеста не нашептывала мне на ухо проклятия и все внутри меня не сворачивалось в узел.

У меня не осталось сил бороться. Мне почти все равно. Я просто хочу, чтобы все закончилось. Ложусь поближе к стене и прижимаюсь кожей к холодному камню. Ничего не помогает.

– Послушай меня, – говорит он, и его голос превращается в хриплый скрежет. Словно он в отчаянии и умоляет меня прислушаться. – Где конец, там и начало. Не позволяй боли победить тебя. Не сдавайся.

Сказав это, он уходит, звук его шагов разносится по коридору за дверью. Я следую за этим звуком по воображаемым переходам и залам здания, которое я никогда не увижу. Налево, направо, прямо. Когда его след окончательно теряется, я задумываюсь над тем, что он сказал. Он совершенно не прав.

Для меня уже не может быть начала.

Глава 8

– Ты могла бы просто уйти, – небрежно говорит Селеста. Она сидит рядом, скрестив ноги, ее ступни в крови – осколок разбитой пивной бутылки так и торчит из голой пятки. Ее кожа на фоне стерильной черноты комнаты кажется молочно-белой, а волосы – ярко-синими. – Вернуться домой, к отцу. Помочь моей матери с моими похоронами. Притворись, что всего этого не было, и беги.

Я подтягиваю колени к груди, обнимаю себя и кладу на руки подбородок, даже не глядя в сторону двери и зарешеченного окна.

– Отсюда нельзя выйти, не помнишь? Я не могу уйти.

– Да ладно. Мы обе знаем, что тебя заперли здесь не умирать. Рано или поздно дверь откроется.

Она подталкивает меня окровавленной ногой, но моя кожа алой не становится.

Она не настоящая.

Она мертва.

– В конце концов, – тянет слова Селеста с притворным оптимизмом, – ты сможешь сбежать.

Мое сердце рвется на части, из груди вырывается всхлип. Я сжимаю зубы, чтобы не расплакаться. Ураган моих эмоций уступает место штилю. Грусть, горе и безысходность переполняют мое сердце, но я не даю им выплеснуться наружу. Я прячу их глубже.

Что же мне делать?

Селеста задает мне этот вопрос в течение последних четырех часов. Но я не знаю, как на него ответить. Обычно я знаю все ответы. Я не сомневаюсь. Может, и не умею грациозно танцевать на вечеринках, где почти никого не знаю, но зато всегда уверена в том, что меня ждет. Если не считать Селесты, моими лучшими друзьями всю жизнь были расписание и режим дня. Но теперь… Я поднимаю руку к лунному свету. Вижу, как вздуваются и чернеют вены, пульсируя от горького отчаяния, поглощающего меня изнутри.

Что же мне делать?

Без Селесты, без отца, учебы, без волейбола и медвежонка, которого я обнимала каждую ночь последние семнадцать лет… Я не знаю.

Понятия не имею, черт возьми.

Я не могу быть чудовищем и жить так, будто все как прежде. Не могу бить по волейбольному мячу острыми, как нож, кончиками когтей. Не могу ходить по школьным коридорам с такой… такой бурей эмоций внутри. Мне кажется, что я тону. Исчезаю в бушующих волнах и погружаюсь на дно, грохот волн заглушает мой голос. Да еще и боль…

– Я думала, ты сильнее и тебя таким не победить, – говорит Селеста, вставая и пересаживаясь на кровать. Она опускается на матрас, как перышко. Он не прогибается под ее весом. Смотреть ей в глаза у меня не получается.

– Я же видела все твои игры, – продолжает она. – Видела тебя. Я всегда сидела на первом ряду. Ты не пасуешь перед трудностями. Ты упрямая и талантливая, и ты… не проигрываешь. Ты ненавидишь проигрывать. Честно говоря, я уверена, что даже если бы перед сеткой стоял сам Макс чертов Кейден, ты подала бы мяч прямо ему в лицо, если бы тебе за это присудили очко. Ты бы могла найти, где спрятаться, и подождать, пока они откроют дверь, а потом рвануть со всех ног отсюда.

Я тихо смеюсь, но это больше похоже на крик о помощи.

В том-то и дело. Я уже проиграла. Я не могу вернуться, не могу изменить правила игры… Я даже не осознавала, что во что-то играю.

– Ты… после того, что с тобой случилось… – шепотом произношу я, но не могу закончить фразу и озвучить жестокую правду. – А папа бросил меня. Он оставил меня здесь, Селеста. Я становлюсь чудовищем. Я скоро стану…

Тем, кто тебя убил. Вот что я должна была бы сказать. Вместо этого по моей щеке скатывается обжигающая слеза.

– Что за жалкое зрелище. – Как же безжалостно она это произносит. Наши взгляды встречаются. – Это я должна была бы негодовать и расстраиваться.

– Я знаю…

– Ничего ты не знаешь. – Селеста поднимается на колени. Волосы падают ей на лицо, из раны на голове струится кровь. Я изо всех сил моргаю. Но кровавая картина не пропадает. Галлюцинации не прекращаются. – Одна из нас потеряла все. Лишь одна из нас осталась ни с чем. И это не ты, Ванесса. Это я. Ты же видела мою кровь на своих руках. И ты до сих пор чувствуешь, что твои руки в крови. Но ты сидишь здесь и плачешь, как ребенок, хотя ты жива. Ты жива.

– Этого мало, – возражаю я. – Я здесь в ловушке. Не знаю, где я нахожусь. Не знаю, кто меня здесь держит. Мне совершенно ничего не известно.

– Этого достаточно. – В ее взгляде вспыхивает такое же негодование, что уже горит в моем. – Вот почему я умерла. Ты же это знаешь. Этого-то ты больше всего и боишься. Тебе не надо было медлить. Ты могла бы вонзить в оборотня нож прежде, чем он меня съел. Ты могла бы спасти меня. Но ты позволила мне умереть.

Ты позволила мне умереть.

Эхо ее обвинений – оглушительное и звенящее, как крик – прокатывается по всей комнате и становится искрой, которая порождает взрыв скопившегося внутри меня отчаяния. Я горю изнутри. Пол подо мной раскаляется, мои следы дымятся на холодном камне.

– Это не так.

– Ты могла бы действовать быстрее. Я же видела тебя.

Невозможно. Она не могла этого видеть – я медлила лишь долю секунды. Одно мгновение слабости. Мгновение страха.

– Нет, – не соглашаюсь с ней я. – Я ничего не могла сделать…

– Ты лжешь.

Селеста устраивает теневой театр из пальцев на стене. Фигурки тут же превращаются в кошмарные образы.

Два волка. Две девушки.

Волк крупнее набрасывается на крошечную девушку. Пожирает ее. А вторая девушка просто стоит рядом. Слишком медленная. Слишком бесполезная. Я так сильно стискиваю зубы, что они едва не ломаются.

– Ты позволила мне умереть, – сердито шипит Селеста.

Я протягиваю к ней руку, но она лишь видение. Я чувствую ее волосы, но не могу до них дотянуться. Не могу дотронуться до нее. Я оступаюсь и натыкаюсь на один из столбиков кровати.

– Нет.

Ее образ тускнеет. Неожиданно. Окончательно.

– Ты меня бросила.

– Я осталась.

У меня вырывается звериный рык, и даже металлический столбик под моей рукой начинает дымиться. Комната наполняется запахами гари и морской соли, ярости и печали, и я не могу это контролировать. Мне остается лишь смириться с происходящим. Мои эмоции извергаются, как вулкан. Не думая – просто принимая свое состояние, – я выламываю металлический столбик, за который схватилась, и отшвыриваю его от себя. Каким-то непостижимым образом он вонзается в призрачную грудь Селесты, пригвождая ее к стене возле двери, из которой она снова появляется. Вокруг раны на ее груди выступает кровь. Она смотрит на рану, затем на меня.

– Как же ты могла? – мягко упрекает меня она. – Ты обещала любить меня вечно. Обещала всегда быть со мной.

Я не могу дышать. Не могу ни вдохнуть, ни сделать выдох. Мои легкие словно взрываются. Кожа горит. Все во мне – каждая частица моего тела – причиняет боль. И мне не убежать от этой боли. Она стала частью моей души. Ничего уже не исправить. Все уже произошло.

– Я не смогла справиться с волком, Селеста. Я никто. Ничтожество.

– Ты не ничтожество. Больше нет.

Она растворяется в воздухе, исчезая за дверью с грустной улыбкой. Я жду, что она снова появится, но она не возвращается.

Впрочем, это уже и не важно. Цель достигнута. Я теряю самообладание, перед глазами все расплывается. Больше ни о чем не беспокоюсь. Ни о том, что внутри меня будто бьется два сердца. Ни о том, что из моих пальцев растут когти. Ни о чем, кроме побега.

Я вырываю столбик из стены с пугающей – противоестественной – силой и бью им в стальную дверь снова и снова. Что же мне делать? Ничего. Все, что угодно.

Почему?

Почему волки убили Селесту? Неужели же потому, что она набросилась на одного из них на пляже? Но это же не имеет смысла. Как же меня это бесит. Весь этот хаос. Бесит боль. Ненавижу себя.

Ненавижу этих монстров.

Я набрасываюсь на стену и когтями откалываю от нее куски камня.

Ты не ничтожество. Больше нет.

Я царапаю, пинаю, бью. Становлюсь воплощением боли и ярости. Я ни в чем не виновата. Я была всего лишь человеком. Обычной девчонкой, которая пришла на вечеринку с лучшей подругой. Я не была готова сразиться и с одним оборотнем, не говоря уже о двух. Нет. Этого не должно было случиться. Во всем виноваты только они.

Это их вина, и… и они должны за это заплатить.

Мой позвоночник разламывается на части. В этот раз я не кричу, я просто позволяю этому случиться. Кости расщепляются посередине, будто в них ударила молния, как в дерево: теперь у меня не одно тело, а два. Ванесса-до и Ванесса-после.

Девушка. И волк.

Моя кожа морщится и идет волнами. Отделяется от плоти. Черная кровь, текущая по венам, проникает в каждую клеточку моего тела и пропитывает меня насквозь, изгоняя боль, пока я не начинаю чувствовать лишь ненависть и гнев. Моя трансформация завершается – бабочка покидает свою мрачную куколку – и наконец-то я становлюсь чудовищем, которым они меня сделали.

Когти, зубы, шерсть – как же много шерсти! – и все это обрушивается на дверь.

Сталь прогибается. Сотрясается до основания под тяжестью моего нового тела.

Так что же мне теперь делать?

Единственное, что я теперь могу сделать, единственное, что у меня осталось: найти тех, кто уничтожил мою жизнь, и заставить их проклинать тот момент, когда они решили убить мою лучшую подругу.

Глава 9

Мои органы чувств теперь работают по-другому. Восприятие действительности превратилось в странную, практически осязаемую осознанность.

Я словно ощущаю на вкус следы прошлого – как клубы дыма после лесного пожара – и иду за ними по пустым коридорам. Мой нос улавливает тысячи запахов, каждый из которых сильнее предыдущего. И будто этого мало, я еще и слышу. Все. Звуки превращаются в оглушительную какофонию, даже если они и негромкие. Кто-то похрапывает. Целуется. Шепотом рассказывает о своих мечтах. За закрытыми дверями. Повсюду запахи волков. На мгновение они меня дезориентируют, и я замираю в нерешительности. Но…

Нет. Я качаю головой, понимая, что все это не то, что мне нужно.

Ни один из этих запахов не соответствует тем, что я ищу.

Среди звериных ароматов я чувствую кое-что другое – кое-кого другого. Пряные оттенки гвоздики, нотки ванили – каким-то непостижимым образом узнаю это сочетание, я точно слышала этот аромат тогда на пляже.

Я приоткрываю рот, скалясь и обнажая зубы.

Мне нравится гнев. Ненависть – еще больше: она бьется в моей груди, как зверь в клетке, умоляя о свободе. Она поглощает меня. Уничтожает остатки здравого смысла, рассудка и логики.

Она во всем виновата. Это только ее вина.

Следуя за этим ароматом, я выхожу на след того парня и повторяю его путь от моей двери. Меня накрывает волна голода и влечет вперед, заставляет двигаться быстрее. Во мне закипает жажда мести, заставляя пульс зашкаливать, но теперь я не теряю спокойствия. Даже когда мой взор снова застилает красная дымка, окрашивая все вокруг оттенками крови. Теперь я знаю, что обрела не только новое тело, но и новый разум: расчетливый, холодный. Я понимаю, что если буду действовать тихо и подкрадусь к той, кого считаю своим врагом, то смогу на нее напасть. И сорвать ее голову с плеч – точно так же, как она поступила с… с Селестой.

Моей Селестой.

Я двигаюсь в глубь здания: прохожу под величественными арками и сверкающими мозаиками, минуя украшенные старинными гобеленами стены и мерцающие факелы. Не понимаю, где нахожусь. Все детали интерьера выглядят настолько непривычно, что я не удивилась бы, если оказалась в параллельной реальности. Но сейчас меня волнует не вопрос существования альтернативных вселенных. Меня интересует лишь запах, по следу которого я иду. Надменное лицо этой девицы и оскал, с которым она впервые ударила Селесту. Пролила первую кровь.

Я убью ее. Эта мысль ошеломляет меня – потрясает до глубины души – но это единственная мысль, что у меня осталась.

Запах того парня – морская вода и жасмин – смешивается с запахом девушки, помогая мне ориентироваться в пространстве. Налево, направо, прямо. Все дальше, дальше и дальше. Наконец – наконец – я слышу чей-то голос. Незнакомый. Женский. Уверенный и властный. От этого голоса по моей спине пробегает странная дрожь, а из горла вырывается низкое рычание.

– Какая ситуация у остальных? – спрашивает эта женщина, и я иду на ее голос – медленно и уверенно. Скоро. Уже скоро я смогу напасть. А пока я слушаю. – На территории Гиббона? Линкольна? Возможно, мы имеем дело с кем-то из восточных территорий. Или из южных. Кем-то, кто прибыл издалека.

– Мне жаль, моя королева, – отвечает мужчина. Я узнаю его голос. Мой гнев закипает с новой силой, но я заставляю себя сохранять спокойствие. Лорд Аллард. И он – от этой мысли мое тело инстинктивно напрягается, – разговаривает с королевой. – У нас есть вопросы к Гиббону и Линкольну, но нет доказательств их причастности.

Кто-то стискивает челюсти. Хрустит костями, возможно, костяшками пальцев. Я наклоняю голову. Изучаю дверь, перед которой я оказалась: деревянная, украшенная позолоченными засовами и ручками в форме роз. И жду продолжения. Хоть меня и не волнуют последствия, разумнее все-таки узнать, сколько еще волков за этой дверью. И, возможно, она – королева – упомянет убийство Селесты. До меня доносятся нотки гвоздики и ванили.

Она тоже там.

У меня подгибаются колени.

– Это тревожный знак, лорд Аллард. Если соседние территории верны нам, тогда предателем может быть и любой в этом замке. Такое под силу только тому, кто обладает исключительными возможностями.

– Мы делаем все, что можем, чтобы уничтожить…

– Этого мало. Проверьте каждый сантиметр этого города. Разрушьте его, если понадобится. Не останавливайтесь, пока победа не будет за нами.

– Да, моя королева. – Лорд Аллард делает шаг назад. – Мы еще раз обыщем весь остров.

Остров. Королева. Девушка.

Перед глазами появляется красная пелена. Кровь закипает. Сердце лихорадочно стучит. Я больше не могу ждать. Я должна напасть прямо сейчас.

Бросаюсь к двери – и как раз в этот момент она распахивается. Я пытаюсь сохранить равновесие, запинаясь о свои неуклюжие ноги и цепляясь лапами. Поскальзываясь и стараясь собрать вместе разъезжающиеся в разные стороны конечности, я неуклюже приземляюсь на бело-голубую плиточную мозаику пола. В комнате повисает тишина. И после короткой паузы – взрыв смеха.

От этого звука моя шерсть встает дыбом. Хоть я и тихо рычу в знак предупреждения, смех не утихает, когда я поднимаю глаза. Люди, выстроившиеся рядом с троном, встречают мой взгляд с радостным удивлением. Без страха. Все двенадцать. Все они противоестественно красивы, но еще страннее то, что одеты в длинные одежды. Что-то вроде туник. Каждая из них соткана из каких-то невероятных, практически волшебных тканей. Дополняют их узкие корсеты, сверкающие драгоценности и высокие чувственные разрезы на длинных, спадающих мягкими складками юбках. Эти одеяния выглядят в равной мере модными и вне времени. Изысканными и элегантными. Необычными. Невозможными. Я встряхиваюсь, чтобы прийти в себя, и с трудом поднимаюсь.

Лорд Аллард закатывает глаза и отворачивается.

Позолоченный трон позади него искусно украшен резными звездами, метеорами и планетами. Затейливые узоры словно переплетаются с ветвями плюща и терна. Кажется, что все это щедро присыпано звездной пылью. Из трещин на стенах тянутся ветви яркой фиолетово-голубой глицинии и мерцающих белизной цветов в форме звезд, словно сама матушка-природа отвоевала часть этой комнаты. Я ощущаю благоухание цветов и корицы, которое вскоре сменяется букетом незнакомых ароматов. Каждый из них уникален. Каждый прокладывает невидимый путь к кому-то новому для меня. Как же их много! Я резко вдыхаю, погружаюсь с головой в волну ароматов и теряюсь в них. Ищу ваниль, гвоздику, хоть какой-то след ее присутствия.

Где же она?

Эта мысль становится все настойчивее. Те, кто надо мной смеялся, замолкают и отворачиваются от меня, словно я пустое место. Жар внутри разгорается ярче. Я содрогаюсь, борясь с порывом наброситься, укусить, заставить их обратить на меня внимание.

– Так, значит, вы все-таки пережили трансформацию, – слышу я все тот же женский голос. – Что ж, с этим стоит поздравить.

Лорд Аллард делает шаг в сторону: в центре зала, на троне, увенчанная короной из серебряных звезд, восседает женщина, которая не может быть никем иным, кроме королевы волков. Волосы цвета воронова крыла, такие же черные, как и ее глаза, чуть тронутые серебром, струятся локонами по ее плечам. Она медленно наклоняет голову, наблюдая за мной. На ее рубиновых губах мелькает зловещая усмешка. Она так величественно выглядит, что я невольно поджимаю уши. Она так царственно держит голову, что ей ничего не остается, как посматривать на всех присутствующих свысока.

Особенно на меня.

Рядом с ней сидит светловолосый юноша с глазами цвета спелых вишен, смотрит на меня с любопытством. Я сразу узнаю его эффектную прическу и точеные скулы – он был на пляже. Черная рубашка красиво подчеркивает загорелые мускулистые руки. Вольготно расположившись за столом под гобеленом с изображением Солнечной системы, он лениво крутит на пальце золотую корону. А рядом с ним…

Я издаю еще один рык, в этот раз громче.

На втором тронном стуле с надменным видом восседает девушка, напавшая на Селесту. Ее шелковистые волосы струятся по спине, ниспадая на мерцающее черное платье. Ее глаза цвета старого вина сверкают злобой. Жестоким весельем. Я вдруг понимаю, что она тоже смеялась, и когда она поднимает руку, чтобы помахать мне, я не могу больше себя сдерживать. Жгучая ненависть пронзает все мое тело – я не могу больше бездействовать, я должна на нее наброситься. Эта жажда внутри меня не просто случайный набор звуков, а стройная мелодия. Колыбельная, записанная в моих костях. Уничтожать. Убивать.

Шла бы ты куда подальше. Или разберись с нами как крутая девчонка, какой ты себя считаешь.

Отпечаток ее ладони на щеке Селесты. Капли крови на ее лице. А затем…

Беги, дурочка! Убирайся отсюда!

Воспоминания мелькают все быстрее, вонзаясь в кожу, словно осколки стекла. Заставляют истекать кровью. Как же много крови – на ее груди, в ее волосах, на моих коленях. Все алое. Все уничтожено. Теперь у меня нет ни отца, ни учебы, ни друзей. Нет будущего. И все из-за нее…

– Полегче, Эви, – едва слышно произносит блондин, ухмыляясь.

Эви.

Ее имя ранит глубже клыков. Кажется мне синонимом слова «убийца».

Думаешь, поцарапанное колено – максимум, на который мы способны?

Она убила Селесту. Лишила жизни мою лучшую подругу, но теперь я ее не боюсь. Не боюсь и лорда Алларда – какие бы шприцы с ядом у него ни были в запасе, как бы решительно он ни вставал перед этой девчонкой, словно собираясь защищать ее. Я облизываю клыки, приглашая его наброситься первым. Бросая ему вызов. Он – чудовище. Как и все они. Какое мне дело, если и ему придется умереть?

– Прекратите, – требует королева.

И я, и лорд Аллард смотрим на королеву. Шерсть на моем загривке встает дыбом. Я выпускаю когти, царапая антикварные плитки пола, и обнажаю клыки, пренебрежительно ухмыляясь. Я-то точно прекращать не собираюсь. Она не моя королева, и…

– Прикоснетесь к волчонку, прощайтесь с жизнью.

Королева волков встает с трона, и я невольно вздрагиваю. Элегантное черное платье, струящееся и полупрозрачное, словно дымка, изящно драпирует плавные линии ее тела. Она грациозно спускается по ступеням, ведущим к резному трону, демонстрируя длинные стройные ноги. Королева величественно пересекает зал, ее подданные расступаются перед ней, словно волны в море холодных улыбок. Меня совершенно не волнует их присутствие. Я чувствую себя сильной. Сильнее, чем когда-либо прежде. Я так явственно ощущаю во рту вкус их бьющихся сердец: они слаще сахара. Мне хватит и секунды.

– Не слишком ли драматично? – спрашивает светловолосый парень. Я резко поворачиваюсь в его сторону и рычу, но он лишь смотрит на меня, приподнимая бровь. – Наверняка мы могли бы начать с простого разговора.

На его губах мелькает усмешка. Как же мне это не нравится. Да как он смеет…

– Нет, – возражает королева. – Она должна учиться.

Я поворачиваюсь к ней, наши взгляды встречаются. В ее черных глазах горит решимость.

– Продолжайте, дитя мое, – делает она жест в сторону Эви, которая едва сдерживает нетерпение. Парень хмурится и качает головой. – Нападите на нее. Пора свести счеты.

Больше никто не двигается. Все просто наблюдают за нами, едва проявляя интерес к происходящему.

Хоть я и чувствую подвох – инстинкты подсказывают мне остановиться и подумать, – ярость меня ослепляет. Я не понимаю, что это значит. Не вижу всю картину целиком. И, не зная этого… чувствую себя ничтожеством. Я и есть ничтожество.

Убийца.

Эта мысль завладевает моим разумом мгновенно, прежде чем я успеваю одуматься. И вот я уже не стою, а бегу. Мой взор застилает кровавая пелена. Она толкает меня вперед, и я поддаюсь ей. Я убью эту девчонку.

Эви встает.

– Эй, стерва, – холодно бросает она. Ее губы растягиваются в зловещей, насмешливой улыбке.

Мне этого достаточно, чтобы наброситься на нее и сбить с ног. Ее голова с ужасающим треском бьется об пол, но я не ослабляю хватку. Она шипит, вырывается, плюется, а затем ей удается схватить меня за загривок и отодвинуть лицо подальше от моих зубов. Но мои клыки по-прежнему впиваются в ее кожу, а перед глазами стоит красная пелена, превращая ее сверхъестественно красивое лицо в размытое пятно.

– Чертова психопатка. – Она тянет меня за загривок сильнее, вырывая клочки шерсти. Моя голова запрокидывается назад. Я невольно повизгиваю, но не отпускаю ее. Она причинила боль Селесте. Она убила ее. Когти девушки впиваются в мою спину, и я снова вскрикиваю, еще крепче сжимая хватку. Бью ее головой об пол. Снова. Снова. И снова.

Она отвечает мне ударом коленом в бок, по почке, и от неожиданности – и боли – я на секунду отвлекаюсь. За эту секунду она успевает вырваться из моей хватки и воспользоваться преимуществом. Теперь она сверху. Молотит меня по лицу кулаками. Где-то неподалеку кто-то кричит.

Девчонка разрывает мне щеку когтями так же, как она поступила и с Селестой, а затем я получаю удар по той же щеке и человеческим кулаком. Я прикусываю язык. Из моего рта брызжет кровь. Я цепляюсь когтем за ее волосы и срезаю несколько прядей.

Она кричит от негодования, наступая мне на ногу. Хрустит кость. Боль распространяется по всему телу, но прежде чем я успеваю ответить, королева улыбается:

– Достаточно.

Кулак Эви останавливается в воздухе, прямо над моим лицом. Я пользуюсь этим шансом, чтобы стряхнуть ее с себя. Словно тряпичная кукла она отлетает к столу, за которым сидит блондин, и падает навзничь. Он помогает ей подняться с очередным вздохом, совершенно равнодушный ко всему происходящему. Меня же переполняет злобное удовлетворение при виде крови на ее волосах.

Едва я собираюсь закончить начатое, как королева с нечеловеческой скоростью бросается вперед и хватает меня за горло. Легким движением – будто пушинку. Ее ногти превращаются в когти и сжимаются на моей шее. Она поднимает меня высоко над полом, и в ее глазах я впервые вижу свое отражение.

Огромный коричневый зверь с горящими лавандовыми глазами.

– Так это правда, – усмехается королева.

Теперь публика наблюдают за нами с куда большим интересом. Их внимание приковано к нам двоим.

– Оракул была права. – Она продолжает держать меня в воздухе, будто я ее кукла. Ее игрушка. Я извиваюсь и щелкаю зубами у ее руки. – Я же сказала – достаточно.

Будто я стану ей повиноваться. Я снова пытаюсь укусить, поцарапать, но мои конечности цепенеют. Мышцы напрягаются так сильно, что меня пробирает дрожь. Что… как… Сердце подступает к горлу. Я не могу пошевелиться. Совсем.

– Голос, – командует она.

И я гавкаю. Будто какая-то дурацкая собака.

– Хороший щенок. Очень хороший. – Королева почти ласково проводит когтями по моей шерсти и позволяет мне упасть на пол. – Кажется, тобой все же можно управлять.

Я не готова приземлиться, поэтому встреча с полом отдается эхом по всему моему телу. Я лежу без движения на плитках пола и настолько напугана, что едва не делаю под собой лужу. Страх – леденящий, всепоглощающий ужас – парализует меня. Я захлебываюсь желчью. Но меня не рвет, потому что королева не разрешает рвоте случиться. Мое существование полностью в ее власти.

Я всхлипываю, но кричать не могу. Я не стану кричать.

Пожалуйста, не заставляйте меня кричать.

– Лорд Аллард, – говорит королева.

Он снова делает шаг вперед, его золотистые глаза ни на мгновение не отрываются от моего лица.

– Да, моя королева?

– Проводите остальных придворных в их комнаты. Я требую закрыть все двери до тех пор, пока вас не пригласят на Церемонию Утопления. Ты тоже будь в своей комнате, Эвелин, дорогая, – добавляет она с приторной улыбкой. – Может, примешь ванну? Ты испачкала рукав моего сына своей кровью.

Эви улыбается ей в ответ – самоуверенно. Надменно. Отстраняясь от светловолосого парня – который дружески обнимал ее плечи, но, похоже, ничуть не огорчен ее уходом, – она снова машет мне. Всего лишь легкое движение пальцев. Едва заметный намек на угрозу.

– Да, моя королева.

Глава 10

Лорд Аллард, не медля ни секунды, следует приказу своей королевы, приглашая присутствующих покинуть тронный зал. Но светловолосый юноша остается. Я смотрю на него, отчаянно желая, чтобы и он ушел. И позволил мне спокойно умереть. Но он устраивается удобнее, усаживаясь на край стола, и кладет корону на деревянную столешницу.

Дверь в тронный зал закрывается, внутри остаемся лишь мы втроем: королева, блондин и я.

– Не стоило заходить так далеко, – добродушно говорит он королеве.

– Нет, стоило. – Королева провожает Эви взглядом до тех пор, пока она не скрывается за дверью. – Да и твоей невесте стоило преподать урок.

Ее слова так меня удивляют, что я едва не забываю дышать и застываю на плитках пола, рассматривая их обоих.

– Пока что не невесте, ваше величество, – поправляет он.

– Почти невесте, Синклер. Уже пора принять свое будущее. – Королева поворачивается ко мне, взмахивая рукой в знак завершения неформальной части беседы: – А теперь, моя милая Укушенная, внимательно послушайте, что я вам скажу. Вам полезно это услышать, но заставлять вас слушать я не стану.

Почему же, думаю я, если вы уже заставили меня подчиняться вашей воле?

Королева отвечает так, будто слышит мои мысли:

– Вам придется сделать выбор, когда я закончу. И вы должны принять решение самостоятельно. Перед вами два пути: один приведет вас к величию, второй – к смерти. Кивните, если понимаете.

Я не двигаюсь, хотя магическое воздействие на моей шее ослабевает, и чувствую такое облегчение, будто с моих плеч сняли тяжелый груз.

– Я не стану вам приказывать, но вам стоит подать знак, что вы все слышали.

Ее голос звучит резче и напряженнее, но, судя по всему, лишь я замечаю эти изменения. Я киваю.

– Прекрасно. Полагаю, что мир, в котором вы оказались, кажется вам странным. И, уверена, вам пришлось вынести немало страданий за эти два дня. Но в этом нет ничьей вины, это дар луны, солнца и звезд.

Я впиваюсь в нее глазами. Чем еще я могу ответить на такое заявление? Последние несколько дней были чем угодно, но не даром. Скорее – пыткой.

А вот моим конечностям королева все еще не позволяет двигаться, поэтому переступает через меня, словно через поваленное дерево на своем пути. Она продолжает говорить, указывая на расшитый искрящимися нитями гобелен за спиной юноши: планеты, созвездия и неведомые узоры, смысл которых мне никак не разгадать.

– Мы происходим из рода тех, кто жил до людей – в эпоху между динозаврами и появлением человека, когда Землей правили одни Высшие. Уверена, что о многих из них ты слышала: вампирах, феях, сиренах. Каждый вид зловещее и опаснее предыдущего. Но феи были другими – детьми самой природы. Они родились – или, точнее, возникли – из элементов и явлений природы. Существовали и земные фейри, и духи воды, и повелители огня. – Королева иллюстрирует свой рассказ, показывая на вытканные на гобелене линии и изображения. Они соединяют Луну, Землю и звезды, переплетаясь между собой такое несчетное количество раз, что разделить их было бы просто невозможно.

– Некоторые высшие создания имели облик животных, – уточняет королева таким тоном, словно и гордится этим, и одновременно осуждает. – По легенде, они появились, когда в землю врезалась падающая звезда, метеор, и пыль этой «звезды» рассеялась по лесам, растущим на всех континентах планеты. Из этой «звездной пыли» выросли медведи, способные мыслить как люди, пантеры, умеющие разговаривать, и волки, обладающие даром принимать человеческий облик. Как и волки, мы всю жизнь живем стаями. У каждой стаи – свой дом, свой королевский двор. Бездомных среди нас нет.

Оборотни.

Она бросает на меня взгляд, и я моргаю в знак того, что понимаю ее. Только после этого королева продолжает:

– Разумеется, за тысячи тысяч лет с лица земли могут исчезнуть и бессмертные. Порочные вампиры изгнаны в самые темные уголки мира. Похотливые сирены скрываются в самых мрачных глубинах Мирового океана. А злые фейри… что ж, никто не знает, что на самом деле с ними случилось. Они исчезли с появлением первого человека. Словно одного присутствия людей оказалось достаточно, чтобы стереть их с лица земли. Но мы, волки… – Она усмехается. – Мы не сдаем позиции ни по численности, ни по влиянию, благодаря Семи великим домам. Семь континентов. Сотни территорий. Тысячи стай. И семь правителей, объединяющих нас всех в единое сообщество.

– Чудесная лекция, мама, – улыбаясь, говорит блондин, но резкий тон выдает его истинное настроение. Он подмигивает мне. – Королева волков Северной Америки ждет аплодисментов.

– Хватит, Син. Через несколько лет тебе самому придется читать эту лекцию и решать, кому жить, а кому умирать. Тебе уже пора разобраться, что на самом деле значит править другими.

– Я еще не прошел Церемонию Вознесения, – говорит он. – Вероятно, тебе стоит подождать момента, когда меня официально провозгласят Альфой, прежде чем наставлять меня как наследника трона.

– Ты и есть Альфа. Глаза никогда не лгут. – Черные глаза королевы превращаются в сверкающие звездами иссиня-черные галактики. – Красный цвет означает власть. Такие глаза у лидеров. У тех, кому суждено быть Альфой. И однажды приходит день, когда красный сменяется черным – у королей.

Блондин – Синклер – зевает, прикрывая рот рукой:

– Цвет глаз может меняться.

– Глаза не лгут, и странно с этим спорить, если, конечно, ты не собираешься отказаться от дарованных тебе привилегий. – Королева отворачивается от него и обращается ко мне. – Как раз поэтому новенькая Укушенная – крайне любопытный случай. – Она снимает корону и кладет ее на стол, прежде чем двинуться в мою сторону. – Всем Высшим всегда было важно сохранять чистоту крови. И пребывать лишь рядом с теми, кого благословили небеса. Укушенные оборотни, хотя и увеличивают нашу численность, но не добавляют нам силы. Именно поэтому кусать людей без разрешения правителя запрещается. – Она задумчиво склоняет голову. – Но вы… вы другая, Ванесса Харт.

Она достает из кармана бронзовое зеркальце и подносит к моему лицу:

– Глаза не лгут.

Радужки моих новых волчьих глаз переливаются всеми оттенками фиалок и ирисов. Я закрываю глаза. Она сказала, что красный значит власть. А черный – цвет короля или, возможно, любого другого правителя. А что обозначает цвет моих глаз?

– Ни у кого – ни рожденного волком, ни Укушенного – раньше не было лавандовых глаз, – объясняет Синклер более низким и мягким голосом. – Наставнику Альваресу не удалось найти ни единого упоминания о таком цвете глаз, даже у аристократов.

– Вот именно. – Королева волков не сводит с меня глаз, хоть и убирает зеркальце в карман. – Кажется, Ванесса во всех смыслах уникальна. Никто не знает, какими дремлющими силами она обладает. И ты станешь первым, – с улыбкой говорит она сыну, – кто попробует их пробудить.

Он замирает, его лицо омрачает тень презрения.

– Прошу прощения?

– Заставь ее себе подчиниться.

Он моргает. Я тоже. Мы смотрим друга на друга – всего мгновение, вдох-выдох, – прежде чем он поспешно отводит взгляд.

– Нет.

– Нам нужно разобраться, насколько высоким может быть ее положение при дворе. Мне удалось подчинить ее своей воле, значит, ее статус ниже королевы. Ты Альфа и подчиняешься лишь мне, а значит, я приказываю тебе, Синклер. Заставь ее себе подчиниться. Немедленно. Мы должны выяснить, как к ней относиться. И как ее использовать.

Как меня использовать?

Он делает шаг вперед, и мои мышцы напрягаются. Я готовлюсь к худшему.

К еще одной волне унижений.

Синклер присаживается передо мной, запуская длинные ловкие пальцы в мой мех. Его глаза вспыхивают красными огнями, когда его взгляд встречается с моим. Он шепчет:

– Сядьте.

Едва он произносит это слово, раздается хруст костей. Мое тело мгновенно принимает нужную позу. Я сажусь – как собака, снова – и совершенно падаю духом. Я смущаюсь еще больше, чем в тот раз, когда я вынуждена была подчиняться командам королевы. Я – марионетка. Их игрушка. Он едва заметно вздрагивает, но благодаря волчьему чутью я замечаю даже такое маленькое движение. Впрочем, какое это вообще имеет значение. Он возвращается к матери.

– Прекрасно, – отмечает королева.

Она щелкает пальцами, и двери позади меня открываются. Раздается тихий шум шагов. В проходе появляется молодой мужчина с желтыми глазами. Он вытирает руки об фартук, завязанный на талии. На его лбу выступают капельки пота – и пахнут они страхом.

– Энтони, будь добр, заставь этого волка встать.

Она понижает голос, когда озвучивает свою просьбу, и я сразу же понимаю, что на самом деле королева заставляет повиноваться ее словам. Энтони нависает надо мной, удивленно меня рассматривая – глаза у него золотистые, – и приказывает:

– Встаньте.

Я закрываю глаза и стискиваю зубы. Жду, что они будут пользоваться своей властью надо мной снова и снова, пока я не стану лишь тенью той, кем была когда-то, но…

Я не встаю.

Мое тело не подчиняется приказу.

Энтони хмурит золотистые брови. Морщит бледный лоб от чрезмерного усердия.

– Встаньте, – повторяет он. Уже жестче, безжалостнее. – Встаньте сейчас же!

Я не встаю. Радость победы наполняет меня теплом изнутри. Я не встаю.

– Достаточно, – спокойно произносит королева, не спуская с меня глаз. – Ты можешь идти, Энтони.

– Как прикажете, моя королева, – отвечает тот и торопливо покидает тронный зал, неуклюже спотыкаясь.

Королева волков приближается ко мне с понимающей зловещей улыбкой. Сладость победы, которой я наслаждалась всего несколько секунд назад, тает под ее взглядом.

– Так какие же силы дремлют внутри вас. – Королева произносит эту фразу так, будто слова важнее всего, даже трона. – Ваш статус значительно выше многих в иерархии волчьей стаи. А значит… – Она, кажется, все еще думает над своим решением. – А значит, мисс Харт, я не стану отправлять вас в другую стаю. По правилам нашего дома вас следовало бы отправить в самую незаметную семью где-нибудь в южных территориях, где вас воспитали бы как рядового члена стаи. Но вы особенная. Вы другая. – Королева облизывает губы. – Если пожелаете, можете начать обучение и оставаться до его окончания в замке Севери.

Новые стаи будут сформированы после Церемонии Вознесения в день зимнего солнцестояния – когда Вселенная даст знак, в чем состоит ваше истинное предназначение, – и я предлагаю вам возможность присоединиться к остальным. Юные аристократы и члены королевских семей, такие же, как мой сын, специально съехались в замок со всех сторон света ради этого знаменательного события. Церемония Вознесения в этом десятилетии будет проводиться в замке Севери. Если пожелаете, вы будете учиться вместе с этими студентами и жить с ними. А если после завершения обучения останетесь при дворе, то, возможно, даже войдете в стаю Сина.

– И решать это только Сину, – бормочет Синклер, закатывая глаза, но… в его голосе нет злобы. А взгляд такой мягкий. Я даже чувствую себя почти… в безопасности.

Но это ощущение – обман. Мне нет никакого дела до цвета моих глаз. И мне все равно, что я чем-то отличаюсь от других монстров. Кто-то из них убил Селесту. Синклер это знает. Королева волков – тоже. Они должны знать. Ненависть переполняет меня: я в такой ярости, что едва могу дышать. Мои мышцы подрагивают. Чуть-чуть. Едва заметно. Но этого достаточно, чтобы почувствовать, что мое тело снова принадлежит мне самой.

Ни за что не соглашусь стать одной из них. Только через мой труп.

Королева волков качает головой:

– Развитие интеллекта чрезвычайно недооценивают, надеюсь, теперь вы станете стремиться к совершенствованию этого навыка. Вы могли бы стать особенной, а не просто еще одной жертвой. Мы управляем всем в этом мире, мисс Харт. Всем.

По моей спине пробегает дрожь, и королева волков хмурит лоб.

– Вы сильны, но не способны противостоять моей воле. Я выше вас – выше всех – на иерархической лестнице стаи. И это значит, что когда я прикажу вам снова пройти трансформацию, у вас будет лишь мгновение, чтобы сделать выбор. Пусть он будет разумным. Как же мне не хочется убивать Укушенную с таким потенциалом.

Син делает резкий вдох. И задерживает дыхание. Комната погружается в тишину, и меня подхватывает неистовый водоворот мыслей. Я ненавижу их. Ненавижу себя. Я не могу быть чудовищем. Я уже так много потеряла. Слишком много.

Что со мной станет, если откажусь от предложения королевы? Мой отец уже отказался от меня и отдал на растерзание волкам. Если вернусь к нему, что помешает ему поступить со мной так снова? Не думаю, что переживу предательство дважды. Но даже если он не предаст меня, разве я смогу вернуться к прежней жизни? Все изменилось – абсолютно все. Мои друзья, скорее всего, тоже считают меня мертвой. Интересно, что отец сказал им? Сделали ли в школе мемориал? Украсили ли цветами наши с Селестой шкафчики? Провели ли минуту молчания и бдения?

Одно лишь ее имя заставляет мое сердце разрываться на части. Как же больно признавать ее смерть, и как же пусто у меня в груди, будто это я истекла кровью на той улице.

Селеста.

Я так за нее и не отомстила. Когда красная дымка, застилающая взгляд, рассеивается, я вынуждена признать, что даже не приблизилась к этому. Когда поднимаю глаза, королева волков качает головой. Похоже, мое время вышло.

– Ванесса Харт, я приказываю тебе принять человеческий облик.

Мои кости издают хруст. Позвоночник ломается. Волк исчезает во вспышке чудовищной силы.

Боль пронзает меня насквозь. Я снова оказываюсь в тюрьме, наедине с истекающим кровью призраком Селесты. На полу. У меня снова человеческие руки, обычные ногти. Я дрожу. Чувствую, как к горлу подступает тошнота. Волка больше нет. И я… я снова способна здраво мыслить. По-человечески, по-настоящему думать, без этой кровавой пелены перед глазами, которая превращает меня в чудовище.

О боги. О боги, о боги.

Что же я наделала? Кем же я стала? Я сворачиваюсь в клубочек на полу, судорожно хватая воздух, а Син срывает со стены гобелен и накидывает его на мое обнаженное тело.

– Нам стоило дать ей больше времени, – произносит Синклер, стоя передо мной, закрывая меня собой от матери. Я закутываюсь в гобелен и крепко держу его края в каждой руке. Словно я рассыплюсь на части, если отпущу их.

– Этот гобелен украшал тронный зал с тех самых пор, как наши предки, фейри, возвели этот замок.

– Что ж, вероятно, пришло время приобрести что-то менее пыльное, – отвечает Синклер с мрачным видом. Тоном, не терпящим возражений. И мне… мне кажется, что я уже слышала этот голос. И не только на пляже.

За дверями моей тюрьмы.

Не сдавайся. И это… это был он.

– Ей пришлось через многое пройти. Она не сможет сделать взвешенный выбор.

– Что за неуважительный тон. Я королева…

– И как королева, ты должна осознавать, что ее верность нам важнее скорости ее решения. – Синклер выпускает когти, и они острее и длиннее, чем у его матери. Его когти такого глубокого черного цвета, что кажутся бесконечными. – Да она даже не сможет говорить…

Хватит. Довольно с меня всех этих «задач со звездочкой» и снисходительного отношения. Я способна открыть рот и связно сформулировать то единственное, что занимает мои мысли.

– Кто это сделал? – хриплю я, поднимаясь сначала на колени, а потом и в полный рост. Процесс болезненный и трудный, но я справляюсь. Пусть я и кутаюсь в гобелен, но поднимаю подбородок. – Кто из вас уб-бил ее?

Королева оценивает меня взглядом, сохраняя невозмутимый вид:

– Мы не знаем.

– Вы… вы лжецы! – Я бросаюсь вперед, но Синклер удерживает меня. Обхватывает рукой за талию и прижимает к себе с такой силой, что я даже не могу пошевелиться. Какой он сильный! Должно быть, сильнее своей матери. Я поднимаю на него глаза, он улыбается мне в ответ. В его глазах цвета спелой вишни мелькает насмешливый огонек. Альфа.

– Уж поверьте мне, – гневно отвечает королева волков, – никто не хотел бы узнать, что именно произошло на острове, больше, чем я. Эта ситуация привела к хаосу, который я не могу себе позволить.

Хаос, который я не могу себе позволить.

– А вы что скажете? – Я пристально разглядываю Синклера: золотистый ореол волос, густые брови и такая острая линия подбородка, что ею можно было бы разрезать алмаз. А его улыбка, пожалуй, – самая прекрасная из всех, что мне доводилось видеть. Но я безжалостно сотру эту улыбку с его лица, если придется. Без капли сожаления.

Теперь я могу думать о подобных вещах более взвешенно. Инстинкт подсказывает мне, что мне стоит бежать подальше со всех ног – бежать от себя. От своей ненависти.

Он едва заметно хмурит брови. Возможно, он читает мои мысли. Или же слышит, как яростно стучит в груди мое сердце.

– Я не убивал вашу подругу.

– И почему же… почему я должна верить, что вы говорите мне правду?

Он прижимает меня к себе еще крепче.

– Я. Не. Убивал. Вашу. Подругу.

Тон его голоса меняется, он говорит тише. И кажется опаснее. Спелая вишня становится кроваво-красной.

– Вы можете спросить кого угодно: все ответят вам так же. Даже Эви.

Мое сердце останавливается. Мне кажется, что еще немного, и моя грудная клетка взорвется.

Нет.

Масштаб и сложность задачи обрушиваются на мою голову. Я даже не знаю… не знаю, с чего начать. Принц… Синклер прав. Никто из них никогда не признается в убийстве Селесты. Мне придется обмануть их или… или найти убедительные доказательства. А это значит, что придется начинать с чистого листа. Ничего, что могло бы мне помочь, кроме надменной улыбки Эви и ее ненависти к Селесте – и если она всегда ведет себя так, как сегодня, вынудить ее признаться у меня не выйдет. Тем более что ей покровительствует королева. Тем более что она невеста Синклера – принца. Я инстинктивно набросилась на Эви, и королева это допустила, но лишь раз. Уверена, больше она такого не потерпит. У меня здесь нет никакой власти.

У меня вообще ничего нет.

Пол уходит у меня из-под ног, когда я осознаю это. Я едва не падаю. Упала бы, если бы Синклер не подхватил меня на руки. Он нежно прижимает меня к своей крепкой, горячей груди, но я едва ощущаю это и оттого не сопротивляюсь. Я едва ли хоть что-то чувствую. Им это сойдет с рук. Родители Селесты ее похоронят. Они скажут, что она умерла из-за несчастного случая – я помню, как говорили что-то об аварии, – и уберут все вещи из ее комнаты. Продадут ее машину. Сотрут все следы ее существования. Навсегда. А я… я даже не смогу остановить их.

Если останусь здесь. И уж тем более не смогу, если буду сама мертва.

Необходимость принять решение ложится на мои плечи тяжким грузом. Я могу позволить им убить меня. Не сомневаюсь, что моя смерть будет мгновенной. Но я все еще вижу ее призрак, краем глаза, призрачную фигуру с волосами цвета неба и кровавыми ранами. Я слышу ее смех. Мой самый любимый звук на этом свете.

Я не могу оставить все как есть. Позволить ей остаться такой.

Я обещала.

– Вы всему меня научите? – задаю я вопрос, медленно выговаривая каждое слово.

Королева волков кивает.

– После Первого Обряда ты станешь одной из нас, аристократкой. Весь мир окажется у твоих ног.

Я прикусываю губу и окидываю взглядом тронный зал. Факелы пылают, мерцающие языки пламени танцуют на стенах. Наши тени удлиняются, их края становятся неправильными, изломанными, такими же, как чудовища внутри нас.

– Пора принять решение, – требовательно заявляет королева, но не пользуется своей властью, чтобы приказать мне. Не заставляет принимать решение.

Умереть сейчас? Или же постараться сделать для Селесты то, чего я не смогла, пока она была жива?

– Я не хочу быть слабой, – признаюсь я, думая о своей лучшей подруге. Ее смехе и криках от испуга.

– Прекрасно. – Королева волков когтями зачесывает волосы назад. – Мы вас недооценивали, мисс Харт.

– Еще как недооценивали, – шепчет мне на ухо Синклер.

Я игнорирую и его слова, и дрожь, которая пробегает по моему телу после этих слов.

– Не убивайте меня. Я останусь. И буду учиться.

– Клянетесь ли вы сохранять верность дому и стае, в которую попадете в будущем? – Королева волков проводит когтем по рукаву. Разрезает ткань и дает ей упасть на пол. Она вонзает коготь в свое запястье. Из раны струится кровь, и – от неожиданности – я делаю быстрый, резкий вдох.

– Клятва на крови. Таким был дар, который я получила от созвездия Кассиопеи, в день, когда прошла свой Первый Обряд. Принесите клятву верности и протяните мне свою руку. Как только это будет сделано, вы станете частью моей стаи и окажетесь в моей власти – до тех пор, пока мы обе живы.

Я сомневаюсь.

Кровь капает на плитки пола. Я замечаю капли и вздрагиваю.

Красная, красная, красная.

– Больно будет всего секунду, – говорит Синклер. – Клятва исцелит тебя, как только вступит в силу.

У меня есть лишь два варианта: и я ловлю себя на том, что протягиваю королеве руку.

В моем сердце крепнет решимость – там, где раньше была Селеста. Я не позволю им убить меня. Заставлю их заплатить. Теперь, твердо определившись с выбором, пока принц все еще держит меня в своих объятиях, я смело протягиваю руку. Она лишь слегка дрожит, и королева волков великодушно принимает ее.

Мне так жаль, что я не сражалась еще упорнее, Селеста. В этот раз я справлюсь лучше. Клянусь.

Я моргаю, чтобы прогнать слезы и боль, с которыми я отныне прощаюсь, и приподнимаю подбородок повыше.

– Я клянусь в верности этому дому и будущей стае.

Королева волков рассекает мое запястье и прижимает мою рану к своей.

– Клятва скреплена, – произносит королева, когда моя кожа покрывается волдырями от соприкосновения с ее рукой. Кровь капает, рану жжет, но лишь мгновение: из места соединения наших рук разливается золотой свет. Он исцеляет меня изнутри и снаружи.

– Добро пожаловать ко двору королевы волков, Ванесса Харт. Мы очень рады, что вы теперь с нами.

Глава 11

– Отнеси мисс Харт в ее комнату, Син, – приказывает королева волков. – Ей нужно отдохнуть перед Первым Обрядом.

– Я могу идти сама, – возражаю я, не желая, чтобы его руки касались меня и на секунду дольше.

Королева волков сердито сверкает глазами:

– Несколько мгновений назад вы едва стояли на ногах. Первое превращение в волка выворачивает всю душу наизнанку. Пока вы не пройдете Первый Обряд и не получите дары свыше, вы так же уязвимы, как стекло. Повезло, что у вас не осталось шрамов после стычки с Эвелин. Вы позволите наследному принцу нести вас на руках и не станете совершать больше ничего безрассудного до обряда.

Определенно, королева меня проверяет, но мои кости и в самом деле кажутся слишком непрочными. Как ни противно это признавать, я не уверена, что смогу сделать хоть шаг – не уверена, что мои ноги не подломятся или не бросятся наутек, а, может, и то и другое одновременно. Мои мышцы будто плавятся, грудная клетка ноет, и боль пронизывает все тело, словно разряд молнии.

Я киваю в знак согласия, в глазах королевы мелькает огонек.

– Вот и славно, дорогая наша Укушенная. Синклер?

– Да, мама. – Синклер чуть склоняется в поклоне и выносит меня из тронного зала в готическую галерею рядом с ним. Я не пытаюсь освободиться из его рук, когда он, проходя под сводами, притягивает меня поближе, чтобы удержать на месте окутывающий меня гобелен.

Замок не похож ни на одно место, где я прежде бывала, ни на что, что я когда-либо видела. В воздухе кружатся, мерцая, вихри синих и фиолетовых искр, будто сотканные из сияния цветов, растущих сквозь трещины на стенах. Высокие арки сменяются узкими стрельчатыми окнами с витражами, украшенными… движущимися силуэтами стремительно бегущих по лесам волков и падающих с небес метеоритов. Нашлось там место и феям, высоким и сильным, скрывающимся в тени раскидистых дубов, и сиренам, качающимся на бирюзовых, залитых солнечным светом волнах. Я рассматриваю и витражи, и ковры, расстилающиеся под ногами Синклера и смягчающие его шаги, и мерцающие на стенах галереи факелы, пламя которых отбрасывает тени всех оттенков звездного неба.

Изучаю я и парня, который несет меня на руках, погрузившись в свои мысли.

Он мой объект наблюдения.

Принц.

На его щеках и носу золотится россыпь веснушек. Над губой темнеет родинка, в тон его глазам цвета спелой вишни. Он выглядит моим ровесником, которого вполне могли бы пригласить поработать моделью в Париже, но тело у него скорее атлетичное, чем модельное. Принц такой высокий, что, кажется, легко коснулся бы сводов галереи. До смерти красивый. Как и этот замок.

– Где мы находимся? – Я нарушаю тишину.

Он бросает на меня взгляд, удивленно вскидывая брови, будто не ожидал, что я заговорю. Я чувствую биение его сердца – успокаивающий, ровный ритм, который прерывается резким толчком. Определенно, он удивлен.

– В замке Севери.

– Никогда не слышала…

– Но точно слышала «Кастильо-де-Сан-Маркос», так замок называют люди. – Он отвечает коротко. Сдержанно. Видимо, предпочел бы этому разговору что угодно другое.

Но… я широко распахиваю глаза. Кастильо-де-Сан-Маркос – старейший каменный форт в США, и расположен он в историческом центре Сент-Огастина. И это значит, что я… в считаных минутах от собственного дома. В десяти или пятнадцати, не более. Папа часто патрулирует район форта. А мы с Селестой столько раз и просто проходили мимо, и исследовали его окрестности.

– Не может быть, – возражаю я. – Форт – место для туристов. Это же не настоящий замок. И уж тем более не такой, как этот.

Я приподнимаю слабую руку, указывая на мерцающие на стенах синим языки пламени. В форте не могло бы быть факелов. Ничего того, что я вижу здесь. Я лишь однажды была внутри Кастильо-де-Сан-Маркос, на экскурсии в четвертом классе, и ничего увлекательнее каменных стен мне не удалось увидеть. Слишком много камня и грязи, да несколько будто бы настоящих солдатских коек, расставленных то тут, то там, чтобы заполнить пространство. Здесь же на витражах я вижу, как силуэт волка стремительно несется по туманным изумрудным лугам и отрывает голову вампиру. До смерти красиво.

– Все потому, что замок есть, но в то же время его здесь и нет. – Синклер ныряет под очередную арку, и мы оказываемся в галерее, украшенной бирюзовыми и полуночно-синими флагами, которые трепещут от ледяного, будто потустороннего ветра. Гербы на флагах вышиты такими же металлизированными нитями, как и гобелены в тронном зале. Один из них выглядит так же, как кулон на золотой цепочке на шее Синклера. Семиконечная звезда, обвитая змеями.

– Форт – это портал, – коротко объясняет он. – Платяной шкаф, ведущий в Нарнию? Кроличья нора, через которую попадаешь в Страну чудес? Моя мать забыла упомянуть кое-что важное о наших Высших предках: они жили не на той Земле, которую мы знаем. Предпочитали жить в карманах реальности⁹ – складках пространства, невидимых и недоступных для остальных. И именно поэтому они эволюционировали не так, как люди.

Прежде чем я успеваю задать хотя бы один из миллиона вопросов, которые вертятся у меня в голове, он продолжает:

– Повсюду есть порталы – тонкие места, через которые можно попасть в Королевство Высших, где хоть почти и не осталось магии после события (каким бы оно ни было), из-за которого исчезли фейри, но ее все-таки достаточно, чтобы поддерживать существование Семи великих домов с их замками и многочисленными стаями. Все порталы открываются лишь подобным нам и находятся в тех местах, где, как утверждает наставник Альварес, происходили наиболее масштабные конфликты и пролилось нечеловеческое количество человеческой крови. Замок королевы в Северной Америке находится именно в этом кармане реальности еще с одна тысяча семьсот сорокового года. Во время осады форта¹⁰ выяснилось, что в этом же месте стояла древняя цитадель фейри. С тех пор мы и живем здесь, где наша магия заряжается остатками магии древних.

Синклер вытягивает руку и проходится по шерсти миниатюрного волка, вырезанного из камня. Тот покачивается от удовольствия под рукой принца.

– Все это время нам удавалось скрывать истинную роскошь этого замка. Простые смертные не должны ничего знать о нашем существовании. Те, кто узнает, умирают.

Мое сердце замирает от существования магии такого уровня, восхищения ею и страха перед ней. Я цепляюсь руками за белую рубашку принца.

– Н-но мой отец… Он же был здесь. Знал ли он…

– Твой страх осязаем, – просто говорит он. – Я чувствую, каков он на вкус: будто глоток вина для того, кого мучает жажда. Ты не проживешь долго, если не научишься его контролировать.

Мне становится неуютно в его объятиях. Он слишком близко. Он повсюду. Но вырываться из его рук и падать на землю, рискуя оказаться еще более беспомощной, мне не хочется. Вместо этого я впиваюсь ногтями в его руку. Он чертыхается, но не отпускает меня.

– Я же говорю о своем отце. Если вы… вы выросли в логове монстров…

– Твой отец – представитель закона, установленного людьми. – Принц говорит так тихо, что я едва его слышу. – Шерифу Сент-Огастина известно о существовании замка Севери. Нет другого способа держать людей подальше оттуда, где им не следует находиться. А значит, твоему отцу ничего не грозит. Наоборот, получит повышение, если никому не расскажет о событиях той ночи. Мы заботимся о тех, кто заботится о нас.

Я качаю головой:

– Так он знал? Мой отец… знал ли он обо всем раньше?

Синклер усмехается:

– Нет. Он не мог ничего знать.

Я чувствую облегчение. Но недолго. И вкус у него и горький, и сладкий. Папа не знал. Ничего не знал до того, как на нас напали. Но… он все равно меня бросил. И на мгновение – ужасное, жестокое – я надеюсь, что принц лжет о том, что мой отец в безопасности. Я судорожно дергаюсь, а Синклер еще крепче сжимает мою талию.

– Ваше эмоциональное состояние сейчас нестабильно. Какие бы мысли ни приходили вам в голову, все они нереальны.

Но мне кажется, что я мыслю реалистично. Так и представляю, как отец, крепкий, широкоплечий, в униформе, подъезжает к месту преступления на патрульной машине с включенными сиренами и мигалками. Что, если бы он приехал до того, как волки сбежали? Стал бы он ввязываться в схватку с ними? Ради меня. Ради Селесты.

День назад я бы ответила «да», не задумываясь. Но теперь сомневаюсь. Воспоминания об отце кажутся мне странными, искаженными, будто старая фотография, которую складывали и разворачивали столько раз, что изображение почти стерлось.

Папа бросил меня. Он оставил меня этим монстрам. И я… я ненавижу его за это. Та ярость, что переполняла меня раньше, так никуда и не делась. Она устроилась внутри, как домашний питомец: свернулась клубочком и дремлет. Но лишь притворяется спящей, и я… могу пробудить ее в любой момент.

Я смотрю на Синклера, отчаянно стараясь выровнять дыхание, но не справляюсь. Кажется, у меня не выходит контролировать даже то, как я дышу.

– Вы так говорите, чтобы успокоить меня.

– Возможно. – Он пожимает плечами. – Мне не важно, что вы думаете.

Чем дальше в глубь замка мы заходим, тем меньше становится ковров и больше каменного пола. Я думаю, есть ли хоть что-то, о чем мы могли бы говорить, что не оказалось бы грубым или жестоким. Мне следовало бы опасаться Синклера; заикаться и спотыкаться в словах, как тогда на пляже с Максом Кейденом, но я все еще ничего не понимаю и хочу выяснить как можно больше. Кажется, Синклер – единственный, кто может мне все рассказать.

– Откуда вы знаете про Страну чудес и Нарнию?

Он бросает на меня удивленный взгляд.

– Что?

– Вы говорили про них, но я предположила, что, раз вы выросли здесь…

– Не стоит предполагать, Ванесса. Ни сейчас, ни в будущем. – Его пальцы впиваются в мою кожу, а взгляд за секунду становится предостерегающим. – Особенно тогда, когда дело касается оборотней.

Инстинкт и тревожность подсказывают мне перестать говорить с принцем, не смотреть ему в глаза и не пытаться все у него выведать. Но я игнорирую подсказки. Худшее уже со мной случилось.

Я больше не спрашиваю про детские книги, а констатирую факт:

– Вы были тогда на пляже.

Его пульс остается неизменно таким же ровным:

– Да.

– И видели меня там.

– Да.

– Где вы были, когда на меня напали?

Он отвечает не сразу. Мы оказываемся у чистого круглого окна, я бросаю в него взгляд и замечаю, что небо окрашено в голубовато-серые тона. Рассвет. Значит, уже прошло несколько дней с тех пор, как Селеста… Я стискиваю зубы. Стараюсь спрятать ужасные мысли глубже, чтобы он не заметил мое беспокойство. Если он и замечает, то не подает вида.

– Я уже дважды отвечал: я не убивал вашу подругу.

– И вы считаете, что мне этого достаточно, чтобы закрыть тему?

– Мне нужно было убедиться, что вечеринка не выйдет из-под контроля. Я Синклер Севери, наследный принц королевы волков Северной Америки, и мой титул не пустой звук. У меня есть обязанности, которыми я не имею права пренебрегать. Когда вы с подругой ушли с вечеринки, атмосфера накалилась. Ссора с людьми продолжилась и дошла до точки, когда угроза перевоплощения стала реальной. Некоторые оборотни ушли с пляжа, чтобы избежать этого, но некоторые… Терпение никогда не относилось к нашим добродетелям. Сдерживаться практически невозможно, если поддаваться эмоциям – уверен, теперь вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. – Он приподнимает бровь, но я предпочитаю не отвечать. Не хочу признавать, что он прав. – Я должен был проследить за тем, чтобы оставшиеся не наделали глупостей.

Я фыркаю, и звук выходит более хриплым и испуганным, чем мне хотелось бы.

– Глупостей вроде убийства, вы об этом? Чего-то вроде того, что произошло с моей подругой?

Он подходит к узкой лестнице, но вместо того, чтобы подняться, усаживает меня на ступеньку выше себя. Мои ноги предательски дрожат, пусть мне и стыдно признать это, но он лишь со вздохом обвивает руку вокруг моей талии.

– Мне жаль, что произошло убийство. Мне жаль, что ваша жизнь так изменилась. Ни с тем, ни с другим уже ничего не сделать. Теперь вы часть этого дома…

– К черту… к черту все это! Да идите вы! – Я невольно повышаю голос и чувствую, как подскакивает давление. – Ее смерть не была нелепой случайностью. Один из вас убил ее.

– Я не убивал ее, – рычит он. Синклер прижимает меня к стене и ставит на нее руки, поймав меня в ловушку с двух сторон. – В последний, черт возьми, раз, повторяю: я не убивал вашу подругу. Что бы вы ни надеялись разузнать и сделать в замке, подумайте еще раз. Сделаете всего шаг с выпущенными когтями – и вам конец. – Он берет меня за запястье и указывает на когти, которые я непроизвольно выпустила из трех пальцев. – Можете мне верить или нет. Но, как минимум, будьте предусмотрительны настолько, чтобы не лезть прямо в петлю.

Я отдергиваю руку и прячу ее за спиной. Как бы я хотела, чтобы эти когти исчезли. Один и в самом деле исчезает, а кажется, что мне вонзают нож прямо в фалангу пальца. Я проглатываю крик.

– Я думала, что все оборотни готовы глотку перегрызть друг за друга.

– В этом великом доме и шести остальных защищают тех, кто нам верен и силен. Вы пока не относитесь ни к тем, ни к другим.

Я смотрю на него, сердито раздувая ноздри и жалея, что у меня не хватает сил хотя бы сделать шаг в сторону. Не говоря уже о том, чтобы переступить через него.

– Тогда, пожалуй, мне лучше уйти из замка.

Он преграждает мне путь, останавливая меня с показной легкостью. Не убирает руку с моей талии, едва меня касаясь, но не сомневаясь, что рано или поздно мне понадобится его помощь.

– Да вы чудом не теряете сознание.

– Я… я все еще стою на ногах. – Касаюсь его груди своим человеческим ногтем. – Если в этом доме и при дворе все такие жестокие, как вы говорите, просто дайте мне уйти.

Он упирается в стену кулаком, преграждая мне путь длинной, мускулистой рукой.

– Вы не можете уйти.

– Из-за клятвы на крови?

– Клятва имеет магические свойства и связывает вас с нами, – но нет. Клятва была лишь способом успокоить мою мать, пока не совершится обряд. Она хотела получить доказательство вашей верности. Что бы ни произошло, каждый оборотень, прошедший Первый Обряд, навсегда примыкает к одному из великих домов оборотней. А вы… вы останетесь при дворе моей матери. Она не позволит вам – обладательнице лавандовых глаз и неисследованных возможностей – уйти от нее. Никогда.

Я зажмуриваюсь, отчаянно стараясь воздержаться и не выразить осуждения. Лавандовые глаза. Скрытый потенциал. Неисследованные возможности.

– Кто же я такая? – Я способна лишь на хриплый шепот.

– Оборотень, – выдыхает Синклер, и до меня доносится легкий, чуть сладковатый мятный аромат. Как же мне не нравится, что теперь я способна так хорошо различать ароматы. И что я могу практически ощутить вкус мяты – и его вкус, – всего лишь вдохнув аромат. – Вы оборотень, и теперь вы принадлежите моей матери.

Моя грудь, едва прикрытая тканью гобелена, вспыхивает розовыми пятнами, и я открываю глаза.

– Я не могу остаться…

– Уйти из стаи значит стать волком-одиночкой, Ванесса. – Он произносит мое имя мягко, словно умоляет к нему прислушаться. – Волки-одиночки не выживают. Мы черпаем силы, когда мы вместе, оставаясь в стае. Чем дольше оборотни живут в стаях, обучаясь искусству сражаться и сосуществовать в мире с себе подобными, тем сильнее становятся. Но если же кому-то приходится расстаться со своей стаей… – Он замолкает. Вздрагивает, как от боли.

– Он расстается и с частью своей души, – принц находит в себе силы продолжить, – которая становится достоянием стаи. Чем дольше оборотень существует вдали от стаи, тем больше теряет самого себя. Большинство волков-одиночек сходят с ума и становятся свирепыми. Ищут хоть что-то, что поможет заполнить пустоту внутри. Но когда ничего не находят… – Синклер бросает на меня полный боли взгляд. – То пожирают сами себя. Волка-одиночку не нужно убивать. Такие волки всегда лишают себя жизни сами.

Ого.

Я прислоняюсь к стене. Он дотрагивается до меня, чтобы убедиться, что я не падаю в обморок. Но… я не чувствую слабости. Цвет отливает от моего лица. Волосы на затылке приподнимаются. Я в ужасе.

– Некуда бежать, Ванесса, – печально заканчивает он.

Я не могу на него смотреть. Не могу смотреть никуда, кроме как в пол.

– Я хочу отдохнуть. Пожалуйста.

Он кивает, подхватывает меня на руки и взбирается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, пока мы не оказываемся перед обычной деревянной дверью с бронзовой ручкой. Он аккуратно ее открывает и опускает меня на ковер темно-бордового цвета. По крайней мере, эта комната не такая скучная и бесцветная, как предыдущая.

В центре большая кровать, вырезанная из дерева и настолько необработанная, что мало чем отличается от веток. Стены, открытые шкафы, комоды с выдвижными ящиками и туалетные столики, увитые побегами плюща и глицинии. Чего здесь только нет. Повседневные и вечерние платья, нижнее белье, декоративная косметика. Словно они не сомневались, что я не умру. Словно они ждали, что именно так и будет.

– Здесь не так уж и ужасно, – замечает Синклер, стоя в дверях. – У нас тоже есть книги. Мы можем слушать музыку. Гаджеты в замке обычно не работают, но нам никогда не бывает скучно. Мы просто следуем традициям наших великих предков. – Он делает паузу и улыбается. – А я всегда любил книги про Нарнию, – добавляет на прощание принц и оставляет меня одну.

И только когда его шаги затихают, а дверь закрывается, я наконец-то позволяю себе полностью расслабиться и оседаю на пол. Даже если бы ковер, на котором меня оставил принц, оказался лужей крови Селесты, я бы не смогла сдвинуться с места. В полной тишине я рассматриваю витражное окно, на котором две змеи душат в объятиях одну розу. За окном разгорается рассвет, и его лучи скользят по комнате. По моей безупречной бледной коже.

Некуда бежать.

Добро пожаловать ко двору королевы волков.

Что же я наделала? Кем я стала? Я смотрю на зеркало во всю стену. В нем отражается девушка невероятной, неземной красоты – с лавандовыми глазами, пепельными волосами с роскошными прядями такого насыщенного фиолетового цвета, что они кажутся бархатными лентами. Она моргает, будто сейчас заплачет, но из ее глаз не появляется ни одной слезинки. Она вся неправильная. Ненастоящая. И я ненавижу ее за это – ненавижу за все. Но я не могу перестать на нее смотреть. Мне некуда бежать.

Гобелен скрывает бо́льшую часть моего тела, и я этому рада. Не хочу видеть следы того, что мне пришлось пережить, не хочу знать, остались ли они на месте или пропали после перемены, которая со мной случилась. Я лежу в одной и той же позе несколько часов, не двигаясь. Вновь и вновь прокручиваю в голове каждое услышанное слово, пока самое важное не начинает обретать смысл.

Не оборотни. Не стая.

Селеста.

Синклер сказал, что кто-то из стаи остался на пляже и участвовал в ссоре. Но были и те, кто ушел с вечеринки. Не стали там оставаться. А значит, кто-то из них и стал виновником случившегося. А эта девушка… Эви… Она могла быть тем волком, который убил Селесту. А кто-то еще был тем, кто укусил меня и разрушил мою жизнь. Глаза тех двух волков были красными. И я должна была бы плакать и дрожать от страха, поняв, что это значит, но я лишь улыбаюсь.

Если за тех, кто был на пляже, отвечал Синклер, значит, все они из одной – этой – стаи. Аристократы, как назвала их королева волков. Рано или поздно я с ними всеми встречусь. Я раскрою эту тайну.

Глава 12

Я раз за разом провожу единственным оставшимся когтем по металлизированной вышивке на гобелене, повторяя узоры и созвездия. Солнце вновь садится. В моей комнате нет ни одной свечи. Ничего, способного рассеять тьму, что царит в этом замке. А я так и лежу на ковре, не двигаясь.

Если бы Селеста была здесь сейчас, она бы закатила глаза и велела мне встать. Наслаждаться приключением, которое мне предстоит. Всего неделю назад мы готовились к контрольной по математике и пытались выучить периодическую систему элементов, а теперь я в заколдованном замке – у меня своя комната, и какой-то обряд впереди, о котором я ничего не знаю. На секунду мне даже кажется, что я оказалась в сказке. Словно волшебная история из детской книжки оказалась реальностью, а пыль с ее страниц – пыльцой фей. Вот только я не в сказке, а в кошмарном сне.

Я дотрагиваюсь пальцем до оставшегося волчьего когтя, острого, как битое стекло, и твердого, как алмаз. Он тут же рассекает мою кожу. Я и есть чудовище из кошмара.

– Звезды небесные. Скажите, что вы хотя бы приняли ванну. – Моя дверь распахивается, свет факелов из коридора заливает комнату. Я прищуриваю глаза, прикрывая их рукой и давая себе время привыкнуть к свету. Молодая женщина – вероятно, всего на два-три года старше меня – с густым, как сливки, ирландским акцентом, врывается внутрь, поспешно захлопывая дверь ногой. – Вставайте же. Вставайте!

Она откидывает уголок гобелена, в который я кутаюсь, принюхивается и морщится.

– Все-таки вы не принимали ванну. Звезды, дайте мне сил. – Непокорные медные локоны танцуют вокруг ее веснушчатого лица, пока она торопливо осматривает меня с ног до головы. Глаза у нее, кстати, карие. – Это ужасно. Просто кошмар! Фауна! Наполни ванную!

Я сажусь, хотя бы для того, чтобы не дать ей снять с меня мой гобелен, и наблюдаю за тем, как вторая женщина, вдвое крупнее и старше первой, вносит в комнату плетеную корзину, наполненную флаконами с пузырящимися жидкостями. Вот только… она проносит корзину мимо нас и идет к противоположной стене, где висит огромная картина с морским пейзажем. Эта женщина – Фауна – нажимает на уголки картины, и пейзаж… приходит в движение.

Не может быть.

Я перестаю дышать, когда сине-зеленые океанские волны с громким, драматичным плеском эффектно расступаются, открывая тайный проход. Черт возьми. Из темноты внутри картины вырывается поток ароматов – пахнет цветами, свежестью и чистотой. Фауна заходит в картину, на мгновение растворяясь во мраке, прежде чем внутри вспыхивают огни и все озаряется теплым золотом заката.

– Уна, все готово, – говорит Фауна, появляясь в комнате уже без корзины и вытирая руки о пыльный фартук, повязанный на ее пышной талии. – Скорее начинай, пока лорд Деброу не решил, что нам стоит еще поработать над своими профессиональными навыками.

Уходя, Фауна так хлопает дверью, что стены содрогаются. Девушка с медными локонами поворачивается ко мне:

– Как вы уже догадались, меня зовут Уна. Теперь вам стоит отправиться в ванну и так тщательно помыться, словно это вопрос жизни и смерти, иначе нам всем не поздоровится. Вам же понятно?

– Н-нет. Не совсем. – Я заикаюсь, все еще слишком растерянная, чтобы делать что-либо, кроме как рассматривать позолоченную раму, которая стала похожа на входную дверь.

Уна следит за направлением моего взгляда и хмурится. Она убирает от лица волосы, сердито их сдувая, и решительно направляется к появившейся в стене двери.

– Это ванная, дорогая моя. Вы что, ударились головой?

– Но это же…

– Магия? – заканчивает она за меня. – Остатки магии фейри превосходят по силе даже магию оборотней. Сколько же в этом замке тайных комнат и секретных уголков! Уборка здесь – настоящий кошмар. Но чистота – дело моей жизни. И ваша чистота – особенно. Какая же вы грязная, да и пахнет от вас смертью.

Она снова подходит ко мне и рывком ставит меня на ноги. Подталкивая меня руками в спину, Уна провожает меня через раму в сияющую чистотой ванную.

Я разворачиваюсь и, застыв с открытым ртом, рассматриваю высокий потолок, декорированный мозаикой, все еще крепко прижимая к себе гобелен. Языки пламени отражаются в белоснежном мраморе, посреди комнаты стоит огромная ванна, в которой плещется и выливается прямо на пол розовая бурлящая вода. Окна, обрамленные морскими ракушками, выходят… в лес.

Как это возможно? Как все это может быть реальным?

Я делаю неуверенный шаг вперед – ноги все еще едва меня держат, – и Уна пользуется этим, бесцеремонно толкая меня в ванну. Я плюхаюсь в нее с громким всплеском, и сладкая, как сахарная вата, вода попадает мне в рот. Отплевываясь, я тут же выныриваю на поверхность, следом за мной всплывает окончательно испорченный гобелен. Уна с недовольным видом выуживает его двумя пальцами.

– У нас всего двадцать минут, чтобы вас искупать, высушить и одеть, – сокрушается Уна. – И это я еще молчу про воронье гнездо, которое вы называете своими волосами. Так что либо мойтесь, либо сделайте мне одолжение и вырвите себе сердце прямо здесь, чтобы мне нужно было бы наводить порядок лишь в одной комнате.

Я нервно прикусываю губу, не скрывая тревогу, но Уна, быстрая и назойливая, как муха, в ту же секунду нависает надо мной. Прерывает меня одним резким движением – щелк! – по губам.

– Перестаньте.

Она заставляет меня опуститься с головой в розовые мыльные пузыри и держит на секунду дольше, чем следовало бы, но я бы не назвала ее действия грубыми, скорее решительными. Уна напоминает мне Селесту, когда та заплетала мне волосы перед школой, переплетая то подобие кос, которые мой отец пытался сделать сам.

Наверное, поэтому и не сопротивляюсь. Я скучаю по Селесте. И по дому.

Я слышу голос Уны прямо у своего уха. Сладкий, как мед, пусть ее слова и жалят, как пчелы.

Я смотрю на нее широко раскрытыми глазами, и она даже выдавливает из себя улыбку.

– Возьмите мыло и помойтесь как следует. Полотенце лежит рядом с вами. Когда вы наденете нижнее белье, я помогу вам с платьем. У вас есть пять минут. – Она поспешно выходит из картины, оставляя меня одну.

Я рада остаться одна, но уединение длится недолго. Возможно, я многого не понимаю, но я всегда неплохо разбиралась в людях, поэтому верю Уне на слово. Я тру кожу мерцающим мылом с ароматом лимона, чтобы смыть пятна засохшей крови, не обращая внимания на синяки и ссадины. Наношу на волосы кондиционер с клубничным ароматом, и уже через несколько секунд их можно расчесывать. Едва я успеваю поставить флакон, как возвращается Уна.

– Минута, – строго напоминает Уна.

Я выбираюсь из ванны и, дрожа, встаю на холодный пол, чувствуя себя нескладной и неуклюжей. Мышцы будто наливаются свинцом и ноют, отчаянно намекая мне, как хорошо было бы вернуться в теплую воду. Моему телу очень нужен сон. Но я не могу ни вернуться в ванну, ни поспать, поэтому вытираюсь пушистым полотенцем и возвращаюсь в свою комнату. Уна протягивает мне пару прозрачных белых чулок и тонкую белую сорочку. Я видела подобные предметы одежды лишь в исторических драмах, которые так любит мама Селесты.

– Почему… почему я должна надеть это?

– А что не так? – Она наклоняет голову, замирая с вещами, которые она вынула из огромного платяного шкафа, на полпути ко мне.

Я показываю на себя.

– Меня будто выбрали для ритуального жертвоприношения. И собираются отдать на съедение демону.

Теперь она действительно улыбается. Ее губы приоткрываются, обнажая два ряда идеально острых белых зубов. И вовремя. Мне нужно было напоминание, что она – не мой отец, а я – не дома. Уна – оборотень. Она одна из них.

– В каждом из Семи великих домов чтят традиции. Оборотни носят изысканные наряды, чтобы подчеркнуть, как неприлично они богаты. Мы живем в такой же роскоши, как и наши предки. Но… и некоторыми современными удобствами мы не пренебрегаем. Водопровод и канализация появились в замке сразу же, когда нам стали доступны эти технологии – кстати, за много веков до того, как ими овладели люди. И кондиционирование воздуха тоже. – Она указывает рукой на скрытое вентиляционное отверстие в потолке, откуда дует легкий, но ледяной поток воздуха, будто кто-то дотрагивается до моих волос замерзшими пальцами, а затем распахивает шкаф.

Я хватаюсь руками за край кровати. И разрываю постельное белье когтем: единственным, который я пока не научилась контролировать.

Уна вздыхает, но я этого не слышу. Не могу слышать.

– Нет. – Все шелка и кружева в шкафу переливаются оттенками алого – кровавого красного. И тут же напоминают мне обо всех ужасных событиях последних дней. – Нет.

Уна поджимает губы:

– Дорогая моя, не вам решать – одеваться или нет. Вы не сможете пройти обряд в одних чулках.

Чем дольше она держит передо мной красное платье, тем чаще бьется мое сердце. У меня прорезается еще один коготь, и я на секунду задыхаюсь от внезапной боли. Уна опускает платье, ее руки дрожат.

– Вам нужно успокоиться.

Я сгибаюсь пополам. Обхватываю колени, чтобы найти опору. По спине бегут мурашки, потому что я уже знаю, что будет дальше. Кости скручиваются, словно вот-вот сломаются. О боги, о боги, о боги. Ванесса, держи себя в руках. Я стараюсь скрыть страх, горе, гнев и ярость, но в этой задаче слишком много звездочек. Сейчас мои чувства сильнее, чем в прошлой – человеческой – жизни. Они пожирают меня изнутри. Я не понимаю их. Я… их ненавижу. В моем горле зарождается угрожающее рычание.

Уна кладет руку мне на спину, и даже от легкого прикосновения я выгибаюсь дугой.

– Звезды небесные, – шепчет она. – Никто не способен превратиться дважды до Первого Обряда. Но вы…

Превратиться.

Неужели я превращаюсь?

– Любой другой цвет, – шепчу я дрожащими губами. – Пожалуйста. Я не могу надеть эти платья.

Метнувшись, как молния, Уна возвращается с темно-фиолетовым платьем, расшитым стразами в виде капель, которые струятся вниз от жесткого корсетного лифа до пышной шелковой юбки. Сливового оттенка. Под цвет моих глаз. Это заставляет меня думать о смерти. И о волках. Мои кошмарные когти разрывают постельное белье и матрас, пока я пытаюсь прийти в себя.

– Все остальные вещи в гардеробе красные, – говорит Уна. – К вашему цветотипу… Оттенки темно-красного и бордового выгодно подчеркивают бледность вашей кожи. Королева приказала своей личной портнихе сшить для вас платья. Она… предпочла бы не делать акцента на цвете ваших глаз, насколько это возможно.

Я бросаю взгляд на открытый шкаф и покачивающиеся на вешалках платья. Так много красного, что он может в любой момент хлынуть из шкафа кровавым водопадом. Меня пробирает дрожь отвращения.

– Выкиньте эти платья, – резко бросаю я.

Затем, резче, тверже, добавляю:

– Сожгите все. Не хочу этого видеть.

Уна соглашается со мной и выходит из комнаты.

Будто я сказала нечто само собой разумеющееся.

Я слежу за ней взглядом, так удивившись, что даже звериная ярость, пылающая внутри меня, угасает. Она делает всего несколько шагов. Проходит через картину и тут же возвращается. Но когда она появляется вновь – в руках у нее факел.

Что?

Она бросает его в открытый шкаф.

– Что вы делаете?

Я вскакиваю, спотыкаюсь и натыкаюсь на ветку дерева, когда вспыхивает огонь. Черт. Что мне делать? Что… что нам делать?

Уна не отрывает глаз от языков пламени, будто приросла к полу. Ее взгляд кажется пустым, лишь в зрачках отражаются клубы дыма и огня, пожирающего платье за платьем.