Читать книгу: «Этидорпа, или Край Земли»
Странная история таинственного существа и рассказ об удивительном путешествии как передано в манускрипте Ллевелину Друри который обещал его напечатать, но в конце концов ушел от ответственности что было продолжено Джоном Ури Ллойдом с множеством иллюстраций Августа Д. Кнаппа
Об этом переводе
Этот перевод книги «ЭТИДОРПА» на русский язык совершен впервые. Перевод сделан сотрудником Храма Человечества Николаем Бугаенко в 1998 г. с издания 1895 года, хранящегося в библиотеке Храма, и опубликован на вебсайте «Моя Шамбала» Сергеем Шпаковским в 2009 г. Это первая оригинальная публикация.
Разрешается делать копии и распространение этого перевода, с условием полного сохранения текста, указанием автора и года перевода, и ссылки на источник первой публикации на русском языке – вебсайт «Моя Шамбала» (http://www.myshambhala.com).
Сергей ШпаковскийРедактор и ведущий вебсайта «Моя Шамбала»
Приписка
Профессору В. Г. Венейблу, который просмотрел манускрипт этой книги, я остаюсь в неоплатном долгу за много ценных советов. Как критик, я не могу судить его слишком добродушно. Иллюстрации, за исключением механических и исторических, заключают в себе прекрасный рассказ без слов, благодаря восхитительному художественному пониманию и характерным деталям мистера Д. А. Кнаппа. Структурные недостатки, как и подборка слов и фраз, ломающие все правила композиции и даже то, что не было устранено заботами профессора Венейбла, я принимаю на свою ответственность целиком. Я также являюсь ответственным за многое, что, с одной стороны, могло бы быть включено, а с другой стороны, могло бы дать место идеям более близким эмпиризму, чем науке. За досаждение друзей проблемами, которые, по-видимому, ни в малейшей степени не интересуют людей моего положения и за дерзание мыслить, быть может, поверхностно, за пределами запретных зон науки, обязанной безответно тиглю и реторте, коим была отдана моя жизнь, и среди вопросов, в которых она стерлась, мне нет убедительного прощения. Я не буду к этому и стремиться.
Джон Ури Ллойд
«Этидорпа» как творение искусства (профессор С. В. Вильямс, Вайоминг, Огайо)
Если изящная статуя или величественный собор есть поэма в камне, то шедевром печатного искусства может быть названа поэма книгопечатания. Такой является «Этидорпа». В ее содержании, иллюстрациях, бумаге, печатной работе, переплете, есть совершенство красоты. Хотя в ее внешнем виде нет ничего броского, все указывает на хороший вкус. Простота ее точности, подобно привлекательной женщине, является великим очарованием. Элегантность не состоит в демонстрации, а достоинство – во внешнем блеске. Поэтому самая роскошная и ценная одежда может быть богата самой своей ясностью. Иллюстрации были нарисованы и запечатлены в этой книге выразительно, и они составляют 21 полную страницу, а полутоновые сокращения – свыше 30 полустраниц и текстуальных сокращений. Кроме того, есть две фотогравюры. Самое лучшее художественное мастерство было проявлено, чтобы их создать, да и печатанию уделялось много заботы, чтобы обеспечить восхитительнейший результат. Была использована только эмалированная бумага, и это делало страницы легкими для чтения и для просматривания – с широкими полями, позолоченным верхом, украшенными краями и четкими оттисками букв. Пиджак, или обложка, защищающая переплет, выполнена из тяжеловесной бумаги и несет на себе также оттиски, как и сама книга. Все вместе, как элегантный образец книгопечатания, является продвижением в торговле. Все почести – составителям, художникам, нарисовавшим и запечатлевшим иллюстрации; наборщику, установившему формы на фотопластины; прессовщику, отделывавшему листы и переплетчику, который собрал все листы вместе и переплел в этом томе.
Рецензии на книгу «Этидорпа»
Нынешнее время является веком ожидания, участия и пророчества, веком открытий, изобретений и производства, которые занимают внимание делового мира, поскольку оно спешит в своем самопознаваемом пути. Ибо в чуде, наступившем 10 дней назад, должно быть нечто поистине великое. Такой результат проявился в литературном мире в виде книги, озаглавленной «Этидорпа или край Земли», само название которой настолько поражает, что сразу же захватывает ваше внимание. Это самая выдающаяся книга. Она превосходит, по-моему убеждению, все, что было написано старшим Дюма или Жюль Верном. В то время, как моральная польза ее равна лучшему из того, что создал Гюго. Она привлекает мыслящего ученого не меньше, чем любителя увлекательного романа.
Б. О. Флауэр Издатель «Арены», Бостон
«Этидорпа или край Земли» является, во всех отношениях, достойнейшей презентацией оккультного учения под привлекательным видом повествования, которое когда-либо было написано. Ее автор, мистер Джон Ури Ллойд из Цинцинатти, как ученый и писатель на фармацевтические темы уже обладает не только национальной репутацией, но и по твердому убеждению его друзей он является продвинутым учеником тайноведения. Его книга написана восхитительно, а некоторые из ее пассажей являются поистине красноречивыми. Как, например, сделанное ударение на слово Афродита, чье имя, читаемое наоборот, является заглавием книги. Книга держит читателя в напряжении ситуациями и потрясающими феноменами, какие только могли когда-либо постичь воображение. Здесь нет смешивания опыта и иллюзии, которое часто бывает в работах менее информированных и совестливых писателей, пытающихся писать на подобные темы. Ему известно, где начертить линию и как впечатлить ее восприятие, особенно в четырех кошмарных главах, иллюстрирующих проклятие пьянства. «Этидорпа» будет оценена наилучшим образом теми, кто «путешествовал на Восток в поисках света и знаний».
«Нью Йорк Уорлд»
Книга повествует о путешествии, которое совершил пожилой человек под руководством загадочного существа во внутренность Земли. События этого путешествия оттеняют все, что было написано Жюль Верном в его лучшие дни. Но вероятно самой исключительной ее частью является то, что все в ней написанное опирается на научный базис. Доктор Ллойд, автор книги, есть один из самых глубоких исследователей. Он хорошо известен в качестве писателя по предметам, принадлежащим его профессии. А также как один из тех, кто вытерпел много страданий при изучении тайных наук. Книга приятна для чтения, временами немного избыточна, но полна информации… Читатели, кто убедится в ее достоверности, будут поистине очень счастливы.
«Кливленд Лидер»
Книга эта настолько одинока в литературе и обладает такой многосторонностью мысли или идеи, что при описании ее мы теряемся в сравнениях. По своему размаху она охватывает алхимию, химию, науку в целом, философию, метафизику, мораль, биологию, социологию, теософию, материализм и теизм – естественный и сверхъестественный. Почти невозможно описать жанр этой книги. Она реалистична по выражению и фантастична за пределами высочайших полетов воображения. Она превосходит «Грядущую расу» Бульвера Литтона (примечание переводчика: указанная книга рассказывает об удивительном путешествии одного человека вглубь Земли и его встречу с существами, живущими в ее недрах. Их духовно-интеллектуальное развитие намного выше нынешних рас, обитающих на поверхности планеты. В «Тайной Доктрине» Е. П. Блаватской эта книга неоднократно упоминается) и самую высшую фантазию Жюль Верна. Она равна Данте в своей живости и эксцентричности замысла. Вся ее тональность – возвышающая. Она поощряет мышление всего, что чисто и благородно. Она учит убеждению и вере в Бога и в священные понятия, и указывает на Божественное руководство вокруг всех трудов. Это аллегория жизни того, кто хочет отделить себя от принижающих влияний Земли и устремляется к чистому и благородному существованию, настолько же прекрасному, как и истинному при существующих условиях человеческой жизни, подобно «прогрессу пилигримов Баньяна» (примечание переводчика: движение в начале 20 века). Печаль, борьба с собой, физические тяготы, неописуемые искушения в присутствии и поддержке тех, кто помогает в их преодолении, часы мрака, ярмарка тщеславия и так далее – все там есть.
«Чикаго Медикал Таймс»
«Этидорпа или край Земли» не похожа ни на одну книгу. Очарование приключения, вдохновение романа, стимулирующий удар противоречивости, увлекательное исполнение научной истины, пыл морального энтузиазма – все это обнаруживается на ее страницах. Книга может быть отнесена к разряду философского повествования, содержащего много точной научной достоверности, множество смелых теорий и гениальных рассуждений о природе и судьбе человека. Оккультный и эзотерический характер дискуссий дает им странные очарования. Вряд ли мы можем классифицировать этот труд согласно ординарным правилам, настолько он необычен по форме, содержанию и смыслу, настолько беспорядочен по тематике, своеобразен в обращении к рассудку, религии и моральности. Прямое учение книги, поскольку оно нацелено на то, чтобы повлиять на поведение человека, является всегда чистым и божественным.
Доктор Венейбл
Никто, кроме профессора Ллойда, не смог бы написать главу «Пища человека». Никто не знает и не думает о таких предметах подобным образом. Описание «старого человека», описание «духа камня», «духа растений» и, наконец, «человеческого духа» необыкновенно изящно. Но те, кто слушал лекции профессора Ллойда, везде улавливают его импульс. Единственное сожаление при чтении этой захватывающей книги заключается в том, что она заканчивается неожиданно, потому что конец Земли приходит без катастрофы. Она должна бы быть на сотни страниц длиннее… Читатель жаждет большего и… задумчиво закрывает книгу.
«Эклектик Медикал Джорнэл»
Предисловие к книге «Этидорпа»
Книги являются надгробными камнями, сделанными живыми для живых. Они предназначены скорее для того, чтобы лишь напомнить нам о мертвых. Предисловие подобно эпитафии. Оно представляется бесполезным, для того чтобы «вымолить приходящую дань» мимолетного интереса. Ни один человек не обольщается ни «могильной надписью», ни предисловием, пока оно не будет сопровождено невыразимым очарованием. В некотором смысле библиотеки представляют из себя кладбище, а ряды молчаливых томов, со своими туманными заглавиями, предполагают надгробные плиты, многие из которых, увы, не более чем пустые надгробия. Современная книга, независимо от того, насколько талантлив автор, несет в себе его близкую персональность, с которой часто могут обращаться пренебрежительно или даже с презрением. Но громкость старого века требует некоторого почитания пергаментно переплетенного или сделанного из свиной кожи издания, либо старинной желтой парчи двух- трех- пятисотлетней давности, независимо от его содержания. Оно запечатлевает единое с неописуемым ощущением чувство, близкое к благоговению и преклонению – так действует пшеница из египетских гробниц, даже если это всего лишь пшеница. Мы берем такое издание с полки осторожно, а кладем обратно мягко. В то время как с продукцией современных писателей обращаются фамильярно, пока живущие толкают еще живых людей к тем авторам, которые давно мертвы, прикоснулись подобно тем, кого схватили рукой из невидимого мира. Читатель чувствует, что призрак формы противостоит его собственной и спектральные глаза сканируют страницы, как только он их переворачивает.
Суровое лицо персонажа, чье подобие оформляет заглавный лист пожелтевшего тома в моей руке, говорит о себе по прошествии двух веков и приказывает мне быть настороже. Титульная страница, красная от почитания, большой фолиант, поставлен обратно на место с заботой, так что почти суеверное ощущение побуждает меня быть осторожным и не причинять обиды. Пусть будут осторожны те, кто берет на себя смелость критиковать интеллектуальные труды таких авторов.
Находясь в библиотеке античности чувствуется тень кладбища. Каждый тон прибавляет угнетение, каждый старый фолиант проявляет воздействие своего духа на очевидца. Так разве эти старые книги не являются духами? Земная гибель покрывает разум так же, как тело своего обитателя. И хотя только сильное воображение может допустить, что дух обитает вокруг и задерживается у неодушевленной глины, здесь каждое название является голосом, который говорит так, как будто сердце его создателя все еще бьется, а умственная суть мертвого писателя покрывает живущего читателя. Снимаю с полки покрытый пергаментом фолиант – он был написан в одном из столетий далекого прошлого. Приятное лицо его создателя настолько свежее, как будто вчера напечатанное, улыбается вам с восхитительной обложки, покрытой гравированной пластиной меди. Без слов разум автора возвышается перед вами. Этот человек не умер, а приятели его живы. Повернитесь к полкам – перед каждой книгой стоит дух-хранитель, вместе они формируют призрачную армию, которая не видима смертным, она окружает зрителя.
А! Это античная библиотека не то, что церковное кладбище – здесь одни могилы мертвых, а она является мансардой для живых. Ее альковы это места свиданий стихийных теней. Мысли прошлого приобретают очертание и живут в этой атмосфере. Кто может сказать, что такие неосязаемые пульсации, за пределами достижения физики и химии, не являются ни чем иным, как эфирными семенами разума, которые хотя и не видимы, но все же в живом мозгу раскрыты до такой атмосферы, как эта. И формулируют эмбрионные мысли-выражения, направленные на то, чтобы стать энергетическими разумными силами. Я сижу в такой таинственной библиотеке и размышляю. Тени суровых авторов шепчут мне на ухо, скелетные формы противостоят моим собственным, а призраки владеют мрачными альковами библиотеки, которую я создаю.
С целью, которая переносит в будущее часть мысленного потока из прошлого, были собраны древние библиотеки многих народов, а покупки делались на каждом книжном рынке во всем мире.
Эти книги окружают меня. Естественно, что многие личности стали заинтересованы в таком развитии и, считая это достойным, они объединялись для дальнейших проектов, потому что целью не является личное достижение. Поэтому нет ничего необычного в том, что прибывали коробки со старыми химическими или фармацевтическими книгами грузовыми судами или экспресс-почтой, без малейшей информации о посылающем. Почта доставляет еще не вышедшие в печать манускрипты, таинственные памфлеты без вступительного слова. Они приходят без извещения. Авторы или посылатели осознают, что в этой уникальной библиотеке остается вакантное место, если отсутствует какой-либо труд по соответствующему предмету.
И мыслящие люди мира объединяют свои усилия, чтобы заполнить такие вакансии. В отношении античной библиотеки, которая вызвала такие размышления, сказано достаточно, и моя личность не интересует читателя. Так же как и я, он теперь может формулировать заключения по поводу происхождения манускрипта, о котором пойдет речь, если его вообще интересуют предметы таинственные или исторические, и мое отношение к нему не имеет большого значения. Не важно, передал ли мистер Друри лично этот странный документ или послал его обычной, или экспресс-почтой; был ли он незаметно вложен в коробку с книгами из-за границы или был написан моей рукой; стоял ли я лицом к лицу с мистером Друри в тени этой комнаты или имею лишь умозрительное представление о его облике, были ли нарисованы воображением художника живые подобия некоторых персонажей книги, которую предстоит прочесть, или были даны факсимиле настоящих из достоверного источника. Вполне достаточным будет сказать, что манускрипт этой книги был в моем распоряжении в течение 7 лет и теперь губы мои должны быть склеены печатью молчания в отношении всего, что случилось помимо того, о чем было запечатлено в манускрипте. И хотя я не могу отрицать, что колебался по поводу линии своего поведения эти семь лет, я не раз собирался спрятать эти гипнотизирующие листки, спрятать их среди окружающих меня книг, позволить им спать до тех пор, пока случай не привлечет внимания к ним будущего исследователя.
Эти мысли усиливаются передо мной в этот мрачный день декабря 1894 года. Выкроив момент времени от неотложной работы, я сижу среди старых книг, посвященных знанию мудрости, снова изучаю уникальный манускрипт и размышляю над этим. Я снова колеблюсь, поступить так или не поступить? Но долг есть долг. Быть может, таинственная часть предмета прояснится для меня лишь тогда, когда мои собственные слова-мысли найдут успокоение среди этих бесподобных реликтов прошлого, когда написанные мною книги станут компаньонами древних работ. Ведь тогда я смогу заявить о своем праве на мое отношение к теням, которые появляются и исчезают, и смогу потребовать от них – духов библиотеки – вступить в общение с тенью, которая хранит книгу, содержащую это предисловие.
Джон Ури Ллойд
Пролог
Меня звали Йоханнесом Левелином Лонголином Друри. Мне дали имя Левелин по желанию матери, из уважения к ее отцу, доктору Эвану Левелину, ученому и теоретическому философу, хорошо известному пытливым студентам как автор разных редких трудов по оккультным предметам. Другие имена также являются наследственными. Но когда я достиг возраста признания, они естественным образом стали ненужны, так что я убрал первое и третье имя, а оставил лишь второе, христианское. И хотя читающий эти строки может вспоминать это фамильное имя меньше, чем другие у иных личностей, мне оно все еще нравится, потому что это было любимое имя моей матери, которая всегда полностью использовала его, а мир однако стал применять Лью вместо Левелин, к большому огорчению моей матери, которая чувствовала себя обиженной. После ее смерти я решил переехать в западный город и сделал я это из уважения к ее памяти. А также я решил отобрать и переставить буквы моих имен, чтобы построить из них три короткие сжатые слова, применяя их лишь для себя в качестве похожих на мое прошлое имя. С этого времени директория Цинцинатти не отмечает моего самопобранного имени, которое я выносил на публику по некоторым причинам. Для читателя мое имя Левелин Друри. Мог бы добавить, что предки мои были среди ранних поселенцев того, что сейчас называется городом Нью Йорк и были прямыми потомками первых валлийских королей, но эти вопросы мало интересны читателю и не ради них я теперь решил писать. Опуская эти параграфы моим делом является просто обеспечить читателя такими и только такими фактами, которые могли бы его убедить в моей искренности и ответственности, чтобы он мог читать с правильным пониманием те выдающиеся заявления, которые воспоследуют в следующих главах.
История, которую я собираюсь рассказать – самая достоверная, некоторые ее части очень странные, если не сказать сказочные. Но я прошу прочитать повествование не ради одной необычности. Иначе это было бы простой тривиальностью. То, что изложено здесь, случилось именно так, как записано. Но я не собираюсь пытаться объяснять вещи, которые даже для меня самого являются загадочными. Дадим же строгому читателю прочитать эту историю, о которой я рассказал и узнать из нее то, что он может узнать. Либо пусть он пропустит страницу непрочитанной – я не буду настаивать или призывать его дальнейшее внимание. Единственное если он все же будет читать, я прошу его это делать с открытым сознанием, без предубеждения или предпочтения.
Кем или чем являюсь я в качестве участника событий этой книги не имеет большого значения. Я упомянул свою историю лишь ради искренности и честности. Мне нечего получать издавая этот том. Я также не ищу похвалы, не избегаю цензуры. Моя цель – сказать правду.
В начале 50-х годов я поселился в Куинсити. И хотя я был очень молодым я нашел работу, которую мой друг добился для меня в одной мануфактурной фирме, занимающейся бизнесом на высоком уровне. Мои обязанности варьировались и были своеобразными – такого плана, что загружали тело и ум до самой крайней степени. И в течение нескольких лет я работал в самых точных деталях бизнеса. Кроме труда, который я выполнял согласно своему занятию с его многоцелевыми и разнообразными усложнениями, я добровольно брал на себя другие задачи, которыми занимался частным образом в своих аппартаментах бакалавра. Унаследованная любовь к книгам по тайным или оккультными предметам, отчасти быть может в результате кровного родства с доктором Эваном Левелином побудила меня собрать уникальную библиотеку, главным образом по мистическим предметам, от которой я извлекал самую утонченную радость. Моя работа и профессиональные обязанности днем и ночные занятия сделали мою жизнь заполненной.
В разгар своей работы и чтения я столкнулся с человеком, чья странная история является сутью последующего рассказа. Я могу принять в нем участие сказав, что упомянутый манускрипт касается меня лишь случайно, и если бы было возможно, я бы прервал в нем участие. Он повествует слово в слово о физических, ментальных и моральных приключениях того, чья жизненная история неожиданно обратила на себя мое внимание, и также неожиданно прервалась. Превратности его души и тела, обстоятельства побудили меня изучить их и сделать достоянием публики.
Глава 1
Никогда не одинок так, как одинок
Мне предстоит рассказать о первой серии удивительных событий, случившихся более чем 30 лет тому назад. Точную дату я не могу вспомнить, но это было в ноябре. И для тех, кто близко знаком с погодой в ноябре в долине Огайо нужно сказать, что месяц этот один из неожиданных, т. е. он склонен к тому, чтобы принести любую разновидность погоды – от восхитительно мечтательных дней индейского лета, которые задерживаются до поздней осени до комбинации дождя, града, снега или дождя со снегом – короче говоря, атмосферные условия достаточно экстравагантные, чтобы развить манию самоубийства в каждом, кто хоть в малейшей степени восприимчив к таким влияниям. Хотя в основном этот месяц почти такой же, как и в близлежащей местности, показывая скучные серые тона неба, обильные дожди, заливающие людей и землю, холодные с порывами ветры, пронизывающие до костного мозга – всегда с уверенностью можно, с большей или меньшей вероятностью, рассчитывать на неожиданность в течение всего месяца.
Тот особенный день, который возвестил о событии, о котором вскоре пойдет речь, был один из таких возможных неоднородных дней, представлявших сочетание солнца, ливня и снега с ветрами, огласившими все изменения от аромата до грозы, теплого утреннего воздуха и вечернего коченеющего холода. Каждое утро начинается благоприятно и солнечно. Позже появляются легкие дожди, внезапно сменяющиеся порывистыми ветрами на ослепительный дождь со снегом, пока не обнаружатся к середине полудня четыре ветра и все стихии, перемешанные в дикой оргии в столкновениях и грохоте, подобно большому органу со всеми регистрами и всем штормовым дьяволом, вытанцовывающих вокруг клавиатуры. Наступление сумерек принесло некоторое подобие порядка в звучащем хаосе, но дикая музыка типичного ноябрьского дня все еще продолжалась в полном сопровождении суровости, мрачности и одиночества.
Тысячи дымовых труб весь день выпускающих облака темной битумной сажи и копоти, покрыли город пресловутым покровом, который переносили туда и сюда ветры в своем соревновании. Но устав как следует, они успокоились, и дымная петля осела внезапно на дома и улицы, забирая город в свое владение, способствуя меланхолическому несчастью тех из обитателей, кто должен был находиться за дверями. Чрез этот смог красное солнце, которое стало видимым, направило свой ход в проявленное обескураживание. И торопливые сумерки вскоре уступили место черноте тьмы. Царила ночь.
Тридцать лет назад электрическое освещение было не в моде, и система уличных фонарей была гораздо менее развитой, чем теперь, хотя газ, горевший в них, возможно, был не хуже. Фонари стояли намного реже и с большим расстоянием друг от друга, и свет, который они испускали, имел слабый и болезненный оттенок, и совершенно не доходил до влажной и пасмурной атмосферы. Так что ночь была достаточно мрачной, лишь немногих прохожих было видно на улице, когда они проходили прямо под фонарями или напротив освещенных окон. В иное время кажется, что движущиеся тени идут по черной земле.
Так как я буду заметен на этих страницах, то может быть подходяще сказать, что я очень подвержен влияниям в атмосфере. Среди моих друзей я фигурирую как человек молчаливого характера. Временами я бываю угрюм, хотя и пытаюсь это скрыть от других. Временами я фантазирую, что должно быть я родился под планетой Сатурн, поэтому нахожу, что неприятно подвержен настроениям, приписывая это депрессирующей планете, особенно во время своих неприветливых фаз, так как вынужден с сожалением заявить, что не нахожу уместного восторга в ее более ранних аспектах. Особенно не нравится мне ветреная погода. Эту нелюбовь я обнаруживаю растущей с годами, пока она не развилась почти до антипатии и страха. В тот день мои настроения менялись вместе с погодой. Порывистость ветров нашла себе дорогу к моим чувствам, а мрачный оттенок туч – к моим размышлениям. Как и стихии, я был обеспокоен, мною владело глубокое чувство неудовлетворения собой и чем-то еще. Ни в одном месте или положении я не находил для себя удовлетворение. Чтение было противно, равно как и письменный труд, но мне пришло в голову, что короткая прогулка на несколько кварталов могла бы принести облегчение. Окутавшись в плащ и надев меховую шапку, я вышел на улицу, только чтобы выйти на ветреный и сырой воздух. И впав в еще большее раздражение, я сдался. Вернувшись домой, я расположился напротив огня, полыхающего в камине. Задернув все занавески и закрыв все двери, я твердо решил освободиться от самого себя, прибегнув к забвению мысли, мечтаниям или снам. Уснуть было невозможно, и я уныло сел в легкое кресло, отмечая каждые 15 минут удары на часах шпиля собора Святого Петра в нескольких кварталах отсюда.
В 9 часов прозвучала песня серебряным голосом «Дом, милый дом». 10, затем 11 ударов тяжеловесного звона, которые отбивали часы, подняли во мне энергичные усилия вытряхнуть чувства уныния, беспокойства и взволнованности, которые в сочетании породили состояние ментальной и физической никчемности, теперь уже невыносимой. Поднявшись внезапно с кресла, механически и без всякого усилия, я подошел к книжной полке, схватил наугад том, снова уселся перед огнем и открыл книгу. Это оказался странный, заброшенный том под названием «Словарь Рили латинских цитат». На мгновение из книги на меня взглянула сознательная двойственность существования. Имела ли эта старинная книга некую месмерическую силу? Мне показалось, что я имею две личности, и я громко сказал, как бы обращаясь к своему двойнику: «Если я не могу успокоить тебя, взволнованный дух, то я в состоянии, по меньшей мере, адаптироваться к твоему положению. Я буду читать эту книгу поэтапно от низа к верху или наоборот, если это необходимо. И если это не будет менять предмет достаточно часто, я попытаюсь читать „Словарь Вебстера“». Открыв механически книгу на странице 297, я бросил взгляд на нижнюю строчку и прочитал: «Nunquam minus solus quam, cum solus» (Никогда не одинок так, как одинок). Эти слова сразу же приковали к себе мои мысли, так как по какой-то необыкновенной случайности они подходили к моему настроению. Был ли это или не был некий сознающий невидимый разум, побудивший меня избрать ту страницу и заметить это высказывание?
Снова подобно вспышке пришло осознание двойственности, и я начал спорить со своим другим «я»: «Это сущий вздор». Я громко вскликнул: «Даже если это и сказал Цицерон, это высказывание стоит на том же уровне с другими бредовыми высказываниями, которые отравили существование современной молодежи обманчивыми мыслями. Знаете ли Вы, господин Цицерон, что это утверждение не звучит? Что недостойно занимать позицию, которой Вы придерживаетесь в истории как мыслитель и философ? Что она противоречива в себе самой? Ведь если человек одинок, то он одинок. Разве это не решено?»
Задумавшись в таком духе на несколько мгновений, я затем заключил вслух: «Нет, не получается, не получается. Если одинок – а слово есть Абсолют – то он один, изолирован, одним словом – одинок. И никаким иным образом это не предполагает возможность присутствия кого-то еще. Я одинок и все же Вы говорите многими словами то, что я никогда не был так одинок, как в это мгновение». Я произнес эти слова не без некоторого недоброго предчувствия, потому что странное сознание моей собственной двойственности росло сильнее. Я не мог отбросить ощущение того, что сейчас в комнате присутствовали два моих «я» и я не был настолько одинок, как стремился бы в этом убедить самого себя.
Это чувство угнетало меня как кошмар, я должен его отбросить. И поднявшись, я бросил книгу на стол и воскликнул: «Что за глупости! Я положительно один и в комнате нет ни одной живой сущности видимой или невидимой». Я колебался, когда говорил, ибо страшное неопределенное ощущение, что я был не один, стало почти убеждением, но звук моего голоса придавал мне храбрости. Я решил обсуждать тему и с полной силой в голосе заметил: «Конечно, я один. Я знаю, что я есть. Держу пари на все, чем обладаю, даже душой, что я один». Я стоял, повернувшись лицом к затухающим красным уголькам огня, которые я пренебрег поддержать, произнеся эти слова, чтобы установить противоречие ради всего, что связано с одной личностью моего двойного «я». Но другое «эго» как будто с силой не согласилось, когда мягкий четкий голос прозвучал в мое ухо:
«Вы проиграли Ваше пари. Вы не одни».
Мгновенно я повернулся по направлению звука, и к моему изумлению увидел беловолосого человека, сидевшего в противоположной стороне комнаты и пристально смотрящего на меня, с предельным самообладанием. Я не трус и не тот, кто верит в привидения или духов, и все же его взгляд превратил меня в лед на том месте, где я стоял. Это не было сверхъестественным появлением. Наоборот – обыкновенный человек из плоти и крови. Однако приключения дня, погода, кошмарная суровая ночь – все это способствовало крайнему напряжению моих нервов, и я задрожал с головы до ног. Заметив это, пришелец мягко сказал: «Успокойтесь, мой дорогой сэр. Вам нечего бояться. Сядьте». Я послушался его механически и, достигнув на какое-то время подобия самообладания, принялся мысленно изучать моего посетителя. Кто он? Что он такое? Как он вошел, что я его не заметил? И почему? Какое у него ко мне дело? Все эти вопросы быстро промелькнули в моем уме и так же быстро погасли, без ответа.
Пришелец спокойно уставился на меня, с приятным взглядом, как будто ожидая от меня некоего заключения в отношении самого себя. Наконец я предположил: «Это маньяк, который нашел себе дорогу посредством методов, свойственных психическому больному и моя личная безопасность требует того, чтобы я вел себя с ним осторожно».
«Очень хорошо» – заметил он, как будто читая мои мысли: «Так хорошо думать, как ни о чем более».
«Но почему Вы здесь, что Вам нужно?» – спросил я.
«Вы держали пари и проиграли» – сказал он. «Вы совершили действия, сделав положительное утверждение, касаясь предмета, о котором Вы ничего не знаете – самая повсеместная, между прочим, ошибка части человечества, в отношении которой я желаю, прежде всего, поставить вас на место».
Ироническое хладнокровие, с которым он сказал это, спровоцировало меня, и я поспешно ответил: «Вы наглы. И я должен просить Вас немедленно покинуть мой дом».
«Очень хорошо» – сказал он. «Но если Вы настаиваете на этом, то я, от имени Цицерона, должен потребовать от Вас ставку Вашего добровольного пари, что означает, что я должен, прежде всего, естественным, либо насильственным образом, освободить Вашу душу от Вашего тела». Сказав это, он поднялся, вынул из внутреннего кармана длинный острый нож, лезвие которого трепетно сверкнуло, как только он положил его на стол. Пододвинув кресло так, чтобы было легко добраться до сверкающего оружия, он сел и снова посмотрел на меня с таким же спокойным самообладанием, которое я заметил, и которое быстро рассеивало мое первое впечатление в отношении его сумасшествия.
По правде говоря, я не был готов к такой страшной акции. Я вообще не был готов к чему бы то ни было. Мой ум был сконфужен всем этим ночным происшествием. Я был не в состоянии ясно и последовательно мыслить или даже удовлетвориться тем, что я все же мыслил, если я вообще мыслил.
Ощущение страха, однако, быстро покидало меня. В совершенной легкости манеры моего непрошенного гостя было что-то успокаивающее – мягкий, хотя и испытывающий взгляд его глаз, которые были прекрасны в своем выражении. Я начал изучать его внешний вид, и он меня благоприятно впечатлил. И все же этот человек был необыкновенный. Он был около 6 футов роста, совершенно строен, хорошо сложен, не склонен ни к полноте, ни к худобе. Но голова его была предметом, от которого я не мог оторвать своих глаз – вне сомнения, такую голову я никогда не видел раньше на плечах смертного человека. Подбородок, как он был виден через его серебряную бороду, оказался круглым и хорошо развитым. Прямой рот с приятно очерченными линиями вокруг него, квадратные скулы, указывающие на решительность. Глубоко посаженные глаза, изогнутые дугой, с густыми надбровьями, увенчанными настолько огромным лбом, что это казалось почти деформацией. Тем не менее, он не производил неприятного впечатления. Это был лоб ищущего, абсолютного мыслителя, глубокого исследователя. Его нос был склонен к орлиному и выглядел вполне большим. Контур головы и лица произвели на меня впечатления, указывающие на человека знания – того, кто отдал всю свою жизнь опытному и теоретическому мышлению. Его голос был мягок, четок и ясен, всегда приятно модулируем и легок, никогда, ни в малейшей степени, ни громок, ни неприятен. Я должен не забыть упомянуть об одной выдающейся его черте – волосах. Они были длинными, достающими ему до плеч, в то же время тонкими и скудными наверху его головы. Борода его была необычайной длины, ниспускающаяся почти до пояса. Его волосы, брови и борода все были удивительной белизны чистоты. Почти прозрачная серебряная белизна казалась аурическим лоском при свете газового фонаря. Как особенно удивительное, потрясло меня то, что кожа его выглядела такой же мягкой и гладкой, как у ребенка, на ней не было и следа порока. Возраст его представлялся загадкой, которую невозможно было разгадать. Если сбросить его вид волос или изменить их цвет, ему могло бы быть 25, а если добавить немного морщин, то он выглядел бы на 90. Если посмотреть на все в целом, то я не видел никого, похожего на него, даже ничего близко напоминающего этого человека. И на мгновение, в моем сознании промелькнула мысль, что он не был человеком Земли, а принадлежал к одной из иных планет.
Я представляю, что он, наверное, читал мои впечатления о себе, так как эти идеи сами принимали форму в моем мозгу. А он спокойно ждал, когда я достигну самообладания, которое позволило бы ему изложить цель своего прихода.
Он первым нарушил молчание: «Я вижу, что Вы не расположены оплатить Ваше пари больше, чем мне надлежит забрать. Так что не будем об этом спорить. Допускаю, что мое появление сегодняшней ночью было неожиданным, но Вы не можете отрицать, что сами вызвали мое появление». «Ваша память виновата – продолжил он – если Вы не можете вспомнить того, что произошло за прошедший день. Разве Вы не пытались заинтересоваться мудростью современной книги, установить разум в направлении истории, химии, ботаники, поэзии и общей литературы? И провалившись на всем этом, разве не Вы вызвали невольно Цицерона к практической демонстрации его выражения, которое пережило века? И разве не Ваша свободная воля поставила пари, которое, как почитатель Цицерона, я волен принять?» На все это я мог лишь молчаливо согласиться. «Очень хорошо. Не будем следовать дольше этой теме, поскольку она не имеет отношения к моему делу, которое состоит в ознакомлении Вас с необычайно интересным рассказом, но на определенных условиях. Если Вы их выполните, то сослужите добрую службу не только себе самому, но и мне».
«Назовите, пожалуйста, условия», – сказал я.
«Они достаточно простые – ответил он – рассказ, о котором я говорю, запечатлен в манускрипте. Я представлю его в ближайшем будущем. Я могу сам прочесть Вам его в слух, либо дам Вам прочитать его самому – по Вашему выбору. Далее мое желание состоит в том, чтобы во время чтения Вы выдвигали любое возражение или вопрос, который Вы сочтете уместным. Это чтение займет много вечеров и при необходимости я буду часто к Вам приходить. Когда чтение будет закончено, мы надежно запечатаем пакет, и я оставлю его Вам навсегда. Затем, Вы будете хранить манускрипт в безопасном месте в течение 30 лет. По окончании этого периода я хочу, чтобы Вы опубликовали эту историю для всего мира».
«Ваши условия представляются легкими, – сказал я после некоторой паузы, – они действительно очень простые».
«Так Вы принимаете их? – спросил он».
Я колебался, так как перспектива отдать себя на ряд интервью с этим необыкновенным и таинственным персонажем показалась мне требующей рассмотрения. Он явно прочёл мои мысли, потому что поднявшись с кресла, внезапно сказал: «Дайте мне ответ сейчас же».
Не вдаваясь в обсуждения, ответил: «Я принимаю, но с условиями».
«Назовите Ваши условия, – ответил гость».
«Я опубликую этот труд или передам его для публикации другому человеку».
«Хорошо, – сказал он, – до скорой встречи». С вежливым поклоном, повернувшись к двери, которую я раньше запер на замок, он мягко ее открыл и с тихим «спокойной ночи» исчез в прихожей.
Я посмотрел ему вслед, не зная, что и думать, но резкий импульс заставил меня взглянуть на стол. Я увидел, что он забыл свой нож. С намерением вернуть его я приблизился, чтобы поднять его, но не успели мои пальцы прикоснуться к ножу, как внезапный холод потряс мои нервы. Это было не как электрический шок, а скорее как ощущение крайнего холода, мгновенно пробежавшего по телу.
Бросившись в прихожую, чтобы спуститься со ступенек, я позвал таинственное существо: «Вы забыли свой нож». Но за слабым эхом своего голоса я не услышал ни звука. Фантом ушел. Я стоял на лестнице, оставив открытой дверь. Уличный фонарь излучал неясный свет напротив дома. Я вышел и прислушался, но не было слышно ни одного звука, если исключить биение моего сердца, которое так сильно стучало, что мне казалось, будто я его слышу. На пустынных улицах не было слышно эха ни одного шага. Все было тихо, как на кладбище. Я мягко закрыл дверь, запер ее на замок и на цыпочках вернулся в свою комнату, в изнеможении повалившись в кресло. Я был более чем истощен. Я дрожал с головы до ног и не от холода, но от страшного нервного потрясения, которое самым интенсивным образом отражалось на позвоночнике и казалось вспыхивающим вверх и вниз по спине, вибрируя как лихорадочный пульс. Эта активная боль сменилась чувством замороженного оцепенения. Не знаю, как долго я сидел, пытаясь успокоить себя и сдержанно подумать о ночном происшествии. Постепенно я восстановил свои нормальные ощущения и, направив свою волю по каналу трезвого размышления, я сказал самому себе: «Не может быть никакой ошибки в отношении его посещения, ибо нож, как свидетель факта, здесь. Это безусловно, и я обеспечу свидетельство всех событий». С таким размышлением я повернулся к столу, но к своему изумлению обнаружил, что нож исчез. Одного этого чуда было достаточно, чтобы начали выступать из каждой поры кожи холодные капли пота. Мой мозг пришел в смятение и, зашатавшись в кресле, я закрыл лицо руками. Не помню, как долго я сидел в таком положении. Знаю только, что начал сомневаться в своем психическом здоровье и подумал, не этим ли путем люди сходят с ума. Не мои ли это особые привычки к изоляции, нерегулярному и интенсивному обучению, безответственному проживанию, вдохновили к такой выбивающей из седла причине? Конечно, были все основания так полагать, и, тем не менее, я все-таки был способен думать трезво и уверенно держаться единой линии мысли. Я рассудил, что психические больные не могут это делать, и постепенно страх и возбуждение ушли. Когда я стал более спокоен и собран, мой здравый смысл подсказал: «ложись в постель, спи столько, сколько сможешь, смежи веки свои, а когда проснешься отдохнувшим, подумай на досуге обо всем случившемся». Я поднялся, оставил ставни открытыми и обнаружил, что уже рассветает. Постепенно раздевшись, я лег в постель, закрыл глаза, туманно осознавая некую успокаивающую опеку. Может быть оттого, что я был физически опустошен, я вскоре потерялся в забвении сна.
Я не спал – по крайней мере, я не смог бы вспомнить свой сон, если он у меня был. Но я помню, что кто-то постучался десять раз в мою дверь, и этот стук показался мне очень громким. Эти десять ударов я считал в полусознательном состоянии. Я лежал очень тихо все время и собираясь с мыслями, отмечаю различные предметы в комнате, пока глаз не уловил ход стрелок французских часов на камине. Было несколько минут одиннадцатого и удары, которые я слышал, оказались боем молотка в гонг часов. Солнце сияло в комнате, которая была довольно холодная. Я поднялся, быстро оделся и после того, как ополоснул лицо и руки в ледяной воде, почувствовал себя значительно посвежевшим.
Перед тем, как идти к завтраку, осматривая комнату в поисках вещей, которые хотел с собой взять, я заметил на столе длинный белый волос. Это, в самом деле, был сюрприз. Ведь я почти решил, что мое приключение прошлой ночью было некоторого рода возбуждающим ночным кошмаром, результатом перегрузки мозга и ослабления тела. Но здесь было очевидное доказательство обратного, заверение того, что мой таинственный посетитель не был фантазией или сном, а его прощальные слова: – «до скорой встречи» – повторились с необыкновенным эффектом. Он встретится со мной снова, очень хорошо. Я сохраню доказательства его посещения для будущего применения. Я свернул деликатный волос в маленькую спираль, завернул его аккуратно в клочок бумаги и заложил за обложку моей карманной книжки. Хотя и не без опасения того, что он тоже мог так же исчезнуть, как и нож.
Странное происшествие той ночи оказало на меня благотворное воздействие. Я стал более регулярен в своих привычках. Достаточно спал, делал зарядку, стал более методичен в своих способах обучения и рассуждения. За короткое время я обнаружил, что поправился сильно во всех отношениях – умственно и физически.
Дни перешли в недели, недели в месяцы. И хотя очертание фигуры беловолосого пришельца редко оставляли мой ум, он больше не приходил.
Глава 2
Дружеское совещание
При нашей нынешней цивилизации редко найдешь человека, который живет одиноко. Это замечание не относится к отшельникам или личностям ненормальным, с искаженными умственными наклонностями, а к большинству человечества, живущему и активно передвигающемуся среди своих собратьев, и занятому обычными человеческими делами. Каждый человек должен иметь, по меньшей мере, одно доверенное лицо. Это будет либо его собственный домовладелец, либо кто-то из круга близких друзей. Могут быть редкие исключения среди людей – гениев политического, военного искусства или торгового дела. Но даже в этих случаях сомнительно, чтобы они держали свои мысли в себе, герметично закрытыми от своих приятелей. Как преобладающее правило, любая жена или близкий друг делятся внутренними мыслями, даже когда таинственность кажется незаменимым элементом успеха. Тенденция к свободному взаимообмену идеями и опытом почти универсальна. А инстинкт подсказывает природному человеку облегчить бремя своей самой сокровенной мысли, когда для открытия приходит надлежащее доверенное лицо и надлежащее время.
В течение месяцев я держал в себе события, о которых рассказал в предыдущей главе. И это по нескольким причинам: во-первых, страх бессмысленности, которая последовала за фантастическим происшествием и возможно подозрение в моей психической нормальности, которое могло стать результатом рассказа. Во-вторых, очень веские сомнения в реальности моих происшествий. Но мало-помалу, уверенность в самом себе была восстановлена. Как только я поразмыслил над этим и вновь убедился в реальности происшедшего со мной при случайном наблюдении серебряного волоса, который я свернул в моей карманной книжке. Сначала я ожидал, что он исчезнет так же, как и нож странника. На меня находило чувство, что я должен увидеть моего посетителя снова в ближайшие дни. Я сопротивлялся этому впечатлению, ибо это было скорее чувство идеи, чем мысли. Но неопределенное ожидание росло, несмотря на меня самого, пока, в конце концов, оно не стало убеждением, которое не могли поколебать никакая логика или аргумент. Достаточно любопытно, что первоначальный инцидент растворился в прошлом, а эта новая идея вышла на передний план и я начал в уме обсуждать другую беседу. Временами, сидя в одиночестве после ночи, я чувствовал, что за мной наблюдали невидимые глаза. Эти глаза не давали мне покоя. Я был морально уверен в присутствии кого-то другого в комнате. Ощущение было поначалу неприятным и, с частичным успехом, я пытался отбросить его. Но только на короткое время я смог отогнать навязчивую идею. И так как мысль обретала форму, невидимое присутствие становилось более актуальным для сознания. Я надеялся, что пришелец выполнит свои прощальные слова «до скорой встречи».
В одном я нашел решение – по крайней мере, я стал лучше информирован по предмету галлюцинаций и явлений, и меня бы не застали врасплох, как это случилось раньше. В конце концов, я решил довериться моему другу, профессору Чикирингу, спокойному, вдумчивому человеку многих достоинств, проштудировавшему огромное количество книг по разной тематике. Особенно из области чудесного.
Так, после предварительного согласования встречи, я пришел к профессору и поведал ему свою историю, со всеми подробностями. Он терпеливо выслушал весь рассказ, а когда я закончил, прозаическим образом уверил меня, что такие галлюцинации никоим образом не являются редкими. Его замечание было провоцирующим, чего я не ожидал из того терпеливого интереса, который он показал, пока я рассказывал свою историю. Так что весь вопрос был снят таким вот образом. С некоторой теплотой я сказал:
«Но это не было галлюцинацией. Сначала я пытался убедить себя, что это было иллюзией. Но чем больше я думал о происшедшим, тем более реальным оно становилось для меня».
«Вероятно, Вы спали, – предположил профессор».
«Нет, – ответил я. – Я пробовал эту гипотезу, и она не действует. Многое делает такой взгляд несостоятельным».
«Не будьте таким уверенным. По вашему собственному заверению, Вы были в тяжелом нервном состоянии и физически уставшим. Скорее всего, что в таком состоянии, пока Вы сидели в кресле, то задремали в течение короткого промежутка времени и видение прошло через Ваш ум».
«Как можете Вы объяснить тот факт, что происшествия, занявшие большую часть ночи, произошли в течение интервала, который Вы определяете как вспышка?»
«Достаточно просто: во сне время может не существовать. Периоды, покрывающие недели и месяцы, могут быть сокращены до мгновения. Длинные поездки, часовые беседы или множества взаимодействий могут быть спрессованы в срок, которым отмеряется открытие и закрытие двери или бой часов. Во снах, привычные стандарты и рассуждения не находят места. В то же время, идеи или события, пролетающие сквозь сознание, более быстры, чем сама мысль».
«Допуская все это, почему же тогда я, рассматривая необычный характер событий, принимаю их как реальные, состоявшиеся, естественные, как наиболее имеющие место?»
«В этом нет ничего экстраординарного, – ответил он, – во снах все виды абсурдностей, невозможностей, несогласованностей и нарушение естественного закона являются реальностями, не вызывающими ни малейшего удивления и подозрения. Воображение буйствует и является господствующим, а рассудок на время находится в спящем состоянии. Мы видим привидения, духи, все формы живых и мертвых людей, мы страдаем от боли, переживаем удовольствия, голод, все ощущения и эмоции без мимолетного сомнения в их действительности».
«Оставляют ли предметы наших слов или видений ощутимые доказательства их присутствия?»
«Безусловно нет, – ответил он с недоверчивым жестом теряющего терпение, – это абсурд».
«В таком случае я не спал, – рассудил я».
Не глядя на меня, профессор продолжил: «Эти фальшивые предчувствия имеют свое происхождение в ином – в умственных беспорядках, причиняемых плохим пищеварением. Николаи – видный книжный торговец Берлина – таким образом пострадал. Его опыты интересны и поучительны. Позвольте мне прочесть некоторые из них Вам».
После этого профессор взглянул на книжную полку, выбрал книгу и начал читать (эту книгу я нашел в четвертом томе «Смешанной адвокатской конторы», опубликованной в Бостоне):
«В основном я видел человеческие формы обоих полов, но обычно казалось, что они не замечали одна другую, двигаясь по направлению к торговому месту. И все они страстно хотели протиснуться сквозь толпу. Временами они, как будто, занимались взаимными делами. Я видел несколько раз людей, лошадей, собак, птиц и так далее.
Эти фантазмы показались мне в натуральную величину, настолько четко, как будто живые, выставляя напоказ различные оттенки в незакрытых частях. Так же как различные цвета и стили одежды, хотя цвета казались более бледными, чем на природе. Ни одна из фигур не была страшной, комичной или неприятной. Большинство из них имели неразличимые очертания, а некоторые выражали приятный аспект. Чем дольше эти фантазмы посещали меня, тем чаще они возвращались. В большем количестве они проявились спустя около 4 недель после того, как впервые появились. Я также стал слышать их разговор, они беседовали между собой, но чаще всего они адресовали свои обращения мне, их речи были необычно коротки и неприятны. В разное время они появлялись в качестве дорогих и сочувствующих друзей обоих полов, их обращения были направлены на умиротворение моего горя, которое не было полностью поддержано, их утешительные слова были адресованы в основном мне, когда я пребывал один. Иногда эти утешающие друзья все же приставали ко мне, когда я был в компании, и не так уж редко, хотя я разговаривал с настоящими людьми. Утешающие обращения иногда состояли из обрывочных фраз, в другое же время они произносились как обычно».
Здесь я перебил: «Замечаю, профессор, что господин Николаи знал, что эти формы были иллюзиями».
Оставив без ответа мое замечание, он продолжил читать:
«В воображение имеется потенциальность, далеко превосходящая лампу Алладина. Как часто сидишь за вечерними зимними размышлениями, и в горящих углях выслеживаешь черты отсутствующего друга? Воображение своей магической палочкой построит город с бесчисленными штилями или маршальскими состязающимися армиями, а также проведет корабль в шторм по океану. Следующая история, рассказанная Скоттом, служит хорошей иллюстрацией этому принципу:
„Незадолго после смерти знаменитого поэта, который занимал в глазах публики высокое положение при жизни, литературный друг, хорошо знавший усопшего, во время темнеющих сумерек осеннего вечера занимался внимательным изучением одной публикации, в которой говорилось в деталях о привычках и о мнениях выдающегося индивидуума, уже умершего. Так как читатель наслаждался интимными подробностями усопшего в значительной степени, то он был глубоко заинтересован в публикации, в которой содержались сведения о некоторых особенностях его самого и его друзей. Посетитель сидел в помещении и также был вовлечен в чтение. Прихожая, открытая в холл, фантастически подходила к темам статей об оружии, черепах, диких животных и т. п. Это случилось тогда, когда он положил книгу и пошел через холл. Тот человек, о котором я говорю, увидел прямо перед собой в положении стоя точную копию своего ушедшего друга, воспоминание о котором так сильно пронеслось в его воображении. Фантом задержался на мгновение, и можно было заметить великолепную точность, которой фантазия наделила телесный взор особенностями одежды и положения поэта. Однако чувствительный к заблуждениям, он не почувствовал ничего, за исключением удивления от экстраординарного сходства, и шагнул к фигуре, которая рассеялась, так как он приблизился к субстанциям, из которых она состояла. Осталась лишь ширма, заставленная пальто, шарфами, пледами и другими подобными предметами, которые обычно находятся в холле загородного дома. Наблюдатель вернулся к тому месту, из которого увидел явление и изо всех сил устремился вспомнить видение, которые было так необычайно живо. Но ему этого не удалось сделать. И человек, который был свидетелем появления или, точнее сказать, чье возбужденное состояние стало средством этого появления, должен был всего лишь вернуться в комнату и рассказать своему юному другу, какую потрясающую галлюцинацию он только что пережил“.
Здесь я вынужден был призвать профессора остановиться: „Ваши истории очень интересны, но мне не удается привести их ни к одной аналогии условий или происшествий с моим опытом. В то время я был полностью бодр и сознателен и человек, которого я видел, появился и двигался при полном освещении газового света“. „Быть может, и нет. – ответил он – Я просто даю Вам некоторые общие иллюстрации к этому предмету. Но вот случай, более похожий на ваш“».
И он продолжил:
«Однажды через лес проходила женщина при темнеющих сумерках ненастного вечера навестить друга, который присматривал за умирающим ребенком. Облака были плотные, начал падать дождь, темнота возрастала, сквозь деревья скорбно стонал ветер. Сердце женщины чуть не остановилось, когда она увидела, что ей еще идти милю сквозь лес в полном мраке. Но памятование о положении ее друга не позволило ей вернуться назад. Взволнованная и дрожащая, она призвала на помощь решимость нервов и двинулась вперед. Она не успела пройти далеко, когда увидела прямо на пути своего движения какой-то очень неясный предмет. По-видимому, он находился на небольшом расстоянии от нее, и когда она попыталась приблизиться к нему, чтобы разглядеть, предмет сразу же стал пропорционально отдаляться от нее. Женщина стала испытывать неприятное чувство. Это был какой-то предмет бледно-белого цвета, определенно различаем ею, и он таинственным образом плыл без всякого усилия на одинаковом расстоянии от нее. Тем не менее, здравый смысл и необычная решительность женщины, а также холодная дрожь переполнили ее. Она сделала отчаянное усилие побороть все страхи, и вскоре ей удалось приблизиться к таинственному объекту, и она ужаснулась при виде облика ребенка ее друга, смертельно холодного и завернутого в покрывало. Она внимательно смотрела, и ребенок становился четким и ясным перед ее глазами. Женщина посчитала это предчувствием того, что ребенок друга умер, и она должна поспешить на помощь. На ее пути показалось явление, которое она должна пройти. Взяв маленькую палку, она заставила себя пойти на предмет и вдруг увидела, что это был маленький зверек, убегавший от нее. Именно он взволновал ее воображение, которое преобразовало его в силуэт ребенка, укутанного в свою простыню».
Я был слегка раздражен и еще раз мягко перебил читателя: «Это раздражающе. Скажите теперь, какое же сходство между капризами этой полоумной женщины и моим случаем?»
Он улыбнулся и снова стал читать:
«Многочисленные истории о духах людей, которые мертвы, привидениях в большинстве случаев начинаются в больном воображении, осложненном некоторым ненормальным дефектом ума. По этому поводу мы можем привести один примечательный случай и тот, о котором не упоминается в английских трудах по данному предмету. Он рассказан составителем». «Два молодых дворянина – маркиз де Рамбуйе и де Преси – принадлежали к двум первым фамилиям Франции. В порыве своей дружбы они договорились, что тот, кто умрет первым, должен будет вернуться к другому с приливами грядущего мира. Вскоре после этого маркиз де Рамбуйе ушел на войну во Фландрию, а де Преси остался в Париже, заболев лихорадкой. Лежа один в постели, серьезно больной де Преси однажды услышал шелест своей постельной занавески и, повернувшись, увидел своего друга де Рамбуйе в полном военном снаряжении. Больной человек спрыгнул с постели, чтобы поприветствовать своего друга, но тот отошел назад и сказал, что пришел исполнить свое обещание, будучи убит в тот же день. Далее он сказал, что после этого ему следует думать больше о другом мире, так как все, что он сказал о нем – истина, поскольку сам он погиб в первом же бою. Затем фантом оставил де Преси, который впоследствии узнал, что де Рамбуйе пал в тот же день».
«А, – сказал я – так фантом предсказал событие, которое и произошло».
«Духовные иллюзии – объяснял профессор – не являются необычными, а установленные случаи не являются недостающими в том, что были вызваны разумом из-за функциональных и органических беспорядков. В последнем указанном случае предсказание последовало после исполнения, но это случайное и редкое совпадение. В самом деле, было бы странно, если бы во множествах снов, приходящих к людям, некоторые из них не следовали после настолько близких событий, что бы гарантировать вероятность их предначертания. Но вот Вам иллюстрация случая, подходящего к вашему. Позвольте мне зачитать:
„В некоторых случаях трудно решить, порождаются ли призрачные явления или голоса физическим расстройством или перенапряженным состоянием ума. Желание физического упражнения или развлечения также может быть причиной. Один друг указывает нам на следующий случай….Его знакомый торговец из Лондона, который многие годы внимательно следил за торговлей, находился однажды один в конторе. Он очень удивился тому, как свободно говорят о нем прохожие на улице. Думая, что это его знакомые, решившие его разыграть, он открыл дверь, чтобы пригласить их зайти. Но, к своему удивлению, он не увидел никого. Снова сел он за стол, и через несколько минут диалог возобновился. Разговор был очень тревожным. Один голос говорил:
– В его конторе есть один негодяй. Пойдем и схватим его. – Конечно – ответил другой голос – надо взять его, это верно, он виновен в большом преступлении и должен понести достойное наказание.
Встревоженный этими угрозами и сбитый с толку, купец бросился к двери, и снова там не оказалось ни единой души. Тогда он закрыл дверь и ушел домой, но голоса следовали за ним через толпу, и он пришел домой в незавидном положении. Склонный к тому, чтобы приписать явление голосов своему расстройству ума, он послал за врачом, рассказал ему о случившемся, и врач прописал ему определенное лечение. Однако это не помогло. Голоса продолжались, угрожая ему наказанием за чисто воображаемые преступления. Торговец был на грани отчаяния. Наконец, один друг предписал ему полный отдых – каждый день играть в крикет, который, к его огромному облегчению, оказался эффективным средством. Упражнения изгнали фантомные голоса, и он их больше не слышал“.
„Так вы считаете, что мне необходимы физические упражнения на свежем воздухе?“
„Именно“.
„И тот мой опыт был иллюзией, следствием головокружения или временного перенапряжения мозга?“
„Сказать по правде – да“.
„Но несколько ранее я спросил Вас, оставляют ли призраки или фантомы ощутимые доказательства своего присутствия?“ Глаза профессора вопросительно расширились. Я продолжил: „Это одно. Ведь я последовал за ним, я нашел на столе длинный белый волос, который у меня все еще есть“. И достав из карманной книги свернутую спираль, я подал ее профессору. Он с интересом осмотрел ее, украдкой бросив на меня взгляд, и вернул ее мне с осторожным замечанием:
„Я думаю, что Вам лучше сразу же приступить к физическим упражнениям“».
Глава 3
Вторая встреча с таинственным посетителем
Неприятно ставить под сомнение чью-то умственную ответственность, а результат моего интервью с профессором Чикерингом был, мягко говоря, неудовлетворителен. Не то, чтобы он ставил прямо вопрос о моем психическом здоровье, но было слишком очевидно, что он расположен принять мое утверждение о действительно случившемся чересчур либерально, с некоторой дозой соли. Я говорю «действительно случившегося» с полным знанием достоверности, которую я сначала считал всецело взаимодействием, то есть фантазией или полетом воображения, следствием крайнего нервного напряжения. Но потом у меня была возможность исправить свои мысли, привести их к некоторому порядку из умственного и физического хаоса той страшной, полной событиями ночи. Действительно, предшествующие события, которые привели к этому, были необычными: ненастная погода, депрессия тела и духа, от которой я страдал, дикий водоворот мыслей – одним словом, общее стечение обстоятельств, направленные на появление какого-то ненормального посетителя. В самом деле, ночь была бы неполной без привидения. А привидение ли это было? Ничего общего с привидением не было в моем посетителе, за исключением манеры появления и ухода. В других отношениях он показался достаточно реальным. В своих манерах он был изыскан и безукоризнен, как Честерфилд, в беседах знающ как ученый, гуманен в заботливом отношении к моим страхам и опасениям. Но тот громадный лоб с копной белых волос, длинная полупрозрачная борода жемчужной белизны и сверх того – ошеломляющая способность, с которой он читал мои мысли – все это не было естественным. Профессор был терпелив со мной, и я был вправе ожидать этого. Он развлекался, читая выдержки, которые были у него по вопросам галлюцинаций и их предполагаемых случаев. Но не испортил ли он чего, причисляя меня к ряду разбалансированных и подозрительных характеров, которые он цитировал? Я думаю, что да, и это размышление взволновало меня. Дошло до того, что я пришел к выводу о том, что его истории и сопутствующие теории такой же мусор.
Мои рассуждения были спокойные и взвешены, они привели меня к поиску рационального объяснения необычного феномена. Я шел к профессору Чикерингу с некоторой долей симпатии, а дело было еще и в том, чтобы сохранить его советы и помощь в дальнейшем распутывании глубокой тайны, которая могла содержать секрет несказанной пользы для человечества. Оттолкнувшись от способа, который дал мне уверенность, я решил действовать, чтобы сделать то, что я был должен с самого начала помалкивать и идти самому до конца в своем расследовании не зависимо от результата. Я не мог забыть или игнорировать серебряный волос, который так благоговейно хранил. Это было гениально – он был ощутимым, настоящим, убедительным свидетелем, как и вся голова моего посетителя, какой бы природы она ни была.
Я стал свободно чувствовать момент своего направления, которое было определено, и чувство того, что седая голова придет снова, сразу же возобновилось во мне, и постепенно чувство ожидания созрело в желание, которое становилось все более интенсивным с каждым днем. Недели перешли в месяцы, пришло и ушло лето, осень быстро исчезла, но таинственный незнакомец все не появлялся. Любознательное фантазирование привело теперь меня к тому, что я стал помнить его как друга, ибо смешанные и неопределенные чувства, которые поначалу испытывал к нему, почти несоизмеримо сменились на чувства искреннего уважения. Он не всегда был в моих мыслях, так что все время я был занят в изобилии, тем, чтобы содержать мой мозг и руки в работе. Но было несколько вечеров, когда я не был занят – как раз перед отдыхом – тем, что давало мне короткий период общения со своими мыслями. Должен признаться, что в такие моменты незнакомец владел большей частью моего внимания. Продолжительное созерцание любого предмета порождает чувство похожести или знакомства с тем же самым, и если такой предмет индивидуален, как сейчас, то такое созерцание уменьшает подверженность удивления от любого неожиданного развития. Фактически, я не только участвовал в посещении, но и подыгрывал ему. Старый латинский максим, с которым я игрался – «никогда не одинок так, как одинок» – поселился в моем мозгу, как долговременный постоялец. Убеждение, чувство, скорее, чем мысль, определяло, и у меня была всего лишь небольшая трудность – легкое кресло, которое я решил поставить в определенную позицию для моего ожидаемого посетителя, когда он появится.
Прошло индейское лето, и почти ушла осень, когда по некоей необъяснимой причине за мной стало охотиться число семь. Что у меня с ним общего или у него – со мной? Когда я садился, это настойчивое число смешивалось с моими мыслями, присоединяясь к моему интенсивному раздражению. Остерегайтесь трогать мистические числительные! Что же я должен был сделать с семеркой? Однажды вечером я обнаружил, спрашивая об этом вслух самого себя, что мне вдруг пришло в голову отнести эту дату к визиту моего друга. Я не держал ни одного журнала, но заметка о некоторых торговых делах, которые я ассоциировал с тем событием, имела место седьмого ноября. Так было установлено назойливое семь! Я должен ждать того, кем бы он ни был, в первую годовщину его визита, что означало седьмое число. Теперь уже близко. В то мгновение, когда я пришел к заключению, число оставило меня и уже не беспокоило.
Прошло третье ноября, затем четвертое и пятое, когда упрямая протестующая идея вошла в мой ум, и я поддался ее назойливости. То было время контроля над моей колеблющейся волей. Согласно этому дню я послал другу записку, и если он будет согласен, то позову его вечером седьмого числа на короткую социальную беседу. Я писал, что если задержусь допоздна, то не извинит ли он меня, если я доберусь до его дома до десяти вечера? Просьба была исключительной, но так как сейчас я рассчитывал на что-то дополнительное, то это не вызвало комментариев и ответ был возвращен с просьбой зайти. Наконец, пришло седьмое ноября. В течение дня я нервничал и день тянулся утомительно. Несколько раз я замечал за собой, будто мне казалось, что я заболел, но я удерживал равновесие. Ночь пришла холодная и ясная, и звезды сияли ярче, чем обычно, как мне казалось. Это было резким контрастом с ночью год тому назад. Я рано поужинал без аппетита, а после ужина прогулялся бесцельно по улицам, думая о том, что должен прийти вовремя до десяти часов, когда должен пригласить друга. Я решил идти в театр и пошел. Пьеса была зрелищная – «Алладин, или волшебная лампа». Представление было для меня неудачным провалом, так как я недолго был занят своими мыслями, и обнаружил себя пытающимся ответить на серию вопросов, которые, в конечном счете, стали неудобными. «Почему же ты назначил встречу на десять, а не на восемь часов, если решил держаться подальше от своих апартаментов?» Я не подумал об этом раньше, до некоторой степени, это было глупой, если не дурной манерой, и я искренне признался себе в этом. «Почему ты вообще назначил встречу, если не только ожидал посетителя, но и страстно желал встречи с ним?» На это было легко ответить: потому что я не хотел поддаваться тому, что ошеломило меня как навязчивая идея. «Не надеешься ли ты отложить встречу до утра?» Ну, нет, я и не думал и не готовился сделать это. «Что же тогда должно предотвратить твоего гостя от ожидания твоего возвращения? Или какая у тебя гарантия, что ты не встретишь его на улице при обстоятельствах, которые могут тебя взволновать и, по крайней мере, поставить в неудобное положение?» Никакой. «Тогда что ты выиграл от своего упрямства?» Ничего, не считая отстаивания моей индивидуальности. «Почему не пойти домой и не встретить твоего гостя в подобающем виде?» Нет, я так не сделаю. Я начал в таком духе и буду настойчив. Я буду стойким. И так, по меньшей мере, я упрямствовал до девяти часов, когда покинул театр в мрачном удрученном состоянии и пошел домой сделать небольшие приготовления к моему вечернему посещению.
Открыв щеколду, я вошел в первую дверь помещения, в котором проживал, прошел через прихожую вверх по лестнице, и задержался у порога своей комнаты, раздумывая о том, что найду там внутри. Открыв дверь, я вошел, оставив дверь открытой, чтобы свет из прихожей светил в комнату, которая была темной. Выше двери не было перемычки. Огонь в камине охватил твердую массу обожженного битумного угля, который не затемнял освещение позади бледно красного румянца на нижней части, показывая, что он едва теплился, не более. Я зажег спичку о шкаф, и как только зажег газ, так услышал щелканье дверной задвижки. Я мгновенно повернулся. Дверь была мягко закрыта какой-то неизвестной силой, если не невидимыми руками, так как в воздухе не было слышно дыхания. Это сверхъестественное вмешательство было не из приятных, так как я надеялся на визит моего друга, если это был друг, который не принесет жуткое появление или манифестацию призрака, беспокоившую меня. Я посмотрел на часы, циферблат указывал на полдесятого вечера. Осмотрелся вокруг – комната была в порядке, все лежало на своих местах, я даже приготовил стул для своего неожиданного посетителя. Было время готовиться к уходу, я открыл свой одежный шкаф, причесался, положил расческу на чистую полку и подошел к умывальнику, стоящему в небольшой нише на другой стороне комнаты. Мой самоконтроль почти оставил меня, как только я это сделал, потому что на стуле, который мгновение назад был пуст, сидел мой гость, повернувшись ко мне со спокойным выражением лица. Комната закружилась в моих глазах, и я рухнулся в первое же кресло, закрыв лицо руками. Испуг длился, однако, лишь мгновение, и когда я восстановил самоконтроль, то почувствовал на себе два проникающих глаза, пристально смотрящие на меня с тем же мягким изучающим взглядом, который я запомнил так же хорошо. Я рискнул взглянуть еще раз, достаточно уверенно, чтобы убедиться, что это были действительно излучающие глаза, и что это был он. Поднявшись со стула, гость встал во весь свой рост, приятно улыбнулся и легким наклоном головы в полголоса сказал: «Позвольте пожелать Вам доброго вечера. Я глубоко рад встретиться с Вами снова».
«А почему же Вы не рады? – сказал он мягко и учтиво – Вы осознали за последние 6 месяцев, что я приду, более того, Вам было известно также время, день и точный час моего прихода. Вы даже желали его. И перед лицом всего этого я нахожу Вас готовящимся увильнуть от требований общепринятого гостеприимства. Кого Вы считаете правым: меня или Вас?»
Я был раздражен знанием, которое он демонстрировал, моих движений и самых сокровенных мыслей. Но мое старое упрямство отстаивало свои права, и достаточно грубо я сказал: «Возможно, это и так во всех отношениях, как Вы говорите. Однако, я обязан придерживаться договоренности, и с Вашего позволения сейчас уйду».
Было любопытно заметить, какой эффект произвела моя речь на пришельца. Он сразу же стал серьезным, тихо засунул руку в карман своего пальто и вытащил оттуда тот же сверкающий, ужасный и таинственный нож, который год тому назад так наводил на меня ужас. Твердо глядя мне в глаза, с некоторой долей грусти он холодно сказал: «Ну, а я не даю Вам позволения. Неприятно прибегать к такому стилю аргумента, но я делаю это, чтобы сохранить время и спор».
Я отступил назад в ужасе, достал старомодный шнур звонка с густой кисточкой на конце, который свисал с потолка, и уже был готов схватить его и дернуть.
«Будьте так любезны, не спешите» – сказал гость сурово, ступив назад, и быстро просвистел ножом над моей головой. Шнур упал возле моей руки, точно отрезанный выше того места, где я мог достать. Я взирал в немом оцепенении на веревку возле моей руки, затем поднял глаза вверх. Шнур наверху был без движения, ни одной заметной вибрации, которую следовало бы ожидать. Я снова смотрел на моего гостя, он так же сидел с приятным выражением лица, но все еще держал в руке нож, а рука его покоилась на столе с правой стороны.
«Давайте положим конец этой глупости – сказал он – Подумайте немного и увидите, что виноваты. Мы легко исправим вашу ошибку, а затем приступим к делу. Сначала я покажу Вам бесполезность избегания этой встречи, а затем мы приступим к работе, ибо время поджимает, а надо сделать многое». Произнеся это замечание, он вырвал серебряный волос из своей головы, выпустил его из пальцев, позволив мягко упасть на лезвие ножа, который все еще покоился на столе. Волос был разрезан на две части так же, как и шнур. В изумлении я не мог двинуться. Ведь он явно намеревался показать качество лезвия, хотя и не намекал на подвиг. С улыбкой он продолжил свою речь: «Как раз в эту же ночь год тому назад мы встретились. По тому случаю, Вы договорились со мной, и в Вашей чести сдержать договоренность, и – здесь он сделал паузу, как бы для того, чтобы заметить воздействие своих слов на меня, и добавил со значением – Вы сдержите ее. Я всячески старался запечатлеть в вашем уме факт того, что приду сегодня ночью. Вы отреагировали. Вы знали, что я приходил, и, тем не менее, в угоду глупой прихоти Вы нарочно сделали бессмысленное обязательство ни с какой иной целью, как нарушить условленный договор. Теперь я настаиваю на том, чтобы Вы сдержали ваше предварительное слово, но я не хочу, чтобы Вы поступили грубо по отношению к своему другу, поэтому Вам лучше всего написать ему извинительную записку и сразу же отправить ее».
Я понял, что он был прав, не было и тени оправдания моему поведению, или, по меньшей мере, я был подавлен его присутствием, поэтому написал записку не откладывая, и бросился отправлять ее, но он сказал: «Вложите ее в конверт, запечатайте, напишите адрес, а то Вы как будто забываете, что нужно сделать».
Я сделал так, как он приказал, механически, и совершенно не думая, что делаю, отдал записку ему. Он взял ее, посмотрел на подпись, и пошел к двери, которую тихо открыл и вручил записку кому-то, кто ожидал снаружи. Затем закрыл дверь, заперев ее на ключ. Повернувшись ко мне с очевидным намерением увидеть, наблюдаю ли я, он ловко провел ножом дважды по дверному замку, сделав глубокий крест, затем уложил нож в карман и сел (я заметил впоследствии, что дверной замок, сделанный из тяжелого металла, имел глубокий порез, как будто он был сделан из замазки).
Как только он расположился удобно в кресле, так сразу и приступил к беседе: «Теперь, когда мы завершили предварительные вопросы, я спрашиваю Вас, помните ли Вы то, что я требовал от Вас год тому назад?» Я подумал, что помню. «Пожалуйста, повторите это, я хочу убедиться и тогда мы начнем».
«Прежде всего, Вы должны представить мне манускрипт».
«Не совсем правильно – перебил он, – я должен ознакомить Вас с манускриптом, прочитав его Вам, если Вы не предпочтете прочитать его мне». «Прошу меня извинить, – ответил я – это верно. Вы должны прочитать манускрипт мне, и во время чтения мне надлежит выдвигать такие комментарии, замечания или отклонения, которые я сочту необходимыми, и добавить их в манускрипт как отдельные эпизоды или комментарии, не являющиеся, однако, частью оригинала».
«Очень хорошо, – отозвался он – Вы имеете точное представление, начнем же».
«Я согласился надежно запечатать манускрипт, когда чтение его будет закончено, положить его в безопасное место и хранить тридцать лет, затем манускрипт должен быть опубликован».
«Именно так, – ответил он – мы понимаем друг друга, что и должно быть. Прежде чем мы приступим к дальнейшему, скажите, тем не менее, нужно ли Вам какое-нибудь объяснение? Если да, то задавайте любые вопросы по своему усмотрению, и я Вам на них отвечу».
Я задумался, но никакого вопроса не возникало. После некоторой паузы он сказал: «Ну, если Вам сейчас ничего не приходит в голову, то, возможно, впоследствии возникнут вопросы, которые Вы можете задать. Но поскольку уже поздно, да и Вы устали, мы не будем начинать сейчас. Я встречусь с Вами ровно через неделю, тогда и начнем. С того времени мы будем следовать предмету так быстро, как Вы сами изберете, но смотрите, не делайте никаких договоренностей, которые помешают нашей работе, ибо в будущем я буду более точен». Резкий импульс охватил меня и я сказал: «Можно мне задать Вам один вопрос?»
«Конечно».
«Как мне Вас называть?»
«Почему Вы должны называть меня? Нет необходимости обращаться друг к другу по имени».
«Но кто же Вы» – настаивал я.
На мгновение на его лице появилось страдальческое выражение, и он грустно сказал, делая паузы между словами:
«Я – Человек – Который – Сделал – Это»
«Сделал что?»
«Не спрашивайте, манускрипт Вам расскажет. Довольствуйтесь этим, Ллевелин, и помните, что Я – Человек».
Сказав это, он пожелал мне спокойной ночи и исчез на лестнице.
Через неделю он точно появился, сел на стул и, достав свиток манускрипта, вручил его мне со словами: «Я слушаю, можете начинать читать».
Осмотрев манускрипт, я заметил, что каждая страница его была несколько крупнее обычного листа бумаги. Написанное занимало намного меньше места, оставляя на бумаге широкий край. В пакете было сто страниц. Последнее предложение заканчивалось внезапно, указывая на то, что мой гость не надеялся завершить эту задачу за один вечер, и я могу в предвидении сказать, что с каждой встречей он вынимал из кармана примерно такое же количество написанного. Пытаясь читать манускрипт, я впервые нашел себя озадаченным стилем и почерком написанного, очень своеобразным и характерным, но отвратительно плохим. Тщетно пытался я прочитать его. Без долгого осмотра и огромной трудности даже начало предложения нельзя было расшифровать.
Старик, которому я обещал выполнить задание, видя мое смущение, освободил меня от этой обязанности. Без слова вступления, он бегло прочитал следующее:
«Манускрипт того, кто Я – Человек»
Глава 4
Поиск Знания – Алхимическое письмо
Я – человек, который к своему будущему несчастью, был неудовлетворен знанием, исходящим из обыкновенных книг, касающихся полунаучных предметов, в которые я был погружен долгое время. Я изучал текущие работы моего времени по философии и химии, надеясь найти в них что-нибудь ощутимое, касающееся отношения духа и материи, но все было тщетно. Астрономия, история, философия и сопутствующие работы по алхимии и оккультизму появились, в конечном счете, но и они не удовлетворили меня. Такое обучение проводилось тайно, хотя я и не осознавал какой-либо необходимости для утаивания. Так или иначе, при каждой возможности я знакомился с одной алхимической мудростью, которая могла быть получена через опыт либо посредством переписки с другими, которых я находил в качестве ведущих исследований того же направления. Перевод Гебера «De Claritate Alchemiae» случайно оказался в моем распоряжении, а позже – оригинальная версия на латыни Боехаавса «Elementa Chimae», опубликованная и переведенная в 1753 году Петером Шоу. Эти удивительные труды пролили немного света на историю химии, являясь гораздо более изысканными, чем любая другая современная работа. Это вдохновило мой глубочайший интерес к их талантливому автору и, в конечном счете, познакомило меня с братством адептов. Ибо в этой публикации, хотя ее автор и не признает оккультизма, надлежит найти талисман, который даст возможность каждому искреннему исследователю света стать членом тайного общества «Химически совершенствующие естественную философию», с которым я стал вскоре связан, как только был найден ключ. Затем последовало систематическое исследование авторитетов алхимической школы, включая Гебера, Мориенуса, Роджера Бекона, Джорджа Рипли, Раймонда Лулли, Бернарда, князя Тревиза, Исаака Голландца, Арнольда дела Вильянова, Парацельса и других, не упуская работ выдающегося ученого Ллевелина.
Я открыл, что многие талантливые люди все еще твердо верят в утерянное искусство алхимии, и что среди последователей трижды прославленного Гермеса могут быть государственные служащие, священнослужители, адвокаты и научные работники, которые по разным причинам неизменно скрывали с великим тактом свою связь с братством адептов. Некоторые из этих людей написали научные монографии самого различного характера по тем работам, которые циркулируют среди нашего братства, а для их материалистических читателей едва ли покажется возможным, что их авторы погрязли в галлюцинациях любого рода, хотя другие затаенные лидеры в церкви были явно по ту сторону оккультного соблазна.
Было очевидно, что большее число надеялись при изучении трудов алхимиков найти ключ к алкахесту (Alkahest) Ван Хельмонта, то есть, открыть Философский Камень или Эликсир Жизни. Из их писаний было видно, что внутреннее сознание вдумчивых и научных работников восставало против заключения в узкие рамки материалистической науки, в рамках которой они были вынуждены появляться в качестве догматических пессимистов. Для них каждая ортодоксальность, действуя как бремя, запрещала интеллектуальное рассуждение, которое было возведено в ранг ереси. Некоторые из моих сотрудников были ловкими манипуляторами, они трудились экспериментально, исследуя в своих лабораториях предположения тех одаренных изучающих, кто погружался в загадочные формулы, рекордированные в их тайны, близкие ученикам герметической мудрости. Поэтому это и показано в истории, которую я рассказал. В этом девятнадцатом столетии существует братство, члены которого являются настолько же искренними в своей вере в истину эзотерической философии, насколько были искренни последователи самого Гермеса. Ученые, обменивающиеся между собой литературой, в которой материализм того же века был сведен к тем обманчивым и мрачным периодам, породившим его.
Однажды на мой адрес пришло почтовое отправление – таким способом происходит циркуляция нашей литературы. При изучении пакета я обнаружил много наставлений и советов от неизвестного члена нашего круга. Я уже становился обескураженным от ментального заблуждения, к которому меня привели мои исследования, и содержание письма заинтересовало меня. А письмо произвело на меня неизгладимое впечатление. Казалось, что оно долгое время циркулировало среди членов в Европе и Америке, потому что на нем было много пометок на полях, датированных в разное время, но каждый из читателей по какой-то одной причине отклонял задачу, предложенную в письме. Из содержания, несмотря на то, что оно было изложено восхитительно, был очевиден отпечаток двусмысленного алхимического стиля. Автор явно был сведущ в алхимии, и чтобы моя ситуация была правильно понята в этой поворотной точке приключения моей жизни, письмо приводится полностью.
Алхимическое письмо Брату адепту – дерзаю открыть пещеру Зороастра, или умственные отражения философов, посредством которых они сообщаются друг с другом из пещер
Знайте, что Гермес Трисмегист не создал, а дал для нашей философии свое имя – герметическое искусство. Развитое во времена темного мистического века, до начала античности, оно пронеслось через медленно пробегающие циклы, чтобы быть замененным вечно готовым легкомыслием исследователей 19 века. Оно жило, потому что наделено качеством, никогда не умирающим – истиной. Современная философия, фрагментом которой является химия, добывает себе пищу из первичных фактов, которые были раскрыты в древнем Египте через герметическую мысль и запечатлены герметическим шрифтом.
«Герметические аллегории», настолько разнообразные в толковательной восприимчивости, привели последующих мыслителей к спекуляциям и экспериментированию, оказавшимися выгодными миру. Не является странным то, что некоторые последователи Гермеса, особенно темпераментные и изобретательные, развили туманные теории, более не объяснимые и включающие в себя неудобопонятные духовные рассуждения. Знайте, что предел психо-химических исследований есть приближение к беспредельному. Соответственно, классу пришлось поверить, что проекция натуральных умственных способностей на более высокое состояние сознания, названное «способность мудрости», и представляет конечную возможность алхимии. Достижение этого возвышенного состояния все еще считают осуществимым многие искренние ученые. Оказавшись на высоком плане, человек не был сдерживаем материальными препятствиями, он пребывал в духовном спокойствии, которое является изумительной реализацией смертного совершенства. Сильно экзальтированный он пребывал в обнаженном параллелизме со Всезнанием, и сквозь освещенное понимание мог наслаждаться теми возвышенными радостями, которые уступают только божественным.
Несмотря на использование многих трудов этих философов, в которых из-за нашей способности к пониманию чувство здравого смысла потеряно в пассажах бессвязной мечтательности и резонанса терминологии, некоторые из чистейших духовных исследований, когда-либо известные миру, были сделаны на пике расцвета истории. В этой плоскости существовало много оскорбленных алхимических философов, в некотором отношении выше уровня сегодняшней науки. Многие из них жили лишь во имя блага мира, в атмосфере выше материалистических орд людей того мира, тяжело работая над своими тиглями и перегонными кубами, и умирали в своих клетках «не издавая звука». Возьмите, к примеру, Eiranacus Philalethes, который, родившись в 1623 году, жил в одно время с Робертом Бойлем. Фрагмент из его писаний проиллюстрирует цель, которую преследовал ученый во имя истинного света алхимии, чтобы запечатлеть его открытия в аллегориях, и мы не вправе требовать от него четкости выражений:
«Ищущий всех сердец знает, что я пишу правду, что также нет причины обвинять меня в зависти. Я пишу неустрашимым пером в неслышном стиле в Божью честь, в пользу моих соседей, с презрением к миру и его богатству, потому что Элиас художник уже рожден и славные вещи теперь провозглашены в Божьем городе. Я осмеливаюсь утверждать, что все же владею большими богатствами, чем все богатства целого мира, однако я не могу их сделать полезными по причине соблазнов мошенничества. Я презираю, ненавижу и питаю отвращение к идолопоклонству золоту и серебру, которыми празднует суета и помпезность мира. О, омерзительное зло! О, самодовольное ничтожество! Поверите ли, что спрячу искусство от зависти? Нет, истинно, я протестую, я огорчен до глубины души тем, что мы (алхимики) подобно бродягам, перед лицом Господа снуем по Земле. Но в чем необходимость многих слов? Вещь, которую мы видели, держали, сделали, которую мы имеем, владеем и знаем, которую мы провозглашаем, отодвинута из сострадания к серьезно изучающим, и возмущения золота, серебра и драгоценных камней. Верьте мне, время у двери, я чувствую это в духе, когда мы, адептисты вернемся отовсюду и не будем опасаться какой-либо ловушки, лежащей перед нашими жизнями, но мы возблагодарим Господа нашего Бога. Я бы сказал Богу, что каждый изобретательный человек на всей Земле поймёт эту науку, когда она будет оценена лишь за её мудрость; и только добродетель будет в чести».
Конечно, всегда был более многочисленный класс, огромный контингент корыстных обманщиков (которыми всегда обременена наука), паразитов с позорной враждебностью в отличие от истинных эзотерических психологов. Последние посвящали свои жизни бескорыстному движению вперед. Они устраивали алхимическое оборудование и проводили непрерывные исследования с природными растворителями, изучали их влияние на земные предметы. Их естественной целью является открытие философского камня, и алкахест, который отстаивал Боерхаве (Boerhave), никогда не был открыт. Их записи часто были многословными, и без сомнения, нарочно так написанными, чтобы скрыть следы и стать тайными. Другие верующие герметисты занимали более возвышенное место – соединяли умственное и материальное, надеясь получить от своей философии и науки не только золото и серебро, что было вторичным вопросом, но и высшее литературное достижение Магнус Опус (Magnus Opus). Некоторые все еще нацеливались на то, чтобы вытянуть из астрологии и магии секреты, которые бы привели их к амбиционной цели. Таким образом, существовали степени утончения в братстве алхимиков, которые наука сегодняшнего дня должна признать или допустить.
Прославленный Боерхаве уважал Гебера (Geber) из алхимической школы, и никто не почувствует себя скомпрометированным в восхищении талантливыми алхимиками, которые подобно Геберу писали в сумерках во имя будущего блага мира. Мы сейчас наслаждаемся отчасти последними результатами их гения и промышленности в выпуске нынешней химической продукции, чтобы быть ведомыми другими, более ценными. И, наконец, тогда, когда человечество созреет в своей способности к мудрости через духовное недовольство к радостным устремлениям и продвижениям за пределы достигнутого. Позвольте мне указать на несколько человек алхимического типа, чьи записи можно преимущественно рассмотреть.
Разиз (Rhasis), таинственный алхимик, рожден в 850 году, первый упомянул орпимен (orpiment), бору (borax), компонент железа, меди, арсения и других подобных субстанций. Также сказано, что он первым открыл искусство производства бренди. Около 100 лет спустя Альфарабе (Clearable) (убит в 950 г.), великий алхимик, поразил короля Сирии своим глубоким познанием и вызвал восхищение мудрецов Востока своими различными достижениями. Позже Албертус Магнус (Albertus Magnus, род. в 1214 г.), отмеченный за свой талант и умения, твердо верил в доктрину трансмутации. Его любимый ученик Томас Акинас дал нам слово амальгама, и оно все еще служит нам. В те же времена одновременно с ним жил Роджер Бекон (род. в 1214 г.), который слыл человеком самой экстраординарной способности. Никогда не было более великого ума (сейчас его называют лорд Бэкон) среди англичан, и его проникающее сознание копало глубже в законах природы, чем сознания его последователей. В отношении наук он сообщил нам факты, лежащие за пределами доказательств сегодняшнего дня, и современные философы не могут их вместить. Он с энтузиазмом верил в Герметическую философию, а его эрудиция и передовые взгляды были таковы, что его брат-монах из-за ревности и предрассудков способствовал заключению его в тюрьму – настоящая судьба людей, кто посмел мыслью опередить свой век. Несмотря на сверхмыслительную мощь и великолепные достижения (как сказали бы некоторые), он верил, что философский камень является действительностью. Он верил в секрет бесконечного продления жизни, заключенный в алхимии, что будущее можно предсказывать при помощи зеркала, которое она называл Альмукезе (Almuchese), и что адепт может производить алхимическое золото. Он настаивал на том, что посредством «секрета секретов» Аристотеля может получиться чистое золото, чище и тоньше, чем то, которое известно человеку как золото. В отношении других предсказаний он сделал заявление, которое наряду с другим чрезвычайным предсказанием может быть доказано лишь в грядущем времени. Он сказал: «Можно построить автомобили, которые могут передвигаться с восхитительной скоростью, независимо от лошадей и других животных». Он заявлял, что древние делали это, и верил, что такое искусство может быть восстановлено.
Впоследствии пришли разные энтузиасты, такие как Раймонд Луллий (умер в 1315-м году) – недолговечный и эфемерный – кто вспыхнул своей блестящей карьерой подобно метеору; Арнольд де Виланова (1240) – прославленный адепт, чьи книги сжигались инквизицией из-за ереси, которую они содержали; Николас Фламмель – француз (1300-е годы) – любимый народом за благотворительность, чудо того века («наш век не примет фактов») по причине огромной удачи, обрушившейся на него без видимых средств и дохода, вне алхимического знания; Йоганнес де Рупецциус – человек такого выдающего дарования, что он даже сделал выговор Папе Иннокентию 6 (1357), за что был сразу заключен под стражу; Валентин (1410) – автор многих книг, человек, который ввел в медицину антимонию (минерал); Исаак – голландец, вместе со своим сыном делал искусственные драгоценные камни так, что их нельзя было отличить от настоящих. А Бернард Тревизон (1406) потратил 30000$ на обучение алхимии, громадная часть которых была потрачена вероломными алхимическими претендентами – ведь даже в то время было много жуликов, подделывающих хорошие вещи. Под давлением своих алхимических убеждений Томас Дальтон сложил свою голову на плаху по приказу самодовольного и консервативного Томаса Герберта-эксквайра короля Эдуарда. Яков Беме (род. 1575) свежий, чистый дух христианского мистицизма, «небесный голос», лучше которого никто не постиг алхимию. Был также Кристиан – алхимик-теософ; Роберт Бойль – таинственный алхимический философ, опубликовавший в 1662 году труд «Защита доктрины, обнимающей дух и вес воздуха» и обосновавший свои аргументы серией гениальных и прекрасных экспериментов, которые столь высоко оценены сегодняшними исследователями, что его выражения устно повторяются нашими высочайшими авторитетами, а его аппарат считается все еще лучшим изобретением. «Закон» Бойля был развит и заботливо определен за 14 лет до появления «Трактата о природе воздуха» Мариотта. Это, однако, не воспрепятствовало немецким и французским ученым верить Мариоту, и они все еще следуют за этим фальшивым учителем, который нагло и незаконно переиздал не только идеи Бойля, но и украл его аппарат.
Затем появились такие личности, как Парацельс (рожд. в 1493) – выдающийся врач, который считал оккультизм (эзотерическую философию) выше экспериментальной химии в просвещении нас знаниями трансмутации металлов в серебро и золото; Гуэпо Франсиско (рожд. в 1627), написавший замечательный трактат по «Духам Стихий», скопированный графом де Габалис. Кажется невероятным, что такой человек, как Гуэпо Франсиско, чьи свежие духовные мысли пережили новое дыхание в «Ундине» и «Похищении замка», должен был быть брошен в тюрьму, чтобы исчезнуть как последователь герметизма. Это должно научить нас не сомневаться в искренности тех, кто оставил нам в наследство красоту и истину, найденные в таком изобилии в чистой алхимии.
Эти и многие другие, более современные, скрытые, и те, чьи имена не сверкают в написанной истории, неисчислимо жертвовали ради величия знания божественных тайн, обогативших мир. Сравните пользу от герметической философии с результатами кровавых войн, амбициозно развязанных самоуверенными тиранами, которым история рукоплещет как героям, а мы считаем их палачами. Среди тех, кто трудился в алхимии, есть дворяне, короли, священники и даже Папы. Папа Иоан 22-ой был алхимик, который выступал в своей булле против самозванцев-обманщиков, распространенной с целью защиты от дискредитации истинно познающих эти науки. Король Фредерик из Неаполя покровительствовал искусству и защищал его служителей.
Наконец, граф Калиостро (род. в 1743), создавший «Джозефа Бальзамо», соединивший алхимию, магию, астрологию, ловкость рук, месмеризм, масонство и выдающиеся личные достижения, которые с тех пор не были уравновешены, горел перед миром. Обращая на себя внимание церкви, королей и обывателей, этот во многих отношениях самый дерзкий претендент, которого история когда-либо знала, поднял герметическое искусство на ослепительную высоту и, в конце концов, сжег его в пламени великолепия. Он ушел из существования под мантией позора. Словно движущийся по небосклону метеор из глубин пространства, теряется в космосе звезда, и в славе тонет в пучинах моря. Точно также и Калиостро сверкнул на небе 18 столетия из туманности алхимического размышления, уничтожив себя и свою науку в свете поднимающегося солнца материализма. Калиостро – визионер, поэт, вдохновитель, комета во вселенной знания погиб в тюрьме, как шарлатан, а затем современный химик, со своими утомительными механическими методами, холодными, неотзывчивыми материалистическими догмами, поднялся из пепла и прыгнул в очевидность.
Прочтите историю обратно, и вы поймете, что мы видели в алхимии начало всех современных наук. Алхимия есть люлька, укачивавшая их. Воспитанные с некромантией, астрологией, оккультизмом и всем потомством мистической мечтательности, зарождающиеся науки сражались за существование во тьме веков, будучи на попечении однажды преследуемого, а ныне изучаемого алхимика. Миру надлежит воздвигнуть монумент в честь героев герметизма в большей степени, чем всем остальным знаниям и инструментариям, включая религию, вместе взятыми, ведь наша современная цивилизация является в огромной мере наследницей алхимии. Начните с Гермеса Трисмегиста и закончите Джозефом Бальзамо. И если вы склонны к науке, то не критикуйте слишком строго за словесные логорреи (логоррея – состояние, выраженное безудержным словесным потоком, пустым набором отдельных слов, лишённым логической связи) и романтизм, ведь наука ваша уходит вглубь прошлого. Она будет посягать на их поле деятельности, и вам тоже, может быть, придется недоговаривать из-за вспыльчивой цензуры. Эти люди выполнили свою миссию и выполнили хорошо. Если они сказали больше, чем считают люди, то они также и знали больше, чем сказали, больше того, что вмещает современная философия. Они не смогли дожить и увидеть будущее, на которое страстно надеялись, но они зачали будущее человечества, которое достигнет в ясности и свете гораздо больше самых очаровательных видений мечтателей с самым большим воображением. Они говорили о существовании «красного эликсира», и пока они писали, варварский мир, окружавший их, смешал красный цвет с кровью – кровью чистоты сердца, кровью святых, кровью Спасителя, и их аллегория и мудрость формул были записаны в крови их самопожертвования. Они мечтали о белом эликсире, которому еще предстоит облагородить человечество, яркий день человека, период мира, счастье, долгую жизнь, довольство, добрую волю и братскую любовь. Во имя «белого эликсира» они направляли мир к видению божественного света. Даже чистое золото, как было сказано ими материалистическому миру, которое служит ему, проникаемо и покрываемо этим слабоощутимым и в высшей степени очищенным духом материи. Разве не близок день аллегорического «белого эликсира»? Дай Бог!
Я говорю некоторым из вас, братья 18 века, сейчас, как человек своего авторитета, прекратите смотреть в прошлое, смотрите в будущее, захватывая настоящее, отбросьте в сторону алхимические знания других времен, отдайте ваши излюбленные аллегории. Их оставить – ваш долг. Есть более богатая область. Не отказывайтесь. Откройте эту мистическую дверь, стоящую на петлях, и готовую к тому, что может сказать талисман, ожидая человеческого прикосновения. Положите перед человечеством знание, находящееся за ее заклепками. В тайных ложах, которые сохранили мудрость дней Еноха и Элиаса Египетского, взрастившего египетский орден – ветвь вашего древнего богатства – вам надлежит найти много скрытого знания, которое теперь должно быть распространено по миру и добавлено к богатству нашего круга адептов. Кабалистическая мудрость не отмечена в книгах и манускрипте, но была преднамеренно скрыта от непосвященных, не читающих мозгов безответных людей. Те, кто являются избранными действовать в качестве носителей вышеозначенного, как правило, уподобляются глухим водоносам либо мертвому листу бумаги, сохраняющим механически вдохновение, извлеченное из невидящих умов. Они служат цели так же, как и ребенок, неосознанно совершающий поступок, чтобы запомнить белый стих для повторения его другим, допускающим в свою очередь такое повторение – ни один из них не говорит понятно. Ищите эти скрытые пути, ибо день умственного освобождения близок, и публикуйте все, что скрыто за дверьми той античной организации. Мир почти созрел к способности постигать мудрость и люди почти готовы распутать нити мистического знания, запутанные в паутину тайны. Ищите знание там, где я сказал, а чтобы его достичь, присягните на верность сокровенному ордену, ибо так вы должны поступить, чтобы добиться входа в братство, а затем действовать во имя пользы, которую будет получать человечество. «Мир Земле, добрая воля человеку» – будьте ближе к людям, и в конце концов, когда явится знак, «белый эликсир» не будет более аллегорией – он станет реальностью. Именем Великого Мистического Духа человека идите в эти ложи, познавайте их тайны и раздавайте их сокровища тем, кто сможет их понять.
Здесь письмо заканчивается. Очевидно, его автор относился к тайному обществу, в которое, вероятно, я мог бы вступить. И, принимая совет, я не колебался и сразу же обратился за членством. Независимо от последствий я решил следовать предложению неизвестного автора. Поступая так – а я принял их условия – я пригласил свою судьбу.
Мой гость с массивным лбом помолчал с минуту, ударил по своей длинной белой бороде, а затем, бросил вопросительный взгляд на меня, спросил: «Читать дальше?»
«Да» – ответил я, и Человек-Который-Сделал-Это приступил к следующему.
Глава 5
Написание моей исповеди
Становясь членом тайного общества, как было указано автором письма, прочтённого мной, приобретя тайны, на которые намекалось в мистических указаниях, моим следующим желанием было найти укромное место, где бы без помех я мог подготовить к опубликованию то, что тайком собрал в братских ложах. Я озаглавил это «Моя исповедь». Увы! Почему мой дьявольский гений побудил меня написать это? Почему какой-нибудь добрый гений не отвел мою руку от поспешного и злого действия? Всё, чего я могу жаждать в свою защиту или смягчение, это то, что я был сильно увлечен фатальными словами письма: «…вы должны действовать так, чтобы люди называли вас изменником, но человечество оказалось в выигрыше».
В части того штата, в котором я проживал, залив создавал разграничительную линию между двумя городками, а также двумя графствами. Через эту затоку проходит вытянутая на восток и запад дорога, по которой много путешествуют, соединяя края великого штата. На противоположных краях затоки в каких-то четырех милях друг от друга расположены два селения на этой же дороге. Они также присутствуют в моей памяти. На полпути между ними на северной части дороги был прочный фермерский дом. При движении на запад из самого восточного из этих посёлков путешественник начинает спускаться из самого центра поселка. Ни в одном месте нет такого крутого подъема, как на дороге, лежащей между выступами холма, примыкающего к долине, питающей затоку, которую я упоминал. Достигнув долины, дорога изгибается на короткое расстояние вправо, затем, поворачивая налево, пересекает ручей и сразу же начинает подниматься на западный холм; здесь подъем будет труднее, ибо дорога пролегает диагонально по краям холма. Миля путешествия, как мне вспоминается, иногда крутой подъем – и ты снова среди богатых равнинных фермерских владений. И тогда на самой высокой точке вблизи дороги, всего в нескольких футах от нее появляется квадратное образование, которое было в то время известно как каменная таверна. На противоположной стороне дороги были расположены широкие конюшни и зерновые амбары. В северо-восточной части того каменного строения в течении лета в двадцатые годы я написал для опубликования подробности мистической работы, которую я поклялся всегда держать в тайне. Я – человек, который произвольно совершил прискорбный поступок. Будучи безрассудно увлеченным тем алхимическим манускриптом, я стремился показать миру, что мог бы сделать и сделал то, что никогда не принесло бы мне ни малейшей выгоды, но могло бы послужить человечеству. Это была судьба. Я не был плохим человеком, злобность, жадность, амбиции никогда не были частью моей натуры. Я был замкнутым исследователем, скорее уединенного характера, каменщик по профессии, беззаботный и равнодушный к общественным почестям, и настолько не бережливый, что набрал много пустяковых долгов у соседей.
Я говорю об этом с неохотой, так как мне запрещено выдавать названия местностей, содержащих в себе информацию о моей ранней жизни. Я представлю следующий рассказ. То, что я сказал правду, ни в чем не преувеличенную, будет засвидетельствовано молчанием сотен братьев тайного общества, с которым я соединил себя; они могут, если пожелают, удостоверить точность рассказа. Они знают историю моего преступления и несчастья. Лишь только я сам и Бог знает о полном возмездии, которое последовало.
Глава 6
Похищен
События, о которых повествуется, произошли в расцвете моей жизни, и отчасти они являются вопросом гласности. Мое намеренное нарушение веры, путем предания огласке секретов, в глазах моих собратьев по обществу было, безусловно, позорным. Они стремились уговорить меня смягчить мое намерение, которое после написания своей «Исповеди» я не собирался умалчивать. Их назойливость и угрозы в основном встречали сопротивление, хотя и уклончивость, которую не так легко объяснить. Я настаивал на своем безрассудном плане. Я был счастливым мужем и отцом, но ни мысли о доме, жене, ребенке не препятствовали моему необъяснимому намерению. Определенно я был безответственен, возможно, маньяк. И все же по предмету, которым я был всецело поглощен, я сохранил умственный противовес и сознательно следовал курсом, который, в конце концов, привел меня в глубочайшее болото горя, и для меня было потеряно навсегда все, что человек любит больше всего. Господствующий дух, возможно, тень одного из алхимиков, овладел мной. И перед лицом препятствий, которые побудили бы большинство людей к размышлениям и обратным шагам, я безрассудно ринулся вперед. Влияние, которое охватило меня, чем бы оно не являлось, было неотразимо. Я явно действовал отчасти как посредник, субъект вечно присутствующей господствующей сущности, и под воздействием этого доминирующего духа или демона мой разум был бессилен к сопротивлению. Мою душу властно вело движущее и неописуемое нечто, и она была так же пассивна и безответна, как Lycopodium, который рожден двигаться вперед в постоянном потоке воздуха. Тщетно были приняты меры теми, кто любил меня – собратьями моложе и другими, кто стремился склонить меня изменить своевольную цель. Но я не мог ни внять их советам, ни обратить внимания на предчувствия. Вызовы в суд служили тому, что я расстраивался, а мои многочисленные долги стали основанием для законного ареста, пока все мои бумаги, в конце концов, (за исключением «Исповеди») и я сам не были захвачены исполняющим службу констеблем. Проблемы с меньшими обвинениями были быстро разрешены, но когда я вновь обрел свободу, агрессия продолжилась. Даже прибегли к поджогу, а печатное помещение, в котором хранился мой манускрипт, сгорело за одну ночь, так что вредное откровение, которое я собирался напечатать, могло быть уничтожено. Наконец, вследствие судебного процесса я оказался отделенным от дома, друзей и стал обитателем тюрьмы. Как я теперь решил думать, мои оппоненты посадили меня в тюрьму всего за долг в два доллара – достаточная сумма в то время и в том штате для тюремного заключения. Страдающий от унижения мой дух стал еще более непокорным, и вероятно теперь я справедливо стал считать себя мучеником. Сначала настаивали на том, что я украл рубашку, но я не боялся никакого наказания, которое могло последовать за это сфабрикованное обвинение, веря, что инсинуации и арест были продемонстрированы как своевольное угнетение. Так оно и было, и когда это ненавистное привлечение меня к суду было сметено, я был освобожден, но пережил один сюрприз, когда меня вновь арестовали и снова бросили за решетку. Я знал, что моими собратьями мне было указано, что я должен забрать и уничтожить «Исповедь». Этот факт сделал меня еще более решительным в предохранении рукописи от уничтожения, и я мрачно следовал своему курсу. Вечером 12 августа 1826 года жена моего тюремщика сообщила мне, что долг, за который я был посажен за решетку, был уплачен неизвестными «друзьями», и что я могу уходить. Я принял ее заявление без колебания. Однако, как только я сделал первый шаг из дверей тюрьмы, мои руки твердо схватили два человека, по одному с каждой стороны, и прежде чем я осознал, что меня похищают, они впихнули меня в закрытый экипаж, который немедленно двинулся с места. Я закричал уже после этого, но мой крик, если его и услышали, остался незамеченным.
«Во имя вашего же блага помолчите» – сказал один из моих сопровождающих. Кабина была задрапирована так, что закрывала свет, и было темно, как в темнице. Мой дух восстал, я чувствовал, что нахожусь перед началом удивительного и рискованного приключения, и с достоинством отреагировал вопросом:
«Что я сделал такого, что вы решили насильственно лишить меня свободы? Разве я не свободный гражданин Америки?»
«Что сделали Вы? – ответил он – Разве Вы не связали себя многими клятвами, которые священны и нерушимы, и разве не Вы их нарушили так, что никто до Вас этого не делал? Разве не Вы предали наше доверие и не заслужили серьезного осуждения? Разве не Вы добровольно попросили разрешения на вступление в наше древнее братство, и разве не по доброй воле Вас посвятили в наши сокровенные тайны? Разве не Вы обязали себя перед человеком и не по Вашей ли священной чести пообещали хранить наши секреты?»
«Да, – ответил я – но прежде я поклялся перед высоким трибуналом распространять эту священную мудрость по миру».
«Это так – сказал он – Вы достаточно хорошо знаете глубину связующей суровой клятвы, которую давали вместе с нами, – более суровой, чем на любом открытом суде на Земле».
«Я этого не отрицаю, – сказал я – и, тем не менее, рад, что выполнил свою задачу, несмотря даже на то, что вы сейчас имеет силу, чтобы объявить мне наказание».
«Вам нужно было бы ожидать смертного приговора, но вместо этого было приказано дать Вам продолжительную жизнь. Вероятно, Вы ожидали физического уничтожения, но наоборот – Вы пройдете дальше в сознание Земли и земную жизнь, когда мы уйдем. Ваше имя будет известно во всех землях, и все же с этого времени Вы будете неизвестным. Во имя блага будущего человечества Вы будете брошены на такую высоту нашего ордена, которая уничтожит Вас как смертное существо, хотя Вы и будете существовать подвешенным между жизнью и смертью. И в таком промежуточном состоянии Вы будете знать, что существуете. Как Вы признаете, Вы заслужили суровое наказание, но мы наказываем только в соответствии с неписанным законом, предписывающим наказание человеку и повышающим впоследствии человеческую расу. Вы пожелали стать распределителем знаний, теперь через телесное испытание и умственное страдание Вы должны получить несказуемое знание для его распространения, и в последующем времени Вам укажут на то, чтобы сделать известными Ваши открытия. Так как путь Ваш твердо лежит перед Вами, Вы должны идти по нему. Это – предписано, восставать против бесполезно».
«Кто утвердил этот приговор?» – спросил я.
«Суд, ни земной, ни небесный».
«Вы говорите загадками».
«Нет, я говорю открыто и правду. Наше братство связано с прошлым и переплетается руками еще с теми, кто жил до потопа; потоп рассеял расы Земли, но не потревожил наши тайны. Великая любовь мудрости от поколения к поколению вела избранных членов нашей организации к глубинам познания, которых не касается наша открытая деятельность. За нашими высшими служителями в оккультных тенях сегодняшнего дня и дня завтрашнего стоят невидимые и неизвестные посредники, которые посвящены в тайны выше и за пределами тех, что известны обыкновенному ремеслу. Те, кто вошел в эти внутренние тайники, приобретают сверхчеловеческое восприятие и не дают открытого знака братства – им не нужен талисман. Они шагают по нашим улицам, овладевшие силами, неизвестными для людей. Они подобно смертным занимаются людскими делами и делами собратьев по посвящению. Открытый орден не знает об их возвышенном положении. Их индивидуальности и способы их обучения скрыты, потому что публичность разрушила бы их ценность и причинила бы вред делу человечества».
За этим неопределенным откровением последовала тишина, и экипаж двинулся. Я был озадачен и взволнован, и все же я знал – чем бы не закончилась эта ночная поездка, я ее вызвал, да, заслужил ее, и я собирался с духом выслушать приговор моих судей, в чьих руках я был бессилен. Личности на противоположном сидении продолжали вести беседу приглушенными голосами, слышными только для них. Человек, сидевший на моей стороне, не двигался и не говорил. Как интуитивно догадался я, в экипаже нас было четверо, хотя нас окружала непроницаемая темнота. Наконец, я обратился к рядом сидевшему компаньону, ибо тишина была невыносимой. Кем бы он ни был – другом или врагом – разговор все же лучше, чем это долгое молчание. «Как долго мы будем находиться в экипаже?»
Он не ответил.
Через некоторое время я снова спросил:
«Приятель, Вы можете мне сказать, как долго будет длиться наше путешествие? Когда мы достигнем места назначения?»
Одно молчание.
Вытянув руку, я рискнул прикоснуться к моему приятелю и обнаружил, что он был туго привязан к сиденью и задней части кабины. Кожаные ремешки прочно удерживали его в положении, и так как я размышлял о тайне, то подумал себе, что если буду их тревожить, то они без всякого колебания свяжут и меня так же уверенно. Однако оказалось, что мои надсмотрщики не следили за мной, и, тем не менее, я почувствовал, что они были уверены в моей неспособности сбежать. Если этот человек на скамейке был заключенный, то почему он так сдержан? Почему он не ответил на мои вопросы? Я пришел к выводу, что его рот был закрыт. Затем я решил определить, так ли это. Все с большей силой я стал осознавать, что мне было предназначено ужасное наказание, и я наполовину надеялся, что смогу получить от моего партнера по плену какую-нибудь информацию в отношении нашего пути назначения. Осторожно проведя вдоль его шеи и под подбородком, я собирался вытянуть кляп из его рта, когда по моему телу пробежали мурашки, так как я соприкоснулся с холодным застывшим телом. Человек был мертв и закоченел.
Судорога прошла по моим нервам. Я начал испытывать последствия тяжелого ментального напряжения, отчасти вызванного заключением и усиленного предыдущим преследованием, а отчасти и таинственностью речи, с которой ко мне обратились. Выражение «сейчас Вы отправитесь в долину смерти и познаете таинства жизни» непрерывно вертелось в моей голове, и даже тогда я сидел на той же стороне что и труп. После этого открытия я пребывал некоторое время в полуоцепенении и состоянии глубокого уныния. Как долго, не могу сказать. Затем я испытал необъяснимую перемену, такую, что мое воображение было подобно воображению осужденного человека без надежды на отмену приговора, и я стал равнодушен, как человек, который может смириться со своей судьбой. Я стал стоически ее ждать. Возможно, прошли мгновения или часы, и вскоре безразличие уступило место возрождающемуся любопытству. Я осознал, что могу умереть лишь один раз, и хладнокровно и самодовольно сменил тему размышления, думая о своей возможной участи. Как только я взглянул на мертвого человека, на таинственных агентов всемогущего суда, я изумился тому умственному состоянию, которое, в конечном счете, позволило мне находиться в спокойном положении и беззаботно дремать. Тем не менее, поступил я так после некоторого периода, продолжительность которого не в состоянии определить. Я проснулся, и вскоре после этого экипаж остановился, наши лошади спешились, после чего наша поездка возобновилась. Наконец я снова уснул, вытянувшись в углу. Внезапно меня сильно потрясли, разбудив от дремоты, и скомандовали выходить. Это было утром на рассвете, и прежде чем я успел осознать, что происходит, мои пленители перевели меня в другой экипаж, а мертвый человек был грубо затолкнут и усажен на моей стороне. Мои компаньоны говорили с ним, как будто он был жив. В самом деле, если оглянуться назад на все эти маневры, понимаешь, что по всей очевидности я был один в группе похищенных, а наши действия фактически сводились к тому, чтобы склонить стороннего наблюдателя к мысли, что мертвый человек был упрямым арестованным, а я сам был одним из его официальных охранников. Возницы экипажей не обращали на нас внимания. Они сидели и, определенно, никто из них не интересовался нашим перемещением. Второй экипаж, как и предыдущий, был надежно закрыт, и наше путешествие продолжилось. Темнота была как в башне. Это могло длиться несколько дней, я ничего не могу сказать о прошедшем времени. Мы ехали все дальше и дальше. При случае мне давали еду и питье, но мои захватчики держали свой курс. Наконец, меня забрали с коляски и препроводили в блокгауз.
Меня быстро и в тайне переместили за сотню и больше миль, возможно, в другой штат, и все следы нашего путешествия были эффективно потеряны для преследователей. Я был в руках людей, которые полностью исполняли указания своих вышестоящих правителей, которых они никогда не видели и, вероятно, не знали. Мне не нужно было долго размышлять, чтобы осознать, что я нарушил самое священное обязательство, самовольно прибегнув к хитрости, и теперь я был беспомощен перед ними. Я хорошо знал, что сам привлек наказание, каким бы оно ни было, и не мог предотвратить его исполнение. Я понимал, что оно будет суровым, и смирился с тем, что оно не будет соответствовать обычному человеческому закону.
Разве я в тайне, находясь в моей маленькой комнате той мрачной каменной таверны, не нанёс на бумагу мистические предложения, которые никогда не выходили из-под пера и были неизвестны, за исключением тех людей, которые были посвящены в них? Разве я раньше, прежде чем эти слова были предназначены мне для хранения, в самой суровой манере не поклялся их не нарушать и держать в тайне? И разве я не нарушил самовольно эту священную клятву и предал гласности эти скрытые выражения? Моим участием на правах брата в этой организации было хранить собственность, не принадлежащую ни одному человеку, и передававшуюся от одного к другому сквозь века, сокровенно взлелеянную и доверительно защищенную людьми многих рас. Она считалась доверием, почетным долгом, и ее никогда раньше не предавали. Моё преступление было глубоким и мрачным. «Будь что будет!» – рассудил я, размышляя над своим вероломством. «Я готов к приговору, моя участь заслужена, она не более, чем справедлива».
Слова обитателя экипажа снова и снова приходили мне на ум, и одно выражение постоянно кружилось в мозгу: «Вы испытаны, осуждены, а мы те, кто должен исполнить приговор наших судей». Эти слова я не мог забыть.
Черное спокойствие моей одинокой тюремной клетки билось во мне, я мог чувствовать отсутствие звука, я ощущал унылую тягость пустоты. В своем одиночестве и отчаянии я с болью возопил к невидимому судье: «Я готов к приговору, будь это смерть или пожизненное заключение». Дальнейшие слова обитателя коляски пришли мне в голову: «Сейчас Вы отправитесь в долину тени смерти и познаете тайны жизни».
Затем я уснул, чтобы проснуться и снова заснуть. Я не замечал времени. Могли пройти дни или недели, я не мог определить. Слуга приходил с интервалами, чтобы обслужить мои потребности, всегда в плотно закрывающей лицо маске, постоянно молчалив. То, что я не был совершенно отделен от человечества, я все же с уверенностью чувствовал, и случайные звуки извне были слышны. Однажды я решил громко закричать, надеясь привлечь внимание, но люди, которые, как я был уверен, слышали меня, не обратили внимания на мой одиночный крик. Наконец, одной ночью, моя дверь резко открылась, и в нее вошли три человека.
«Не бойтесь – сказал говорящий, – мы намерены Вас защищать, держитесь уверенно, и скоро Вы будете свободным человеком».
Я молчаливо согласился сопровождать их, ибо отказываться было бессмысленно. Меня привели к лодке, в которой лежал труп – тот, с которым, как я предположил, я путешествовал. Усевшись, мы тихо отплыли на середину реки. Наш курс пролегал диагональю от берега, мертвого человека выбросили за борт, затем наша лодка повернула к безлюдному берегу.
Затолкнув меня в экипаж, который при нашем возвращении уже нас ждал, мои пленители подали сигнал, и меня увезли во тьму, такую же безмолвную, как и прежде. Наша поездка продолжилась, я думаю, не полные два дня. Снова меня поселили в другой бревенчатый домик, в котором была только одна дверь и не было окон. Мои сопровождающие были в масках, никто из них не разговаривал со мной, когда день за днем они обеспечивали мои нужды. Они не сообщали мне ни малейшей информации по любому вопросу, пока я не оставил, наконец, все надежды обрести когда-нибудь свободу.
Глава 7
Дикая ночь – я преждевременно постарел
Из глубин ночи меня разбудил шум открывающейся двери, и семь замаскированных масками человек прошагали в мою тюремную комнату. Каждый держал зажженный факел, они все обошли меня, поскольку я лежал на полу в одежде (у меня не было кровати), и выстроились в шеренгу. Я поднялся, и мне указали на стул – единственный в комнате. Развернутая полукругом шеренга жутко уязвляла меня, и, восседая на стуле, из центра комнаты, я поочередно вглядывался в семь пар сверкающих глаз, каждая из которых была направлена на меня. Поворачиваясь от одного к другому, я видел, как черные колпаки проваливались в темноте, становясь более ужасными.
«Люди или дьяволы, – закричал я – делайте ваше худшее! Если это в вашей воле, делайте меня таким же мертвым телом, рядом с которым я сидел однажды. Но прекратите ваши преследования. Я искупил свой опрометчивый поступок тысячекратно, и это положение невыносимо. Я требую знать, в чем должен заключаться мой судный день, и желаю его исполнения».
Тогда один из них выступил вперед, оказавшись ко мне лицом к лицу – остальные плотно окружили меня и его. Подняв свой указательный палец, он поднес его близко к моему лицу, и когда его резкие глаза сверкнули из-под его черной маски, пронизав меня насквозь, он медленно сказал: «Почему ты не говоришь „братья“?»
«Ужасно, – откликнулся я – прекратите это издевательство. Разве вы не достаточно страдали от своих преследований, чтобы заставить меня отказаться от слова, которое вы применяли к себе? Вы можете всего лишь совершить убийство, так выполняйте же приказ своих невидимых правителей и кончайте эту затянувшуюся пытку».
«Брат, – сказал говорящий – Вы хорошо знаете, что священные правила нашего ордена не позволяют нам убивать человеческое существо. Мы существуем, чтобы приносить благо человечеству, чтобы провести своенравных через горящую пустыню к дорогам праведности, а не уничтожать или преследовать брата. Наше учреждение благотворительное, оно наставляет своих членов, помогая им в поисках счастья. Сейчас Вы искупаете преступление, которое совершили, и для блага вашего духа будет праведно повернуться против зла, ибо при распространении наших мистических знаков и братских обращений Вы согрешили против себя больше, чем против других. Струна совести, биение раскаяния наказывают Вас».
«Истинно, – заплакал я, потому что всё значение того, что он сказал, загорелось во мне – все слишком правильно, но я горько раскаиваюсь в своем вероломстве. Другие никогда не узнают, как терзалась душа моя при воспоминании о тяжести нарушения того обещания. Несмотря на моё открыто беззаботное или дерзкое поведение, моё сердце смиренно и дух мой молит о пощаде. Днём и ночью, в тайне, я проклинал себя за то, что не обращал внимание на несказуемый указ, и долго ждал суда, который я должен перестрадать за моё предательство. Я понимаю, что день расплаты неумолимо придёт. Я не восстаю, я отменяю свой дерзкий язык, я отрекаюсь от „Исповеди“, я отрекаюсь. Я только прошу убить меня сразу и покончить с этим наказанием. Я жду своего суда. Чем он может быть?»
Сжав мою руку, ведущий сказал: «Как член нашего ордена, Вы готовы. Сейчас мы можем судить Вас, как нам было указано. Вы настаиваете на том, чтобы называть нас дьяволами в приступе Вашего бешенства, и мы должны были спорить с Вами до тех пор, пока Вы снова не повернётесь к нам и не станете одним из нас. Наш суд только во имя Вашего блага, мир сейчас не должен узнать о его природе, по крайней мере, настолько, насколько это может нас затронуть. Те, кого Вы здесь видите, не являются Вашими судьями. Мы – служители, посланные для того, чтобы трудиться вместе с Вами, чтобы привлечь Вас снова в наши ряды, чтобы привести Вас в такое состояние, которое сделает Вас способным выполнить тот приговор, который Вы навлекли на себя, ибо Вы должны быть Вашим судьёй. Прежде всего, нас направили к Вам, чтобы добиться Вашего добровольного согласия покинуть эту местность. Вы больше не можете принимать участия в делах, которые Вас интересовали прежде. Для людей этого государства и для Вашего дома, детей Вы на всё время должны стать странником. Вы согласны?»
«Да» – ответил я, потому что знал, что должен согласиться.
«В следующую очередь мы должны помочь Вам удалить все следы Вашей идентичности. Насколько это касается мира, Вы должны оставить Ваше тело там, где Вы, очевидно, утонули ради блага мира – безобидный маскарад, чтобы ввести в заблуждение людей и послужить для других слабых примером. Вы готовы?»
«Да».
«Тогда снимите вашу одежду и замените её на этот костюм».
Я подчинился и сменил свои одеяния, получив взамен другие. Затем один из группы, вынув из-под низа своей мантии коробку, содержащую несколько бутылок с жидкостями, принялся ловко смешивать их, а затем он покрыл моё лицо составом, который после смешивания жидкостей принял бесцветный вид.
«Не бойтесь умываться, – сказал ведущий – эффект этого лосьона достаточно постоянный, пока Вы живете в этой стране».
Я провёл рукой по своему лицу. Оно было покрыто морщинами, как могла бы сморщиться желатиновая плёнка сильного тонина или вяжущей жидкости. Под своими пальцами я ощущал подобие морщинистого лица очень старого человека, но не испытывал боли. Напрасно я пытался разгладить морщины, сразу же после прекращения надавливания моей рукой морщины появлялись вновь.
Далее другой человек нанёс бесцветную жидкость на мои волосы и бороду. Он хорошо их растёр и потом насухо вытер полотенцем. Перед моим лицом поставили зеркало. Я подался назад – трансформация была полной. Мой внешний вид изменился совершенно. Моё лицо стало старым и морщинистым, а волосы – белыми, как снег. В изумлении я закричал:
«Я сумасшедший! Это не сон?»
«Это не сон. Но, используя методы в точном соответствии с законами физиологии, мы смогли преобразить Вашу внешность из зрелого мужчины в старого человека, но без ослабления Вашей жизненности». Один из покрытых масками людей открыл любопытную маленькую шкатулку, которая, как я определил, была напичкана перегонным кубом и другими алхимическими фигурками и была выполнена в восточном стиле. Он вытащил оттуда фонарь, который зажёг вощеным фитилём. Вспыхнувшее пламя, сначала полыхнуло голубым цветом, затем жёлтым, потом фиолетовым и, наконец, красным. Казалось, что с каждой мутацией оно становилось более странным и жутким. Я беззвучно смотрел на его фантастические изменения. Вскоре после этих преобразований оно запылало ровным странным кроваво-красным оттенком. Теперь человек держал над пламенем крошечную чашку, которая, через несколько мгновений, стала шипеть и дымиться, испуская необычный полусветящийся пар. Мне приказали вдыхать его.
Я колебался, во мне возникла мысль: «Теперь я другая личность, настолько ловко замаскированная, что вероятно мои собственные друзья не узнали бы меня. Этот пар предназначен для того, чтобы удушить меня, и моё тело, если его найдут, не будет опознано, его не смогут идентифицировать».
«Не бойтесь, – сказал ведущий, как будто читая мои мысли – опасности нет». И я сразу понял, быстро рассуждая, что если бы потребовалась моя смерть, то моё тело могло бы быть быстро уничтожено, и вся эта церемония была бы ни к чему.
Я больше не сомневался и вдохнул пар в свои легкие. Пар поднялся и свободно распрямил мою грудь. Затем спросил: «Этого не достаточно?» Теперь отчаяние охватило меня. Голос мой больше не звучал полным тоном мужчины средних лет и совершенного здоровья. Он скрипел и дрожал, как будто охваченный параличом. Я увидел своё отражение в зеркале – старый человек с морщинистым лицом и белыми волосами. Теперь я слышал свой голос восьмидесятилетнего человека.
«Что вы сделали?» – закричал я.
«Мы выполнили Ваши приказания. Вы сказали нам, что готовы оставить себя самого здесь – и вот работа выполнена. Человек, который вошёл, теперь исчез. И если бы Вам предстояло находиться на улицах вашего родного посёлка и крикнуть вашим прошлым друзьям – „это я – тот, которого вы ищете“, то они улыбнулись бы и назвали Вас сумасшедшим». «Знайте, – продолжал голос – что в восточной метафизической мудрости больше истинной философии, чем в олицетворенных науках сегодняшнего дня. Это даёт возможность в случае необходимости для того, кто стоит за пределами внутреннего и внешнего боготворимого Учителя, привлечь сокровища из оккультной мудрости владений восточных мудрецов, которые ничего не забывают и ничего не теряют. Разве нам не было позволено выполнить его повеления хорошо?»
«Да, – прохрипел я – и я желаю, чтобы вы сделали это лучше. Чтобы я был как мёртвый».
«Когда придёт время – если это необходимо – Ваше мёртвое тело выловят из воды, – последовал ответ. – Свидетели видели трагедию утопления и, безусловно, опознают тело».
«И я могу уходить? Я теперь свободен?» – спросил я.
«А этого – сказал он – мы не можем знать. Наша часть работы выполнена, и мы можем возвращаться в наши родные земли и снова приступать к разностороннему обучению. Насколько это касается нас, Вы свободны, но нам было указано передать Вас другим – тем, кто будет исполнять приговор дальше. Существует следующий этап».
«Скажите мне, – закричал я, снова падая духом – скажите мне полную меру моего приговора».
«Это неизвестно нам и, вероятно, неизвестно любому другому человеку. Насколько это касается членов нашего ордена, Вы сейчас исчезли. Когда Вы скроетесь из виду этой ночью, мы разделимся, и будем знать о Вас и Вашем будущем не больше, чем о тех из нашего действующего ордена, кто проживает в этой части страны. Мы не знакомы лично с гидом, который будет избран проводить Вас дальше, и с тем, кто появится в надлежащее время. Мы даже не догадываемся о последствиях Вашего путешествия. Мы только знаем, что Вас не убьют, ведь Вы должны провести работу. Вы будете существовать дольше других вашего возраста, которые умрут. Прощайте, брат, мы исполнили наш долг, и с Вашего позволения должны теперь вернуться к нашим многочисленным занятиям. За короткое время все следы вашей неудачной попытки, преступления, которое Вы совершили, напечатав наши сокровенные тайны, исчезнут. Даже теперь эмиссарам предписано собрать и уничтожить письменные рекорды Вашей слабости. С уничтожением такого свидетельства – а каждая копия должна быть надёжно уничтожена – и с исчезновением его от людей – ибо этому также надлежит быть исполнено – наша ответственность за Вас прекратится».
Каждый из семи человек выступил вперед и пожал мою руку, отдавая мне пожатие братства. Затем без слов они поочередно и молча ушли во тьму. Как только последний человек исчез, в двери появился силуэт, одетый и замаскированный, точно как и те, кто ушли. Он снял с себя чёрную мантию, в которую был облачён, сорвал со своего лица маску и предстал передо мной стройный, великолепной внешности молодой человек. Я видел отчётливо его при свете свечи. Меня сразу же поразило его дружеское весёлое выражение лица, и в моём сердце появилась внезапная надежда. На время я забыл о том превращении, которое произошло с моей личностью и которое было безболезненно, не оставив ни одного физического ощущения, ни одной мысли о том, что я в прошлом существовал. Моя душа всё еще была моей собственной, как я представлял. Моя кровь как будто не изменилась и должна течь так же быстро, как и раньше. Моя сила не изменилась. В самом деле, я был в сознании расцвета жизни.
«Простите меня, отец, – сказал странник – но мне была предписана работа в качестве гида первой части Вашей поездки, и я информирую Вас, что намерен её исполнить».
Его голос был мягкий и приятный, поведение уважительное, но та необычная манера, с которой он говорил, убедила меня в том, что он знал, что в качестве гида должен проводить меня к какому-то заранее определённому месту. То, что он намерен поступить так, было очевидно – с моего позволения или без него.
«Почему Вы называете меня отцом?» – попытался я сказать, но как только первые слова сорвались с моих губ, воспоминания о событиях ночи обрушились на меня, так что вместо своего голоса я узнал пискливый голос старого человека, коим я теперь стал, и мой язык осёкся, предложение осталось невысказанным.
«Вы спросили меня, почему я назвал Вас отец? Потому, что мне указано быть Вашим сыном, заботиться о Ваших нуждах, сделать Ваше путешествие насколько возможно лёгким и приятным, тихо и заботливо проводить Вас до того места, которое следующим испытает Ваш интерес».
Я, свободный человек, стоял перед ним в расцвете лет, полон энергии, и этот юноша сам вмешался между мной и моей свободой. Должен ли я позволить этому хрупкому молодому человеку увезти меня отсюда, как заключённого? Не лучше ли было отставить его в сторону, а если необходимо, то и бросить его об землю и идти вперёд к своей свободе? Я всё ещё колебался, ведь он мог иметь приятелей снаружи, вероятно, он был не один.
«Возле нас нет компаньонов, – сказал он, читая мои мысли – и если я не кажусь страшным, то вполне естественно, что в Ваш ум могла придти мысль о возможности побега, но Вы не можете избежать своей судьбы и не должны предпринимать попытки отказаться от моей компании. Вы должны покинуть эту местность, и покинуть без сожаления. Чтобы Вы могли добровольно согласиться, я предлагаю вернуться вместе к вашему дому, который, однако, больше не будет Вашим. Я буду сопровождать Вас, как компаньон, как Ваш сын. За одним исключением – Вы можете говорить с кем-либо, к кому обратитесь, можете навестить любого из Ваших старых приятелей, открыто говорить, кто Вы такой, и кем или чем Вы стали. Но я должен иметь привилегию вступать в разговор».
«Согласен» – крикнул я и протянул свою руку. Он пожал её, и при свете свечи я увидел, как по его лицу пробежало особенное выражение, когда он добавил.
«Как я уже сказал, и Вы пообещали, только с одним человеком Вы не должны говорить – с Вашей женой».
Я склонил голову, и поток печальных воспоминаний нахлынул на меня. Единственный на свете человек, которого я жаждал встретить, сжать в своих объятиях, поведать о своём горе, была моя жена. Я умолял его отменить этот жестокий запрет.
«Вы должны были думать о ней раньше, теперь слишком поздно. Разрешить Вам встретиться с ней и говорить было бы слишком опасно. Она могла бы проникнуть в Вашу маскировку. С остальными не страшно».
«Я должен идти с Вами в неизвестное будущее без прощального поцелуя моего маленького ребёнка и моего грудного младенца трёх месяцев от роду?»
«Так было приказано».
Я упал на пол и зарыдал.
«Это слишком тяжело, слишком тяжело перенести человеческому сердцу. Жизнь не имеет очарования для человека, от которого отнято всё самое дорогое – дом, друзья, семья».
«Люди, которые отказываются от таких наслаждений и удобств, являются теми, кто совершает величайшее благо для человечества, – сказал юноша. Множества существуют для размножения расы, люди, как и животные, но исключительным филантропом является тот, кто отказывается от материального блаженства и наказывает себя, чтобы разрешить такую проблему, какую Вам приказано решить. Не спорьте больше – линия намечена, и Вы должны прямо следовать по ней».
Хотя была осень, ночь была пронизывающе холодной. При пламени старого камина в бревенчатом домике, он бросил в огонь своё чёрное одеяние, и как только оно превратилось в пепел, последние доказательства живых действий, через которые я прошёл, были уничтожены. Лёжа в рыданиях на полу, я пытался рассуждать с собой о том, что всё, что я пережил, было галлюцинацией. Я дремал, затем проснулся встревоженный, в полусознании, как от кошмарного сновидения. Я сказал себе «сон, сон» и снова уснул.
Глава 8
Урок умственного обучения
Когда я проснулся, дверь помещения открылась, ярко засияло солнце, и мой друг, такой счастливый и беззаботный, сказал: «Отец, скоро мы должны начать наше путешествие, я извлек пользу из вашего освежающего сна и заказал завтрак вон в том фанерном доме. Наша еда ждёт нас».
Я поднялся, умыл своё морщинистое лицо, уложил свои седые волосы и вздрогнул, когда увидел в карманном зеркальце отражение своей фигуры явно постаревшего дряхлого человека.
«Не тревожьтесь о своём состоянии, – сказал мой компаньон – Ваши слабости не настоящие. Лишь немногим было когда-либо позволено испить богатства того откровения, которое ожидает Вас. Ввиду таких ожиданий действительность того, что Вы преждевременно постарели во внешности, не должна Вас огорчать. Будьте добры сердцем, и когда Вы только скажете, мы начнём наше путешествие, которое начнется тогда, когда Вы скажете последнее „прощай“ Вашим друзьям и знакомым».
Я не ответил, но молча пошёл с ним, ибо мысли мои были в прошлом, а мои размышления были далеко не из приятных. Мы подошли к фермерскому дому, и, наблюдая за заботой и вниманием, оказанными мне миловидной хозяйкой, я осознал, что, по крайней мере, в одном отношении пожилой возраст принёс своё возмещение. После завтрака из фермерского амбара показался человек и привёл нескольких лошадей, запряженных в открытый весенний экипаж. Он выполнял распоряжение моего гида. Я вошёл в сопровождении моего молодого друга, который приказал ехать в направлении той деревни, из которой я был похищен. Казалось, он знал мою прошедшую жизнь так же, как и я. Он попросил меня выбрать тех из моих друзей, с кем я хотел бы попрощаться, даже упомянув их имена. Он представлял собой терпеливого доверчивого сына, и меня настолько начала изумлять его смелость, что я даже восхитился его доверительностью.
Когда мы проехали некоторое расстояние, мы начали разговаривать. Мы вместе сидели на заднем сиденье открытой весенней кареты на виду у прохожих и ни разу не пытались спрятать меня. Так мы путешествовали два дня. На нашем пути мы проехали большой город, через который меня раньше провезли мои похитители. Я обнаружил, что мой «сын» владеет великолепной способностью к общению и является богатым источником информации. Он становился более интересным, как только извлекал из своих глубин знание, наполняя мои слушающие уши чарующими звуками исторической и метафизической информации. Он никогда не недоумевал от слова или идеи и как будто различал мои размышления. И когда мой ум метался в том или ином направлении, он сразу же входил в канал моих фантазий и отвечал на невысказанные мысли, умственные вопросы или размышления настолько уместно, насколько я бы сам их высказал.
Его методы восприятия не сопровождались никаким стремлением ввести меня в заблуждение, поэтому его достижения заставили меня осознать, по меньшей мере, то, что я должен иметь в его лице дело с человеком, который, безусловно, обладает более чем обычным интеллектом и образованием. И как только это убеждение вошло в моё сознание, он сменил тему разговора и тотчас же ответил на мой молчаливый вопрос, сказав следующее:
«Не чувствовали ли Вы иногда, что в Вас могут существовать неразвитые ощущения, ждущие пробуждающего прикосновения, чтобы открыть Вам новый мир. Они могут быть полностью развиты, но пронизывают друг друга и нейтрализуются? Неподвижные закрытые круги, которых Вы не можете достичь, насыщенные окружности, спящие в пределах Вашего тела и не поддающиеся Вашим усилиям использовать их? Не видели ли Вы в своих снах сцены, которые слова не могут описать, способности, которые нельзя удержать в моменты пробуждения, рассеивающиеся в неосязаемое ничто, оставляющие лишь неясный затемнённый след при ускорениях ума или скорее тогда, когда владеющие Вами во время сна ощущения оставляют тело возвращающимся к жизненным функциям и духу? Это неосознанное восприятие других планов, находящихся за пределами или между собой, то есть не ментальных и не материальных, не находящихся ни здесь и нигде, но в целом принадлежащих человечеству. Они становятся очевидными от не удовлетворяемого желания людей заглянуть в глубины скрытого состояния того явления, которое не предполагает явного возвращения к человечеству. Это желание дало людям знание, которым они владеют в науках в их периоде младенчества. В настоящее время обучение в этом направлении идёт, в общем, на материальном плане. Но в будущем, люди достигнут контроля над далёкими ощущениями, дающими возможность продвинуться от видимого к изучению материи или силы, тонкой и неуловимой. Это возможно достигнуть посредством латентных способностей, о которых я говорил. Поскольку рудименты так называемых наук усложняются, то будет несознательное развитие умственных сил в изучающих природу. Шаг за шагом, когда пройдут века, при условии прогрессивных периодов эволюции, способности человеческие незаметно войдут в высшие фазы и дойдут до такого состояния, когда то, что сейчас возможно только для некоторых индивидуумов чистых эзотерических школ и при применении сегодня показалось бы чудодейственным, станет осуществимым для человечества в целом и будет находиться в точном соответствии с законом природы. Способ общения между людьми, при котором происходит волнение воздуха с помощью голосовых органов, производя механические пульсации этого посредника, является в высшей степени грубым. Сознание страстно желает встретить сознание, но всё ещё не может отбросить материю. Для того, чтобы одно сообщалось с другим, представление одного сознания желает передать другому то, что должно быть отражено на мозговой материи, которая это сопровождает, а то в свою очередь влияет на органы речи, порождая волнение воздуха посредством движения голосовых органов. Такое волнение через волнообразные движения достигает другого существа, действует на его слух, на земную материю его мозга, и, наконец, через этот окольный путь впечатляет сознание другого существа. При такой передаче колебаний происходит огромная трата энергии, и потеря времени, но эти методы необходимы в настоящее время, как медленный сильно затруднённый способ коммуникации. В развитом человеке есть врождённое желание к чему-то более облегчённому, и часто появляется частично развитое восприятие, призрачное и неясное, и существо чувствует то, что для простых смертных могло бы называться более яркой богатой жизнью, более высоким существованием, не отмеченное сейчас наукой. Такое приближение более глубокой игры способностей наиболее проявлено у людей при совершенной потере умственного „Я“, когда это проживается во снах. Его человек не может уловить, как бы быстр он ни был, и оно рассеивается при пробуждении. В той мере, в какой развиты ментальные науки, исследователи обнаружат, что такой посредник, как воздух, не является необходимым средством для передачи умственных представлений от одного человека другому; что материальные звуки и словесные пульсации громоздки; что не проявленная умственная сила может быть использована для того, чтобы совершить большее, чем это может сделать речь, и что физические напряжения, служащие примером в движении материи, о чём я говорил, будут не нужны для умственного сообщения. Как только дверь за дверью в этих направлениях будут открываться перед людьми, так сразу раскроются тайна за тайной. Они исчезнут, как тайны, чтобы вновь появиться как простые факты. Феномены, являющиеся невозможными и нераскрытыми для учёного сегодняшнего дня, станут понятными для будущих множеств. И, наконец, когда постепенно разовьется более ясное знание, звуковой язык людей исчезнет, и человечество независимо от национальностей будет выразительно разговаривать в тишине и даже темноте на языке ума. То, что сейчас эзотерическое, станет экзотерическим. Тогда сознание встретит сознание, как моё сейчас соприкасается с Вашим. А в ответ на Ваш не произнесённый вопрос в отношении моих бесчисленных сил восприятия скажу, что они являются совершенно естественными. Хотя я и могу читать Ваши мысли, то ввиду того, что Вы не можете отвечать взаимностью, я должен использовать мой голос, чтобы произвести отпечаток на вашем уме. Об этом Вы будете знать больше, однако в будущие дни, потому что было приказано, чтобы Вас обучили предмету, который сейчас скрыт. В настоящее время Вы главным образом заинтересованы в тех жизненных делах, которые Вам знакомы, и не можете войти в более чистые сферы. Мы приближаемся к одному из Ваших бывших друзей. Может быть, Вам было бы приятно задать ему некоторые вопросы и попрощаться».
Глава 9
Я не могу установить свою личность
На удивление я заметил едущий в нашем направлении лёгкий экипаж, в котором находился один из моих старых знакомых. Радость от такого открытия побудила меня приподнять шляпу и помахать ею вокруг своей головы, приветствуя его даже на значительном расстоянии, которое тогда разделяло нас. Я был раздражён от взгляда любопытства, который пробежал по его лицу. До тех пор, пока обе коляски не остановились друг против друга, я не сообразил, что он меня не узнал. Я был так поглощен откровениями моего друга, что забыл о моей несчастной физической кондиции.
Я вытянул руку, дотянувшись почти до второй коляски, и серьёзно сказал:
«Ты не узнаешь меня? Ведь только недавно мы сидели и беседовали».
Взгляд недоумения выразился на его лице. «Я никогда Вас не видел, чтобы Вы могли меня помнить» – ответил он.
Я упал духом. Действительно ли могло быть, чтобы я так изменился? Я попросил его попытаться вспомнить мою прошлую личность, называя моё имя. «Я тот человек» – добавил я, но выражение его лица говорило яснее слов, что он считал меня умалишенным. Он тронул лошадь и поехал дальше.
Мой компаньон нарушил неловкое молчание: «Знаете, то, что я воспринял в подсознательном проявлении ментального языка между вами двумя, было особенно очевидно с Вашей стороны? Со всей искренностью Вашей души Вы хотели показать себя таким, каким Вы были раньше, перед тем человеком. А когда это оказалось невозможным, его ум без единого слова с его стороны выставил себя напоказ перед Вашим более искренним интеллектом, и Вы осознали, что он себе сказал: „Этот человек – чистый лунатик“. Он сказал Вам на умственном языке свои мысли так же ясно, как если бы он сказал это словами, потому что интенсивная искренность с Вашей стороны ускорила Ваши способности восприятия. Но его ум не смог увидеть Вашего ментального состояния, и умоляющий голос явно странного перед ним человека не смог убедить его беззаботный летаргический разум. Однако я заметил вдобавок к тому, что Вы поняли, что он действительно Вас разыскивает. В этом состоит цель его поездки, и я узнал, что везде люди передают друг другу новости о том, что Вас похитили и увезли из тюрьмы. Так или иначе, скоро мы будем в деревне, и Вы услышите о себе больше».
Пока мы ехали в молчании, я размышлял о своей необыкновенной ситуации. Я не мог отказаться от себя без борьбы со своей приближающейся участью, я даже чувствовал ещё надежду, хотя в руках судьбы я оказался бессильным. Разве я не мог бы убедить друзей в своей подлинности? Забывая о том, что и тогда мой компаньон читал мои мысли, я решил при следующей возможности выбрать другой способ.
«Это не поможет, – отозвался мой приятель – Вы должны делать одно из двух: Вы добровольно едете со мной, либо насильственно отправляетесь в приют для умалишенных. Никаким способом ни Вы, ни я не сможем убедить других, что очевидно дряхлый старик рядом со мной вчера был полон сил, здоров и молод. Вы поймёте, что не сможете доказать свою идентичность. И как Ваш друг, один из великого братства, к которому Вы принадлежите и ремеслу, милосердно занимающемуся со всеми людьми и их проблемами, я советую Вам, как можно скорее, примириться с Вашим положением после того, как Вашему сознанию станет очевидно, что Вы потеряны для Ваших прошлых привязанностей. Отсюда следует, что Вы являетесь странным человеком для людей, которых знаете. Последуйте моему совету: прекратите жалеть о прошлом и весело поверните Ваши мысли к будущему. С одной стороны для Вас открыт приют для душевнобольных, с другой – путешествие в неведомый край за пределами любой известной страны. С одной стороны – заключение и подчинение, возможно, оскорбление и пренебрежение, а с другой – освобождение души, развитие способностей и вмещение высшего знания, которое отказано большинству людей – да, изъято от всех, кроме немногих в каждом поколении, потому что только те немногие, неизвестные миллионам обитателей, прошли по дороге, которую Вам предстоит пройти. Именно сейчас Вы пожелали встретить Вашего недавнего тюремщика. Это мудрое решение, и если он не признает Вас, то я искренне спрашиваю – кто смог бы? Мы едем прямо к его дому, но вот и он».
Действительно, сейчас мы были в деревне, где началось моё ничтожное приключение. Вероятно случайно, мне показалось, что иначе и быть не могло – мой бывший тюремщик приближался к нам.
«Если Вам будет угодно, – сказал мой компаньон – я помогу Вам выйти и Вы сможете лично поговорить с ним».
Наш экипаж остановился, мой гид начал с тюремщиком разговор, сказав, что его друг хочет с ним побеседовать. Затем он помог мне выйти и отошел на расстояние. Я раздражался от своих недостатков, которые в высшей степени стесняли меня, но я знал, что они были искусственны. Тело моё не соглашалось, в то время как дух тревожился, но чтобы я мог контролировать свои действия, я невольно стал вести себя как немощный старик. Однако ум мой был собран, эта попытка доказать мою личность должна быть последняя, теперь неудача укажет на поворотный пункт, и я охотно пойду со своим компаньоном в неизвестное путешествие, если не смогу убедить тюремщика в своей подлинности.
Выпрямившись перед ожидающим тюремщиком, который со взглядом любопытства считал меня странным человеком, я спросил, не знает ли он мою прошлую личность, назвав своё имя.
«Да, знаю, – ответил он – и если бы в этот момент я смог бы найти его, то с моих плеч свалилась бы тяжесть беспокойства».
«Вы уверены, что узнали бы его, если бы встретили?» – спросил я.
«Безусловно, – ответил он – и если Вы принесли новости о его местонахождении, о чём указывает Ваше поведение, то скажите мне их, чтобы я мог освободиться от беспокойства и подозрения».
Называя тюремщика по имени, я спросил его, не напомнил ли мой компаньон ему о человеке, которого он хотел бы найти.
«Ни в коем случае».
«Послушайте, не напоминает ли Вам мой голос тот, который был у исчезнувшего заключённого?»
«Ни в малейшей степени».
С мощным усилием я выпрямился насколько мог, и стал прямо перед ним, напрягши до предела каждый лицевой мускул, тщетно пытаясь привести моё морщинистое лицо к прошлой гладкости. С энергией тонущего человека, хватающегося за любой попавший предмет, я пытался контролировать свой голос и сохранить свою идентичность подобными действиями, неистово умоляя, упрашивая его выслушать мою историю. «Я человек, которого Вы ищете, я арестованный, который несколько дней тому назад пребывал в расцвете жизни перед Вами. Меня тайно увезли от вас два человека, находящиеся в союзе с оккультными силами, расширяя их среди закрытых мистерий, и превращая их в силы, освещающие настоящее и невидимое прошлое. Эти люди при помощи дьявольских и искусных манипуляций и контроля силы, развитой в тайне прошлых веков и переданной лишь немногим способным, превратили сильного человека, которого Вы знали, в очевидно слабого, что сейчас стоит перед Вами. Не так уж много времени прошло с тех пор, когда я был несогласным арестованным, обвинённым в долге – пустяковой сумме, а затем в качестве угрюмого заключённого я страстно ожидал свободу. Теперь я умоляю Вас со всей силой своей души, я прошу Вас взять меня обратно в камеру. Запечатайте ваши двери и держите меня снова, потому что ваша темница сейчас для меня будет как рай».
Я чувствовал, что становлюсь неистовым, ибо осознавал, что с каждым моим словом тюремщик становится всё более нетерпеливым и раздраженным. Я понимал, что он верил в то, что я сумасшедший. Упрашивания и мольбы ни к чему не привели, и мой энтузиазм быстро перешёл в отчаяние. Я воскликнул: «Если Вы не верите моим словам, то я брошусь на милость моему юному приятелю. Я прошу Вас принять на рассмотрение его свидетельство, и если он скажет, что я не тот, за кого себя выдаю, то я оставлю свой дом и страну и молча пойду за ним в неизвестное будущее».
Он повернулся, чтобы уйти, но я бросился перед ним и поманил к себе рукой молодого человека, который до того времени отчуждённо стоял в почтительном молчании. Он подошёл и, обращаясь к тюремщику, назвал его по имени и подтвердил мою историю. Да, это звучало странным для меня, что он слово в слово передал суть моего рассказа, как я его повторил. «Теперь Вы этому поверите, – закричал я в экстазе – Вам больше не нужно спрашивать о фактах, которые я Вам изложил».
Но вместо того, чтобы согласиться с рассказом свидетеля, тюремщик стал его упрекать:
«Это преднамеренное соглашение, чтобы поставить меня в глупое положение и дальнейшее затруднение. Вы оба сочинили невероятную историю, пригодную лишь для того, чтобы её рассказать таким же сумасшедшим и коварным людям, как вы. Этот молодой человек вообще не слышал Вашего разговора со мной, и тем не менее повторяет свой урок, не спрашивая меня, что я хотел бы от него узнать».
«Он может читать Ваши мысли» – закричал я в отчаянии.
«А Вы более сумасшедший, чем я решил по Вашему виду, – ответил тюремщик – из всех вообразимых невероятных историй вы попытались вовлечь меня, чтобы я признал то, что является самым безрассудным. Если вы объединились вместе для некоего намерения мошеннического характера, то я вас сейчас же предупреждаю, что не в настроении заниматься глупостями. Идите своей дорогой и не беспокойте меня больше вашими глупейшими махинациями, которые должны принадлежать злодейству или лунатизму». Он сердито повернулся и ушёл от нас.
«Как раз то, что я и предсказывал, – сказал мой компаньон – Вы потеряны для людей. Те, кто знает Вас лучше, первыми отвернутся от Вас. Я мог бы ради Вашего интереса стать таким же бешенным, как и Вы, и вышло бы лишь то, что Ваша история показалась бы более экстравагантной. В человеческих делах люди судят и действуют в соответствии с тем ограниченным знанием, которое в распоряжении множеств. Свидетельства правды, которые часто бывают в наших судах, заглушаются решениями узколобого жюри. Люди, заседающие в жюри, имеющие слабое представление о фактах случая, изложенного перед ними, люди, которые манипулируют ими, являются всего лишь орудиями в невидимых руках, втягивающих их сознания в антагонизмы, не объяснимые для человека. Судья часто бывает не осознающим орудием своих собственных ошибок или ошибок других. Один знающий судья развязывает то, что другой завязал, каждый основывает свои взгляды на одном и том же показании, на одном и том же авторитете. Ваш случай является тем состоянием ума, которое люди называют помешательством. Вы можете видеть больше того, что скрыто от других, потому что ознакомились с фактами, запрещающими признать их узкое образование. Но из-за того, что большинство против Вас, Вас и считают умственно неуравновешенным. Человеческая философия ещё не понимает условий, которые были задействованы при Вас. Поскольку Вы одиноки, хотя и правы, все люди будут Вам противостоять, и Вы должны допустить точку зрения плохо осведомлённого большинства. В глазах нынешнего поколения Вы сумасшедший. Прошлое жюри присяжных заседателей не могло сделать ничего, кроме как вынести своё решение. Ведь Вы находитесь не на том же ментальном плане, и я спрашиваю, будете ли Вы снова пытаться достичь того, что было бы то же самое, что выпить одним залпом воды озера Сенека? Сходите к тем людям и предложите им осушить до дна то озеро за один глоток, и Вас выслушают с такой же серьезностью, с какой Вы упрашивали бывших приятелей поверить, что Вы не тот человек, которым кажетесь. Только удлиненная жизнь может быть доверена порождению физических изменений, которых можно достигнуть при благоприятных условиях в короткий период. И то показание, что Вы смогли сделать, при нынешнем состоянии человеческого знания добавило бы доказательств Вашего сумасшествия».
«Я понимаю, я понимаю, – признал я – и допускаю. Ведите меня, я готов. Что бы не случилось, это ведёт лишь к могиле».
«Не будьте в этом так уверены» – был ответ.
Я инстинктивно задрожал, потому что этот ответ намекал на то, что спокойствие могилы было бы предпочтительнее моей судьбы.
Мы снова сели в экипаж. Как только мы поехали, последовала глубокая тишина, и мы смотрели отвлеченно на неподвижные поля и одинокие фермерские дома. Наконец, мы доехали до маленького посёлка. Здесь мой приятель отпустил фермера, нашего возничего, заплатив ему хорошо, и заказал номера в доме одной семьи (думаю, что нас там ожидали). После обильного ужина мы удалились на отдых. После того времени, когда мы покинули тюремщика, я никогда не пытался раскрыть свою личность. Я потерял свой интерес к прошлому и обнаружил себя страстно жаждущим узнать своё будущее, которое пролегло передо мной.
Бесплатный фрагмент закончился.
