Читать книгу: «Вне подозрений»

Name: Вне подозрений
Author: Джон Диксон Карр
ISBN: 978-5-389-32195-3

Джон Диксон Карр

Шрифт:

BELOW SUSPICION

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Глава первая

Тюрьма Холлоуэй, где содержатся женщины, отбывающие срок, и женщины в ожидании суда, находится в Ислингтоне. Ее окрестности не особенно радуют даже летом. А уж этот вечер, когда холодный мартовский ветер задувал порывами, подвывая в немногочисленных уличных фонарях, и вовсе тянул на вечер перед казнью.

К воротам тюрьмы подкатил лимузин «роллс-ройс» – его владелец, который не имел права водить даже маленькую машинку, мог позволить себе и лимузин, и шофера в качестве «текущих расходов». В салоне сидели мистер Чарльз Денхэм, стряпчий, и мистер Патрик Батлер, королевский адвокат.

Однако, когда Батлер открыл дверцу машины и Денхэм шевельнулся, собираясь выйти вслед за ним, адвокат жестом велел своему спутнику остаться.

– Нет, – произнес Батлер своим теплым, дружелюбным голосом.

Брови Денхэма, очень темные на фоне худощавого открытого лица, тревожно сошлись к переносице.

– Разве тебе не кажется, что я обязан присутствовать при вашем разговоре?

– Но не при первом же знакомстве, Чарли. Нет. Мне хочется, – Батлер непринужденно взмахнул рукой и улыбнулся, – измерить ее эмоциональную температуру, так сказать.

Эта улыбка, эта совершенная непринужденность в сравнительно молодом человеке, кажется, вызывали у Денхэма профессиональную зависть.

– Против нее выдвинуто обвинение, – воскликнул Денхэм, – в убийстве!

– Ну разумеется, – жизнерадостно согласился Батлер. – Ведь иначе меня бы не было здесь, не так ли?

– Ладно, – пробурчал его товарищ, как будто в некоторой степени признавая его правоту. – Ладно! – Он поглядел из лимузина на уродливую, тускло освещенную громаду Холлоуэя. – Ненавижу женские тюрьмы! – прибавил Денхэм.

Мистер Патрик Батлер, красивый мужчина, известный одним как Великий Защитник, а другим – как «этот чертов ирландец», стоял одной ногой на подножке машины, заглядывая в салон; при этих словах он засмеялся. Лет через десять он, скорее всего, сделается слишком грузным и румянец у него на лице будет пылать гораздо ярче. В данный момент ему было сорок, хотя выглядел он не старше тридцати. Его нахальный нос несколько уравновешивался широким улыбчивым ртом, а пренебрежительное отношение к интеллектуальным способностям окружающих – сияющими голубыми глазами. Не будь он по-настоящему добросердечным и щедрым до глупости, у него нашлось бы немало ненавистников.

– Точно говорю, – повторил Денхэм, – ненавижу женские тюрьмы!

– Ты просто слишком превозносишь слабый пол, – сухо сказал ему Батлер. – Заметь, я тоже люблю их! Мне нравятся их манеры, их глаза, их губы. – Он упомянул и прочие прелести. – Только я держу их на подобающем им месте, Чарли. Тебе не доводилось беседовать с Фергюсоном?

– Кто такой Фергюсон?

– Начальник этой тюрьмы.

Денхэм, выглядевший старше Батлера из-за вечно напряженного худощавого лица, хотя на самом деле был моложе его, нетерпеливо затряс головой, словно надеясь, что там прояснится.

– Фергюсон, – повторил он. – Ну разумеется! Как глупо с моей стороны. Однако…

– Знаешь, как сделать, чтобы они были счастливы в тюрьме? – не отставал Батлер, не теряя своего дружелюбия. – Выдать каждой по зеркалу и приличной расческе. И притворяться, что не замечаешь, из каких фантастических продуктов они делают себе пудру и помаду. Кроме того, на дворе сорок седьмой год. Тебе не кажется, что их жизнь здесь не намного хуже той, которую мы ведем на свободе?

Денхэм с трудом сглотнул комок в горле.

– Послушай, – произнес он. – Мы приехали сюда не для того, чтобы рассуждать о заключенных женского пола. Мы здесь, чтобы помочь мисс Эллис, невиновной девушке. – Голос его приобрел металлические нотки. – Ты же не считаешь ее виновной?

Веселость Батлера испарилась. Выражение его лица сделалось едва ли не зловеще серьезным.

– Дорогой друг, конечно же она невиновна! Дай мне только переговорить с ней полчаса, это все, о чем я прошу.

И он удалился, вышагивая с достойной императора самоуверенностью.

Спустя пятнадцать минут Патрик Батлер, держа шляпу в руке, стоял посреди маленькой комнаты с белеными стенами, где за двумя зарешеченными окнами, выходившими на запад, алело подернутое дымкой небо. С потолка свисала одинокая электрическая лампочка, забранная сеткой. В ее свете комната была расчерчена холодными сетчатыми тенями, паутиной оплетавшими простой сосновый стол и два стула.

Патрик Батлер бывал здесь не раз. И тем не менее, несмотря на легкомысленный тон, каким он разговаривал с Денхэмом, это место никогда ему не нравилось. Он словно оказывался запертым в камере в самом сердце пирамиды Хеопса, испытывая удушливое ощущение, будто невидимые руки колотят по решеткам со всех сторон. Такой большой и источающий уверенность, в своем чудесном пальто, обретенном в результате сложных манипуляций с купонами на черным рынке, он сел по одну сторону стола. И «матрона» ввела мисс Джойс Эллис.

«Боже! – подумал Батлер. – Какая хорошенькая! Хотя, наверное, правильнее сказать, интересная. Это если бы в ней была капелька живости. Не мой типаж. Но очень привлекательна».

Джойс Эллис, среднего телосложения, темноволосая девушка с большими серыми глазами, встревожилась, когда он поднялся из-за стола. Ей пришлось кашлянуть, прочищая горло, прежде чем она смогла заговорить.

– Мистер Денхэм? – произнесла она вопросительно, оглядывая комнату в поисках Чарли, но не находя его. Она явно испугалась.

– Боюсь, мистер Денхэм не смог прибыть, – произнес Батлер в самой своей сердечной манере старшего брата. И просительно улыбнулся. – Но, я надеюсь, вы не возражаете против меня? Я буду представлять вас в суде. Моя фамилия Батлер. Патрик Батлер.

– Патрик Батлер? – эхом откликнулась девушка.

Он понял, что его имя ей известно.

«Матрона» – женщин, которые служат в тюрьмах, никогда не называют охранницами или надзирательницами – не осталась в комнате вместе с ними. Но эта дама в синей униформе будет стоять под дверью, наблюдая в стеклянный глазок, и тут же войдет, если Батлер попытается хотя бы пожать руку своей клиентке.

Мгновение после того, как закрылась дверь, Джойс Эллис стояла, пристально глядя на него.

– Но я… у меня нет денег! – воскликнула она. – Я не смогу… я хочу сказать…

Батлер звучно рассмеялся. Он был выпускник Вестминстерского университета и оксфордского колледжа Крайст-Чёрч. Однако довольно часто и совершенно осознанно уснащал свою речь словечками с дублинским выговором, который англичане называли провинциальным, – им это нравилось, они на это покупались.

– Ей-ей, что вы, да разве ж это важно?

– Но это очень даже важно!

– Да это вообще тут ни при чем, – совершенно искренне сообщил он. Батлер настолько наплевательски относился ко всем финансовым вопросам, что Фортуна, со своей стороны, осыпала его денежным дождем. – Если вам станет от этого легче, милочка, я получу свой гонорар с очередного богатенького дельца с черного рынка, который действительно будет виновен.

Совершенно неожиданно, против ее воли, слезы навернулись на глаза девушки.

– Значит, вы верите, что я этого не делала! – воскликнула она.

Батлер выразил согласие улыбкой. А его разум, этот бесстрастный измерительный прибор, выдавал свою оценку: «У нее прекрасная фигура; эти безобразные тряпки скрывают ее. Скорее всего, она чертовски горячая штучка; как хорошо, что в это дело не замешан никакой мужчина. И она произведет отличное впечатление, когда будет давать показания. Эти непролившиеся слезы выглядят так натурально».

– Мне важно знать, – произнесла Джойс с горячечной откровенностью, – что вы не верите в мою виновность. Я… я читала о вас.

– О, мои скромные услуги обычно переоценивают.

– Ничего подобного! – возразила Джойс, стискивая руки и опуская глаза в пол. Она сидела за столом напротив него, за решеткой теней от забранной сеткой лампы.

– Как бы там ни было, – продолжила она, – давайте отложим мою благодарность до другого раза. Не хочу показаться дурочкой и расплакаться. Мне нужно рассказать вам… о событиях?

Батлер на мгновение задумался.

– Нет, – решил он. – Давайте лучше я расскажу вам, как было дело, а по ходу буду задавать вопросы. Кстати, сколько вам лет?

– Двадцать восемь, – ответила Джойс. Она поглядела на его с недоумением.

– А какие-нибудь подробности, милочка? – В богатых модуляциях его голоса она превратилась в «милашку». – Например, о вашей семье?

– Мы жили на севере Англии, мой отец был священником. – Она с трудом глотнула. – Я понимаю, что это похоже на глупый анекдот из книжки, но он правда был священником. Мои родители погибли во время воздушного налета на Халл еще в сорок первом.

– Расскажите мне что-нибудь о себе.

– Боюсь, тут нечего рассказывать. Дома я довольно много работала, однако меня не научили ничему по-настоящему полезному. Во время войны я была в женской вспомогательной службе ВВС. Я… мне там не особенно нравилось, хотя, подозреваю, не стоит говорить такое вслух.

– Продолжайте.

Беседа получалась весьма непринужденной, даже непоследовательной. Однако Батлеру, излучавшему уверенность, словно печка – тепло, удалось прогнать напряжение из ее тела и черную тоску из ее души.

– Хорошо! – согласилась она. – После войны мне, разумеется, было не из чего выбирать. Мне повезло получить это место компаньонки-сиделки-секретарши у миссис Тейлор.

– И вас обвинили, – негромко подхватил Батлер, – в том, что вы отравили миссис Тейлор сурьмой, или же рвотным камнем, вечером двадцать второго февраля.

И тут на один жуткий миг оба ощутили взгляд «матроны» через стеклянный глазок. Этот взгляд как будто поглотил всю комнату.

Джойс, не отрывая глаз от стола, едва заметно кивнула. Ее указательный палец провел по столешнице вертикальную линию, затем пересек ее горизонтальной в нижней части. Ее темные волосы, коротко остриженные, что уже вышло из моды, блестели в резком свете лампочки. Снова накатило удушливое ощущение тюрьмы, где ей оставалось ждать суда еще две недели.

– Долго вы прожили у миссис Тейлор?

– Почти два года.

– Какое у вас сложилось мнение о ней?

– Мне она нравилась, – ответила Джойс, оторвавшись от своих рисунков.

– Из моих записей следует, – не отставал Батлер, – что миссис Милдред Тейлор было около семидесяти. Она была очень богатой, очень толстой и воображала себя инвалидом.

Серые глаза сверкнули.

– Погодите! – перебила Джойс. – «Воображала себя инвалидом» – не совсем… Я даже не знаю, как это точнее сказать!

– Ну же, милочка! Постарайтесь как-нибудь сказать.

– Ладно. Она обожала принимать лекарства. Любые и все подряд. Например, если ей казалось, что у нее что-то с сердцем, и при этом ей случайно попадались на глаза чужие таблетки от расстройства желудка, она принимала эти таблетки просто так, посмотреть, как они подействуют. И она вечно пичкала себя английской солью и солями Немо.

Батлер кивнул.

– Насколько я понял, со смерти своего мужа, – продолжал он, – она жила в Бэлхэме рядом с общинными землями. В старомодном большом доме с каретным сараем на задворках.

– Да!

– Но в самом доме ночевали только вы с миссис Тейлор?

– Да! Все слуги спят в комнатах над каретным сараем. Оттого-то мое положение сейчас столь ужасно!

– Тише-тише, милашка! – Дублинский акцент снова ее успокоил. Румяная физиономия Батлера была просто воплощенным состраданием. Как же здорово, подумал он с восхищением, Джойс Эллис разыгрывает свою роль трепещущей невинности!

– Понимаете, – продолжала девушка, – миссис Тейлор нечасто выбиралась из дома. И еще ненавидела автомобили. Когда ей требовалось куда-нибудь поехать, кучер возил ее в экипаже, который называется ландо. К каретному сараю примыкает конюшня, и она всегда держала собственную лошадь. И именно там…

– Именно там кто-то раздобыл отраву?

– Да. Боюсь, что так.

– В деревянном шкафчике, который висит на стене конюшни, – уточнил Батлер, – хранилась старая жестяная коробка из-под солей Немо, где уже давно не было никаких солей. Зато она была на четверть заполнена смертельным ядом, который именуется сурьмой. Кучер… как его зовут?

– Гриффитс, – отозвалась Джойс. – Билл Гриффитс.

– Кучер, – продолжал Батлер, – делал раствор и натирал им лошадь, чтобы шкура блестела. – Он пристально поглядел на нее. – Сурьма представляет собой белый кристаллический порошок, который легко растворяется в воде, и выглядит он в точности как соли Немо.

– Говорю же, я ее не убивала!

– Разумеется, не убивали. Давайте дойдем до конца истории: расскажите мне в точности, что происходило днем и вечером накануне ее… смерти.

– Ничего особенного не происходило. Там никогда ничего не происходило.

На лице Батлера помимо его воли, должно быть, отразилось раздражение. И тут же страх и нарастающее раскаяние заблестели в ее серых глазах.

«Боже мой, – подумал он, – да она влюбляется в меня!» Такое частенько случалось с его клиентами женского пола и неизменно вызывало неловкость.

– День был холодный и ветреный, – заговорила Джойс. Она отвела от Батлера взгляд и сейчас как будто смотрела в прошлое. – Миссис Тейлор весь день оставалась в постели, в камине жарко горел уголь. Утром я сделала ей прическу – миссис Тейлор, несмотря на возраст, любила красить волосы, чтобы сияли, как медный чайник, – но она выглядела не столь жизнерадостной, как обычно. После обеда у нее были посетители.

– Ясно. Кто именно?

– Доктор Бирс, ее лечащий врач, заглянул около половины третьего. Молодая миссис Реншоу – мистер и миссис Реншоу единственные родственники миссис Тейлор, – так вот, молодая миссис Реншоу пришла примерно в три. Это меня удивило.

– Вот как? Почему же это вас удивило?

Джойс с сомнением взмахнула рукой:

– Ладно! Реншоу живут довольно далеко, в Хэмпстеде. Они редко забираются в такие дикие дебри Южного Лондона, как Бэлхэм и Тутинг-Коммон. Как бы там ни было, Люсия Реншоу пришла. Она натуральная блондинка и ужасно хорошенькая.

«В отличие от меня», – подразумевал тон Джойс. Она хотела было прибавить что-то еще, но передумала и закусила нижнюю губу.

– Продолжайте! – велел Батлер.

– Миссис Тейлор, и миссис Реншоу, и доктор Бирс находились в передней части дома, в спальне миссис Тейлор, – на самом деле это гостиная, просто там стоит старомодная деревянная кровать, тяжеловесная и массивная. Я была у себя, в самой дальней части дома, читала, пока у меня в комнате не раздался звонок.

Понимаете, – пояснила Джойс, – миссис Тейлор требовала много внимания к себе. Но при этом она не терпела, чтобы кто-то находился поблизости, «мельтешил перед глазами», когда ей хотелось побыть одной. И потому в мою комнату был проведен электрический звонок. И из-за него… из-за него я попаду на виселицу.

Нет, пожалуйста, не перебивайте! – воскликнула Джойс, когда ее собеседник попытался что-то вставить. – Позвольте мне договорить!

Когда я услышала его безумный трезвон, я чуть ли не бегом кинулась в комнату миссис Тейлор. Доктор Бирс и миссис Реншоу уже ушли. Миссис Тейлор сидела на кровати, сжимая в руке кнопку вызова. Кнопка, из тех, что используют в больницах, болтается на длинном белом шнуре, который прикреплен к стене за высоким старомодным изголовьем ее кровати. Иногда кнопка заваливается за изголовье, и тогда приходится вставать на кровать, чтобы выудить ее.

Миссис Тейлор была в ярости. Никогда прежде я не видела ее такой. Понимаю, это звучит глупо и абсурдно, но причина заключалась в следующем: она зашла в ванную комнату, и оказалось, что жестяная банка с солями Немо пуста. И вот теперь она жаждала этих солей, как… как пьяница жаждет виски. И в своей ночной рубашке из розового шелка она казалась еще толще, чем была на самом деле.

Конечно же, я сразу сказала, что сейчас сбегаю в «деревню» и куплю новую банку. На самом деле, это не деревня, а просто торговый центр на окраине, в начале Бедфорд-Хилл-роуд, рядом со станцией метро. Но когда я была уже на полпути, я вдруг вспомнила, что сегодня четверг. У всех короткий день. И чтобы найти открытую аптеку, придется ехать на метро до самого Вест-Энда.

Я оглянулась на дорогу: голые деревья раскачивались на ветру, и дома стояли словно замороженные, и я не знала, что мне делать дальше. Миссис Тейлор велела сразу же возвращаться домой. Вот я и пошла домой. Но когда пришла…

Здесь Батлер перебил ее.

– Погодите минуточку, – попросил он. – Когда вы вернулись, в комнате миссис Тейлор был кто-нибудь, кроме нее?

– О да! Там была Элис. Элис Гриффитс, жена кучера, она в доме и горничная, и официантка. Элис уже не первой молодости и со странностями, однако она всегда была очень добра.

– Продолжайте!

– Когда я сказала миссис Тейлор, что сегодня все рано закрываются, но я могу прямо сейчас поехать в Вест-Энд, она страшно разозлилась и даже слушать ничего не хотела. Она заявила, что теперь не станет принимать никакие соли Немо, даже ради спасения собственной жизни. Она заявила, что все на свете против нее. А еще поглядела на меня и прокричала: «Я знаю одну юную леди, которая останется без наследства, как только я позвоню своему стряпчему». И Элис это слышала.

Миссис Тейлор, видите ли, отписала мне по завещанию пятьсот фунтов. Я это знала, все это знали. Эти деньги я ничем не заслужила. Но она все равно включила меня в завещание. Мистер Батлер, умоляю, поверьте, я никого не стала бы убивать ради пятисот фунтов – то есть ради любых денег. Беда в том, что теперь поздно объясняться. А больше в тот день ничего не происходило, пока не случилось самое страшное.

Джойс закрыла лицо ладонями, крепко прижав пальцы к глазам. Затем, стиснув зубы, поскольку предстояло рассказать о самом худшем, она приступила.

– В половине восьмого, – сказала она, – я принесла миссис Тейлор поднос с ужином. Она… ну… заметно оттаяла, хотя пару раз заговаривала о том, как благотворно соли Немо действуют на пищеварение. Я не знала, что отвечать на подобные замечания, потому не отвечала ничего.

Я уже говорила, что прислуги в доме три человека, если не включать в это число меня. В общем, это Элис Гриффитс, Билл Гриффитс и Эмма, кухарка. Все они по требованию миссис Тейлор покидали дом к девяти вечера. Так было и в тот раз.

Затем я, как и обычно, перестелила миссис Тейлор постель. Взбила ей подушки, положила на ночной столик книги и пачку сигарет. Моей финальной обязанностью в списке ежедневных дел было обойти весь дом и запереть, словно крепость: двери, окна – вообще все. Последнее, что я сделала, – повернула ключ в замке задней двери.

Моя комната как раз рядом с задней дверью. Я немного почитала, а потом заснула, несмотря на сильный ветер. И всю ночь, мистер Батлер, звонок в моей комнате молчал.

Джойс подалась вперед, сцепив руки.

– Они говорят, я лгу, мистер Батлер. Говорят, звонок в моей комнате совершенно исправный и был исправным. Говорят, миссис Тейлор наверняка нажимала на кнопку, когда почувствовала ужасную боль. Только она не нажимала. Могу поклясться, что не нажимала. Я чутко сплю, и я бы непременно услышала.

Боже, я почти жалею, что не солгала! Надо было сказать, что я приняла пару таблеток снотворного, или что-нибудь еще. Таблеток полным-полно в медицинском шкафчике миссис Тейлор. Но если ты ни в чем не виноват, как мне казалось, закон тебя и не тронет. Не имеет права. Так нас приучили думать. Я никогда не жила по-настоящему. И вот теперь я заперта здесь в ожидании, пока меня повесят.

«Никогда не жила? – удивился про себя Батлер. – С таким-то личиком и особенно с такой фигурой? Да ну брось!»

Но даже намека на это сардоническое изумление не отразилось на его крупном краснощеком лице с длинным носом.

– Вы забегаете вперед, – напомнил он довольно резким тоном, словно дал ей пощечину, чтобы прекратить истерику.

– Простите! – сказала Джойс, взяв себя в руки. Она снова устыдилась своих сетований. – Мне ужасно жаль. Если вы верите в мою невиновность, можно считать, что за моей спиной целая армия.

– Да. Хорошо. – Он вдруг залился румянцем. – Что было наутро?

– Каждое утро, – сказала Джойс, – я вставала в восемь, чтобы отпереть заднюю дверь и впустить Элис. Элис разжигала огонь в кухонной плите внизу и затапливала все печи, которые требовалось. Чуть позже Эмма, кухарка, приходила, чтобы приготовить миссис Тейлор утренний чай, и Элис относила его наверх в половине девятого.

В то утро я проснулась по привычке – вам ведь такое знакомо – за несколько минут до восьми. Когда Элис постучала в заднюю дверь, я вышла прямо в халате и отперла ей. Но было очень холодно, потому я снова вернулась в постель и немного подремала. Миссис Тейлор обычно звала меня не раньше десяти, а то и позже.

Затем, когда было еще только без четверти девять, звонок заверещал как бешеный. Бешеный! Длинными трелями с короткими паузами между ними. Я подумала, это миссис Тейлор снова разозлилась. И потому я кинулась в ее комнату, так и не одевшись. Только это оказалась не миссис Тейлор. Когда я добежала до ее комнаты…

Джойс умолкла, коротко дернув головой и содрогнувшись всем телом.

– В коридоре перед дверью меня встретила Элис Гриффитс, – сказала она, – и завела внутрь. Элис остановилась по одну сторону от кровати с чайным подносом в руках. По другую сторону стояла кухарка Эмма, только что выпустившая кнопку звонка. Кнопка еще раскачивалась на шнуре прямо у щеки миссис Тейлор.

А миссис Тейлор… в общем, она лежала на боку, скорчившись, посреди смятых простыней. Я поняла, что она мертва. Ее лицо так ужасно расплылось, как это бывает у покойников. Элис с Эммой в тот момент обе обернулись и глядели на меня остекленевшими глазами, как будто наглотались таблеток.

На прикроватном столике стоял высокий стакан с чайной ложечкой и каким-то белесым осадком на дне. Рядом со стаканом была открытая жестяная банка с солями Немо. На этой жестянке нашли отпечатки пальцев миссис Тейлор. – Джойс прибавила, не меняя тона: – И еще мои.

Глава вторая

Мутно-красное небо за двумя зарешеченными окнами сделалось иссиня-черным. Электрический свет казался еще более унылым, резким и безжалостным.

Серая шляпа и перчатки Патрика Батлера лежали на столе. Темно-синее пальто распахнулось, когда он откинулся назад вместе со стулом, отчего тот жалобно пискнул, балансируя на задних ножках. Глядя куда-то в потолок, здоровенный ирландец улыбался загадочной отрешенной улыбкой. Затем стул со стуком встал на место, а Батлер взглянул на Джойс.

– Эта жестянка от Немо, как я понимаю, – проговорил он с живостью, – та самая жестянка, которая хранилась в конюшне. В ней была только сурьма?

– Да.

– Соли Немо, – продолжал Батлер, – не шипучие. Если кто-то дал ей эту банку…

– Дал ей банку! – произнесла Джойс и закрыла глаза. В ее словах сквозила жуткая ирония.

– Миссис Тейлор, – продолжал адвокат, – всыпала в стакан с водой две-три чайные ложки чистой сурьмы. Она размешала и проглотила порядочную дозу, не заметив ничего странного. Сурьма лишена запаха и вкуса, как и мышьяк.

– Но только я могла дать ей эту банку! Неужели вы не понимаете?

– Ну… – Он поджал губы.

– Я была с ней одна. Дом был заперт изнутри. Никто не мог войти. Мне не верят, когда я говорю, что звонок молчал. Мне действительно были отписаны деньги в завещании, и еще я… была расстроена и рассержена в тот день. – И тут всплыл вопрос, который она пыталась задушить в себе с самого первого момента. – Мистер Батлер, есть ли у меня хоть какой-то шанс?

– Послушайте, – произнес он серьезно. – Я хочу, чтобы вы доверились мне еще на минуту-другую, пока я не закончу разбирать вашу историю. Вы сможете?

– Хорошо. Конечно. Как скажете.

– В таком случае вернитесь к тому моменту, когда вы только что увидели в постели мертвую миссис Тейлор. Вы ясно представляете себе эту картину?

– До ужаса ясно! – Она не стала признаваться, что ощутила едва ли не физическую тошноту, потому что он не ответил на ее вопрос.

– Когда вы только увидели ту банку на прикроватном столике, вы мысленно связали ее с банкой из конюшни? С той жестянкой с сурьмой?

Джойс поглядела с изумлением:

– Боже правый, нет! Никто об этом не думал, пока полиция не начала задавать вопросы. Я… я подумала только, что это настоящая жестянка с солями, которую она откопала где-то у себя.

– Расскажите, что вы делали после того, как увидели тело.

– Я подошла к миссис Тейлор и потрогала ее. Она была холодная. Элис с Эммой так перепугались, что путались в словах, – я с трудом их понимала. Я взяла жестянку с прикроватного столика и заглянула в нее, а потом поставила обратно. Меня не отпускала мысль, откуда же она ее достала.

– По этой причине полиция и обнаружила ваши отпечатки на жестянке?

– Да. Именно так.

– Вы только в тот раз прикасались к жестянке?

– Только в тот.

– Вам, конечно, известно, что и Элис Гриффитс, и Эмма Перкинс утверждают, что не видели, как вы брали жестянку?

Тошнота, охватившая Джойс, усилилась.

– Да, я знаю, – ответила она. – Только это неправда. Прошу, поймите меня! Я не хочу сказать, что они нечестны. Они честны. Просто они были в расстроенных чувствах, они попросту не помнят. Люди часто не помнят подобных мелочей, даже если им напомнить.

Батлер бросил на нее быстрый заинтересованный взгляд, улыбаясь так же загадочно, как улыбался недавно потолку.

– «Даже если им напомнить», – повторил он. – Интересно! – И прибавил: – А миссис Тейлор не рвало той ночью? Только не смотрите на меня с таким недоумением, моя милая. Так рвало?

– Нет. Это… это первое, о чем спросил доктор Бирс. Но мы осмотрели всю комнату, ничего такого не было.

– Известно, что, если проглотить большую дозу сурьмы, минут через пятнадцать-двадцать начинается сильная рвота.

– Но она точно отравлена сурьмой! – воскликнула Джойс. – Когда меня доставили в магистратуру перед заключением в тюрьму и перечислили доказательства, которые будут переданы в суд, патологоанатом сказал, это была сурьма!

– Ага, да-да, – довольно пробурчал Батлер. Он вскинул брови. – Это одна из лучших черт нашей судебной системы. Обвинителям приходится излагать дело целиком перед магистратом. Тогда как от нас этого не требуется, мы просто держим свои аргументы в секрете. Боже! Они понятия не имеют, какие карты у меня на руках!

В его басовитом голосе, даже приглушенном, слышалось ликование.

– Это невыносимо! – невольно вырвалось у Джойс. – Прошу вас, умоляю! Есть у меня хоть какой-то шанс?

– Я вам скажу, – ответил он спокойно. – Если вы доверитесь мне, последуете моему совету, все обвинения окажутся попросту беспочвенными.

И снова Джойс поглядела на него с изумлением, и ее нежный рот раскрылся. Он смотрел на нее, лучась весельем, которое стороннему наблюдателю, не завороженному так, как Джойс Эллис, могло бы показаться почти жутким.

– Обвинения окажутся беспочвенными? – воскликнула она.

– Именно.

– Не смейтесь надо мной! Прошу, только не смейтесь надо мной!

Батлер был по-настоящему уязвлен.

– Неужели вы думаете, что я смеюсь над вами, милочка? Я говорю совершенно серьезно.

– Но доказательства, предоставленные магистрату… – Она покопалась в памяти. – А вас ведь не было у магистрата!

– Не было. Зато был мой помощник.

– А что до… до подготовки моей защиты…

– Ей-ей, красотуля! – укоризненно произнес он, и в его голосе снова зазвучал дублинский акцент. – Я уже подготовил вашу защиту. Я побывал в доме миссис Тейлор, расспросил свидетелей. Потому-то я и хочу, чтобы вы перестали тревожиться.

– Но вдруг вы ошиблись!

– Я никогда не ошибаюсь, – произнес Батлер.

В его тоне не было и намека на высокомерие, хотя говорило в нем ощущение интеллектуального превосходства. Он произнес это утверждение так просто, как мог бы сообщить, что всегда проводит отпуск на юге Франции.

Джойс была окончательно сбита с толку, голова шла кругом, осталось всего несколько связных мыслей. Она совершенно ни в чем не виновата, она же действительно не убивала миссис Тейлор. Только это, похоже, не имело никакого значения для тех бесстрастных лиц и указующих перстов, загнавших ее в угол. Она тогда ярилась и кричала – мысленно, не позволяя себе выказывать чувства, – протестуя против такой возмутительной несправедливости. Но теперь…

Патрик Батлер был не совсем прав, решив, что она успела влюбиться в него. Но это было настолько близко к правде, что разница не имела значения, и еще несколько встреч превратят это в самую настоящую непререкаемую истину. Для нее он был сродни божеству, почти как… и она снова принялась рисовать узоры на столешнице. Она все для него сделает, что угодно, лишь бы сохранить хорошее мнение о себе! Сердце колотилось так, что она задыхалась и с трудом различала его лицо.

Батлер рассмеялся.

– Заметьте, – подчеркнул он, – это не значит, что я не могу ошибаться по иным поводам. Я могу поставить не на ту лошадь. Я могу, видит Бог, вложить деньги не в то предприятие. Могу даже неверно оценить женщину, хотя это редко.

Джойс, несмотря на свое положение, когда палач уже буквально брал ее за плечо, ощутила укол ревности.

– Но поверьте мне, я никогда не ошибаюсь насчет исхода суда или в своей оценке свидетелей. Итак!

Здесь голос Батлера зазвучал резче, и он подался к ней:

– Есть два момента, жизненно важных для вашей защиты, которые я хочу прояснить, прежде чем уйду.

– Уйдете? – переспросила Джойс. Она оглядела комнату. – О! Да! Конечно, вам надо идти. – И она вся задрожала.

– Первый момент, – продолжал Батлер, – касается кнопки звонка на шнуре, висевшем над кроватью миссис Тейлор.

– Да?

– Я ее видел, как вы понимаете. Как вы и говорили, это белая выпуклая кнопка на длинном белом шнуре. Она свисает сверху и чуть сбоку, шнур закреплен за кроватью из орехового дерева по моде шестидесятых-семидесятых прошлого века, с высоким резным изголовьем с заостренным верхом. Когда утром вы увидели миссис Тейлор уже мертвой, вы говорите, кнопка свисала, почти касаясь ее щеки?

– Да, и это правда!

– Прекрасно! – с удовольствием согласился Батлер. – Однако, когда накануне вечером вы укладывали ее в постель… – он еще сильнее подался вперед через стол, – где находилась кнопка тогда? Она свисала рядом с ней или же болталась за кроватью?

Джойс лихорадочно копалась в памяти.

– Мистер Батлер, честное слово, не помню.

– Ну же, подумайте! Наверняка вы машинально отметили ее положение? На случай, если миссис Тейлор вызовет вас среди ночи?

– Нет. Потому что она никогда не вызывала меня по ночам. Миссис Тейлор искренне верила, что не может сомкнуть глаз, – Элис подтвердит, поскольку Элис жила в доме, пока миссис Тейлор не наняла меня, – хотя на самом деле спала без задних ног.

– Подумайте! – не отставал Батлер, гипнотизируя ее своими голубыми глазами. – Нарисуйте мысленно комнату! Обои в желтую полоску, старая мебель для гостиной, кровать! Где находилась кнопка звонка?

Джойс старалась изо всех сил.

– У меня смутное ощущение, – призналась она откровенно, – что она висела за изголовьем кровати. Миссис Тейлор много жестикулировала во время разговора. Только я…

– Великолепно! – выдохнул ее защитник, глядя с неприкрытым одобрением. – Мой второй, и последний, вопрос…

– Но это же только ощущение! – запротестовала Джойс. – В любом случае – какая разница? Не представляю…

– Стойте! – прервал Батлер. – Не пытайтесь думать. Позвольте думать мне. Так вот, мой второй, и последний, вопрос, повторю я, касается задней двери и ключа от задней двери.

– Как раз это я помню отлично!

– Вот как? Это же прекрасно, моя милая! Вы сказали, кажется, что напоследок, прежде чем уйти в тот вечер к себе, вы заперли заднюю дверь?

– Да!

– На задней двери нет засова, как мы оба знаем. Только ключ. А теперь скажите: это тот самый ключ от задней двери?

Сунув руку под пальто, он покопался в кармане и достал ключ. Старый ключ среднего размера, с небольшим пятном ржавчины, типовой ключ от задней двери любого дома Викторианской эпохи.

– Это тот самый ключ? – повторил он.

– Откуда вы его… – Джойс взяла себя в руки и сглотнула комок в горле. – Это тот самый ключ, – подтвердила она. – Я имею в виду, он выглядит в точности как тот ключ.

– Все лучше и лучше! – просиял улыбкой ее адвокат, убирая ключ обратно в карман. – Затем вы сказали, – тут в его голосе зазвучали нотки, обычные для Олд-Бейли¹, – что отперли заднюю дверь для Элис Гриффитс на следующее утро?

– Да! В восемь часов.

– Именно. И теперь я понимаю, – произнес Батлер учтиво, – что вы забыли кое о чем, что могло бы заметно вам помочь.

– Забыла что?

– А точно так, как вы сами сказали: когда люди сильно расстроены, они что-то забывают, и им нужно напомнить. – Тут он поглядел ей прямо в глаза. – Я совершенно уверен, что, когда вы вышли, чтобы отпереть дверь, ключа в замочной скважине не было.

– Не было в замочной скважине? – бестолковым эхом откликнулась Джойс.

– Не было. Я уверен, – он выразительно глядел на нее, – что ключ вы обнаружили на полу коридора прямо под дверью. И вам пришлось поднять его и вставить в замок, прежде чем вы смогли впустить Элис.

Напряженное молчание длилось, наверное, секунд десять. Батлер слышал, как в этой гробнице тикают его наручные часы. Словно не желая ее смущать, он, воплощенное спокойствие и непогрешимость, без всякого интереса рассматривал беленые стены и насвистывал сквозь зубы.

– Но это же неправда! – выпалила Джойс.

Патрик Батлер, королевский адвокат, вряд ли изумился бы сильнее, даже если бы прямо сейчас в комнате рухнул потолок.

– Неправда?

– Нет! Ключ был в замочной скважине.

Снова повисла тишина, пока Джойс поеживалась под его изучающим взглядом. Его ошеломление смешивалось с нарастающим гневом, от которого еще больше раскраснелись щеки. Да что за дьявол, эта девчонка вообще понимает, с чем играет? Она же умная, она должна сознавать, как это скажется на ее защите, если она заявит, что ключа не было в замке. Что же это за чертовщина? Если только…

Стоп! Он понял. И как только он подумал, что понял причину, весь гнев Батлера испарился, сменившись неким подобием умозрительного восхищения. Получилось бы несколько неловко, если бы Джойс Эллис и дальше упорно выдерживала свою роль, однако он понял. Он даже похвалил ее за это. Вот эта женщина ему по сердцу.

– Мистер Батлер! Я…

Батлер поднялся из-за стола, взяв шляпу и перчатки.

– Вы, разумеется, понимаете, – проговорил он ободряюще, – что это всего лишь предварительный разговор. Увидимся снова через пару дней. К тому времени, я совершенно уверен, вы вспомните.

В ее голосе прозвучала настоящая паника:

– Послушайте, мистер Батлер!

– В конце концов, вам же очень повезло.

– Повезло? О… Вы имеете в виду, что меня защищаете вы? Поверьте, это я понимаю! Однако…

– Тсс, тише! – сказал Батлер. Если бы «матрона» не наблюдала, он, наверное, потрепал бы ее по подбородку. – Я вам уже сказал: вы переоцениваете меня. Нет. Я имею в виду, повезло с ходом событий. Несчастная миссис Тейлор погибла вечером двадцать второго февраля. Вас арестовали… когда?

– Всего через неделю. А что?

– Так вот! Ваше дело, так получилось, успели втиснуть в нынешнюю сессию центрального уголовного суда – слушание состоится через две недели с небольшим. Заподозрили, арестовали, судили – и оправдали! – меньше чем за месяц. Недурно, а? – Его присутствие окутывало, словно пуховым одеялом, заглушая ее слова. – До встречи, милочка! Собирайтесь с духом!

– Мистер Батлер, прошу, послушайте! Я не то чтобы отказываюсь произнести ложь. Просто это…

Однако Джойс увидела, снова ощутив себя запертой в ловушке, что «матрона» уже вошла в комнату. Охранник в синей форме, чьи шаги гулко отдавались в коридоре, появился, чтобы проводить посетителя к выходу.

Спустя пять минут, когда Джойс истерически рыдала у себя в камере, Патрик Батлер вышел из тюрьмы Холлоуэй, весьма довольный собой. Гладкий темный лимузин стоял чуть поодаль. Джонсон, шофер Батлера, вышел и распахнул перед ним дверцу. А на заднем сиденье дожидался старый добрый Чарли Денхэм, превратившийся в настоящий комок нервов.

– Что там? – тут же спросил стряпчий.

– Все отлично, старичок. И я хочу выпить. Джонсон, поехали в клуб «Гаррик»!

– Погоди! – возразил Денхэм. Он так властно рубанул по воздуху рукой, что шофер выпустил ключ зажигания. Затем Денхэм включил свет в салоне, чтобы видеть лицо своего компаньона.

«Старому доброму» Чарли Денхэму было года тридцать два. Он был худощавый, но крепкий молодой человек, а его унылая шляпа-котелок, его унылое пальто, жесткий воротничок и бесцветный галстук были безупречны с профессиональной точки зрения, как и он сам. Однако же никогда еще он не выглядел таким унылым, как в этот вечер.

В подобии лунного сияния, лившегося с потолка лимузина в шикарный салон с серыми подушками, ограждавший их от уличной темноты и холода, под скулами Денхэма залегли глубокие тени. Темнела тонкая полоска усов, глаза под темными же бровями были глазами идеалиста.

– Так что там? – спросил он снова. – Что ты о ней скажешь?

Батлер обдумал вопрос.

– Не мой типаж, – сообщил он добродушно. – Но очень привлекательная, это я признаю. Сексуальностью от нее так и веет.

На лице Чарльза Денхэма заиграли желваки. Он смотрел на Батлера так, словно на его вопрос тот ответил скабрезной шуткой.

– Пат, – протянул Денхэм. – Мне кажется, ты всерьез веришь, что три четверти женщин на свете интересуются исключительно сексом.

– Ну, я этого не говорил. – Ухмылка адвоката подразумевала, что он считает таковыми девять десятых всех женщин.

– Подозреваю, это потому, что к тебе только таких и влечет.

– Ну, – сказал Батлер, – ее ко мне повлекло. Это несомненно.

– Врешь! Я тебе не верю!

– Тсс-тсс, тише, сынок! – воскликнул Батлер, по-настоящему изумленный. Он всмотрелся в лицо компаньона. – Сам в нее втюрился, что ли?

– Нет. Не совсем так. Это…

– И кой черт толкнул тебя на старые грабли! – благодушно пророкотал Батлер. В следующий миг его тон изменился: – Я знал, что ты поверенный старой миссис Тейлор, Чарли. Но никак не мог понять, с чего ты так печешься об этой девчонке Эллис.

– С того, что она не виновата, вот с чего! Ты ведь веришь, что она не виновата, правда?

Батлер замялся, прежде чем ответить. Эти двое дружили уже несколько лет, однако со старым добрым Чарли, с его британскими идеалами и адской совестливостью, никогда не знаешь наверняка.

– Хочешь услышать честный ответ, – спросил он, – или обычную вежливую ложь, принятую между стряпчим и адвокатом?

– Конечно, я хочу честный ответ!

– Она виновна, как сам дьявол, – улыбнулся Батлер. – Но не переживай, Чарли. Я предпочитаю, чтобы мои клиенты были виновными.

Несколько мгновений Денхэм воздерживался от комментариев. Он опустил голову, уставившись на носы начищенных до блеска ботинок. Зябкий ветерок посвистывал вокруг автомобиля, вынудив шофера за стеклянной перегородкой поднять воротник пальто.

– Из чего же следует, что Джо… мисс Эллис виновна? – спросил Денхэм.

– Частично из улик, но в основном из атмосферы. Я всегда могу понять по атмосфере.

– Точно? Что, если ты ошибаешься?

– Я никогда не ошибаюсь.

Денхэму и раньше доводилось слышать это утверждение. Иногда оно бесило его до такой степени, что он был готов на, как это именовал его педантичный разум, «словесное оскорбление, соединенное с оскорблением действием». Он терял способность здраво рассуждать, забывая о чувстве юмора; и тем не менее он не собирался сдаваться без боя.

– Значит, – произнес Денхэм, поднимая голову, – ты предпочитаешь, чтобы твои клиенты были виновны?

– Естественно! – Батлер в изумлении поднял брови. И хмыкнул: – Какая доблесть – или радость – в том, чтобы защищать невиновного?

– Выходит, ты считаешь все это игрой, в которой необходимо победить противника? Такое у тебя понимание закона?

– Ну а какое понимание закона у тебя?

– Справедливость первым делом! Честь. Этика…

Патрик Батлер от души рассмеялся.

– Послушай, Чарли, – начал он мягко. – Знаешь, на кого ты сейчас похож? Ты прямо как девятнадцатилетний юнец, который встает на заседании «Оксфордского союза» и сурово вопрошает: «Станете ли вы защищать человека, зная наверняка, что он виновен?» Ответ: конечно станете. На самом деле это наш долг. Любой человек согласно закону имеет право на защиту.

– На честную защиту, да! Не на сфабрикованную.

– Неужели кто-то предполагает, что я фабрикую защиту?

– Нет, слава богу! Потому что даже слухи о подобном тебя погубят. – В голосе Денхэма звучала едва ли не мольба. – В Англии такое даром не проходит, Пат. В один прекрасный день ты свернешь себе шею.

– Ладно, но давай дождемся, пока это случится.

– И дело тут не только в этичности, – продолжал увещевать Денхэм. – Вот представь себе, ты добился оправдания хладнокровного убийцы, который убил из алчности, ненависти или вовсе без всякой причины, и теперь он может делать это снова?

– Ты сейчас имеешь в виду нашу клиентку? – вежливо осведомился Батлер.

Молчание. Денхэм потер рукой лоб. Его лицо, на котором отражалось недоумение, белело в лунном сиянии лампочки.

– Позволь задать тебе еще один вопрос, Пат, – не сдавался он. – Ты считаешь Джойс Эллис набитой дурой?

– Напротив. Она очень умная женщина.

– Отлично! В таком случае, если она отравила миссис Тейлор, как, по-твоему, она могла свалять такого дурака, оставив все эти чертовы улики против себя?

– В книжном детективе не могла. И не сваляла бы.

– И что это значит?

– Это отличная карта, – задумчиво проговорил Батлер, – и, конечно же, я разыграю ее. Только присяжные… – он покачал головой, – присяжные четко отделяют то, что происходит в книжных детективах, от происходящего в зале суда. Нынче убийцы, слава богу…

– Хватит балагурить!

– Я не шучу. Убийцы, повторю я, обычно пребывают в таком состоянии ума, что совершают невероятные глупости. Это известно каждому читателю газет. И любой адвокат, который решит построить защиту на этом «никто и никогда не сделал бы подобного», проиграет раньше, чем жюри приведут к присяге. Не мой случай, Чарли!

У Денхэма пересохло в горле. Прежде чем снова заговорить, он протянул руку и погасил свет в салоне.

– Что насчет Джойс? – спросил он из темноты. – Ты собираешься сфабриковать ее защиту?

– Дорогой Чарли! – Судя по голосу, его собеседник был шокирован. – Разве я хоть раз фабриковал защиту?

– Ну хватит!

– Двое из основных моих свидетелей, – сухо проговорил Батлер, – будут свидетелями со стороны обвинения. Один из них, доктор Бирс, будет говорить правду. Вторая, миссис Элис Гриффитс, будет говорить то, что считает теперь правдой.

– Надеюсь, я могу тебе довериться. Ты ходишь по грани… Бог мой, Пат, предположим, что-то пойдет не так?

– Все пойдет как надо.

– Точно?

– Ставлю эту машину против ужина, – холодно произнес Батлер, – что присяжные уже через двадцать минут вынесут вердикт «невиновна». – Затем он наклонился, чтобы постучать в стеклянную перегородку за спиной у шофера. – В клуб «Гаррик», Джонсон!

Глава третья

Присяжные отсутствовали тридцать пять минут. В первом зале для заседаний центрального уголовного суда, известного так же как Олд-Бейли, царила сонная атмосфера, и казалось, что народу здесь меньше, чем было на самом деле. Часы – прямо под карнизом небольшой галереи для публики – показывали без пяти четыре во вторник, двадцатого марта.

Так или иначе, теперь все уже закончилось.

Колючий дождь со снегом забарабанил по плоской стеклянной крыше над белым сводом зала суда. Стены под этой белизной были отделаны невысокими панелями из светло-коричневого дуба. Свет ламп, скрытых под панелями, выбивался по краям, придавая всему сонному залу с его гнетущей атмосферой театральный вид.

Снова ударил мокрый снег. Кто-то закашлялся. Вдалеке раздался шелест вращающейся двери. Даже звуки в этом помещении казались какими-то заторможенными. Зрители на галерее сидели неподвижно, словно угрюмые манекены, – никто не выходил, чтобы не потерять место. Они так смотрели на подсудимую, что вердикт «виновна», конечно, вызвал бы огромный ажиотаж. Вердикт «невиновна» был бы не столь драматичным.

Под галереей для публики, где стояли длинные скамьи, предназначенные для защиты, Патрик Батлер тоже сидел неподвижно, в переднем ряду слева.

Он был там совершенно один. Седой парик с аккуратно завитыми буклями по бокам обрамлял лишенное выражения лицо. Плечи под черной шелковой мантией оцепенело застыли. Он не отрываясь глядел на наручные часы, лежавшие на краю стола перед ним.

Почему же присяжные не возвращаются? Почему присяжные не возвращаются?

Он, разумеется, не может проиграть. Это просто немыслимо. Кроме того, он буквально размазал по полу бедного старого Таффи Лоуднеса, то есть мистера Теодора Лоуднеса, королевского адвоката, проинструктированного департаментом государственных обвинителей и представляющего сторону обвинения. И все равно…

Почему он вообще так переживает из-за этого чертового дела?

Патрик Батлер быстро поглядел влево, на чудовищных размеров скамью подсудимых, теперь пустую, над ограждением которой с трех сторон поднимались стеклянные стенки, оставляя открытой только четвертую сторону, обращенную к судье. Две «матроны», охранявшие здесь Джойс Эллис, отвели ее вниз, в камеру, до оглашения вердикта.

Что ж, теперь совершенно очевидно, что она в него влюблена. По непонятной причине это приводило его в бешенство. Он не понимал ее странного поведения, ее странных ответов на его вопросы за прошедшие две недели.

И Батлер мысленно вернулся во вчерашнее утро, в десять часов – время начала процесса, теперь завершившегося. Он снова слышал шепот и шорох, пока парики адвокатов на скамьях кивали друг другу, покачивались, словно экзотические цветы. Он снова видел судью в красной мантии на возвышении слева, в кресле с высокой спинкой, прямо под сверкавшим золотом мечом правосудия.

И снова у него в ушах раздавался речитатив судебного пристава:

– Если кто-нибудь может донести милордам королевским судьям или господину генеральному королевскому прокурору на этом процессе – наш верховный повелитель король против подсудимой – о каких-либо преступлениях, убийствах, правонарушениях тяжких и менее тяжких, организованных или совершенных подсудимой, пусть скажет, чтобы услышали все, ибо подсудимая предстала перед судом в ожидании вердикта. И все те, кто связан обязательством выступать в качестве обвинителя или свидетеля по делу подсудимой, пусть говорят, обвиняют и свидетельствуют, или же они лишатся этого права. Боже, храни короля!

Секретарь суда поднялся на свое чудовищное возвышение пониже кресла судьи. Он развернулся и посмотрел на скамью подсудимых через длинный, занятый стряпчими стол в этом колодце правосудия.

– Джойс Лесли Эллис, вы обвиняетесь в убийстве Милдред Хоффман Тейлор, совершенном в ночь с двадцать второго на двадцать третье февраля. Джойс Лесли Эллис, вы виновны или нет?

Джойс, стоявшая в огороженном пространстве между двумя «матронами», смотрелась на удивление живо в своей одежде «на выход»: коричневый английский костюм и желтый вязаный свитер. Только глаз она не поднимала.

– Я… я невиновна, – ответила она.

– Можете сесть, – сказал судья, указывая на стул у нее за спиной.

Судья Стоунмен, чей белый парик вполне можно было принять за настоящие волосы – таким старым и морщинистым было его лицо, – казался каким-то маленьким и отстраненным в своей алой мантии. Присяжных – одиннадцать мужчин и одну женщину – быстро привели к присяге без вопросов какой-либо из сторон. Мистер Теодор Лоуднес, невысокий толстяк с зычным кашлем, поднялся, чтобы открыть слушание дела со стороны короны.

– Да будет угодно вашей светлости и присяжным заседателям…

Вступительная речь мистера Лоуднеса была сосредоточенно ясной, сосредоточенно сдержанной, какой и должна быть любая подобная речь. Однако он был известен как человек суетливый и напористый. Несмотря на все его «мы попытаемся продемонстрировать» и «я лишь предположу», он набросал портрет женщины, разозленной до крайности и опасавшейся потерять наследство в пятьсот фунтов, которая отравила свою благодетельницу, а затем равнодушно слушала трели звонка, умолявшие о помощи.

Разве миссис Милдред Тейлор не устроила скандал, требуя те соли? Очень хорошо! Она получит то, что сочтет солями Немо – которые, как продемонстрирует сторона обвинения, легко раздобыть в незапертом шкафу в незапертой конюшне.

– Вы услышите, – продолжал мистер Лоуднес, – что яд этот действует не сразу. И вы можете задаться вопросом, стала бы миссис Тейлор или любой другой на ее месте звать на помощь. Однако же подсудимая отрицает, что так было. Вы можете задаться вопросом, почему на жестяной коробке не найдено никаких иных отпечатков пальцев, кроме отпечатков подсудимой и покойницы. Вы воистину можете задаться вопросом, кто еще мог принести сурьму в дом, который сама подсудимая, давая показания окружному детективу, инспектору Уэлсу, описала как «запертый, словно крепость».

По залу суда разнеслись едва слышные шепотки и поскрипывание, как будто переговаривались сами мысли.

– Плохо дело, – пробормотал один из коллег Батлера на задней скамье. – И как же будет выкручиваться ирландец?

– Понятия не имею, – буркнул другой. – Но уже скоро мы увидим фейерверки.

И они увидели. Фейерверки начали взрываться, когда мистер Лоуднес выслушивал показания своего четвертого свидетеля, миссис Элис Гриффитс, после обычных предварительных вопросов.

– Не могли бы вы рассказать нам, миссис Гриффитс, где вы были примерно без четверти четыре пополудни двадцать второго февраля?

– Да, сэр. Вы имеете в виду, когда я пришла в комнату миссис Тейлор посмотреть, хорошо ли горит огонь в камине?

Жирная физиономия мистера Лоуднеса с поблескивавшим на носу пенсне была обращена к потолку.

– Не хочу задавать наводящие вопросы, миссис Гриффитс. Просто расскажите вашу историю.

– Ну, я пришла.

– Куда пришли?

– Зашла в комнату! – сказала свидетельница.

Едва слышимая дрожь смеха, особенно рядом с местами привилегированной публики из Корпорации городских земельных ресурсов за скамьями адвокатов, повисла над залом. Судья Стоунмен всего на мгновение поднял взгляд, и всякий намек на веселье испарился.

Миссис Гриффитс оказалась решительно настроенной невысокой толстухой лет сорока пяти. Несмотря на поношенное платье, а в таких были все женщины в зале суда, она явилась в новой шляпе с ярко-розовыми цветами. От уголков рта у миссис Гриффитс тянулись морщины, придававшие лицу недовольное выражение. Она была сконфужена, напугана всем происходящим и оттого сердита.

Мистер Лоуднес хладнокровно взирал на нее:

– Была ли погибшая на тот момент одна?

– Да, сэр.

– Что она вам сказала?

– Она сказала, к ней заходили миссис Реншоу и доктор Бирс, но на чай не остались. Она сказала, доктор Бирс ушел первым, за ним миссис Реншоу. Она сказала, что они с миссис Реншоу повздорили. Из-за религии.

– Из-за… А, понятно. Значит, покойная была религиозна?

– Ну, она всегда так говорила. Но в церковь никогда не ходила.

– Меня сейчас интересует следующее. Миссис Тейлор отзывалась как-нибудь о подсудимой?

– Ну… да, сэр.

– Ваше нежелание отвечать делает вам честь, миссис Гриффитс. Но прошу вас, расскажите, чтобы все услышали.

– Мадам назвала мисс Эллис… нехорошим словом. Она сказала…

– Каким именно нехорошим словом? – вмешался судья Стоунмен.

Элис Гриффитс порозовела, как цветы на ее шляпе.

– Она сказала… так называют гулящих девок, сэр.

– «Так называют гулящих девок», – задумчиво повторил мистер Лоуднес. – Что-то еще?

Кто-то звучно откашлялся. Патрик Батлер в черной мантии, развевавшейся вокруг него, словно плащ дуэлянта времен Регентства, поднялся во весь свой немаленький рост.

– Милорд, – произнес он зычно. – Прошу прощения, что прерываю моего ученого коллегу. Но позвольте мне уточнить, пытается ли мой ученый коллега доказать, что подсудимая была на самом деле гулящей девкой?

– Милорд, я не имел в виду ничего подобного! – воскликнул мистер Лоуднес. – Я всего лишь хочу доказать, что покойная была в гневе!

– В таком случае, милорд, не могу ли я предложить моему ученому коллеге строже придерживаться фактов? Может вызвать недоумение, если я в приступе гнева назову своего ученого коллегу ублю…

– Во дает! – высказался шепотом адвокат с задней скамьи.

– Приводить примеры необязательно, мистер Батлер, – перебил судья стальным тоном. – Вы же, со своей стороны, мистер Лоуднес, могли бы выражаться яснее.

– Приношу свои извинения, ваша честь, – угрюмо отозвался обвинитель. – Впредь постараюсь.

Затем на свет явилась малоприятная история о том, как гневалась миссис Тейлор, о завещании, о пяти сотнях фунтов и о крике миссис Тейлор: «Я знаю одну юную леди, которая останется без наследства, как только я позвоню своему стряпчему». Мистер Лоуднес был вполне доволен.

– А теперь, миссис Гриффитс, вернемся в утро двадцать третьего февраля. Вы утверждали, как я помню, что вы с мужем – а еще Эмма Перкинс, кухарка, – занимаете комнаты над каретным сараем?

– Да, сэр.

– Не угодно ли взглянуть на топографический план? Может быть, присяжные заседатели тоже пожелают свериться со своими планами. Благодарю.

Долго слышался шорох бумаги, пока разворачивались планы.

– По заведенному в доме порядку, вы каждое утро в восемь часов спускались из своей комнаты к задней двери? И вас впускала подсудимая, отпиравшая вам дверь?.. Мне показалось, вы кивнули?

– Да, сэр.

– И подсудимая отперла вам дверь утром двадцать третьего февраля? Как обычно?

– Да, сэр. – Тут свидетельница оцепенела, широко распахнув блекло-голубые глаза. – Ой! Я чуть не забыла. Там было кое-что еще…

– Кое-что еще, миссис Гриффитс?

– Да, сэр. – Розовые цветы на шляпе решительно закивали. – В то утро ключа не было в замке.

Тишина. Мистер Лоуднес хлопал глазами.

– Прошу вас, поясните.

– Его не было в замочной скважине. – Она ответила просто, но с нажимом. – Ключ лежал на полу в коридоре, прямо под дверью. И мисс Эллис пришлось поднять его и вставить в замок, прежде чем открыть дверь.

Ее слова вызвали легкую сенсацию. Судья, делавший заметки в записной книжке размером с гроссбух, поглядел на нее.

– Если Батлер, – пробормотал кто-то, заглушая остальной шепот, – сможет доказать, что посторонний проник в дом с дубликатом ключа…

– Минуточку, – резко проговорил мистер Лоуднес. Перед ним вдруг замаячила весьма неприятная перспектива перекрестного допроса собственного свидетеля. – Об этом ничего не было сказано полиции, как мне кажется. И в суде магистрата тоже?

– Нет, сэр, потому что никто меня об этом не спрашивал! – парировала свидетельница, которая явно верила в каждое произнесенное ею слово. – Но с тех пор я все думала об этом.

– Так что же, миссис Гриффитс? Дверь была закрыта и заперта?

– Да, сэр.

– В таком случае откуда же вам знать, что подсудимая подняла ключ с пола? Разве вы ее видели?

– Нет, сэр. Может быть, мне не следовало об этом говорить. Но я слышала, как она нащупывала ключом скважину – такой характерный звук, а потом вставляла ключ.

– Но все равно, вы ведь не видели. Или вы заглядывали в замочную скважину?

Миссис Гриффитс почему-то пришла от этих слов в негодование.

– Нет, сэр, я никогда в жизни не делала ничего подобного!

– Может быть, – произнес мистер Лоуднес, с жаром воздев палец, – то, что вы услышали, или подумали, что услышали, было обычным щелчком ключа, повернувшегося в замке?

– Ничего подобного, сэр! Кроме того, – прибавила свидетельница, – дверь была открыта в какой-то момент среди ночи. Потому что мы с Биллом – то есть с мистером Гриффитсом – оба слышали, как она хлопала на ветру, а потом замок защелкнулся и стало тихо.

На этот раз сенсация была подлинной.

И слова свидетельницы стали совершенной неожиданностью для самого Патрика Батлера.

До сих пор он прикидывался, будто изучает материалы дела, глухой и безучастный ко всему. Но теперь он так разволновался, что едва не выдал себя. Вся эта история с ключом, вытащенным из замочной скважины, насколько он знал, была ложью. С помощью долгих и терпеливых расспросов и высказанных исподволь предположений он вкладывал идею в голову миссис Гриффитс – или думал, что вкладывает, – пока она не поверила в нее сама.

И вот теперь Элис Гриффитс, честная женщина, выдала историю о задней двери, хлопавшей среди ночи. Кто-то ведь мог проникнуть в дом. А если допустить, что сфабрикованная защита – настоящая? Допустить, что Джойс все-таки не виновата?

Он поглядел на нее на скамье подсудимых. Первый раз за все время Джойс подняла голову: покрывшись мертвенной бледностью, она во все глаза смотрела на миссис Гриффитс. Затем ее серые глаза устремились на Батлера, но она тут же отвела взгляд. Он на какой-то момент оказался настолько выбит из колеи, что не слышал вопросов и ответов, пока его помощник, Джордж Уилмот, не дернул его за рукав.

– Так вы говорите, миссис Гриффитс, что хлопавшая дверь разбудила вас среди ночи. В котором часу это было?

– Сэр, этого я не знаю! Мы не включали свет и не смотрели на часы.

– Мы?

– Мы с мужем.

– Но могли бы вы назвать хотя бы приблизительное время, миссис Гриффитс?

– Ну, верно, было около полуночи. Более-менее.

– Почему вы решили, что услышанный вами звук издавала задняя дверь?

– Потому! – колко ответила свидетельница. – Я подошла к окну и посмотрела. Дул сильный ветер, и луна светила из-за туч. Но я видела дверь, сэр. Она громыхнула еще раз, а потом захлопнулась, как будто защелкнулся замок. Это правда! Спросите мистера Гриффитса!

Голос судьи, хотя и мягкий, был похож на удар мясницкого топора.

– Ограничьтесь ответами, – сказал он, – на вопросы стороны обвинения и воздержитесь от комментариев, пока вас о них не попросят.

Миссис Гриффитс, которую привело в ужас это маленькое лицо мумии в алой мантии, попыталась сделать реверанс прямо на свидетельском месте.

– Да, милорд. Простите, милорд.

– В то же время, – мягко продолжал судья, – я хочу совершенно прояснить этот момент. Вы сообщили полиции об этой хлопавшей двери?

– Нет, сэр, милорд.

– Почему же?

– Милорд, – выпалила свидетельница, – потому что я думала, это не важно. А это важно?

Сама наивность этого вопроса заставляла поверить ей. Душа Патрика Батлера ликовала. Какой-то миг судья пристально всматривался в миссис Гриффитс, втянув голову в плечи, словно раздумывал, не забраться ли ему в судейское кресло с ногами. Затем он слабо отмахнулся.

– Можете продолжать, мистер Лоуднес.

– Благодарю, милорд. Отложим пока что в сторону эти новые показания, – произнес обвинитель, бросив многозначительный взгляд на присяжных. – Вы говорите, что в восемь утра дверь отперла и впустила вас подсудимая? Отлично! Это подсудимая рассказала вам сказку насчет ключа, «лежавшего прямо под дверью»?

– Нет, сэр!

– Неужели? – голос мистера Лоуднеса так и сочился насмешливым скептицизмом.

– Она ничего не говорила. Просто вернулась к себе в комнату.

– Что вы сделали дальше?

– Я спустилась в кухню, разожгла огонь и налила себе чашку чаю.

– А потом?

– Эмма… пришла миссис Перкинс. Она тоже выпила чаю. После чего я приготовила чай для хозяйки, поставила все на поднос и понесла в ее комнату.

– Опишите, что было потом.

Пухлая миссис Гриффитс, обрамленная дубовыми панелями кафедры для свидетелей, как будто съежилась.

– Так вот, сэр, я раздвинула шторы. И как раз собиралась поставить на стол поднос, когда увидела хозяйку. Тут мне так поплохело, что я чудом удержала поднос. Она была мертвая.

Выдержав небольшую паузу, чтобы эти короткие слова как следует запечатлелись у всех в голове, мистер Лоуднес кивнул.

– Возьмите, пожалуйста, эти фотографии, миссис Гриффитс, и просто взгляните на первую.

Свидетельнице передали одну из книжиц в желтой обложке с полицейскими фотографиями. Несколько присяжных раскрыли такие же у себя.

– Так лежала покойная, когда вы впервые увидели ее?

– Именно так, сэр. Вся постель перевернута, как будто она металась от боли. А это темное пятно у нее на щеке – румяна.

– Что вы сделали потом?

– Я побежала по коридору к задней лестнице и кликнула Эмму, перегнувшись через перила.

– Речь о миссис Перкинс, кухарке?

– Да, сэр. Я крикнула: «Эмма!» А она: «Что случилось?» И я сказала: «Ради бога, поднимись сюда, случилось что-то ужасное».

– Миссис Перкинс поднялась из кухни?

– Да, сэр. Мы стояли по бокам от кровати. Я все еще держала поднос. Мы думали, ее хватил удар.

– Вы имеете в виду, с миссис Тейлор случился инсульт?

– Ну да. И Эмма сказала: «Я позвоню мисс Эллис, она должна знать об этом».

– А теперь посмотрите на фотографию под номером два. Вы увидите там белый шнур с кнопкой звонка, который висит рядом с покойной, где она могла бы легко до него дотянуться. Кнопка так и висела, когда вы только увидели покойную?

– Нет, сэр, – тут же отозвалась свидетельница. – Она висела внизу, за изголовьем кровати.

Было бы неправдой сказать, что мистер Теодор Лоуднес издал такой звук, словно его ударили в живот. Это было бы ниже его достоинства. Однако он уронил на стол перед собой все свои записи по делу, и из них вылетела розовая промокашка.

– И я не рассказывала об этом полиции, – прибавила миссис Гриффитс, – потому что они об этом не спрашивали. Они увидели кнопку и, я подозреваю, решили, что она всегда была там!

Резкий окрик с судейского места заставил ее умолкнуть. Мистер Лоуднес бросил взгляд на длинный стол для стряпчих в колодце зала суда, на котором были разложены снабженные аккуратными ярлыками вещественные доказательства. За столом, в числе прочих, сидел один человек, сейчас оцепеневший от внезапного осознания, что явно нарушил свои должностные обязанности, – окружной детектив, инспектор Гилберт Уэлс.

Мистеру Лоуднесу пришлось принимать решение в какую-то долю секунды, и он его принял.

– Если полиция не задавала вам каких-то вопросов, – заметил он небрежно, – у них наверняка имелись веские причины считать их несущественными. Насколько легко было дотянуться до кнопки в том ее положении?

– О, очень легко, сэр!

– Даже если покойная приняла сурьму, она все равно с легкостью дотянулась бы до кнопки звонка?

– О да, сэр! С легкостью!

– Каким образом?

– Ну… Так, как сделала Эмма, когда позвонила.

– И как же она это сделала?

– Он встала на кровать, подцепила шнур и вытянула его через спинку кровати. Затем нажала на кнопку и не отпускала.

– А подсудимая сразу же ответила на звонок?

Миссис Гриффитс замялась, как будто ее распирало изнутри какое-то сильное переживание.

– Нет, сэр. Мы знали, что звонок исправен, потому что его было слышно из ее комнаты. Я вышла в коридор, чтобы дойти до ее комнаты и позвать ее. Но я встретила ее по дороге.

– Вы встретили ее в коридоре?

Розовые цветы на шляпе заколыхались от яростного кивка.

– Что сказала вам подсудимая?

– Мисс… подсудимая сказала: «В чем дело? Умерла она, что ли?»

– Ясно. Подсудимая произнесла слова: «Она умерла» – раньше, чем вы успели хоть что-то сказать об усопшей?

– Да, сэр.

– И даже на самом деле раньше, чем вы вообще успели заговорить?

– Да, сэр.

Джойс Эллис на скамье подсудимых, кажется, едва дышала. По залу суда прокатилась одна из тех волн переживаний, беззвучных, как мысли, однако осязаемых, как веревка палача. Все глаза были сосредоточены на ней.

– Как бы вы описали выражение лица подсудимой, когда она произносила эти слова? Спокойное, взволнованное или какое-то еще?

– Она была сильно взволнована, сэр.

– И что сделала подсудимая?

– Она прошла в комнату мадам, посмотрела на мадам и потрогала ее. Мы с Эммой плакали. Мисс Эллис села в кресло. Она закрыла лицо руками – вот так, сэр, а потом сказала: «Нет, нет, нет!» – как будто охваченная горем. Мы с Эммой снова заплакали.

– Хорошо, миссис Гриффитс. Вы что-нибудь заметили на прикроватном столике по правую руку от покойной?

Свидетельница ответила утвердительно. Ей для опознания предъявили жестяную банку с расписной этикеткой «Стимулирующие соли Немо» в букетиках голубых цветов. Затем миссис Гриффитс опознала высокий стакан с осадком на дне и чайную ложечку. Еще она поведала леденящую кровь историю о сурьме в конюшне.

– Когда подсудимая находилась в комнате покойной, она что-нибудь говорила об этой жестянке?

– Я… я не помню, даже если и говорила, сэр.

– А что вообще говорила подсудимая?

– Ну, она вдруг успокоилась, стала такой же, как всегда, и сказала: «Лучше бы позвонить доктору Бирсу».

– И кто-нибудь позвонил?

– Да, сэр. Позвонила Эмма.

Тут все жесты мистера Теодора Лоуднеса сделались весьма внушительными. Опустив ладони на стол перед собой, он перенес на них весь свой вес, подавшись вперед.

– Насколько я понимаю, вы находились в той комнате с момента, когда обнаружили тело, и до самого приезда полиции?

– Я не выходила из комнаты ни на минутку, чистейшая правда.

– Взгляните на жестяную банку с солями Немо, миссис Гриффитс. Касалась ли подсудимая этой банки, брала ли ее в руки за то время, что вы оставались в комнате?

– Нет, сэр, не брала.

– В таком случае, поскольку на банке были найдены отпечатки подсудимой, она должна была держать ее в руках до того, как вы обнаружили мертвое тело? Вы находитесь под присягой, миссис Гриффитс: прикасалась ли подсудимая к банке, пока вы оставались в комнате?

– Нет, сэр, не прикасалась!

Мистер Лоуднес, в своем пенсне и со своим поставленным голосом, позволил себе выдержать паузу, обводя взглядом присяжных. Затем, завернувшись в свою черную мантию, он сел.

А Патрик Батлер поднялся для перекрестного допроса.

Глава четвертая

Джойс Эллис, сидевшая неподвижно и глядевшая через зал на судью, уже ощущала себя приговоренной к смерти.

Пока она находилась в тюрьме в ожидании суда – там ей разрешалось носить собственную одежду, читать газеты, книги и даже принимать посетителей, – было легче отгородиться от мыслей о том, в чем ее обвиняют. В особенности после всего, что сказал ей Патрик Батлер.

Но неотвратимый день настал. И когда она осознала, что действительно поднимается по узенькой железной лестнице и проходит через люк на скамью подсудимых, колени у нее задрожали, и она испугалась, что не сможет говорить, когда ее спросят.

Поначалу перед глазами все расплывалось. Зал суда, смутно подумала она, как классная комната, в особенности потому, что никто тут никогда не торопится и не повышает голос. Ей показалось, что было бы легче, если бы люди кричали и толпились вокруг, как это показывают в кино. Впереди и слева от нее находилось возвышение для судьи. Впереди и справа располагались на нескольких скамьях адвокаты, а еще, как она узнала потом, некоторые привилегированные зрители, сидевшие позади них на местах, выделенных для Корпорации городских земельных ресурсов.

Первый из зрителей, кого она разглядела сквозь пелену перед глазами, был невероятно толстый господин в пелерине, с разбойничьими усами и пенсне на черной ленте. Его Джойс не знала. Зато следующей оказалась Люсия Реншоу.

Люсия Реншоу, племянница миссис Тейлор. Люсия Реншоу, которая нанесла тетушке безобидный мимолетный визит в день… смерти.

«Черт побери, – подумала Джойс едва ли не в панике, – она-то что здесь делает?»

Джойс на данный момент не испытывала к Люсии ни любви, ни неприязни. И никогда не испытывала. Однако присутствие Люсии, ее лицо, фигура и одежда – все было настолько броским и ярким, что она походила на актрису на освещенной сцене.

Люсия, с золотистыми сияющими волосами, завитыми на затылке, куталась в норковое манто. Люсия была полной, но не слишком. Красота ее лица – белоснежная кожа и голубые глаза – была так умело подчеркнута косметикой, что казалась совершенно естественной.

И Люсия по-настоящему умела наслаждаться жизнью, даже в эти унылые времена очередей за сигаретами и всеобщего отчаяния. Глядя на Джойс, она подняла тонкие брови и ободряюще улыбнулась.

«Не дрейфь, дорогуша! – говорил ее взгляд. – Эти обвинения против тебя попросту нелепы!» После чего Люсия с искренним интересом принялась рассматривать зал суда, словно ребенок, оказавшийся на рождественском представлении.

«Наивная крошка!» – с бешенством подумала Джойс, дочка священника.

Джойс вздрогнула, когда ее поднял с места голос секретаря суда.

– Джойс Лесли Эллис, вы обвиняетесь в убийстве Милдред Хоффман Тейлор…

А потом встал тот ужасный коротышка в пенсне и принялся выворачивать факты наизнанку так, что Джойс едва с ума не сошла. Элис Гриффитс, говорившая после него, протянула руку помощи, подбодрив ее; после чего (бедная старушка Элис!) эта же самая женщина представила все в тошнотворно черном цвете.

А она невиновна! Невиновна!

Когда Патрик Батлер приступил к перекрестному допросу, сердце Джойс, кажется, перестало биться. А он ни разу даже не взглянул в ее сторону, по крайней мере она этого не заметила.

Батлер дружелюбно посмотрел на миссис Гриффитс, которая в ответ как-то нервно ему улыбнулась. Он дружелюбно посмотрел на присяжных. Когда зазвучал его голос, как будто преисполненный здравого смысла, предыдущие интонации мистера Лоуднеса показались манерными и жеманными.

– Итак, миссис Гриффитс, – начал он, – кое-что мы установили. Не так ли?

– Сэр?

– Дом ведь вовсе не был «заперт, как крепость», если процитировать моего ученого коллегу?

– Нет, сэр, ничего подобного!

Отталкиваясь от хлопавшей среди ночи двери и от отсутствия ключа в замочной скважине, Батлер задавал яркие и живые вопросы, чтобы доказать, что любой – любой человек с подходящим ключом – смог бы попасть в дом.

– Не хочу и дальше мучить вас, миссис Гриффитс, – продолжал он, словно старинный друг. – Однако же я осмелюсь предположить, что, может быть, слова подсудимой: «В чем дело? Умерла она, что ли?» – вы услышали не совсем верно?

– Все верно, сэр. Это чистейшая правда!

– Уважаемая миссис Гриффитс, я нисколько не сомневаюсь, что вы искренне так считаете. – В голосе Батлера прозвучало потрясение, а затем тон сделался доверительно теплым. – Но позвольте вам объяснить. Вы говорите, мисс Эллис выглядела «взволнованной», когда вы увидели ее в тот момент?

– Да, сэр.

– Но вы ведь видели ее за три четверти часа до того, не так ли? Когда она открыла вам заднюю дверь? Вот именно! Она и в тот, первый раз показалась вам взволнованной?

– Ну… нет, сэр!

– Нет. И тем не менее, если бы она действительно отравила миссис Тейлор, она должна была бы казаться взволнованной и в первый раз. А она не казалась?

– Если подумать, то нет!

– Именно! Итак, дальше вы сообщили, что Эмма – миссис Перкинс – нажала на кнопку звонка, чтобы вызвать мисс Эллис. Будет ли верно сказать, что она звонила громко и непрерывно?

– О да! Наверное, целую минуту.

– А миссис Тейлор при жизни имела привычку вызывать свою секретаршу и компаньонку прямо с утра?

– Никогда, сэр! Она звонила не раньше десяти.

– Именно. И до этого времени оставался еще час с четвертью. И потому я попрошу вас поставить себя на место мисс Эллис. Итак?

Батлер, несмотря на нешуточно трудное положение, развлекался от души, вовсе не думая о дрожавшей на скамье подсудимых девушке.

– Что ж, давайте предположим, – продолжал он, – что вы лежите в постели, дремлете, как это было с мисс Эллис. И внезапно, более чем за час до привычного вам времени, звонок начинает бешено и непрерывно звонить. Разве вы, скажем мягко, не изумитесь слегка?

– О да! Я бы изумилась!

– И разволновались, миссис Гриффитс? В том смысле, что это бы вас раздосадовало?

– Это было бы вполне естественно, сэр.

Батлер слегка подался вперед:

– Вот я и говорю, миссис Гриффитс, вы услышали, как подсудимая произнесла: «В чем дело? Умерла она, что ли?» Но не выражали ли ее слова всего лишь вполне естественное раздражение?

Целая волна шорохов и скрипов прокатилась по тихому в целом залу суда. Миссис Гриффитс, с разинутым ртом и остекленевшим взглядом, кажется, всматривалась в прошлое.

– Да! – ответила она после долгой паузы.

– В таком случае, если подумать, можете ли вы сказать, что именно таким был настрой подсудимой, когда она произносила эти слова?

– Я могу это сказать, – воскликнула свидетельница, – и я говорю!

– И наконец, миссис Гриффитс, по поводу этой несчастной жестянки с сурьмой на прикроватном столике. – Здесь мистер Батлер слегка, зато весьма величественно повернул голову, бросив короткий сочувственный взгляд на мистера Теодора Лоуднеса. – Вы говорите, – продолжал Батлер, – как только вошли в спальню покойной, решили, что она умерла от удара?

– Да, сэр. Ничего другого мне и в голову не пришло.

– Вы не заподозрили, что миссис Тейлор умерла от отравления?

– Нет, нет и нет!

– Не возникло ли у вас каких-либо подозрений по поводу жестяной банки на столике?

– Нет, сэр. С чего бы? Я вообще вряд ли обратила на нее внимание, можно сказать.

– Именно! – возликовал адвокат. – Вы вряд ли обратили на нее внимание. – Он снова сделался очень серьезным, очень проникновенным. – В таком случае, будет неправдой сказать, что вы наблюдали за этой жестянкой, не так ли?

Глаза свидетельницы снова остекленели.

– Что вы! Я…

– Позвольте мне выразится иначе. Странно утверждать, что вы едва заметили жестянку и в то же время наблюдали за ней, это ведь противоречит вашему собственному рассказу.

Миссис Гриффитс волновалась все сильнее.

– Прошу прощения, если выражаюсь неясно, – принялся успокаивать ее Батлер. – Вы наблюдали за жестяной банкой?

– Нет, сэр. Не так, как вы говорите!

– Когда мисс Эллис вошла в комнату покойной?

– Где-то без четверти девять, как мне кажется.

– Очень хорошо. А в котором часу приехала полиция?

– О, это случилось уже гораздо позже. Может быть, через час. Тот инспектор приехал только после того, как к нам пришел доктор Бирс.

– И все это время вы не наблюдали за жестянкой. Можете вы клятвенно подтвердить, миссис Гриффитс, что подсудимая ни разу – ни единого разу! – не прикасалась к банке с сурьмой?

Потрясение отразилось на лице Элис Гриффитс. Она принялась озираться по сторонам, словно ища поддержки, но увидела одни только каменные лица, лишь Патрик Батлер смотрел дружелюбно.

– Так вы можете клятвенно подтвердить это, миссис Гриффитс?

– Нет, сэр. Я вовсе в этом не уверена.

– Благодарю вас, миссис Гриффитс. На этом все.

И он сел на место.

Мистер Лоуднес, успевший к этому моменту выйти из себя и раскрасневшийся, словно пион, вскочил для повторного допроса, в ходе которого Элис Гриффитс лишь укрепилась в своих сомнениях. После нее на свидетельском месте оказался Уильям Гриффитс, кучер, садовник и разнорабочий, который подтвердил слова жены насчет хлопавшей двери и дал дополнительные показания по поводу сурьмы в конюшне. Эмма Перкинс, кухарка, после долгого и еще более утонченного перекрестного допроса со стороны Патрика Батлера – дрогнула и допустила, что Джойс могла прикасаться к жестяной банке.

Однако больше никаких фейерверков не наблюдалось вплоть до момента перед самым дневным перерывом, когда сторона обвинения вызвала доктора Артура Эванса Бирса.

– Меня зовут Артур Эванс Бирс, – так начинаются его показания, которые и сегодня можно прочесть в архивных записях. – Я проживаю в Бэлхэме, на Дюк-авеню, сто тридцать четыре. Я врач общей практики, а еще подрабатываю на полставки в качестве судмедэксперта в местном отделении городской полиции.

Медицинские работники, как и полицейские, обычно самые осторожные и самые сдержанные свидетели. Однако доктор Бирс, хотя и, несомненно, осторожный, явно был готов откровенно выложить свои соображения по любому вопросу.

Доктор Бирс был худой, костлявый мужчина под сорок, с редеющими каштановыми волосами, под которыми сквозила вытянутая рябая узкая плешь. Эта плешь доминировала над длинным носом, песочного оттенка бровями и узким ртом, и даже над пристально глядевшими карими глазами. Он стоял, опустив руки на ограждение кафедры для свидетелей, расположенной между скамьей для присяжных с одной стороны и возвышением судьи – с другой. Доктор Бирс так и лучился уверенностью.

– Примерно без пяти девять утра, в пятницу, двадцать третьего февраля, меня вызвали по телефону в дом миссис Тейлор, который называется «Приорат», сообщив, что она умерла.

Мистер Теодор Лоуднес взмахнул рукой каким-то гипнотизерским жестом, и рукав его черной мантии хлопнул.

– Новость удивила вас, доктор Бирс?

– И весьма сильно.

– Насколько я знаю, вы какое-то время были лечащим врачом миссис Тейлор?

– Если точно, последние пять лет.

– Пять лет. Были ли у нее какие-то проблемы со здоровьем?

– Никаких. По моему мнению, она запросто смогла бы дойти пешком до Китая, да еще и с багажом. Но вот состояние ее ума здоровым не назовешь. – Мистер Лоуднес нахмурился.

– Здоровым не назовешь? Не могли бы вы пояснить?

– Миссис Тейлор в свои семьдесят лет имела привычку красить волосы и наносить косметику на лицо и постоянно спрашивала меня, не знаю ли я какие-нибудь омолаживающие средства, способные сделать ее привлекательной для мужчин.

– Но ведь это все безобидные слабости?

Доктор Бирс поднял брови, отчего многочисленные морщины собрались на лбу, потянувшись к веснушчатой проплешине.

– Ну, это с какой стороны посмотреть.

– Если бы кто-то дал ей то, что она сочла бы банкой с солями Немо, как вы считаете, она приняла бы снадобье?

– Если бы жестянку дал ей человек, которому она доверяла, то она, как мне кажется, приняла бы что угодно.

– «Человек, которому она доверяла». Понятно. Можете ли вы сказать, были ее отношения с подсудимой задушевными или нет?

– По моему мнению, чрезмерно задушевными. Во всем доме атмосфера была нездоровая. Я не назвал бы ее подходящей для человека, – здесь доктор Бирс бросил короткий взгляд на Джойс, – с таким небольшим жизненным опытом.

– Вы имеете в виду подсудимую?

– Да.

Мистер Лоуднес заговорил сухо:

– Доктор, как судмедэксперту доводилось ли вам сталкиваться с жестокими преступлениями, совершенными людьми с небольшим жизненным опытом?

– В книгах – да.

– Я имею в виду – в реальной жизни. Неужели вы никогда не слышали о Мари Лафарж? О Констанции Кент? О Мари Морель?

– Боюсь, эти леди жили еще до меня.

– Я привожу это как исторический факт, сэр!

– Так я и принимаю это… как исторический факт.

– Когда вы прибыли в «Приорат» после телефонного звонка, что вы делали и к каким выводам пришли?

– Я осмотрел покойную. – Доктор Бирс еще сильнее стиснул пальцы. – Я пришел к выводу, что смерть вызвана большой дозой какого-то сильнодействующего яда, вероятно сурьмы.

– В котором часу наступила смерть?

– Опять-таки, по моему мнению, накануне вечером, в промежутке между десятью часами и полуночью. Помимо этого, мне нечего сказать.

– Что вы сделали затем?

– Я позвонил в полицию, сообщил, что не имею права выписать свидетельство о смерти. Позже я получил инструкции от коронера провести патологоанатомическое вскрытие. Я вынул из тела некоторые органы и передал их специалисту из Министерства внутренних дел.

– Вы изучили жестяную банку и стакан с прикроватного столика?

Доктор Бирс изучил, о чем и заявил весьма решительно. В жестянке содержалась чистая сурьма, в осадке на дне стакана в остатках воды обнаружилась одна десятая грана сурьмы. Здесь мистер Лоуднес снова обратился к показаниям третьего свидетеля, выступавшего в начале заседания: сэр Фредерик Престон, эксперт из Министерства внутренних дел, подтвердил, что в теле погибшей было обнаружено тридцать два грана этого яда.

– Это большая доза сурьмы, доктор Бирс?

– Очень большая. Да.

– Симптомы в таком случае проявляются внезапно или постепенно?

– Совершенно внезапно, спустя пятнадцать-двадцать минут.

– Теперь я попрошу вас высказать ваше авторитетное мнение, доктор, – не отступал обвинитель, отчетливо проговаривая каждое слово. – Хотя симптомы проявились внезапно, смогла бы покойная дотянуться до кнопки звонка рядом с ней?

– О да. Запросто.

– Благодарю вас, доктор. У меня больше нет вопросов.

Джойс Эллис схватилась рукой за горло. Однако, когда поднялся представитель защиты, по атмосфере в зале суда стало ясно, что близится переломный момент, на горе или на радость.

Батлер пристально всматривался в свидетеля.

– Доктор, – начал он, – не могли бы вы описать для нас, как именно проявляются симптомы отравления?

Доктор Бирс отрывисто кивнул:

– Я бы сказал, что в большинстве случаев это металлический привкус во рту, тошнота, непрекращающаяся рвота…

– Ага! – Этот одинокий слог пролетел по залу, словно стрела. – Могу я уточнить, рвало ли покойную?

– Нет, не рвало.

– Совершенно согласен с вами, доктор! И все же не объясните ли вы, на чем основан ваш вывод?

– Это первый явный симптом, какой ощущает пациент. – Доктор Бирс отрывисто выговаривал слова, настороженный и внимательный. – Рвота обычно сильная и неудержимая. Я никогда не слышал и не читал о случаях, когда следы рвоты не были бы обнаружены. Кроме того, органы пищеварения показали бы…

– Вот именно! Как же отсутствие рвоты сказалось на других симптомах?

– Иногда, – отвечал доктор Бирс, безрадостно улыбнувшись короткой профессиональной улыбкой и внимательно глядя карими глазами, – в этом как раз состоит разница между выздоровлением и смертью. Остальные симптомы делаются интенсивнее.

– И эти симптомы?..

– Саднящая боль во рту и в горле, застой крови в области головы, судороги рук и ног, резкие судорожные боли в животе…

– Судороги! – воскликнул Батлер. – Итак, я совершенно согласен с вами в том, что миссис Тейлор дотянулась бы до кнопки звонка, если бы та находилась рядом с ней. Но, предположим, шнур с кнопкой болтался за изголовьем кровати?

– Прошу прощения?

– Доктор, вы слышали показания свидетельниц Элис Гриффитс и Эммы Перкинс?

Вопрос был чисто риторический. Свидетелям в центральном уголовном суде – за редким исключением для полицейских – не позволялось выслушивать показания других свидетелей. Пока Батлер пересказывал, о чем говорили Элис и Эмма, высокий лоб доктора Бирса как будто делался все выше, словно он рос, стоя на свидетельском месте.

– Вам понятна суть, доктор Бирс?

– Понятна.

– Чтобы дотянуться до кнопки, покойная должна была подняться с постели и отодвинуть тяжелую кровать от стены, запустив туда руку. Либо же она должна была встать на кровать, как мы слышали раньше. При тех интенсивных судорогах, какие вы описали, как вы считаете, смогла бы она проделать все это?

– Нет, я так не думаю.

– На самом деле могли бы вы утверждать, что это решительно невозможно?

– Я бы сказал, – отрезал свидетель, – это настолько маловероятно, что практически невозможно. Да! – Батлер возвысил свой зычный голос.

– Значит, миссис Тейлор не звонила, – уточнил он, – потому что не смогла дотянуться до кнопки?

И, не дожидаясь ответа, Батлер сел.

Было слышно, метафорически говоря, как с грохотом обрушилась часть обвинений, выдвинутых короной. Для зрителей, совершенно точно, и для присяжных, весьма вероятно, перекрестные допросы Элис и Эммы были как хук слева и хук справа по обвинению. А теперь Батлер, похоже, добил его.

Джойс краем глаза наблюдала за поведением прекрасной Люсии в ходе этого последнего перекрестного допроса. Люсия даже приподнялась с места, прижимая руку к норковому манто на груди и не сводя глаз с доктора Бирса, словно пыталась общаться с ним телепатически.

И еще Джойс поглядывала на мистера Чарльза Денхэма. Мистер Денхэм, который вел себя с ней так достойно, сидел с побелевшим лицом за столом для стряпчих, водя пальцами по горлышку графина с водой. При последнем вопросе Батлера к доктору Бирсу Денхэм закрыл глаза, словно молясь про себя.

Начиная с этого момента и до конца дневной сессии и бо́льшую часть следующего дня защита как будто развивалась сама собой.

Со свидетелями из числа полицейских Патрик Батлер был неумолим. Хотя он вроде бы выказывал безграничное почтение к судье и присяжным, снисхождения к полиции он – как и обычно – не ведал. Его бретерские замашки ошеломили и смутили даже такого опытного полицейского, как окружной детектив инспектор Уэлс.

– Во время своего расследования вы спрашивали у Элис Гриффитс и Эммы Перкинс, в каком положении находилась кнопка звонка?

– Нет, сэр. Однако…

– Вы просто решили, что кнопка всегда находится там, где вы впервые увидели ее?

– Вы позволите мне объяснить, сэр? Я решил, что покойная смогла бы нажать на кнопку, где бы та ни находилась.

– Следовательно, вы позволяете себе сомневаться в выводах врача. Это так?

– Доктор Бирс просто высказал свое мнение, не более того.

– Значит, вы сомневаетесь в верности мнения вашего же свидетеля? Получается, вы действовали, основываясь на безосновательном предположении?

– В некотором смысле да.

– В некотором смысле! – повторил Батлер и сел.

Свидетели тянулись бесконечной вереницей. На второй день суда, двадцатого марта, Батлер открывал и закрывал сессию со стороны защиты. Он вызвал Джойс Эллис на свидетельское место, и, несмотря на суровый перекрестный допрос со стороны мистера Лоуднеса, она произвела хорошее впечатление. Адвокат защиты извлек из кармана ключ, как он сказал, от задней двери собственного дома, продемонстрировав, что тот прекрасно подходит к задней двери «Приората». Вызвав свидетельниц, он подтвердил, что в задней двери дома миссис Тейлор установлен замок «Грирсон», какими оснащены девять десятых домов, построенных в Лондоне в пятидесятые-шестидесятые годы прошлого века. В своей заключительной речи он был просто блистателен, и мистер Лоуднес барахтался где-то у него в кильватере.

Это был триумф, или же так казалось. Джойс, едва ли смевшая надеяться, поняла, что надеется изо всех сил. Пока…

Пока, с тошнотворной внезапностью, весь эффект не был испорчен. Он был испорчен заключительной речью судьи Стоунмена.

«О да, – признавался судья Стоунмен гораздо позже некоторым из своих, – я чувствовал, что девушка невиновна. Но интуиция, пусть и основанная на опыте, не доказательство. Большинство пиротехнических эффектов мистера Батлера, – при этих словах ученый судья, не размыкая губ, вероятно, выделывал какие-то сардонические трюки своей вставной челюстью, – имели лишь косвенное отношение к нашему делу. И моим долгом было указать на это присяжным».

И он, в холодных и безжалостных словах, произнес заключительное слово в пользу стороны обвинения.

– Боже! – вырвалось у Чарльза Денхэма за столом для стряпчих.

Заключительное слово судьи длилось час и десять минут. Джойс, пытавшейся съежиться уже до полного исчезновения, это казалось вечностью. Немногие из присутствовавших в том зале смогут когда-нибудь забыть мягкий голос судьи, его живые старческие глазки, которые то опускались в записную книжку, то поднимались, его долгие паузы, во время которых сморщенное личико словно обращалось в пустоту, пока он размышлял.

Не произнеся ни слова, способного послужить основанием для апелляции, господин судья Стоунмен намекнул, что Элис Гриффитс, Уильям Гриффитс и Эмма Перкинс лгут, непреднамеренно или нарочно.

– Конечно, уважаемые господа присяжные, напоминаю вам еще раз, что о фактах судить вам. Не мое дело толковать факты. С другой стороны, вам, возможно, будет трудно поверить, что…

И это все длилось и длилось бесконечно!

Джойс как в тумане отметила, что в этот день Люсии Реншоу среди зрителей не было. Судебный пристав, на цыпочках подойдя по скрипучим половицам к столу стряпчих, зашептал что-то на ухо Чарльзу Денхэму. Денхэм вздрогнул, огляделся по сторонам, а затем, после минутного колебания, украдкой вышел из зала. Патрик Батлер – голос судьи все еще гудел – сидел без движения, опустив голову, упираясь локтями в стол и закрывая ладонями уши, но даже по его затылку было понятно, что он жаждет крови.

Один раз переполненный гневом Батлер сделал движение, чтобы встать. Однако его помощник, с умоляющим видом вцепившись ему в мантию, забормотал что-то, из чего Джойс различила только «неуважение к суду».

– Присяжные заседатели, сейчас вам предстоит удалиться перед оглашением вердикта. Старшина присяжных, если вам потребуются какие-либо вещественные доказательства, представленные в ходе слушания, пожалуйста, дайте мне знать.

Присяжных – с теми же замороженными лицами и пустыми взглядами, с какими они старательно просидели все слушание, – всем гуртом вывели из зала. Одна из «матрон» тронула Джойс за руку.

– Идем вниз, милочка, – сказала «матрона» сочувственным тоном, который уничтожил последнюю надежду.

И вот, без четверти четыре, пока мокрый снег шлепался на стеклянный купол крыши, а присяжных не было уже тридцать пять минут, Патрик Батлер сидел неподвижно – один на передней скамье из предназначенных для адвокатов, в почти пустом зале суда – и таращился на наручные часы, лежавшие на столе перед ним.

Тридцать пять минут!

Если верить общеизвестной судейской истине, чем дольше совещается жюри присяжных, тем лучше для обвиняемого. Однако Батлер в это не верил или не хотел в это верить. Он желал быстрого оправдания, взрыва аплодисментов, волны удовлетворения, которая неизменно окатывала его.

Просто немыслимо, повторял он себе снова и снова, чтобы он проиграл это дело. О Джойс он не думал вовсе. Его гордость пострадает, он вспылит и выкинет какую-нибудь невозможную глупость, если проиграет. И над всем этим у него в сознании запекшимся кровавым сгустком горела ненависть к судье Стоунмену.

В противоположном от него конце зала вращающаяся дверь в коридор, где стояли на страже полисмены без шлемов, снова зашуршала, впуская кого-то. Чарльз Денхэм, гулко шагая по натертому полу в этой напряженной тишине, обошел зал по кругу, направляясь к скамьям адвокатов.

Патрик Батлер, чтобы унять дрожь в руках, взял желтый карандаш и принялся его вертеть.

– Где ты был? – спросил он.

– Выходил, чтобы ответить на телефонный звонок, – сообщил Денхэм каким-то странным тоном. И прибавил: – Может быть, это поможет сбить с тебя спесь.

Пальцы Батлера вцепились в желтый карандаш. Слово «спесь» резануло его. Он неоднократно утверждал, и всерьез верил, что в нем нет ни унции тщеславия.

– О чем ты, Чарли?

– У тебя машина здесь? – спросил Денхэм.

– Да. Припаркована рядом с главным входом, ярдах в тридцати ниже Олд-Бейли. – Батлер имел в виду улицу, а не здание суда. – А в чем дело? Что происходит?

– Позже объясню, – пообещал Денхэм. Его темные глаза смотрели неподвижно. – Ты, между прочим, проиграл дело.

– Хочешь побиться об заклад, Чарли?

– Ты сфабриковал защиту, – настаивал Денхэм, – и старина Стоуни понял это.

Пальцы Батлера переломили желтый карандаш пополам.

– Может быть, тебе будет интересно услышать, – проговорил он сдавленно, – что моя защита, за исключением двух моментов, была так же честна, как…

– Но ты не переживай! – перебил его стряпчий. – Судя по тому, что я только что услышал, у нас есть все основания надеяться на успешную апелляцию.

– Я не подаю апелляций, – отрезал Батлер. – В этом не возникает нужды.

– Помоги тебе Господь, Пат.

– Спасибо, – прорычал Батлер. – Я предпочитаю надеяться на себя. Что там у тебя за таинственные новости?

– Ты видел сегодняшние газеты? Или заметил вчера среди публики Люсию Реншоу?

– Кто такая Люсия Реншоу?.. А! Ты имеешь в виду племянницу миссис Тейлор? А при чем тут она?

– Вчера, – пояснил Денхэм, – она сидела на местах Корпорации позади тебя. И сегодня утром…

По залу прокатилось внезапное оживление. Зрители на галерее для публики поднялись. Секретарь суда беззвучно прошел за креслом на судейском возвышении и постучал в почти незаметную среди панелей дверь. За этой дверью находилась комната для отдыха судьи, которую открывал его личный секретарь.

– Потом договорим, – выпалил Денхэм. – Присяжные возвращаются.

После чего все тянулось целую вечность, словно в вызванном марихуаной сновидении.

Зрители на галерее облизывали губы. Присяжные растянулись вереницей на полмили, прежде чем наконец собрались вместе и расселись. Судья Стоунмен, отрешенный, словно йог, сидел в своем кресле с высокой спинкой. Подсудимую, едва не терявшую сознание, поддержали, заводя на ее место и разворачивая лицом к судье.

Когда поднялся старшина присяжных, секретарь суда уже стоял перед ним.

– Присяжные заседатели, вы вынесли вердикт?

– Да.

– Вы решили, что подсудимая, Джойс Лесли Эллис, виновна или невиновна в убийстве?

– Невиновна.

Хлопки в ладоши, быстро затихшие, вторили стуку мокрого снега по крыше. Патрик Батлер, опустив голову, выдохнул так, что звук походил на рыдание. Джойс Эллис пошатнулась и едва не упала.

– Вы говорите «невиновна», и это ваш общий вердикт?

– Да.

Судья Стоунмен слабо развел руками.

– Пусть ее освободят, – произнес он.

Судебный пристав оглашал расписание на завтра: очередное дело, очередное горе. Судья поднялся. Суд встал. А потом случилось нечто, подобное взрыву гранаты.

Потому что Патрик Батлер, королевский адвокат, был больше не в силах сдерживаться. Он величественно выпрямился, когда судья Стоунмен повернулся к двери своей комнаты для отдыха. Батлер совершенно преобразился. Его голос прогромыхал через весь зал, ударяя в спину судьи, отчетливый и ликующий, полный радости победы и презрения:

– Ну как тебе такое, старая мартышка?

1.Олд-Бейли – традиционное наименование центрального уголовного суда в Лондоне, данное по названию улицы, на которой расположено здание.

Бесплатный фрагмент закончился.