Читать книгу: «Мертвец стучится в двери»

John Dickson Carr

THE DEAD MAN’S KNOCK

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1958

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© С. Н. Самуйлов, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Часть первая
Беспутная женщина

 
Уходи, к чему старанья —
Гордость не срами.
Не заставишь без желанья
Полюбить, пойми:
Черт ее возьми!
 

Сэр Джон Саклинг. Аглаура¹

Глава первая

Бренда закрыла за собой дверь спальни. Осторожно, чтобы не щелкнул замок, повернула ручку и остановилась, прислушиваясь, в холле второго этажа.

Первое побуждение – встать на цыпочки – она с негодованием подавила. Так или иначе, пройти придется мимо кабинета Марка – так пусть же слышит. Да и вообще, распаляясь, подумала она, это же нелепо. Она просто идет на прогулку.

Если все-таки Марк спросит, она скажет, что собирается встретиться с Кэролайн.

Ложь номер один.

Тусклый свет верхнего холла падал на дощатый пол, кремово-серые обои и крашеные белые двери со стеклянными ручками. Фасадное окно в передней части было распахнуто настежь, москитная сетка опущена и закреплена.

Здесь, в вирджинской глуши, на правом берегу реки, даже не верилось, что до Вашингтона меньше десяти миль. Для Бренды воплощением Вашингтона был Фрэнк Чедвик. Только Фрэнк Чедвик.

Кабинет Марка, дверь в который была сейчас закрыта, находился в конце холла, возле верхней лестничной площадки. Когда кто-то проходил мимо двери, доски под ногами поскрипывали и потрескивали.

Бренда все еще ждала, чувствуя, как давит на нее тишина. Стоял июльский вечер, тяжелый и душный, но в то же время мягкий и волнующий. Лениво и сонно трещали сверчки, и их стрекот сливался в неумолкающий гул, пульсирующий вечерний фон. Но Бренда слышала только биение собственного сердца.

Сквозь гнев и злость пробивалась щемящая нота вины, отчего Бренда распалялась все сильнее. Абсурд! Ей нечего стыдиться. Ничего такого она не сделала. По крайней мере… пока.

Она открыла сумочку, достала пудреницу и наклонила к свету. Бренде было тридцать два, но выглядела она моложе. Ее глаза – широко посаженные, ясные, лучисто-серые, – отразившись в зеркале, мгновенно выдали все секреты.

Захлопнув и убрав пудреницу в сумочку, она выждала, отсчитав про себя, тридцать секунд, подошла к кабинету мужа и постучала.

– Да? – донесся приглушенный знакомый голос.

Бренда открыла дверь.

Марк, в старом спортивном пиджаке, сидел за заваленным бумагами столом между двумя окнами в глубине кабинета. Подняв голову, он посмотрел на нее пристально, но на его лице, кроме вежливого внимания, не отразилось больше ничего.

Свет висящей над столом лампы под зеленым стеклянным абажуром падал на густые темные волосы. Ему не исполнилось еще и сорока, но на щеках уже пролегли глубокие вертикальные морщины.

– Марк, – сказала Бренда, – я ухожу.

Марк лишь кивнул и продолжал смотреть на нее спокойно, без всякого выражения, положив руки на раскрытую книгу.

– Я иду к Кэролайн, – сообщила Бренда, повысив голос. – Ты работаешь?

– Нет. Читаю детектив.

– О. И… хороший?

– Не знаю. Написан, по крайней мере, неплохо, а хороший ли, не могу сказать, пока не дочитаю.

– Что ж, я иду к Кэролайн. Вернусь часа через два. Обо мне не беспокойся.

– Вот как? – Теперь и голос Марка, густой, медленный, прозвучал чуть громче. – Дорогая, а с чего бы мне о тебе беспокоиться?

Бренда облизнула губы.

Сейчас она с обостренной чувствительностью воспринимала привычные, хорошо знакомые вещи: запахи ковра, полированного дерева и старых книг, стрекот сверчков за распахнутыми окнами, лужайки и здания Куинс-колледжа, названного в честь английской королевы Анны почти двести пятьдесят лет назад. И самое главное, машину Фрэнка Чедвика, ждущую ее в темноте.

– Дорогая, а с чего бы мне о тебе беспокоиться?

– Вот и не надо. Просто так говорят: «Обо мне не беспокойся». Вот и все.

– Понятно. Прости.

– Знаешь, Марк, ты бываешь совершенно невыносимым.

– Да. Думаю, мы все можем порой кого-то раздражать.

– Нет, ты не понимаешь. Ты же просто никого и ничего не замечаешь. Тебя ничто не трогает.

Звук, который они услышали, заставил обоих слегка вздрогнуть, но ни один из них не заметил растерянности другого. Звук не был ни громким, ни резким, но ровным и коротким. Словно кто-то коснулся автомобильного клаксона, подавая условный сигнал.

Бренду бросило сначала в жар, потом в холод. Сорваться и уйти сразу же она не могла – а вдруг Марк услышал. Хотя, решила она, он, конечно же, не обратил внимания.

Его сильные руки спокойно лежали на книге. Но глаза он опустил. Верхний свет с безжалостной четкостью выявил морщины на лбу и борозды на щеках. «Он может быть добродушным, язвительным, мечтательным и на редкость забывчивым, причем одновременно», – подумала Бренда.

Марк Рутвен, в свою очередь, видел перед собой женщину, внешне почти такую же сдержанную, как и он. Однако в комнате с двумя тысячами серьезных книг, заполнивших высокие, от пола до потолка, стеллажи, красота Бренды воспринималась как что-то яркое и не совсем уместное.

Она была невысокая, с густыми каштановыми волосами до плеч, широким лбом, широко поставленными глазами и коротким носиком, из-за чего скулы казались более высокими. Глаза и большой рот говорили о добросердечии и душевном благородстве, затуманенных сейчас каким-то сильным чувством.

В тонком платье из белого шелка, перехваченном алым пояском, без чулок и в туфлях, она стояла в дверном проеме, держась одной рукой за ручку и сжимая другой красную сумочку.

Марк Рутвен опустил взгляд на лежащий перед ним роман и перевернул страницу.

Оба заговорили одновременно.

– Марк, я…

– Бренда, моя дорогая…

– Да? – Бренда вскинула голову, словно отбрасывая назад волосы.

– Если ты идешь к Кэролайн Кент, может быть, пройдешь немного дальше и занесешь книгу мисс Лестрейндж?

Серые глаза Бренды с черными зрачками и ярко светящимися белками скользнули влево-вправо, словно она прислушивалась, и резко остановились.

– Роуз Лестрейндж? Вот как? Этой ужасной женщине?

Марк вскинул брови:

– Не самый удачный выбор слов, не так ли?

– О, выбор слов! Я даже не знала, что ты с ней знаком.

– Да. Знаком. Что касается сплетен о ней…

– Меня не волнует ее моральный облик, не беспокойся. – Бренда рассмеялась. – А что это за книга?

По лицу Марка пробежала тень раздражения.

– Сегодня утром я встретил мисс Лестрейндж на Колледж-авеню. Она попросила почитать «Армадейл».

– О? А сам ты отнести не можешь?

– Могу, конечно. Завтра и отнесу. Извини, что побеспокоил.

Что-то промелькнуло в комнате между этими двумя. Бренда – она уже почти повернулась – оглянулась через плечо.

– Марк, послушай. Знаю, я слишком многого прошу. Здесь творится что-то ужасное, и оно как-то связано с этой Лестрейндж. Что, если мы не будем иметь с ней ничего общего, не будем ни звонить, ни передавать ей книги?

Марк Рутвен, профессор английской литературы в Куинс-колледже, поднял голову:

– Ты уже определилась, чего именно хочешь? Хотя бы в чем-либо?

Он словно хлестнул ее по щеке.

Румянец залил лицо до подведенных темной тушью глаз с серой радужкой и черными зрачками, потом схлынул, отчего глаза как будто стали больше. Дыхание ее участилось, легкий корсаж платья заколыхался.

– То есть тебе до этого дела нет, да?

– До чего, дорогая? – вежливо спросил Марк.

– Еще минуту назад я сомневалась, – заявила Бренда. – Но теперь решила. И могу тебе об этом сказать. Я вовсе не иду к Кэролайн Кент. Я еду с Фрэнком Чедвиком, в Вашингтон, где у него квартира.

– Как ты меня удивила, – сказал Марк и улыбнулся.

В улыбке было что-то пугающее, но Бренда этого не заметила. Если первая фигуральная пощечина задела ее за живое, то вторая привела в ярость. Секунд двадцать она молчала, вцепившись в ручку двери и пытаясь овладеть дыханием.

– Ты знал.

– Да.

– Тогда скажу тебе одно, – воскликнула Бренда, – ты упал в моих глазах.

Он снова поднял брови:

– Тебя не устраивают мои этические нормы? Но разве правилами этой игры не предусмотрено, что я должен знать и не говорить тебе?

В таком настроении иметь с ним дело было невозможно. Марк походил на фехтовальщика, который наносит тебе укол за уколом, а ты не можешь ответить.

– Фрэнк влюблен в меня уже несколько месяцев. Мы… у нас ничего еще не было, если ты понимаешь, о чем я. Но Фрэнк хочет, чтобы я развелась с тобой и вышла за него замуж.

– В другие времена, моя дорогая, его бы назвали человеком чести.

– Ты не имеешь права удерживать меня насильно. – Бренда перешла на крик. – А ведь я любила тебя. Ужасно. Но теперь это все в прошлом, и время назад не повернешь. Какое право ты имеешь удерживать меня?

Марк поднялся из-за стола. Чуть выше среднего роста, он выглядел широкоплечим и жилистым в старом спортивном пиджаке.

– Когда люди говорят о правах в браке, в этом браке что-то не так.

– Да. В этом нет сомнений. Именно.

– Мы женаты уже пять лет. Это всегда опасный срок. Тебе безумно надоела унылая карусель академической жизни, и ты устала от меня. А тебе не приходило в голову, дорогая, – вежливо добавил он, – что со мной может быть то же самое?

– Что?

– Что я устал от тебя.

Пауза растянулась секунд на десять, и все это время Бренда молча смотрела на Марка.

– Зная меня, ты действительно находишь это странным? – спросил он.

– Я…

– Так да или нет?

Бренда сделала шаг вперед и остановилась в нерешительности. Ее физическое присутствие никогда не было столь желанным – или волнующим, – если бы он был в том настроении, чтобы поддаться волнению. Затем, овладев собой, она произнесла ровным голосом:

– Кстати, кто она, Марк? Кто эта женщина?

– Разве это важно?

– Нет, конечно не важно. Нисколечко. И все же! Если какая-то шлюшка строит тебе глазки, чем некоторые из них только и занимаются, – с достоинством произнесла Бренда, – будет только справедливо, если ты поставишь меня в известность. В конце концов, у меня есть право…

– О чем ты говоришь, дорогая? Еще одно право?

Бренда открыла рот и остановилась. С улицы снова донесся гудок. Он звал в ночь. Звал настойчиво и немного нетерпеливо.

Секунду-другую Бренда еще стояла и смотрела на мужа, облизывая губы кончиком языка. Лицо ее побледнело, хотя под глазами остались розовые пятна.

Она повернулась и выбежала из кабинета, хлопнув дверью. Он услышал ее быстрые, легкие шаги по дощатому полу, потом мягкие, едва слышные по застеленной ковровой дорожкой лестнице и снова по дереву уже внизу. Открылась и захлопнулась входная дверь.

Дрожь от удара прошла по всему маленькому дому. Секунд через двадцать на Колледж-авеню кто-то завел мотор и переключил передачу. Двигатель зарокотал, удаляясь, и вскоре умолк вдалеке.

В своей обычной неторопливой манере Марк Рутвен вышел из-за стола, посмотрел на наручные часы и выглянул в окно на задней стороне.

Ярдах в трехстах от дома, на фоне темнеющего неба вырисовывались густые кроны деревьев, под которыми перемигивались светлячки. Даже в разгар лета Куинс-колледж не выглядел обезлюдевшим. Между вязами и платанами тут и там виднелись тусклые огоньки. Но все же заведение это было небольшое, и когда студенты – а их здесь насчитывалось около пятисот – разъезжались, жизнь как будто замирала.

Старые, выработавшие свой ресурс часы на доме Основателя пробили десять. Марк снова посмотрел на свои наручные и прошелся взглядом по высоким, до потолка, книжным стеллажам и большому картотечному шкафу, где хранились все неопубликованные материалы для его биографии Уилки Коллинза.

Спустившись затем вниз, он подошел к телефону, стоящему в конце нижнего холла, и набрал номер коттеджа Роуз Лестрейндж на Харли-лейн.

Ответили уже после первого гудка.

– Да? – произнес чуть хрипловатый голос, придающий ласкающее звучание даже односложным словам.

Марк замешкался. Он вдруг увидел ее так отчетливо, словно она находилась здесь, в холле, и могла дотронуться до него. Увидел блестящие черные волосы, шелковистые и тяжелые, как руно. Увидел мягкий изгиб губ и тягучую, лукавую улыбку.

Вообще-то, делать здесь Роуз Лестрейндж было нечего. Ей нравилось мутить воду и тревожить воображение мужчин. Скрытность сочеталась в ней с безрассудством, а ее тяга к эпатажу граничила с безумием. Несомненно, это она устроила тот скандал в больничном изоляторе больше месяца назад, скандал, о котором говорили вполголоса и шептались за спинами и который был столь же чудовищен, сколь и неуместен в стенах Куинс-колледжа.

И все же… все же…

– Да? – прошептал настойчивый голос в телефонной трубке. – Это ты, дорогой? Я жду.

И в тот же миг в тишину холла ворвалась предупредительная трель дверного звонка.

– Да? – В третьей попытке голос Роуз прозвучал уже по-другому – отрывисто и резко. – Да? Кто говорит?

И снова зазвенел звонок. Держа трубку возле уха, Марк посмотрел через плечо. Свет горел в холле, в гостиной слева от холла и в столовой справа от него – игнорировать гостей было невозможно.

Он осторожно положил трубку, и телефон щелкнул, отрезав его от обольстительного голоса Роуз. Чары рассеялись.

Марк Рутвен набросил на плечи спортивный пиджак и пошел открывать дверь.

Глава вторая

– Добрый вечер, Кэролайн, – сказал он.

Кэролайн Кент, стоящая на ступеньку ниже на вымощенной камнями дорожке, смотрела на него немного настороженно.

Кэролайн была девушкой что называется «благоразумной» и, как неоднократно жаловался ее жених, воспринимала каждое высказывание настолько буквально, что хоть криком кричи. Причем дело было вовсе не в недостатке ума. Будучи дочерью доктора Сэмюэла Кента, заведующего отделением истории, она в силу необходимости годами заботилась о непрактичном отце и еще более непрактичной матери.

Ближе к тридцати, высокая, с хорошей фигурой, Кэролайн была весьма привлекательной, хотя никто не назвал бы ее миловидной.

Ее карие глаза всегда смотрели честно, без утайки, а светлые волосы вились сами собой, естественным образом. На фоне своего непоседливого жениха Кэролайн порой казалась флегматичной и вялой, но ей нравилось уступать верховенство и подчиняться любой прихоти Тоби Сондерса.

Марк с опозданием включил лампу над крыльцом.

– Кэролайн! Что с тобой?

– Ничего! Совсем ничего! Вот только…

Кажущаяся бледной под искусственным светом, травянистая лужайка тянулась до невысокой живой изгороди, за которой Колледж-авеню поворачивала под арку больших деревьев. Там и стоял сейчас новый, 1948 года выпуска, «шевроле». Когда Кэролайн машинально оглянулась через плечо, Тоби возился с дверцей.

– Можешь ее не запирать, – крикнул Марк, который никогда не запирал свой «шевроле». Голос его прозвучал громче, чем хотелось бы. – Кэролайн! В чем дело? Заходи.

– По правде говоря, даже не знаю, стоит ли, – сказала Кэролайн. – Мы и не хотели тебя беспокоить, зная, как усердно ты работаешь над биографией. Но дело очень важное, и мой отец попросил Тоби встретиться с тобой.

– Твой отец?

– Да. А где Бренда?

– Бренда… Боюсь, она куда-то ушла.

– Ну, так даже лучше. То есть я не к тому, что так лучше, – поспешно добавила она. – Просто мы пришли именно к тебе.

По дорожке к ним уже спешил Тоби Сондерс – в желтовато-коричневом костюме с выбившимся из-под пиджака галстуком. Примерно одного возраста с Марком, Тоби тоже был историком и вместе с другими по заданию Пентагона готовил историю Второй мировой войны, рассчитывая закончить работу раньше коллег, корпящих над историей Первой мировой. Тоби шел, глядя под ноги, и Марк видел только его коротко постриженные русые волосы, но не лицо – тонкое, выразительное, с острыми чертами.

– Мы точно тебе не помешаем? – допытывалась Кэролайн.

– Не помешаете, я весь вечер ничего не делаю. Входите оба.

Марк закрыл входную дверь и повел пару в гостиную. За спиной у него тяжело дышал Тоби.

В гостиной, где вкус Бренды проявился в полной мере – кресла в белых чехлах, бледно-зеленые стены и темно-зеленый ковер, – уже были опущены жалюзи. Кэролайн, поколебавшись, села на диванчик у фасадного эркерного окна. Марк молча наблюдал за ее спутником. Невысокий, худощавый Тоби был, казалось, заряжен нервной энергией, которая только что не рассыпа́лась вокруг него искрами. Окинув комнату пытливым взглядом прищуренных голубых глаз, он остановился на Марке.

– Это держалось в тайне, – резко заговорил он, – потому что никто не понимает, что за всем этим кроется. Но вот уже больше недели в колледже творится черт знает что.

– Вот как?

– В то время, когда в городке нет ни одного студента, кто-то из нашей среды устраивает чисто студенческие шутки. Только это уже совсем не шутки, а похоже – я говорю похоже – на полноценные попытки убийства.

Кэролайн открыла рот, чтобы возразить. Она сидела, опираясь ладонями на диван. Свет лампы под пергаментным абажуром падал на ее лицо с напряженными карими глазами и короткие вьющиеся волосы.

– Попытка убийства? – воскликнул Марк. – А полиция этим уже занимается?

– Полиция? Здесь? Бога ради, приятель, о чем ты говоришь! Куинс-колледж скорее пригласил бы к себе бубонную чуму или «черную смерть».

– Так что случилось, Тоби? Садись и расскажи мне обо всем.

Тоби послушно опустился на диван рядом с Кэролайн. Он все еще не мог отдышаться. На низком кофейном столике перед ними стояла серебряная сигаретница. Марк открыл ее и пододвинул к гостям.

Кэролайн быстро и нетерпеливо покачала головой. Тоби даже не заметил этого.

– В год тысяча семьсот десятый от Рождества Христова… – начал он.

– Обязательно начинать из такого далека?

Тоби с вызовом вскинул голову.

– Помолчи, – рявкнул он и с той же легкостью, с которой прервал свое плавное повествование, вновь к нему вернулся. – В год тысяча семьсот десятый от Рождества Христова, когда штат Вирджиния был колонией Ее Величества Виргинией, некто Септимус Хьюит основал академию для мальчиков, выбрав для нее место неподалеку от Белхейвена, известного ныне как Александрия. Поселение было небольшое, и никто не думал, что школу Септимуса Хьюита ждет хорошее будущее. Но плантаторы присылали сюда своих сыновей, и заведение процветало.

Через двадцать лет оно перестало быть школой для мальчиков. В Куинс-колледже получали образование – или, по крайней мере, пребывали в его стенах – молодые джентльмены со всей Виргинии. Прошло время, и Септимус Хьюит умер. В центре того, что никогда не называлось кампусом, а всегда именовалось Лужайкой, установили его статую – длинный завитой парик, камзол и все прочее. Запомни. Статуя – это важно.

Здесь Тоби остановился и, смягчив сарказм, обратился к Марку:

– Если я расскажу тебе эту историю так, будто ты ни черта не знаешь о заведении, в котором преподаешь, ты согласишься, что у меня есть на то веская причина?

– Конечно.

– Но может, мне и не следует ее рассказывать. Как-никак я здесь чужак, причем не в одном только смысле. Может быть, Кэролайн?..

Кэролайн протянула руку и коснулась его ладони:

– Нет, Тоби. Ты. Всегда только ты.

При всей кажущейся невозмутимости и флегматичности Кэролайн могла испытывать не менее сильные чувства, чем Тоби. Он посмотрел на нее, она на него – и оба смутились. В следующий момент Тоби уже уселся на конька вдохновения.

– Прямой потомок Септимуса Хьюита исполняет сейчас обязанности магистра Куинс-колледжа. Никогда не называйте его президентом, будьте добры, только магистр. Но давайте забудем, насколько это возможно, о прошлом. Давайте обратимся к персонажу, известному как Джордж. – Он повернулся к Кэролайн. – Ты знаешь Джорджа?

– Тоби! Я прожила здесь всю свою жизнь! Как я могу не знать Джорджа?

Тоби хлопнул себя ладонью по лбу.

– Если ты не перестанешь понимать все так буквально, мой ангел…

Даже в ситуации столь волнительной для нее Кэролайн успела чуть улыбнуться Марку, как бы говоря: «Не обращайте на него внимания, он это не всерьез». И Тоби, как обычно, мгновенно преисполнился раскаянием. Любовь между двумя этими эмоционально зажатыми людьми – Тоби, какие бы смелые идеи ни высказывал в речах, оставался во многих отношениях пуританином – была столь крепкой и искренней, что Марк Рутвен ощутил укол зависти и едва не отвернулся.

– Персонаж, известный как Джордж, – продолжал Тоби, – это воплощение заведенного порядка. Ему за семьдесят. Во время летних каникул он каждый вечер перед наступлением темноты совершает обход территории, проверяет здания и, убедившись, что все в порядке, закрывает их на ночь. Из этого обхода, однако, исключены три объекта: библиотека, Дом науки и лазарет. Библиотека и Дом науки – их окна выходят на Лужайку – закрываются намного позднее. Лазарет, расположенный на некотором удалении от центра, летом закрыт. Но забудьте о лазарете; я вспомнил о нем только в связи с кое-чем другим.

Тоби на секунду нахмурился.

– Ну да ладно! Первый инцидент – я буду называть это так – случился в пятницу вечером, девятого июля. Джордж почти закончил обход. Последним зданием, которое он осматривал, был спортивный зал. Внутри было тихо. После наступления темноты залом никто не пользуется, потому что летом там отключают электричество. Но какой-то свет снаружи проникал через люк, и Джордж различал очертания предметов. Большая часть спортивного оборудования – маты, параллельные брусья, опорный конь – была задвинута под опоясывающую спортзал галерею. Но на западной стене он увидел нанесенное светящейся краской грубое изображение статуи Септимуса Хьюита.

Чего бы ни ожидал Марк, он ожидал не этого.

– Изображение чего?

– Статуи Основателя, – бросил в ответ Тоби. – И при этом – запомни! – никаких надписей, ничего подобного. Только общий контур статуи почти без деталей, около трех футов высотой, выполненный тонкой кисточкой. Старик испытал шок. Сегодня вечером отец Кэролайн спрашивал, что именно так сильно на него подействовало. Джордж мялся, упирался, но все же рассказал. По его словам, в тот момент у него появилось странное ощущение, а потом в углу зала кто-то рассмеялся.

Кэролайн отвернулась. Тоби замер. Марк отогнал подброшенные воображением картины.

– И что же Джордж?

– О, Джордж – человек сознательный. Стер, как смог, рисунок тряпкой, а на следующее утро сообщил о случившемся в администрацию. Они решили, что он был пьян или ему приснилось. Возможно, Джордж тоже так подумал.

– Почему?

– Потому что, когда он вернулся в спортивный зал в субботу вечером, от светящейся краски не осталось и следа. Ни в зале, ни в бассейне в подвале – нигде никого не было. В воскресенье вечером все здания закрыты. У Джорджа в этот день выходной. В понедельник вечером, двенадцатого июля, он уже чувствовал себя лучше – пока не пошел в спортзал. Рисунок, изображение статуи Основателя, появился снова, только на этот раз на полу у южной стены, под галереей. Джордж растерялся. Единственное, что пришло ему в голову, – это попробовать снова оттереть рисунок тряпкой. Он подбежал к нему, опустился на колени… Кто-то ждал его там, на галерее, в восемнадцати футах над головой Джорджа. И этот кто-то перегнулся через перила и сбросил тяжелую железную пластину, срезанную с противовеса тренажерного аппарата. Груз упал как отвес и расколол пол в восемнадцати дюймах от головы Джорджа.

Тоби замолчал и, не сводя глаз с Марка, протянул руку и сжал ладонь Кэролайн.

– Нет, Джордж никого не увидел и не услышал. Его оглушило, он потерял сознание, а когда пришел в себя, едва смог выбраться из спортивного зала. Во вторник утром рисунок статуи Основателя все еще оставался на месте, и рядом лежала тяжеленная гиря. В спортивный зал Джордж уже не вернулся и обо всем рассказал дома. Жена уложила его в постель и вызвала врача. Во вторник вечером, чтобы все это не вышло за пределы семьи, за дело взялся внук Джорджа. Губерту шестнадцать лет, парнишка смышленый. Он не только осмотрел спортивный зал, но и оставался там, когда у него была такая возможность, до вечера. И вот теперь я могу ввести вас в курс последних событий.

Давайте посмотрим – да! Сегодня суббота. Несколько дней, ближе к вечеру, Губерт обходил спортивный зал снаружи, но никого не видел и ничего не слышал. А тут вдруг услышал какой-то звук внутри и догадался, что это. Губерт обогнул зал с северной стороны, вошел и сразу же побежал вниз по лестнице, к плавательному бассейну в подвале. Оказалось, что насчет звука он не ошибся: бассейн, который летом должен быть пустым, был полон. Причем наполнили его только что – вода еще не успокоилась. Билли Коул, главный смотритель, говорит, что открыть воду дело простое, если знаешь, что к чему. Окна в подвале почти на уровне земли, вокруг деревья, так что там всегда сумрак. В той части, где доска для ныряния, глубина около десяти футов. Губерт увидел, что вода вливается там, подбежал и наклонился, чтобы рассмотреть получше. И тут кто-то, кого он не увидел, толкнул его в спину. А парень и плавать-то не умеет.

Тоби снова сделал паузу.

Все чувства Тоби – ненависть, негодование – отразились на его строгом лице и в беззвучном движении губ. Открытая сигаретница, серебряная настольная зажигалка, серебряная пепельница – все эти вещи гипнотически поблескивали на кофейном столике.

– Марк, – сказал он вдруг, – я никогда не видел, чтобы ты так плохо выглядел.

– По правде говоря, я сам не помню, чтобы мне было так тошно. Так ты хочешь сказать, что паренек утонул? Что он был один? Что помочь было некому?

– Нет! – сердито бросил Тоби и тут же взял себя в руки. – По счастливой случайности или, может быть, по милости Божьей, по Тропинке привидений проходил тот самый Билли Коул, главный смотритель. Услышав крики и плеск воды, Билли выбил стекло в окне и пролез внутрь. Губерт уже пошел ко дну, когда Билли нырнул за ним. Вытащил, сделал искусственное дыхание – в общем, спас. Еще бы немного и…

– Ты сказал, это случилось сегодня? С ним все в порядке?

– Настолько, насколько вообще возможно быть в порядке после такого потрясения.

– Я, кажется, знаю парнишку Джонсона… то есть Губерта. Парень получил стипендию колледжа в шестнадцать лет. Кто бы мог подумать, что он не умеет плавать.

– Вот никто и не думал, – сказал Тоби. – Считается ведь, что плавать умеют все, да? Это наш славный американский девиз. Губерт стыдился и поэтому никому не говорил. А теперь у нас завелся такой вот веселый шутник, устраивающий фокусы в спортивном зале.

– Ради всего святого, Тоби, – воскликнула Кэролайн, – неужели нужно так много об этом говорить?

– Да, нужно! В этом-то все и дело. – Тоби снова повернулся к Марку. – После случая с Джорджем об этом шептались по всему Куинсхейвену. Теперь просто шептаться уже недостаточно – с этим нужно что-то делать. Декан и магистр – оба в отпуске. В любом другом заведении у них были бы помощники, чтобы разобраться с таким происшествием. Но здесь? О нет! Разобраться поручено отцу Кэролайн.

Тут Тоби постучал костяшками пальцев по кофейному столику.

– Имей в виду, доктор Кент – хороший человек. Он историк. Но у него одно мнение об этом деле, а у меня другое. Поэтому мы договорились, что судьей будешь ты.

– Я польщен, – ничуть не покривив душой, сказал Марк. – И конечно, я к вашим услугам, если вы считаете, что я могу чем-то помочь.

– Можешь. На этот счет не беспокойся. Просто послушай, как я все это себе представляю.

– Говори.

– Сначала может показаться, что какой-нибудь уважаемый человек в колледже или в Куинсхейвене – сумасшедший убийца, уже совершивший два покушения и едва не преуспевший в них. Так?

– На первый взгляд – да.

– Хорошо! В таком случае рисунок статуи Основателя не имеет никакого значения. Он использовался только как приманка. Маньяк сначала нарисовал статую на западной стене и напугал Джорджа, рассмеявшись, как привидение. Потом он подождал пару дней и нарисовал статую на полу, под галереей, предположив, что, когда Джордж снова попытается оттереть рисунок, его голова будет прекрасной мишенью на фоне светящейся краски. То же самое мы видим и в случае с Губертом – еще одна ловушка. Маньяк заполнил бассейн и, скорее всего, собирался еще раз изобразить статую, чтобы заманить парнишку к краю бассейна. Но Губерт услышал шум воды и сам подошел к краю. Маньяк воспользовался ситуацией и столкнул его с целью утопить. Я правильно все изложил?

– Да, – согласился Марк. – Думаю, все правильно.

Тоби Сондерс поднялся с диванчика.

– Так и есть! – Он кивнул. – А теперь послушайте, что я скажу. Я этому не верю. Я не верю, что шутник намеревался кого-либо убить.

Кэролайн подняла голову и в полном изумлении уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Тоби! Ты серьезно? Отец говорит…

– Я знаю, что он говорит. Но ты не слышала, что я говорю, в этом-то все и дело.

Тоби пристально посмотрел на Марка:

– Если шутник хотел убить такого безобидного старика, как Джордж, почему он этого не сделал? У него тяжелая гиря, внизу отличная мишень, и все же он промахнулся. – Тоби широко развел руки. – Почти на полтора фута. То же самое можно сказать и о Губерте. Я согласен, что шутник воспользовался случайно выпавшим шансом и столкнул парня в воду. Но хотел ли он его убить? Нет! И я дал вам подсказку. Кто знал, что Губерт не умеет плавать? Его родители, может быть, бабушка и дедушка, больше никто. Мы все считаем, что любой здоровый шестнадцатилетний паренек умеет плавать как рыба. Так или нет?

– Наверное, так, – сказал Марк.

– Шутник может быть маньяком, я так думаю. Вероятно, он хотел до чертиков напугать Джорджа и Губерта; думаю, ему это удалось. Вот и все.

Кэролайн тоже вскочила с дивана:

– Если это так, Тоби, то не думаешь ли ты, что этот кто-то ничем не лучше сумасшедшего убийцы?

– Может быть, и думаю.

– А если он не хотел ни убивать, ни даже ранить, то для чего, скажи на милость, он все это делал?

– То-то и оно, – честно ответил Тоби. – Я не знаю.

– Это даже не смешно.

– Да, признаю. В любом случае эта игра в убийство пугает меня не меньше, чем настоящее убийство, о чем ты, собственно, и пытаешься сказать. Даже у тронувшегося рассудком шутника есть какая-то причина все это делать. Кто-то по какой-то причине рисует статую Основателя. Кто-то, тоже по какой-то причине, устраивает рискованные розыгрыши на грани убийства. Но кто? И почему?

Все трое настолько увлеклись, что не услышали, как входная дверь, которую обычно оставляли незапертой, тихонько открылась. И так же тихо закрылась. Зато они услышали звук быстрых, решительных шагов из прихожей в гостиную. Марк обернулся. В дверном проеме, высоко подняв голову, стояла Бренда.

Глава третья

Значит, она не уехала с Фрэнком Чедвиком?

Левая рука Марка выдвинулась из рукава пиджака; краем глаза он поискал наручные часы. Они показывали двадцать пять минут одиннадцатого.

В машине молодого мистера Чедвика им пришлось бы проехать через Куинсхейвен и Александрию, переехать через мост и влиться в вашингтонский трафик. Бренда не смогла бы даже добраться до квартиры Фрэнка, не говоря уже о том, чтобы успеть туда и обратно. И все же, где бы она ни была, она сильно отличалась от той Бренды, которая выбежала из дома и хлопнула дверью.

Сейчас Бренда стояла, подняв голову, вся сияющая, уверенная в себе и в упор не замечающая Марка.

В белом платье без рукавов со слегка расклешенной юбкой – по моде 48-го года – и алым пояском на талии она, казалось, светилась.

– Вам двоим – привет! – обратилась она к Кэролайн и Тоби.

– Мы и не слышали, как ты подъехала, – в замешательстве сказала Кэролайн.

– О, я не брала машину. Она в гараже. Я была в Куинсхейвене и вернулась пешком. Какой прекрасный вечер!

Достав из красной сумочки красную пачку сигарет, Бренда поставила сумочку на стул у арки, ведущей в холл.

– Должна тебе сказать. – Она повернулась к Тоби. – Я и не подозревала, что в доме кто-то есть, – она кивнула в сторону опущенных жалюзи, – пока не подошла ближе. Думала, что та машина в начале дорожки – наша. Но знаешь, Тоби, дорогой, окна открыты, а ты так кричал.

– Так ты все слышала? – нахмурился Тоби. – И что именно?

– О, довольно много.

– Лучше бы не слышала, – с несчастным видом сказала Кэролайн.

– Почему бы и нет, моя дорогая? Я не услышала ничего такого, о чем бы не знала из местных сплетен.

Если Тоби не заметил ничего странного в ее поведении, то Кэролайн бросила на нее быстрый взгляд.

Бренда пронеслась через комнату, по-прежнему игнорируя Марка. Она села в мягкое кресло под лампой, откинулась на спинку и положила ногу на ногу.

– Интересные дела творятся в спортзале, правда?

– Интересные? – воскликнула Кэролайн.

– А разве нет? – Бренда весело рассмеялась. – Надеюсь, Марк поможет. В академических вопросах он очень хорош. Может рассказать вам, какую песню пели сирены, почему Шекспир написал то, что написал, и каков сюжет революционного романа с загадкой запертой комнаты, который Уилки Коллинз собирался написать в тысяча восемьсот шестьдесят девятом году. Но в практических делах – боже мой, он такой же, как ты, Тоби.

– Как я?

– Да, разве ты не знал? Ты просто ничего и никого не замечаешь, ведь так?

– Ты, возможно, удивишься, – сказал Тоби, – если узнаешь, что очень даже замечаю. Смотри, Марк! Я прав насчет этого дела. Клянусь, я прав.

– Подождите! – сказал Марк.

Его густой голос, который он редко повышал, разнесся по комнате.

– Может быть, ты и прав, Тоби; я не говорю, что это не так. Но ты неправильно подходишь к проблеме!

– Как это?

– Ну, например. Мы очень мало знаем о Джонсонах – Джордже или Губерте.

Тони скривил губы:

– То есть мы не даем себе труда лучше узнать тех, кто в социальном плане стоит ступенькой ниже? Я знаю о них немало.

– Есть ли кто-то, кто ненавидит Джорджа и Губерта? Или хочет их убить?

– Всю семью? – недоверчиво спросил Тоби. – В любом случае ответ – нет.

– Значит, злой умысел шутника был направлен не на них. Мы не можем искать здесь мотив. Шутник как будто намеренно привлекал внимание к спортзалу, заставляя нас думать о нем.

– Вот это и ставит меня в тупик. – Тоби потер щеку. – Шутник, его злоба. Либо злоба, либо неразвитый детский ум, неспособный осознать, что он творит.

– Почему ты все время говоришь «он»? – удивленно спросила Бренда своим чистым, мягким, как шелк, голосом. – Разве это не могла быть женщина?

Кэролайн обернулась, и краска схлынула с ее лица. А вот на Тоби ее слова произвели иной эффект.

– Господи, – глядя прямо перед собой, прошептал он после секундного молчания. – Господи, какой же я тупой!

– Подожди! – внезапно сказал Марк, но Тоби не стал ждать.

– Все было здесь, – прорычал он, стуча костяшками пальцев по лбу, – но я был слишком туп, чтобы понять это. Я даже думал о лазарете, но не связывал его со спортзалом. Конечно! Есть только один человек. Роуз Лестрейндж.

Марк предвидел это, но предупредить не смог. По комнате пронеслось волнение, столь же ощутимое, как если бы в гостиную вошла сама Роуз Лестрейндж.

– Как интересно! – пробормотала Бренда.

– Но это же абсурд, – сказала Кэролайн. – Женщина? – добавила она в ужасе. – В мужском спортзале? И смеется?

– Да, смеется, – хмуро сказал Тоби.

– Но этого не может быть…

– Ангел мой, ты так наивна. Да, это как раз то, что и сделала бы наша Роуз, и ей бы это понравилось. Такое у нее чувство юмора. Как я сказал? «Либо злоба, либо неразвитый детский ум, неспособный осознать, что он творит». Не хочу показаться невежливым, но у нее есть и то и другое.

– Тоби, – почти прорычал Марк, – ты выслушаешь меня?

– Да, Тоби, – вставила Бренда, откинув голову. – Пожалуйста, выслушай Марка!

– У меня к тебе только один вопрос, – сказал Марк. – Зачем все это нужно Роуз Лестрейндж?

– Тогда я задам тебе другой, – ответил Тоби. – Объясни, что произошло в лазарете месяц или около того назад. Это несложно.

– А что произошло в лазарете? – вмешалась Кэролайн.

– Наша Роуз развлекалась там с молодым человеком и даже не отрицала этого. Она только смеялась и говорила, что никто ничего не может доказать. Перестань краснеть, ангел мой, и не делай такое каменное лицо! Бренда, я к тебе обращаюсь.

– Да? – ответила Бренда ясным голосом.

– Ты когда-нибудь слышала, как Роуз Лестрейндж говорит на свою любимую тему?

– Нет, не думаю.

– До того как люди перестали приглашать ее в гости, она отпускала такие перлы, что краснели бы даже матросы и грузчики. Помню один такой. Она хотела бы, чтобы с ней занимались любовью на фоне – цитирую – чего-нибудь странного и необычного.

– Полагаю, – кивнула Бренда, – некоторым мужчинам это понравится.

– Так или иначе, это наша Роуз. Заметьте, мне все равно, сколько у нее кавалеров. Но когда эта злоба выплескивается в спортзале…

– Вот именно, – перебил его Марк. – И именно здесь твоя версия рушится окончательно.

– С какой стати? Почему она рушится?

– Мы можем хотя бы понять, что произошло в лазарете. – Краем глаза Марк заметил лицо Бренды, но не остановился. – Мы не можем понять другое. Зачем ей рисовать статую Основателя или устраивать покушения – действительные или постановочные – на жизнь Джорджа и Губерта Джонсонов?

– Не знаю. Я признаю это. Тем не менее, когда она заводит разговор на свою любимую тему…

– Ее любимая тема здесь ни при чем. Ты же не считаешь, что она в три раза безумнее Мартовского зайца?

– Как странно, – Бренда обратилась к потолку, – что защищать ее должен именно Марк.

– Я не защищаю ее, черт возьми! Я…

– Пожалуйста! – вскричала Кэролайн.

Эмоциональная атмосфера раскалилась настолько, что даже воздух зашипел, когда Кэролайн попыталась немного ее охладить.

Сама Кэролайн уже пришла в себя, хотя стояла у дивана с порозовевшим лицом. Меньше других спор отразился на Бренде, которая наблюдала за остальными словно со стороны. Но и она вертела в руке нераспечатанную пачку сигарет.

– Извините, – сказала Кэролайн, – но в последнее время моя мама, миссис Уокер и все остальные только и говорят о Роуз Лестрейндж. Кто она? Откуда она взялась? Что она здесь делает? Вот о чем они постоянно спрашивают.

– Спокойно! – проворчал Тоби Сондерс.

– И еще о ее бунгало на Харли-лейн.

– В начале восемнадцатого века, девочка моя, этот переулок назывался Блю-Руин-лейн.

– Дорогой, сейчас он называется иначе. Все спрашивают, почему ей разрешили купить бунгало? Но ведь оно не находится на территории колледжа, как и старая таверна. И меня тошнит от этой истории с Роуз Лестрейндж! Я встречалась с ней всего один раз, и она мне не очень понравилась. Но я не думаю, что она такая уж плохая, как о ней говорят. Мой отец хорошо отзывался о ней, и доктор Хьюит тоже.

– Доктор Хьюит? – тут же вскинулся Тоби. – Доктор Арнольд Хьюит?

– Да, конечно. А кто же еще?

– Вот это да! – Тоби щелкнул пальцами. – Доктор Хьюит, магистр Куинс-колледжа, является прямым потомком Септимуса Хьюита. Не связаны ли с этим рисунки статуи Основателя? Не замешан ли во все это старик Арнольд Хьюит?

– Тоби, это же смешно.

– Да, я и сам понимаю. Ничего более неправдоподобного и придумать невозможно. И все равно это чертовски забавно.

– Нисколько не забавно! Пожалуйста, перестань! – снова попросила Кэролайн. – Мне трудно это объяснить, но вот что я имею в виду. Вы постоянно думаете о мисс Лестрейндж, и она повсюду вам мерещится. Вы даже не удивитесь, если она заглянет в окно или позвонит в дверь.

Тоби вздрогнул и выругался. Бренда выпрямилась.

Конечно, то, что они услышали, не было трелью дверного звонка. Это был пронзительный, повторяющийся звонок телефона в нижнем холле.

Тем не менее он поразил всех четверых. В течение, наверное, десяти секунд все молчали. Бренда Рутвен бросила пачку сигарет, поднялась и с небрежным видом направилась к арочному проему.

Но Марк опередил ее.

Бренда устремилась вперед, сделав два таких быстрых шага, что ее белая юбка взметнулась. Марк побежал.

Заслонив рукой телефон, стоящий на маленьком столике у подножия лестницы, он переместился за столик и развернулся, создав своего рода защитный барьер.

В любое другое время эта дикая возня показалась бы бессмысленной, даже смехотворной. Но, поднимая трубку, Марк вдруг понял, что это вовсе не нелепость.

Бренда остановилась у подножия лестницы, держась одной рукой за перила. Он увидел ее широко открытые, застывшие глаза под черными ресницами – все ее чувства были обнажены, как и ее руки. И в этот момент до него дошло, что он натворил.

За Брендой, за перилами и через проход в гостиную он увидел выглядывающего в холл Тоби и отвернувшуюся от него Кэролайн.

Последний гудок оборвался на середине звонка. Марк поднес трубку к уху и услышал мужской голос.

– Да, доктор Кент?

Кто-то с облегчением вздохнул. У Марка закружилась голова.

– Не могли бы они немедленно вернуться сюда? – спросил голос.

– Да, конечно, доктор Кент. – Марк очнулся. – Ничего же не случилось?

– По крайней мере, ничего еще более скверного, – ответил отец Кэролайн. – Но вот магистр спешно вернулся из отпуска. Он сейчас здесь, со мной. Я полагаю, мой дорогой Рутвен, в понедельник вы примете гостя?

Доктор Сэмюэл Трэверс Кент был англичанином, хотя и прожил в Америке тридцать лет. Даже его голос, который мог быть густым, вибрирующим или столь же неопределенным, как рассказы о его знаменитой рассеянности, должен был напомнить Марку о чем-то забытом, а теперь вдруг вернувшимся с шокирующей неожиданностью.

– Гость? – повторил Марк.

– Да, уважаемый гость. Гидеон Фелл.

– Гидеон Фелл? – воскликнул Тоби, поспешно выходя из-за кофейного столика.

– Спокойно, Тоби. – Марк накрыл телефон ладонью, а потом убрал ее. – Нет-нет. Доктор Фелл приехал в Америку не с детективной миссией. Он хочет увидеть те письма, которые мне посчастливилось обнаружить. Но я думаю, он займется этой историей, если доктор Хьюит этого захочет. Да, я скажу Кэролайн и Тоби. Спасибо. До свидания.

Он положил трубку.

Тоби стоял под аркой, рядом с ним была Кэролайн. Бренда не двигалась с места.

– Доктор Гидеон Фелл, – повторил Тоби. – Невозможные ситуации объясняются, и чудеса разоблачаются! Это он?

– Да.

– Я так и думал. Он будет в своей стихии, не так ли, если Роуз Лестрейндж не уймется и провернет еще какой-нибудь трюк в спортзале или лазарете? И на этот раз дверь и окна будут заперты изнутри?

– Послушай, – тихо сказал Марк. – Это нужно прекратить.

– Знаю. – Ответ прозвучал так же тихо. – И все-таки у меня есть предчувствие…

– Избавься от него! Это наша общая беда. Мы попусту рвем себе нервы.

Через холл, справа от Марка, раздался тихий щелчок расшатанной задвижки. Ручка передней двери медленно повернулась, и дверь открылась. Стройная женщина с черными блестящими волосами, уже ступившая одной ногой на порог, толкнула левой рукой дверь, а правой отвела в сторону сетчатый экран. Настороженное выражение лица изменилось в мгновение ока, когда она увидела в холле четырех человек. Без сколь-либо видимых усилий, но с плавной природной грацией она завершила шаг и теперь стояла на пороге обеими ногами.

– О, извините! – улыбнулась Роуз Лестрейндж. – Дверь была не заперта. Я надеюсь, вы не возражаете?

Глава четвертая

В стремительном потоке последующих событий Марк Рутвен так и не смог до конца разобраться в своих впечатлениях от этой встречи.

Он услышал, как за спиной у него Бренда прошептала что-то тоном человека, доведенного до последнего предела. При этом, когда она вышла вперед навстречу гостье, в ее манерах не было ни враждебности, ни радушия – лишь ни к чему не обязывающая вежливость.

– Добрый вечер, – сказала Бренда. – Вы ведь мисс Лестрейндж, не так ли?

– Да! – ответила гостья, приоткрывая дверь шире. – А вы миссис Рутвен?

Ни объяснений, ни дальнейших извинений не последовало. Роуз Лестрейндж была высокого роста и выглядела еще выше на каблуках. Гладкие черные волосы ложились на плечи. В глубине ее карих, цвета лесного ореха, глаз поблескивали зеленые искорки. Глаза эти могли быть и лукаво-озорными, и мечтательными, а когда останавливались на вас, то как будто намекали на таящиеся в них тайны.

Впрочем, Роуз Лестрейндж относилась к тем женщинам, у которых лицо запоминается меньше, чем фигура. Стройная, но с мягкими округлостями и бледно-белой, словно мерцающей кожей, она была сейчас в блекло-желтом хлопковом платье с глубоким V-образным вырезом, которое едва прикрывало колени. Во всех ее движениях ощущалась порочная грация; казалось, она не может остановиться, потому что должна постоянно привлекать к себе внимание.

Выражение ореховых, с зелеными блестками глаз изменилось, когда ее полные, не тронутые помадой губы дрогнули в адресованной Марку улыбке. Вместе с этой улыбкой изменилась и атмосфера в комнате.

– Какая досада! – сказала Бренда. – Я про дверной звонок, который не работает. Вы, должно быть, звонили.

– Боюсь, он действительно не работает, – улыбнулась Роуз и, отступив на полшага, нажала кнопку. Звонок молчал, хотя всего три четверти часа назад он был в полном порядке.

– В самом деле? – воскликнула Бренда. – Я и не знала. Надо будет починить. Проходите, пожалуйста. Кажется, вы уже знакомы с моим мужем?

– О да!

– А с мисс Кент? С доктором Сондерсом?

– Мисс Кент я видела однажды. А доктора Сондерса знаю чуть лучше.

Роуз Лестрейндж закрыла дверь, и теперь все оказались заперты в одном помещении с ней. Аромат ее духов, тонкий и ненавязчивый, мягко щекотал ноздри. Очевидно, она была из хорошей семьи, привыкла к лучшему и чувствовала себя совершенно непринужденно.

Эта непринужденная учтивость, похоже, передалась Кэролайн и Тоби. Те, кто не был знаком с его «официальным» лицом, тем, с которым он являлся в Пентагон, удивились бы его сдержанности.

– Нам с мисс Кент, к сожалению, нужно уходить, – сказал он, пропуская Кэролайн вперед и доставая из кармана ключи от машины. – Тем телефонным звонком, доктор Кент, кажется, нас просят вернуться? Да? Я так и думал.

– А, так это ваша машина у дома. Я не догадалась, – улыбнулась мисс Лестрейндж и повернулась к Бренде. – Видите ли, миссис Рутвен, я встретила вашего мужа сегодня утром…

– Да, я слышала.

– О, правда? Это была моя первая с ним встреча…

– Первая? Самая первая? – Осторожно! Осторожно!

– Да, самая первая, – заверила ее Роуз с горячностью и невинностью сладострастного ангела. – И он пообещал дать мне почитать «Армадейл».

– Так вы интересуетесь Уилки Коллинзом, мисс Лестрейндж?

– По правде говоря, не интересовалась, пока не послушала мистера Рутвена. Неудивительно, что он своими рассказами может увлечь любого.

– В таком случае, Марк, – Бренда повернулась к мужу, – тебе лучше сбегать наверх и принести книгу. Не хотелось бы задерживать мисс Лестрейндж.

– Мне очень неудобно. Час для визита, конечно же, совершенно неподходящий, хотя сама я всегда рада друзьям и порой забываю о времени. Вы же одолжите мне книгу, мистер Рутвен?

– Марк! Да что с тобой?

– Ничего, дорогая. Извини.

Поворачиваясь, Марк мельком увидел худое, невозмутимое лицо Тоби и почувствовал за внешней вежливостью его стальную твердость и решимость. Казалось, Тоби говорил: «Не волнуйся, старина. Я здесь управлюсь».

С нарочитой медлительностью Марк поднялся по лестнице. Войдя в кабинет, он метнулся к полкам и дважды прошел мимо, прежде чем заметил нужный корешок. Снизу доносились голоса, и в этот момент Марк с предельной ясностью осознавал, что он вовсе не тот невозмутимый, лишенный эмоций человек, каким всегда старался казаться.

Схватив книгу, он устремился к выходу, но вовремя опомнился, взял себя в руки и неспешно, с достоинством спустился по лестнице.

Голоса, как ему показалось, стали чуть более резкими.

– Большое спасибо, доктор Сондерс, – говорила Роуз, – и вам тоже, мисс Кент. Но, право же, подвозить меня вовсе не обязательно. Здесь не более трехсот ярдов, если идти напрямик. К тому же я хотела бы рассказать миссис Рутвен одну забавную историю.

– И все же вам лучше поехать с нами, – сказал Тоби, придерживая дверь. – У меня тоже есть для вас занятная история.

Тоби говорил вежливо, но было в его голосе что-то, что заставило Марка вмешаться, хотя каждая его клеточка настоятельно требовала изгнать эту женщину из дома.

– Вот, мисс Лестрейндж, пожалуйста. – Марк протянул ей книгу. – Это не лучший роман Коллинза, даже не третий или четвертый по значимости. Но возможно, он позабавит вас, если вам по вкусу замысловатые интриги.

– Именно такое мне по вкусу, – с загадочной улыбкой ответила Роуз. – А убийства тут есть? Мне будет страшно?

– Ага! – воскликнул Тоби. – Вот и повод поехать с нами! Моя история как раз об этом.

– О чем, доктор Сондерс?

– О страхе, – ответил Тоби и еще шире распахнул дверь. Кэролайн уже вышла и стояла на выложенной камнями дорожке. Роуз Лестрейндж, задержавшись в дверях, взглянула на Тоби.

– Дорогой доктор Сондерс, пожалуй, я все же приму ваше предложение. Уверена, миссис Рутвен меня простит. Кстати, мистер Рутвен, вы ведь ведете курс викторианского романа?

– Да, мисс Лестрейндж. Я говорил вам об этом сегодня утром.

– Я обожаю викторианцев, – воскликнула Роуз и, бросив взгляд через правое плечо, снова обратилась к Марку: – Такие ханжески строгие, нетерпимые в публичной жизни, вот и книги у них такие же, правда? Читать между строк – и первых, и вторые – истинное удовольствие. Спокойной ночи, миссис Рутвен. Спокойной ночи, мистер Рутвен. Большое спасибо за книгу.

Взгляд ее задумчиво-мечтательных глаз перебегал от Марка к Бренде без малейшего намека на насмешку. Прижав к груди старую книгу в некогда пурпурном, а теперь почти черном переплете, она повернулась и грациозно вышла в ночь. Наружная сетчатая дверь с легким стуком захлопнулась.

Все трое – Роуз, Кэролайн и Тоби – направились по дорожке к машине. Провожая их взглядом, Марк услышал звонкий смех Роуз. Когда все сели, Тоби сдал назад, к гаражу, развернулся и умчался, на прощанье взревев мотором.

Марк все еще смотрел вслед. Обсаженная могучими деревьями, Колледж-авеню тянулась, слегка изгибаясь, почти на полмили и заканчивалась у ворот и белых колонн дома ректора. Но так далеко Тоби ехать было не нужно. Уже через пятьдесят ярдов машина свернет направо, на Харли-лейн, которая когда-то называлась Блю-Руин-лейн и вела к главной дороге на Куинсхейвен.

Задние огни мигнули и пропали. Убедившись, что Бренда больше не стоит у него за спиной, Марк закрыл тяжелую входную дверь.

Бренда в гостиной закуривала сигарету и, когда он вошел, не заговорила и даже не взглянула на него. Она только ходила по комнате, поправляя чехлы на креслах, взбивая диванные подушки и наводя порядок там, где в этом не было нужды.

Напряженное, неестественное молчание затягивалось. Марк уже собирался пойти наверх, в кабинет, когда жена наконец заговорила.

– Так вот она какая, – сказала она как бы невзначай, поправляя абажур.

– Кто?

– Женщина, с которой у тебя роман. Роуз Лестрейндж.

– Разве я это сказал?

– Пожалуйста, не будь лицемером, Марк. Тебе это не к лицу.

«Боже, – подумал он, – сколько еще я смогу сдерживаться?»

– Тебе и не нужно было ничего говорить, – тем же холодным тоном продолжала Бренда. – Ты ведь нарочно вставил ее имя в разговор о той книге, как только узнал, что я уезжаю с Фрэнком.

– Кстати, о Фрэнке Чедвике…

– Не впутывай его. Фрэнк тут ни при чем.

– А по-моему, очень даже при чем. Ты вообще помнишь, что я на самом деле сказал?

Ни с того ни с сего толкнув абажур, Бренда резко повернулась к нему.

– Ты сказал, что устал от меня, – заговорила она, повысив голос. – Разве этого недостаточно? И если ты устал от меня, почему не сказал об этом раньше? Зачем нужно было связываться с этой потаскухой и унижать меня в моем же доме?

– Позволь мне напомнить, – Марк изо всех сил старался держать себя в руках, – что сказала ты. Ты сказала о своей большой любви к юному Чедвику. Ты заявила, что между нами все кончено и что мы не можем повернуть время вспять. Ты с самым мученическим видом утверждала, что я не имею права удерживать тебя против твоей воли.

– И ты решил, что я всерьез это говорила? – воскликнула Бренда.

Некоторое время – его хватило бы, чтобы досчитать до десяти, – Марк молча смотрел на нее, постепенно меняясь в лице.

– Хочешь сказать, – произнес он, – что ничего этого ты не имела в виду?

– Я…

– Ответь мне! Положи сигарету и ответь!

Бренда отпрянула, вытаращившись на него так, словно видела впервые в жизни. Они прожили в браке пять лет, и она думала, что знает каждое его настроение, но он никогда еще не обращался к ней подобным образом. Но уже в следующее мгновение шок от испуга сменился гневом.

– Хорошо! – бросила она, затушив сигарету о край пепельницы. Рассыпавшись искрами, окурок упал на ковер, где и остался, незаметно тлея. – Хорошо! Может быть, я и правда часто с ним встречалась. Может быть, я… я думала о романе с ним, потому что тебе на это было совершенно плевать!

– Ты действительно думала, что мне плевать?

– А разве нет?

– Нет! Ты и представить не можешь, до какой степени нет!

Бренда на мгновение как будто растерялась.

– Тогда… тогда почему ты не остановил меня?

– Ты думаешь, я стал бы соревноваться с необразованным балбесом, чьи интересы сводятся к деньгам и так называемой светской жизни?

– Фрэнк милый! – Заметив, как скривился его рот при звуке этого случайно вылетевшего слова, Бренда взъярилась еще сильнее. – Да, может быть, он и не разбирается в книгах. В этом его проблема, да? Если кто-то не очень умен, с твоей точки зрения, то вы, ты и твоя компания, считаете его недостойным даже вашего презрения. Разве нет?

– Если это Чедвик – да.

– И когда я думаю… – выпалила она. – Марк, ты знаешь, почему я вернулась сюда, хотя уже уехала с ним?

– Нет.

– Я пожалела, что сказала тебе то, что сказала. Подумай только! Мне было жаль, потому что я сказала это сгоряча. Моя глупая, идиотская совесть не давала мне покоя. У Фрэнка был важный звонок в десять, поэтому он остановил машину в Куинсхейвене и зашел в аптеку позвонить. А я выскользнула из машины и пешком вернулась сюда. Я думала, может быть, ты тоже сожалеешь о том, что сказал.

Бренда сглотнула, потом еще раз. Глаза ее наполнились слезами, но она моргнула, прогоняя их.

– И что? Разве ты о чем-то сожалел? О нет! Мало того что ты крутил роман с этой отвратительной потаскушкой, ты еще и хвалил ее, защищал ее прямо передо мной!

– Тебе, наверное, будет интересно узнать, Бренда, что я не «крутил роман» с ней и даже не думал об этом. То, что мисс Лестрейндж сказала сегодня, – чистая правда. Я встретил ее впервые сегодня утром, когда она остановила меня на Колледж-авеню, и до этого ни словом с ней не перебросился.

Бренда уставилась на него. Вскинула правую руку. Никогда еще она не казалась ему такой прекрасной и желанной. Благородство и доброта выплескивались из нее вместе с яростью, любовью, недоверием и чем-то еще, что он не мог определить.

– Ты смеешь говорить мне такое?

– Почему нет? Это правда.

– Не верю!

– Тогда верь, чему хочешь. Я просто хотел, чтобы ты отведала на вкус собственное лекарство.

По лицу Бренды разлилась мертвенная бледность.

– Ты смеешь такое мне говорить? Ты же побежал к телефону, когда он зазвонил, потому что подумал, что это она. Рванул, чтобы опередить меня, чтобы я не узнала?

– Ты так это поняла?

– А как еще это можно понять?

– Да. Я потерял голову. Чувствовал себя виноватым. Понимаешь, я пытался позвонить ей раньше.

– Так ты ей звонил? А еще говоришь мне…

– Я сказал, что пытался! Сразу после того, как ты ушла. Я собирался отнести ей книгу, которую она просила. Глупо, конечно. Хотел сделать это в отместку тебе. Но, судя по ее собственным словам, она ждала кого-то другого. А потом, прежде чем я успел что-либо объяснить, в дверь позвонили Тоби и Кэролайн.

– И это все? Как ты смеешь? Когда… когда…

Бренда задыхалась, слова рвались наружу, душили ее.

Так и не договорив, она выбежала из комнаты. Марк поспешил за ней.

Упавший окурок прожигал ковер, от которого поднимался едкий дымок.

У двери Бренда остановилась и, пораженная какой-то мыслью, резко обернулась.

– Так ты только пытался ей позвонить, да?

– Да!

– Она живет здесь меньше полугода. Ее нет в телефонной книге. Откуда ты знал ее номер?

– У коттеджа всегда был один и тот же номер – Куинсхейвен, тринадцать, ты знаешь это не хуже меня!

– Да? Да?!

Бренда распахнула входную дверь, локтем откинула наружную сетчатую и, вытянув руку, нащупала слева звонок. Долгая пронзительная трель пронеслась по дому, оборвалась и зазвучала снова оглушительным, дергающим за нервы дребезжаньем.

– Бренда! Прекрати!

Сетчатая дверь захлопнулась, за ней – входная. Лицо ее оставалось мертвенно-бледным, но теперь потускнели и глаза.

– Звонок работает, – тихо сказала Бренда. – Она даже не нажала как следует, всего лишь коснулась. Ни слова правды, солгала во всем. Как и ты. Знала, что меня нет дома, и пробралась сюда, чтобы переспать с тобой в нашем доме. Если ты не видел ее лица, то я видела. Боже, я могла бы убить ее, – закончила он шепотом.

– Бренда, хватит!

– Ты отрицаешь, что это так?

– Да! Все, что я сказал, – правда!

– Хорошо! Теперь, когда я знаю, что ты лжец, к тому же глупый и самоуверенный, что твоя цель – сделать мне как можно больнее, я приняла решение. Я ухожу из этого дома сегодня же. Соберу вещи, возьму машину и уеду к Джейн Гриффитс в Вашингтон. Завтра я извинюсь перед Фрэнком Чедвиком и сделаю все, что он попросит. И попробуй только остановить меня!

– Бренда, я был дураком. Меня тошнит от того, что я сделал…

– Значит, ты признаешь, что крутил с ней роман?

– Ничего подобного я не признаю! А ты, если хочешь быть еще большей дурой, вперед! Давай! Езжай, куда тебе заблагорассудится! Куда черти понесут!

– О… – прошептала Бренда.

Промчавшись мимо него, она пересекла холл и устремилась вверх по лестнице, застеленной темной ковровой дорожкой. Спотыкаясь, ослепленная слезами, она обернулась на полпути.

– Повеселись со своей потаскушкой, Марк. Отведи душу. И не думай, что меня это тронет. Нет, не тронет. Потому что мне плевать. Но по дороге в город я заеду и скажу ей все, что о ней думаю. А потом сама прекрасно проведу время с Фрэнком.

– Бренда!

Все еще оступаясь и всхлипывая, она добралась до верха. Каблуки простучали по дощатому полу. Дверь спальни над столовой с грохотом распахнулась.

В этом доме – одном из новых, построенных для преподавателей на Колледж-авеню, – стены были такие тонкие, что позволяли легко визуализировать все происходящее за ними. Вот что-то заскреблось и зашуршало на полке гардероба; тяжелый чемодан грохнулся – задрожало стекло; средний ящик туалетного столика издал свой особенный скрип при попытке его выдвинуть.

Марк Рутвен, только что рассказавший жене всю правду о Роуз Лестрейндж, решительно пересек холл, чтобы подняться наверх и положить конец этой нелепице. Но ревность подняла голову, кусала и жгла, и справиться с ней он, как ни старался, не мог. Та комната наверху, где Бренда металась между гардеробом и туалетным столиком, хранила воспоминания, слишком личные, слишком хорошо знакомые.

Он остановился у подножия лестницы. Развернулся, шагнул обратно в гостиную; ярость закипала, застилая разум. Окурок на полу давно потух, оставив пепел на черном опаленном пятне ковра.

И все же образ, на мгновение возникший перед ним, был не Брендой с ее густыми каштановыми волосами и прекрасным лицом. Эта женщина, скорее всего, и была виновницей всех бед – от поломанных браков до безумного происшествия в спортзале. И у этой женщины была коварная улыбка и порочная грация Роуз Лестрейндж.

Глава пятая

Марк так и не понял, когда и как начался этот сон.

Часы на доме Основателя мерно отбивали время в прохладном ночном воздухе. Рассвет – если это можно назвать рассветом в мире тумана и обильной росы – забрезжил дрожащей серой кромкой.

В половине пятого утра где-то далеко прокукарекал петух: три хриплых крика и долгий затихающий клекот. Призрачный жутковатый звук, принадлежащий скорее ночи, чем дню, повис ненадолго в воздухе и растворился в нем.

Полчаса спустя в отдалении с рокотом проехал грузовик, потом еще один. Но продолжения, как это бывает в будние дни, не последовало. Небо посветлело, хотя и казалось все таким же хмурым за тонкой пеленой тумана.

В половине шестого Марк Рутвен еще спал в глухой тишине воскресного утра. В какой-то момент – должно быть, намного позже – ему приснился сон. Находясь на грани пробуждения, он смутно сознавал происходящее, поскольку просочившийся туман смешал два эти состояния – сон и явь.

Во сне Марк увидел Колледж-авеню. В пятидесяти ярдах от его дома под прямым углом от нее ответвлялась Харли-лейн, которую он тоже видел и которая, протянувшись на триста ярдов, соединялась с главной дорогой на Куинсхейвен.

На Харли-лейн, обсаженной с обеих сторон деревьями, стояло всего два дома – неподалеку один от другого и почти напротив. Первый, по правой стороне, начинал свою историю в XVIII веке как таверна, а в недавние времена принадлежал доктору Дэниелу Уокеру, возглавлявшему отделение английской литературы и умершему меньше года назад. Его молодая вдова все еще жила там.

Второй дом, поменьше, на левой стороне, стоял на некотором удалении от дороги. Называли его по-разному: «бунгало», «Красный коттедж» или «Куинсхейвен, 13» – по номеру телефона. В этом доме жила Роуз Лестрейндж. К двери вела песчаная дорожка, освещаемая одиноким фонарем. Густые деревья укрывали ее тенями, и туман стелился у окон.

Затем сон изменился. Марк увидел Бренду – она стояла на лестнице в их доме и смотрела на него сверху вниз.

– По дороге в город, – беззвучно говорила Бренда, – я загляну к ней и скажу все, что о ней думаю. По дороге в город…

И вот здесь сон превращался в кошмар.

В этом видении, наполненном беззвучными звуками, Бренда шла по песчаной дорожке к Красному коттеджу. Вдруг что-то схватило ее, и тут же зазвонил то ли телефон, то ли дверной звонок. Бренда закричала.

Схватившее Бренду нечто оказалось Роуз Лестрейндж или кем-то похожим. В темноте слышались звуки борьбы и ударов.

– Стоп! Стоп!

Разбуженный воображаемым голосом, Марк Рутвен сел; сон не отпускал, цепляясь обрывками видений.

Он обнаружил, что сидит, полностью одетый и даже в ботинках, на кровати в их с Брендой спальне. В тусклом свете комната казалось белой; было жутко холодно.

Марк с усилием открыл глаза, потряс головой и посмотрел на вторую кровать. Постель не расстилали. Бренда не ложилась.

А внизу – не во сне, а наяву – звонил телефон.

Сердце бешено колотилось. Марк попытался разглядеть время на дорожных часах, стоящих на столике между кроватями. Размытые стрелки показывали около половины седьмого.

На самом деле было не холодно, его просто била нервная дрожь.

Спотыкаясь, путаясь в паутине сна, Марк спустился вниз.

– Да? – хрипло произнес он в трубку после того, как прочистил горло.

Мужской голос, незнакомый, приглушенный, словно говоривший прикрывал чем-то рот, четко произнес:

– Вы опоздали. Она это сделала.

– Что? Что вы сказали?

– Лучше отправляйтесь в бунгало. Но вы опоздали. Это случилось.

– Что случилось? Кто вы?

Тихий щелчок. Связь оборвалась.

Марк Рутвен опустил трубку, подержал ее секунду-другую и бросил на рычаг.

Через мгновение он уже вышел из дома, аккуратно закрыл за собой дверь и по выложенной камнями дорожке поспешил к Колледж-авеню. На асфальте он прибавил шагу, а к повороту на Харли-лейн уже бежал, словно за ним гнался дьявол.

Влажный и липкий туман обволакивал лицо, забирался в нос и рот. В переулке серые клочья сгущались. Марк уже миновал дом покойного доктора Уокера – вытянутый в длину, низкий, из темного кирпича, – когда наконец опомнился и остановился.

Он ведет себя как дурак. С Брендой ничего не случилось.

Да, она уехала прошлой ночью. Бросила чемодан в машину и умчалась, не попрощавшись. Но ее угрозы устроить скандал Роуз Лестрейндж – чепуха, вздор. Даже если она и вправду намеревалась…

Остальное было сном. Да, до жути реалистичным, но только сном.

И тут Марк заметил что-то впереди. Он рванул вперед, пробежал ярдов двенадцать, свернул налево, снова остановился и посмотрел влево.

Передняя дверь коттеджа Роуз Лестрейндж была широко распахнута. Сквозь разрывы в тумане мерцал тусклый свет.

Лучше отправляйтесь в бунгало. Но вы опоздали. Это случилось.

Тот голос в трубке был реальным.

До этого момента Марк как будто существовал в мире без живых людей. Теперь, в колышущейся белой пелене, он услышал приближающиеся шаги по асфальту.

Он не мог определить направление, но слышал голоса – их было по меньшей мере два. Затем ярдах в семи-восьми от него, с той же стороны, откуда пришел он сам, появились и обрели форму двое мужчин. Один был чуть выше среднего роста, с густым голосом; другой – невысокий, жилистый, со светлыми, коротко постриженными волосами.

Увидев Марка, доктор Сэмюэл Трэверс Кент и Тоби Сондерс остановились как вкопанные. Доктор Кент не выказал удивления – он никогда ничему не удивлялся. А вот Тоби, выглядевший так, словно спал еще меньше, чем Марк, проявил куда больше эмоций. На его застывшем лице промелькнуло выражение, прочитать которое полностью Марк не сумел, но, помимо прочего, оно могло означать следующее: Я так и знал!

Доктор Кент шагнул вперед. Тоби сорвался с места.

– Марк! Что ты здесь делаешь?

– Там что-то не так. – Марк кивнул в сторону Красного коттеджа. – Передняя дверь открыта. А еще несколько минут назад какой-то анонимный шутник позвонил мне и сказал, что в бунгало что-то случилось. Намекая на убийство.

– Анонимный шутник? Убийство… – Голос у Тоби сорвался. – Ты хочешь сказать, Роуз Лестрейндж действительно кого-то убила?

– Нет! – Марк тут же взял себя в руки. Треклятый сон нахлынул снова: Роуз бросается на Бренду и старается задушить ее, но самое ужасное и нелепое, что во сне на Роуз спортивный костюм – шорты и блуза.

Машины поблизости не было, а значит, Бренда не пострадала; разве что кто-то уехал на машине.

– Кто звонил? – спросил Тоби. – Ты узнал голос?

– Нет. Голос был как бы приглушен.

– Мужчина или женщина?

– Определенно мужчина. Низкий тембр не спутаешь. Думаю, нам стоит проверить дом.

– Одну минуту! – вмешался доктор Кент. Самой примечательной его чертой был веселый блеск в глазах, не исчезавший, даже когда он погружался в абстрактные размышления. Но сейчас он был непривычно серьезен и даже, пожалуй, слегка шокирован. Хотя ему было под пятьдесят, морщины почти не тронули широкое лицо, а вот густые волосы отливали стальным блеском.

– Одну минуту, пожалуйста! – повторил он мягким тоном, напоминая, что нельзя вот так запросто врываться в чужой дом. В другое время Марк бы с ним согласился. Но не сейчас.

– Думаю, мы можем это сделать, – ответил Марк, решительно направляясь по песчаной дорожке к Красному коттеджу.

– Я с тобой, – поддержал коллегу Тоби.

– Что именно сказали по телефону? – спросил доктор Кент, оставшийся у них за спиной.

– Сначала он сказал: «Вы опоздали. Она это сделала». Потом добавил: «Лучше отправляйтесь в бунгало. Но вы опоздали. Это случилось».

Тоби выругался. Из сумрака навстречу им выплыли очертания бунгало, окруженного с трех сторон высокими деревьями с густыми кронами.

Это был небольшой, крытый дранкой каркасный дом, возрастом старше даже того кирпичного, что служил когда-то таверной. Доски, испытанные временем, солнцем и непогодой, давно выцвели и приобрели нелепый розовый оттенок.

Спереди было четыре окна – по два с каждой стороны от двери. В глубине узкого холла горела тусклая лампа.

Два окна справа были плотно занавешены, и шторы пропускали лишь слабый намек на свет. Остальная часть коттеджа таилась в темноте, как в кошмаре Марка.

– В последний раз я был внутри, когда домом владели Пембертоны. – Он кивком указал на окна справа. – Но если она не переделала все полностью, то вот это спальня.

– Подождите! – воззвал доктор Кент, но его никто не слушал.

Продравшись через кусты, Марк протиснулся мимо обоих окон. Они были небольшие, и отливы находились на уровне пояса. Однако установленные, по-видимому, недавно современные подъемные окна оказались запертыми изнутри. Открыть их снаружи не представлялось возможным, как и разглядеть что-то за плотными шторами.

Следуя за Марком, Тоби Сондерс постучал по стеклу костяшками пальцев и позвал хозяйку по имени. Ответом ему была тишина, густо напитанная запахом мокрой травы и листьев.

– Возможно, дама просто рано поднялась, – осторожно предположил доктор Кент.

– В такой-то час? В воскресенье? – Тоби вытянул шею и огляделся.

– Дорогой мой, я встал в шесть. Доктор и миссис Уокер, как вы должно быть помните, вставали даже раньше.

– И вы полагаете, что наша Роуз тоже ранняя пташка?

– Э… пожалуй, нет.

Марк мельком взглянул на него. Доктор Кент – в своем обычном мятом твидовом костюме, из одного кармана которого высовывался набитый табаком кисет, из другого – литературный еженедельник – стоял на дорожке перед дверью. Марк пробежал мимо него в крошечный, с низким потолком холл, отделанный панелями. Справа была современная, окрашенная в белый цвет дверь.

Дверь была закрыта. Он покрутил ручку, потом опустился на колени и заглянул в замочную скважину, но увидел только вставленный в нее с другой стороны ключ. Тоби, отодвинув Марка в сторону, тоже заглянул в замочную скважину и выпрямился. Мужчины посмотрели друг на друга и, отступив от двери, огляделись. Если не считать маленького столика с лампой под янтарным абажуром, единственным украшением была картина в рамке на стене – большой черно-белый рисунок Гойи «Шабаш ведьм». Мимо проплыл клочок тумана.

– Бренда… – произнес Марк.

– Бренда?! – удивленно воскликнул Тоби. – Ты же не думаешь, что Бренда там?

– Нет, конечно. – Марк взял себя в руки. Тоби повернулся и с силой пнул ногой закрытую дверь.

– Могу ли я предположить, – доктор Кент повысил голос, – что мы уже достаточно громко заявили о своем присутствии?

– Послушайте, сэр. Как вы понимаете эти слова: «Вы опоздали. Она это сделала»? Что вы об этом думаете?

– Ничего не могу сказать. Пока. Но мы ведь наверняка можем войти, не ломая дверь?

– Никто и не говорит, что нужно ломать. Есть другой способ, – сказал Тоби, – которым все мы пользовались в детстве. Нам нужна газета. Любая! Нет, погодите! Сойдет и кое-что другое. Доктор Кент! Можно мне вашу «Сэтердей ревью» из правого кармана?

– Это? – Доктор вынул сложенную газету и рассеянно посмотрел на него. – Для чего?

– Чтобы открыть дверь. Дайте я покажу.

Темно-карие глаза под морщинистыми веками оживились; пробудившийся в них юношеский задор контрастировал с поседевшими волосами. В свое время доктор Кент был известным теннисистом и до сих пор выходил на корт и играл неплохо; сложенную трубочкой газету он держал в руке, словно ракетку.

– Когда я сказал, что мы можем войти, не ломая дверь, я иронизировал. Вы же не станете ее ломать? Вы ведь не это имели в виду?

– Именно это, – тихо сказал Марк Рутвен. – Послушайте, я не хотел вам этого говорить. Десять против одного, что вы правы. Мисс Лестрейндж, вероятно, приняла снотворное. Ничего страшного, мы всего лишь попадем в неловкую ситуацию. С другой стороны, есть мизерный шанс, что там моя жена – успокойся, Тоби! – и я хочу убедиться, что с ней ничего не случилось.

– Понятно. – Морщинистые веки доктора Кента снова дрогнули. Он передал газету Тоби.

– Марк, – воскликнул Тоби, – ты ошибаешься. Ни о каком убийстве и речи нет. Как и тот случай в спортзале, это…

– Не важно. Действуй.

Тоби опустился на колени перед дверью, разложил еженедельник и подсунул его в узкую щель под дверью.

– Есть ручка или карандаш? Марк, ты знаешь, что делать?

Марк кивнул, наклонился к замочной скважине и, вставив в нее карандаш с ластиком на конце, подтолкнул ключ, который упал на газету с другой стороны двери. Тоби Сондерс осторожно потянул газету и поднял появившийся из щели ключ.

– Вот так! – Тоби выпрямился, перевел дух и ударил кулаком по ладони. – Вот так! Ты, Марк, волнуешься больше всех, ты и открывай.

Марк взял ключ, вставил его в замочную скважину и повернул. Замок щелкнул, и Марк, взявшись за ручку двери, замер в нерешительности.

– Открывай! – поторопил его Тоби. – Говорю тебе, беспокоиться не о чем! Если что-то и случилось, то уж точно не убийство! Это самоубийство.

Марк повернул ручку, распахнул дверь – и мир перевернулся с ног на голову. Он замер в оцепенении.

– Самоубийство?

– Да! Посмотри туда!

Спальню заливал приглушенный янтарный свет. Почти весь пол занимал мягкий шерстяной ковер. Два выходящих на улицу окна в стене справа были затянуты толстыми кретоновыми шторами бежевого и янтарного цвета. У стены слева, между двумя книжными полками светлого дерева, стояла широкая, застеленная кремовым покрывалом кровать. Распахнутая дверь рядом с ней вела, по-видимому, в ванную. У той же стены, ближе к углу, под лампой для чтения с янтарным абажуром из граненого стекла стояло мягкое кресло ярко-зеленого цвета. На маленьком столике обложкой вверх лежала раскрытая книга в темно-фиолетовом переплете.

Но все эти детали отступали на второй план в сравнении с тем, что бросилось в глаза сразу же, как только они открыли дверь.

Роуз Лестрейндж ударила себя ножом в сердце.

Низкий туалетный столик с тремя зеркалами – из-за чего возникало ощущение, будто вокруг одни зеркала, – стоял у самой стены. Задвинув ноги глубоко под стол, Роуз сидела спиной к двери на мягком зеленом стульчике с низкой спинкой. Темные волосы свисали с откинутой назад головы, так что лицо было почти полностью обращено назад.

На ней был белый хлопковый халат с красным цветочным узором, плотно облегавший фигуру и перехваченный завязанным над левым бедром пояском. Пальцы правой руки сжимали рукоять ножа или кинжала; серебристый эфес ярко выделялся на фоне красных пятен. Удар был нанесен сверху вниз, и смерть, должно быть, наступила мгновенно, если не считать предсмертных судорог.

Больше здесь никого не было. В спертом воздухе еще висели запахи косметики, солей для ванны и сигаретного дыма.

Трое столпившихся на пороге мужчин видели в зеркалах свои отражения. Но их взгляды снова и снова возвращались к застывшей в агонии фигуре: ножу, вонзенному в сердце, свисающим черным волосам и широко раскрытым глазам.