Цитаты из книги «Молитва об Оуэне Мини», страница 9

Но вслед за этим я испытал сильнейшее негодование: у броненосца на передних лапах не было когтей - самой важной и впечатляющей части его причудливого тела! Оуэн вернул броненосца, но оставил у себя его когти! Н-да, дружба, конечно, одно дело, но броненосец - совсем другое. Я был до того возмущен, что пришлось советоваться с Дэном Нидэмом. Дэн, как всегда, был готов немедленно меня выслушать. Он присел на краешек моей кровати, пока я, размазывая сопли и слезы, рассказывал ему о своей беде: без передних когтей броненосец больше не мог стоять прямо - он валился вперед, утыкаясь рыльцем в землю. Как бы я его не ставил, несчастное создание принимало позу молящегося - не говоря уж о том, что оно превратилось в жуткого калеку. Я был потрясен тем, как со мной обошелся мой лучший друг, но Дэн Нидэм мне объяснил: Оуэн Мини этим выразил свое ощущение того, что он сделал со мной, да и с собой тоже: ведь происшедшее навеки искалечило и исковеркало нас обоих.

- Твой друг невероятно оригинален, - сказал Дэн Нидэм с неподдельным уважением в голосе. - Неужели ты не видишь, Джонни? Если бы он мог, он бы отрубил себе руки ради тебя - вот что он чувствует после того, как взял ими ту биту и ударил ею по мячу. И это чувствуем мы все - и ты, и я, и Оуэн. Мы потеряли часть самих себя.

театр всему придает яркость и внятность — особенно это важно для молодых, лишенных того жизненного опыта, что помогает нам соотносить литературу с жизнью;

Когда кто-нибудь нес очередную ахинею, Оуэн Мини говорил: «ЗНАЕШЬ, ЭТО ПРЯМО ДЛЯ ТЕЛЕВИДЕНИЯ».

Рождение Младенца Христа может умилить кого угодно; в Рождество любой болван способен ощутить себя христианином. Но самое главное — это Пасха; если ты не веришь в воскресение, ты не можешь считаться верующим.

To Owen, old Archie Thorndike would sing a slightly different song: “It is your responsibility to find fault with me, it is mine to hear you out. But don’t expect me to change. I’m not going to change; I’m going to retire! Get the new headmaster to make the changes; that’s when I made changes - when I was new.”

“WHAT CHANGES DID YOU MAKE?” Owen Meany asked.

“That’s another reason I’m retiring!” old Thorny told Owen amiably. “My memory’s shot!”

She was a passionate reader, and she thought that reading was one of the noblest efforts of all; in contrast, she found writing to be a great waste of time - a childish self-indulgence, even messier than finger painting - but she admired reading, which she believed was an unselfish activity that provided information and inspiration. She must have thought it a pity that some poor fools had to waste their lives writing in order for us to have sufficient reading material.

“No nothing!” Barb Wiggin insisted. “No touching Baby Jesus.”

“But we’re his parents!” proclaimed Mary Beth, who was being generous to include poor Joseph under this appellation.

“Mary Beth,” Barb Wiggin said, “if you touch the Baby Jesus, I’m putting you in a cow costume.”

And so it came to pass that the Virgin Mary sulked through our rehearsal - a mother denied the tactile pleasures of her own infant! And Owen, who had built a huge nest for himself - in a mountain of hay - appeared to radiate the truly untouchable quality of a deity to be reckoned with, of a prophet who had no doubt.

“Blessed are you when men revile you and persecute you and utter all kinds of evil against you falsely on my account,” Jesus says. “Rejoice and be glad, for your reward is great in heaven, for so men persecuted the prophets who were before you.”

That was always something Owen and I found hard to take - a reward in heaven.

“GOODNESS AS BRIBERY,” Owen called it - an argument that eluded Mrs. Walker.

Here I was complaining about some simple kneeling, but what did I know about confessing my sins? Owen said the pressure to confess - as a Catholic - was so great that he’d often made things up in order to be forgiven for them.

Среди множества достаточно взрослых слов, с которыми я уже успел познакомиться благодаря бабушке с Лидией, не было слова похоть.

Я не мог слышать его от них — и не мог знать названия этому чувству. Просто то, что я ощущал, казалось мне чем-то нехорошим; я помимо своей воли испытывал вину за то, что какая-то часть меня стала враждебна всему остальному во мне. И именно тогда я, как мне показалось, понял, откуда пришло это чувство. Оно могло передаться мне только от отца. Это его частица сейчас будоражила меня изнутри. И я впервые начал склоняться к мысли, что мой отец мог быть глубоко порочным и что это передалось от него мне.

С тех самых пор всякий раз, когда меня пугали мои ощущения — и особенно такие, как в ту ночь, то бишь похоть, — я считал, что это мой отец утверждается внутри меня.