Читать книгу: «Проклятие бронзовой лампы»

John Dickson Carr

THE CURSE OF THE BRONZE LAMP

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1945

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© А. С. Полошак, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Глава первая

В каирском отеле «Континенталь-Савой», в гостиной номера люкс девушка и молодой человек ждали телефонного звонка.

С этого началась не сама история, но ее чудовищная глава. Говорят, теперь Каир стал совсем другим, но во времена, о которых пойдет речь – десять лет назад, прекрасным и теплым апрельским вечером, – городская жизнь текла со старой доброй безмятежностью.

На фоне ослепительно-голубого египетского неба очертания белокаменного отеля резали глаз. Ставни и железные балкончики под окнами придавали ему французский вид, приукрашенный разноцветием тентов и навесов. По улице Шад-Камиль в направлении Каирской оперы грохотали трамваи; под окнами толпа туристов осаждала офис «Американ Экспресс»; фонари на высоких столбах подмигивали потоку машин, что тянулся к гостиничным дверям вдоль рядов дальбергий и карликовых пальм. Но звуки и ароматы прежнего, древнего Каира тоже доносились сюда из города мечетей и озаренных солнцем минаретов.

Долетали они и до второго этажа отеля «Континенталь-Савой», но едва-едва. Ставни были закрыты, и свет проникал в гостиную только через тоненькие щели между ними.

Молодой человек сказал:

– Бога ради, Элен, сядь уже!

Девушка, перестав расхаживать из угла в угол, нерешительно покосилась на телефон.

– Твой отец, – рассудительно добавил молодой человек, – позвонит, как только будут новости. Да и волноваться-то не о чем.

– Сомневаюсь, – сказала девушка.

– Скорпион ужалил! – воскликнул ее собеседник не то чтобы с презрением, но ясно давая понять, что не считает укус скорпиона сколько-нибудь серьезной проблемой, и с медицинской точки зрения он был совершенно прав. – Я, конечно, ничего не хочу сказать, но…

Девушка приоткрыла окно – в комнате стало чуть светлее – и выглянула наружу, ее профиль вырисовывался на фоне ставни.

Вы не назвали бы ее красавицей. Нет, ни в коем случае. Но все же она обладала тем качеством, что побуждало многих мужчин – в том числе задумчиво смотревшего на нее Сэнди Робертсона – терять душевный покой и нести всякий вздор после каких-то двух бокалов виски.

Так называемая сексапильность? Да, девушка была привлекательная, как и почти все здоровые и миловидные девицы около тридцати. Ум? Изобретательность? Кроющийся под мягкой улыбкой намек на опасную энергию, готовую проявить себя в любом жизненном предприятии? Да. Пожалуй, мы приближаемся к истине.

Она была блондинкой. Блестящие светло-соломенные волосы контрастировали с легким загаром, оттенявшим сверкающие белки темно-карих глаз. Вы обратили бы внимание на крупный рот – казалось, он сам стеснялся своих размеров, – и неуверенный изгиб губ: сперва улыбка, затем сомнение.

Слишком мнительная! Слишком напряженная!

Но как было, так было, и Сэнди Робертсон не хотел ничего менять. На раскопках она орудовала лопатой не хуже местных землекопов. Рассуждала о каталогизации ритуальных каноп со знанием дела, достойным самого профессора Гилрея. И все же эта миниатюрная, гибкая девица в блузе и легинсах не утратила ни капли женственности.

Вы, наверное, помните, что в тридцать четвертом – тридцать пятом годах весь мир внимательно следил за происходящим в долине на западном берегу Нила, носившей название Бибан эль-Мулук, или Долина Царей, где небольшая группа британских археологов под руководством профессора Гилрея и графа Северна обнаружила заметенную песком гробницу.

Там они работали, начиная с октября, зиму и весну, покуда раскопки не пришлось остановить из-за майской жары. Сквозь гранитные блоки проложили путь в переднюю комнату, боковую камеру и погребальный покой. Среди сокровищ, ослепивших даже правительство Египта, обнаружился саркофаг из желтоватого кристаллического песчаника. С кропотливым трудом на свет извлекли мумию верховного жреца Амона – Херихора, правившего Египтом на закате ХХ династии.

Мировая пресса подняла невероятный шум.

В лагерь хлынули толпы туристов. Археологов неотступно преследовали газетчики, наводняя прессу фотографиями профессора Гилрея, анатома по имени доктор Бадж, Сэнди Робертсона, лорда Северна и прежде всего – его дочери, леди Элен Лоринг, чье присутствие придавало всей затее романтический шарм, в котором так нуждалась экспедиция. А затем пошла последняя волнующая молва, фатальный поворот клинка.

Первым в гробницу вошел Гилрей, профессор Кембриджского университета. И к концу второго года профессора Гилрея укусил скорпион. Ужалил в ладонь…

Плодородная почва для суеверных перешептываний. И хороший материал для газетных статей.

Теперь же, стоя у окна в душной гостиной «Континенталь-Савоя», Элен Лоринг в белом теннисном платье без рукавов и с обернутым вокруг шеи ало-белым шелковым шарфом оглянулась, и над головой у нее замерцали солнечные лучи.

– Сэнди, ты видел, что пишут в газетах?

– Это полная чушь, моя радость, – твердо заявил мистер Робертсон.

– Ну конечно, это чушь! Хотя…

– Хотя что?

– Я все думаю, не стоит ли отменить завтрашние планы.

– С чего бы?

– По-твоему, я должна вернуться в Англию, Сэнди? Сейчас? Когда профессор Гилрей в больнице?

– Ты способна помочь ему, оставшись здесь?

– Нет. Пожалуй, нет. Но тем не менее…

Сэнди Робертсон – он сидел верхом на стуле, сложив руки на спинке и упершись в них заостренным подбородком, – внимательно смотрел на Элен из сумрака.

Этот невысокий, едва ли выше собеседницы, худощавый, жилистый мужчина выглядел старше своих тридцати пяти. Наверное, такая внешность способна сохраняться до пятидесяти. Его волосы, благодаря цвету которых он и получил прозвище Сэнди – Песочный, – ежиком торчали над слабо очерченным лбом и черными умными подвижными глазами. Его лицо с вечно искривленным ртом отличалось той карикатурной некрасивостью, что женщины зачастую находят привлекательной.

– Твой отец, – сказал он, – хочет, чтобы ты отправилась домой и подготовила все к нашему приезду. Мы последуем за тобой… – Сэнди сделал паузу. – Как только уладим дела с правительством Египта. Повторяю, милая, что ты можешь тут сделать?

Элен села в кресло у окна. Всякий раз, глядя на нее, Сэнди Робертсон, который понимал, что его лицо скрыто в сумраке, морщился, будто от физической боли, но держался с нарочитой непринужденностью.

– И все равно, прежде чем уехать в Англию…

– Да, Сэнди?

– Ты обдумала то, о чем я недавно упоминал?

Элен отвернулась и едва заметно повела рукой, словно хотела избежать такого разговора, но не вполне понимала, как это сделать.

– У меня почти ничего нет, – не унимался Сэнди. – Если сделаешь мне честь, став моей женой, тебе, несомненно, придется меня обеспечивать.

– Не говори так!

– Почему? Это правда. – И после паузы он продолжил тем же невозмутимым тоном: – В обычных обстоятельствах я не преминул бы напомнить о своих социальных преимуществах. О том, что я первоклассно играю в гольф и бридж, а также превосходно танцую. Кроме того, я приобрел поверхностные знания по египтологии…

– Вовсе не поверхностные, Сэнди, не прибедняйся.

– Ну хорошо, не поверхностные. Но только потому, что ты сама интересуешься египтологией, а вот всем прочим – не особо. Очень ты серьезная, Элен. Слишком серьезная.

По некой причине ни одна женщина в глубине души не желает, чтобы ее называли серьезной. Элен Лоринг посмотрела на Робертсона с некоторой беспомощностью. Любовь, сомнение, замешательство, уверенность, что старина Сэнди никогда не говорит того, что думает, – все эти чувства вступили в борьбу у нее в сердце.

– На этом основании, – продолжил Сэнди, – я гарантирую, что буду идти с тобой ноздря в ноздрю. На этом основании, лапушка моя, я гарантирую, что овладею всеми науками, от эсперанто до классификации тропических рыб! – Тут он умолк, а когда заговорил снова, его тон изменился. Теперь голос Сэнди звучал с резкостью, от которой содрогнулся полумрак гостиной. – Какого черта? Что я делаю? Почему говорю как персонаж треклятой пьесы Ноэла Кауарда? Я люблю тебя – вот, собственно, и все. Только не говори, что я тебе нравлюсь, ведь это мне уже известно. Вопрос в том, Элен, что делать с пресловутым третьим лишним. – Он помолчал. – К примеру, с Китом Фарреллом.

Элен попыталась заглянуть ему в глаза, но не смогла.

– Не знаю! – воскликнула она.

– Полагаю, по возвращении в Лондон ты увидишься с Китом?

– Да. Наверное.

Сэнди задумался, снова опустив подбородок на сцепленные руки.

– Некоторые, – с вызовом начал он, – называют мистера Кристофера Фаррелла ничтожеством в деловом костюме. Некоторые, но не я. Ведь мне известно, что он за человек. Но все это неправильно. Говорю же, вся эта ситуация несправедлива!

– Несправедлива? В смысле?

– Ну сама подумай! Вот Кит Фаррелл, видный красавчик. А вот я, с физиономией, способной остановить часы. Да не просто остановить, а заставить идти в обратную сторону, пока они не пробьют тринадцать раз!

– Ах, Сэнди! По-твоему, это имеет хоть какое-то значение?

– По-моему? Да, имеет.

Сконфуженная Элен залилась румянцем и снова отвернулась.

– Это он, он должен был служить как верный пес, – настойчиво продолжал Сэнди, – а мне пристало наживать богатство в адвокатских конторах. Но разве это так? О нет, все наоборот! Этот парень интересуется, причем неподдельно, протоколом разбирательства «Уислби против Баунсера» от тысяча восемьсот пятьдесят первого года, или чем-то в этом роде! А ты, – обвинительным тоном завершил он свою тираду, – ты такая серьезная! Напомни, когда ты смеялась последний раз?

И тут Элен все же расхохоталась – пожалуй, к удивлению Сэнди.

– Собственно говоря, – ответила она, – последний раз я смеялась сегодня утром.

– Да ну? – переспросил Сэнди с таким подозрением, будто терпеть не мог людей, способных развеселить Элен.

– Ну да. В гостинице остановился один человек…

Сэнди хлопнул себя по лбу.

– Ну хватит, дурачина! Он мне в дедушки годится!

– Как его зовут?

– Мерривейл. Сэр Генри Мерривейл.

Несмотря на беспокойство в темно-карих глазах, Элен с довольным лицом откинулась на спинку кресла и принялась рассматривать угол потолка, будто вспоминая нечто приятное. Некоторые подтвердили бы, что присутствие сэра Генри Мерривейла, пусть зачастую раздраженного, а иногда разгневанного, прекрасно снимает любое напряжение.

– Предполагается, что он приехал на лечение, – объяснила девушка, – хотя на деле этот человек совершенно здоров. Он сказал, что завтра уезжает, поскольку здесь его облапошивают на каждом шагу. Это сказывается на кровяном давлении и сводит на нет всю пользу от здешнего климата. Ну а пока что он собирает толстенный журнал с вырезками…

– С вырезками?

– С вырезками из газет, как-то связанными с его персоной. За много-много лет. Сэнди, этот журнал, он совершенно бесценный! Он…

На столике у рояля затрезвонил телефон.

Повисла недолгая пауза, будто ни Сэнди, ни Элен Лоринг не желали двинуться с места. Затем девушка вскочила, бросилась к телефону и сняла трубку. Хотя ее лицо оказалось в тени, Сэнди видел, как сверкнули ее глаза.

– Твой отец? – спросил он.

– Нет. – Элен накрыла микрофон ладонью. – Это доктор Макбейн, звонит из больницы. Отец… уже едет сюда.

В трубке продолжал звучать тоненький голос, но Сэнди не мог разобрать слов. Этот монолог казался нескончаемым. Он страшно действовал на нервы. За это время можно было передать штук тридцать сообщений. Наконец Элен повесила трубку на рычаг – с дребезгом, намекающим на дрожь в руке, – а затем сообщила:

– Профессор Гилрей умер.

Предвечерний свет за окном уже сменился сумерками. Еще немного, и придет время магриба, призыва к вечерней молитве после захода солнца, и она разнесется с минаретов каждой мечети Каира. Комнату – странно, что вы заметили это только сейчас, – недавно отремонтировали, и от удушливого запаха краски и полироли и даже затхлости желтой атласной драпировки сжималась грудь.

– Это невозможно! – вскочил со стула Сэнди.

Девушка лишь пожала плечами.

– Говорю же, Элен, это невозможно! Укус скорпиона? Он не опаснее, чем… чем… – Сэнди замялся в безуспешном поиске подходящего сравнения. – Наверняка он умер по другой причине!

– Но все же умер, – повторила Элен. – И ты знаешь, о чем теперь станут говорить.

– Да. Знаю.

– О проклятии гробницы Херихора уже ходят слухи. Я даже читала статью с предупреждением насчет бронзовой лампы. – Элен сжала кулаки. – После всех отцовских проблем… Это уже слишком!

Распахнулась и захлопнулась дверь. Из прихожей донеслись неспешные шаги. Затем открылась дверь гостиной – и закрылась за спиной у человека, за несколько часов постаревшего на много лет.

Джон Лоринг, четвертый граф Северн, был крепким мужчиной среднего роста, с жилистым телом, костистыми руками и лицом, выгоревшим на солнце до состояния дубленой кожи, на фоне которой в серо-стальных волосах и аккуратно подстриженных усиках проглядывало нечто мышиное. Две глубокие морщины на щеках, вдоль усов, от ноздрей до нижней челюсти, придавали ему суровый вид, противоречивший характеру графа. Он подошел к желтому дивану и сел, понурив плечи, а несколькими секундами позже поднял глаза и тихо спросил:

– Макбейн уже звонил?

– Да.

– Не повезло, – сказал, шумно дыша, лорд Северн. – Ничего не поделаешь, не спасли.

– Но… укус скорпиона? – осведомился Сэнди.

– Тут, как говорят врачи, вопрос в восприимчивости, – ответил граф. – Для некоторых это все равно что сильный укус москита, но для других – в том числе для бедняги Гилрея – все заканчивается куда хуже. – Сунув руку под светлый летний пиджак, он помассировал область сердца. – Честно говоря, Элен, мне тоже нездоровится. – Глядя на встревоженные лица, лорд Северн попробовал разрядить обстановку. – Эти часики, – похлопал он по груди, – тикают с давних пор. Временами, естественно, барахлят. Да и неприятностей у нас хватает – то одно, то другое. Особенно теперь… – Его мягкий взгляд сделался бездонным, будто граф отказывался поверить в нечто очевидное. – Думаю, – добавил он, – мне лучше прилечь.

– Ты уверен, что с тобой все хорошо? – воскликнула, подбежав к нему, Хелен. – Быть может, вызвать врача?

– Глупости, – поднялся на ноги лорд Северн. – Устал, только и всего. И еще хочу домой. Чем быстрее ты все там уладишь, Элен, тем лучше для меня.

– Я как раз говорила Сэнди, – призналась Элен после паузы, – что не уверена, стоит ли завтра уезжать. А теперь, когда профессор Гилрей мертв…

– Ему ты ничем не поможешь, – заметил отец, и его морщинистое лицо вновь сделалось непривычно отрешенным. – Кроме того, в каком-то смысле только помешаешь нам. Не подумай, дорогая, что ты не приносишь пользы, я лишь хотел сказать… – Лорд Северн смущенно, будто извиняясь, всплеснул руками. – Бедный Гилрей! Господи, бедный старина Гилрей…

Над городом сгустились тени, предвещая скорую тропическую ночь, готовую разом вступить в свои права. Привычный городской шум – приглушенный гул и гомон человеческих голосов – сменился новой нотой. Муэдзин призывал к молитве.

Аллах велик!

Я свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха.

Я свидетельствую, что Мухаммад – посланник Аллаха.

Спешите на молитву! Спешите к спасению!

Аллах велик! Нет Бога, кроме Аллаха!

Над загадочной страной вздымалась и опадала тонкая звуковая нить, распадаясь на множество звуков. Граф покосился на окно и рассеянно, по-доброму покачал головой.

– Кому можно верить? – пробормотал он, словно повторяя цитату. – Отличный вопрос. Кому можно верить? – С этими словами он развернулся и, не вынимая руки из-под пиджака, уныло побрел в сторону спальни.

Когда за ним закрылась дверь, Элен и Сэнди озадаченно переглянулись. В сумерках по-прежнему звучало пение муэдзина.

Глава вторая

Назавтра в половине третьего близ Центрального вокзала произошло поистине незабываемое событие. О нем до сих пор с уважением говорят арабские горшечники и гостиничные посыльные – даже в этом городе, полном достопамятных шлимазлов, – и до сих пор не могут сойтись во мнении, кто виноват: то ли таксист, то ли сэр Генри Мерривейл.

Центральный вокзал находится в северной части Каира. Если смотреть по карте, недалеко от центра, но все зависит от средства передвижения.

В городе, где транспортный поток составляют трамваи вперемешку с верблюдами, где извозчик, правящий фаэтоном «Виктория», понятия не имеет, куда ехать, и ему приходится громогласно указывать дорогу, где виновником почти любого затора выступает совокупность собак, осликов, коробейников и попрошаек… В таком городе, если хочешь успеть на поезд, выезжай заранее.

А посему в тот день с юга на север по улице Шари Нубар-паша резво громыхал таксомотор, древний «форд», чей изначальный цвет был нераспознаваем. На крыше у него находились три пристегнутых чемодана, два больших и один маленький. В салоне такси имелся счетчик, но он не работал – по крайней мере, по словам водителя, – а также сам таксист, темнокожий юноша с простодушным лицом, ясными черными глазами, клочковатым зародышем бороды, походившим на сбегающую из матраса волосяную набивку, с обмотанной вокруг головы грязной белой тряпкой и мечтами о несметном богатстве.

И еще в машине находился пассажир – крупный, корпулентный, бочкообразный мужчина в белом льняном костюме и панаме, из-под полей которой, опущенных так, что головной убор походил на перевернутую миску, а также из-под очков в роговой оправе зыркали глаза настолько свирепые, что от настолько зловредного взгляда растерялись бы даже каирские побирушки.

Пассажир сидел совершенно прямо, по-королевски сложив руки на груди. На сиденье рядом с ним лежал толстенный том в кожаном переплете, где мелкими золотыми буквами было вытиснено слово «Вырезки». Судя по двум предметам, торчавшим из нагрудного кармана пиджака, – длинным ножницам кольцами вверх, а также вместительному тюбику с жидким клеем – можно было догадаться, как этот мужчина планирует коротать время в поезде.

До сей поры беседа между водителем и пассажиром велась на смеси английского, французского и еще арабского, вернее, тех его обрывков, что способен был припомнить тучный мужчина в панаме. Теперь же он подался вперед и хлопнул водителя по плечу:

– Эй!

Голос у таксиста был мягкий, текучий, вкрадчивый, щедро пропитанный медовой лестью.

– Вы что-то сказали, о повелитель утренней зари?

– Хр-р-р, – прорычал повелитель утренней зари, со злобным подозрением глядя на своего собеседника, и добавил по-французски: – Эта дорога ведет на железнодорожный вокзал? Точно?

– Но узрите! – вскричал таксист и повел рукой с видом чародея, творящего очередное чудо. – Взгляните, вокзал прямо перед вами! И мы прибыли к нему со всей поспешностью, добрый господин! – В подтверждение своих слов он надавил на педаль газа так, что такси влетело на площадь Мидан эль-Махатта на двух колесах, а тучный джентльмен едва не пробил головой боковое стекло. Сложилось впечатление, что на скорости тридцать миль в час таксист намерен въехать прямо в кассовый зал, но в последний момент он вдарил по тормозам и обернулся к пассажиру, будто пес, алчущий хозяйской похвалы.

Тучный джентльмен не произнес ни слова.

Надвинув шляпу на брови, сэр Генри Мерривейл кое-как выбрался из такси.

– Вокзал, о повелитель утренней зари! Железнодорожный вокзал!

– Угу, – рассеянно признал пассажир. – Спустите мой багаж на землю. Сколько?

– Не смотрите на счетчик, добрый господин, – ответил таксист с простодушной улыбкой, способной растопить самое холодное сердце. – Он сломан, и на нем ничего нет.

– Как и у меня в кармане, – заметил пассажир, – после месячного пребывания в этой треклятой стране. Так сколько?

– Для вас, добрый господин, всего лишь пятьдесят пиастров.

– Пятьдесят пиастров?! – возопил сэр Генри Мерривейл, чье широкое лицо окрасилось в диковинно пурпурный цвет, весьма уместный в сочетании с таким же пурпурным сегментом необычайно яркого галстука, что выбился из-под его пиджака при дорожной тряске. Ножницы и тюбик клея также готовились выпасть из кармана. Безуспешно пытаясь удержать альбом с вырезками под мышкой, обеими руками Г. М. схватился за шляпу, чтобы та не слетела с головы. – Пятьдесят пиастров! – выдохнул он. – Почти десять шиллингов за поездку от гостиницы «Континенталь-Савой»?

– Знаю, это немного, – сокрушенно подтвердил таксист, словно удивляясь своему альтруизму. – Совсем немного, о повелитель утренней зари! Но, – просветлел он, – вы можете добавить чаевые!

– Погоди-ка, – сказал тучный джентльмен, тыча пальцем ему в лицо. – Знаешь, кто ты такой?

– Прошу прощения, добрый господин?

Лихорадочно порывшись во внутреннем кармане, Г. М. извлек и сунул таксисту в ладонь лист бумаги, убористо исписанный арабскими буквами. Незадолго до отъезда сэр Генри попросил друзей составить список отборных арабских ругательств, намереваясь увезти его с собой в Англию, и прошлым вечером эти усердные филологи, опрокидывая один стакан виски за другим, составили перечень эпитетов столь мерзопакостных, столь непристойных, столь богатых на многоцветные оскорбления, что он пробрал бы любого мусульманина до мозга костей.

Лицо водителя скривилось в нервном спазме.

– Кто? – осведомился он, указывая на список.

– Ты! – Г. М. снова ткнул пальцем ему в лицо.

– Это я?

– Это ты, – подтвердил Г. М. – И еще ты задница на колесиках!

Таксист хрипло охнул.

– Пусть же Аллах, милостивый и милосердный, – воскликнул он по-арабски, – узрит эти оскорбления, нанесенные мне и моему дому! – С этими словами он по-змеиному метнулся к сэру Генри и выхватил у него из кармана длинные ножницы.

Любому очевидцу из западных стран было бы простительно счесть, что таксист намерен только лишь напасть на пассажира, ударив его заостренным концом означенного инструмента, но восточные умы отличаются изобретательностью и коварством. Уже некоторое время таксист неотрывно и даже с некоторой завистью рассматривал цветастый галстук сэра Генри. Теперь же он с улыбкой выбросил руку вперед, щелкнул ножницами и обрезал этот галстук под самым узлом, после чего осведомился:

– То есть, отпрыск распутного верблюда, таким образом ты намерен уклониться от уплаты справедливого долга?!

Когда тебе средь бела дня отрезают галстук, в этом кроется нечто столь обидное и унизительное в своей расчетливой преднамеренности, что обычных репрессалий недостаточно. Настолько возмутительную выходку не компенсировать простой оплеухой или старым добрым ударом в пах.

И поэтому ответные действия сэра Генри представляются вполне оправданными.

Громадной левой рукой он ловко сцапал таксиста за жалкое подобие воротника, а из кармана выхватил тюбик клея. Не успел истеричный водитель понять, что происходит, как его настигла судьба.

С демоническим выражением лица, схватив тюбик как водяной пистолет, Г. М. отправил струю жидкого клея водителю в левый глаз, а затем, чуть сменив прицел, безошибочно проделал то же самое с правым глазом оппонента и в довершение, будто украшая торт вишенкой, изобразил на физиономии таксиста зигзагообразную черту, наводящую на мысль о знаке Зорро, после чего изрек:

– Ха-ха! Что, денег моих захотел?!

С губ водителя сорвался еще один булькающий вопль, и картина обрела завершенный вид. Г. М. сунул тюбик обратно в карман, а вместо него вооружился английской пятифунтовой банкнотой, которую и приклеил на лицо таксиста твердой рукой, будто поставив официальную печать. В этот момент сверкнули две фотовспышки, и несколько камер «Графлекс» запечатлели эту сцену для прессы и потомков.

– Сэр Генри! – взволнованно прозвенел женский голос, и Г. М. обернулся.

Ни он, ни водитель не заметили, что их окружила изумленная толпа. Площадь заполонили зеваки. Из здания Центрального вокзала вприпрыжку высыпали гостиничные зазывалы и арабы-носильщики. Позади такси остановились еще три таких же транспортных средства, за ними – фаэтон «Виктория», и обе его лошади беспрестанно ржали, а к сэру Генри взывала леди Элен Лоринг, стоявшая в окружении полудюжины репортеров:

– Сэр Генри, умоляю, нельзя ли с вами перемолвиться словом?

Все еще кипевший от гнева Г. М. взял себя в руки.

– Конечно, милочка! Конечно! Я в вашем распоряжении. Вот только… – Тут он осекся и взвыл: – Мой багаж! Давай сюда багаж! Спусти его на землю!

К чести таксиста по имени Абу Овад будет сказано, что при незамедлительном бегстве он руководствовался вовсе не отсутствием мужества.

Дело в том, что он, практически ослепленный, все же разглядел, как к лицу приближается самая настоящая пятифунтовая банкнота. Да, эти деньги вручили ему не самым ортодоксальным способом, но сам факт приклеивания к лицу подразумевал, что отныне и впредь эта купюра принадлежит ему, Абу Оваду, а посему лучше дать деру, покуда пассажир не одумался.

Задержавшись, только чтобы бросить ножницы и отлепить от глаза уголок банкноты, таксист прыгнул за руль и с грохотом умчался прочь, увозя с собою чемоданы, по-прежнему лежавшие на крыше, а заслышав вопль пятидесяти глоток, последовавший за возгласом сэра Генри, Абу Овад совершил еще один безрассудный поступок.

Бросив рулевое колесо на волю Провидения, водитель мартышкой взобрался на крышу автомобиля. Когда он схватился за чемоданы, пятьдесят глоток исторгли предупреждающий рев, но Абу Овад, босоногая фигура на фоне синего египетского неба, не обратил на этот рев никакого внимания.

Первый чемодан был пойман арабом-носильщиком. Второй, придя при этом в неописуемое состояние, приземлился у ног сэра Генри Мерривейла, а третий ударился о стену вокзала и развалился надвое, усыпав мостовую рубашками, носками, туфлями, нижним бельем, туалетными принадлежностями, а также представив вниманию публики экземпляр журнала «Раззл».

– И пусть сыны твои утопнут в сортире! – проверещал Абу Овад, после чего юркнул за руль и чудом избежал лобового столкновения с тележкой молочника.

О последующих пяти минутах лучше умолчать.

Кто-то – быть может, представитель агентства новостей «Аргус инкорпорейтед» – вернул сэру Генри отстриженную часть галстука. Еще кто-то – быть может, репортер «Мьючуал пресс» – вложил ему в руку томик с вырезками. Арабы-носильщики ревностно переупаковали поврежденный чемодан, да с таким рвением, что по меньшей мере одну серебряную расческу и пару золотых запонок с тех пор никто никогда не видел. Оказавшись на платформе номер один, где стоял трехчасовой экспресс до Александрии, великий человек – теперь он чувствовал себя чуть менее скверно – опустил глаза на привлекательную кареглазую девушку в сером дорожном костюме.

– Вы… в норме? – спросила Элен.

– Откровенно говоря, – ответил великий человек, – нет. В любую минуту могу умереть от разрыва сердца. Пощупаете мне пульс?

Девушка послушно выполнила его просьбу.

– Ужасно, – зловеще молвил Г. М. – Чудовищно и гнусно, вот как я себя чувствую. Стоит покинуть эту треклятую страну…

– Так все же вы едете в Александрию? А затем летите в Англию?

– Именно так, милочка.

– Вообще-то, – потупилась девушка, – в турагентстве я просила забронировать место рядом с вашим. Мне нужен совет, сэр Генри, и дать его можете только вы.

– Ну что ж… – с некоторым пренебрежением фыркнул великий человек, глядя, как один из репортеров собирается сделать очередную фотографию, снял шляпу, обнажив крупную лысую голову, и свирепо уставился в пустоту, строя напыщенно-героическую мину, пока не сверкнула вспышка и не сработал затвор фотокамеры, а затем снова сделался похож на человека, пусть и отчасти.

– Так что вы говорили, милочка? – напомнил он.

– Вы, наверное, читали в газетах о смерти профессора Гилрея?

– Угу.

– И о некой бронзовой лампе? – спросила Элен. – Все остальные находки, конечно же, перевезены из гробницы в Каирский музей. Но эту лампу правительство Египта презентовало мне в качестве сувенира.

При гипнотических словах «бронзовая лампа» обступившие их газетчики принялись сужать кольцо.

– Прошу прощения, леди Элен… – обходительно начал представитель «Международного обозрения».

Элен обернулась к ним, по всей очевидности страшась потока вопросов, невероятно вежливых, но в то же время цепких, будто щупальца осьминога. Она старалась сохранять спокойствие, улыбаться и делать вид, будто находится на приятной вечеринке по случаю своего отъезда.

– Простите, джентльмены, – повысила она голос и привстала на цыпочки, словно чтобы ее слова долетели до задних рядов, – но мне больше нечего сказать, честное слово! И поезд отходит с минуты на минуту!

– Времени еще предостаточно, леди Элен! – воспротестовал хор вкрадчивых голосов. – Да, более чем достаточно! Еще одно фото, леди Элен! Вы не могли бы попозировать с бронзовой лампой в руках, и непременно глядя на нее?

– Увы, джентльмены, – вызывающе рассмеялась Элен, – но бронзовая лампа лежит в чемодане!

– Чем вы займетесь по возвращении в Англию, леди Элен?

– Открою Северн-Холл.

– Северн-Холл? Он что, закрыт?

Попятившись к поезду, Элен схватилась за рукоятку двери купе первого класса, близ которой оказалась, и носильщик подобострастно метнулся к ней, стремясь помочь даме войти в вагон. Казалось, Элен весьма обрадовалась смене темы разговора.

– Он закрыт давным-давно! – крикнула она. – Из слуг там только старый Бенсон, наш дворецкий; но, надеюсь, он сумеет организовать нечто вроде…

– Но ваш отец остается в Каире, верно?

– Он прибудет позже!

– Правда ли, леди Элен, что ваш отец настолько болен, что вынужден соблюдать постельный режим?

Под закопченным станционным навесом вдруг повисла тишина, молчание, столь переполненное жадным ожиданием ответа, что стало слышно, как где-то далеко-далеко гудит паровоз.

– Послушайте, джентльмены!

– Да, леди Элен?

– Это предположение – ложь от начала до конца. Поверьте моему слову. Мой… мой отец совершенно здоров, и сейчас за ним присматривает мистер Робертсон.

– То есть за ним необходимо присматривать? – невинно осведомился репортер из «Аргуса».

– Я хотела сказать, что…

– Так он все же болен, леди Элен? И эта информация соответствует действительности?

С глубоким вздохом, словно взвешивая истинное значение каждого слова, девушка обвела репортеров умоляющим взглядом.

– Повторяю, джентльмены, на основании моих слов вы можете рассказать публике, что эта информация вовсе не соответствует действительности. Эти глупые, отвратительные, бессмысленные выдумки о том, что на гробнице – или хотя бы на бронзовой лампе – лежит проклятие… – Она сделала паузу, отдышалась и продолжила: – Можете написать, что по возвращении в Англию мне приятнее всего будет оказаться в Северн-Холле, у себя в комнате, где я поставлю эту бронзовую лампу на каминную полку, а затем напишу… По меньшей мере, постараюсь написать… Правдивый рассказ о нашей экспедиции. Когда я вернусь к себе в комнату…

– Вы никогда не вернетесь в нее, мадемуазель, – донесся с периферии приятный басовитый голос.

Глава третья

За этой фразой последовала пауза. Озадаченные репортеры машинально оборачивались и расступались, пропуская того, кто произнес эти слова, в то время как он плавными движениями пробирался к поезду.

Это был чрезвычайно худощавый мужчина неопределенного возраста – на вид лет сорока, а то и меньше. Довольно высокий, куда выше среднего, он выглядел не таким уж рослым, поскольку сильно сутулился. На голове у него красовалась красная феска с кисточкой, что в прошлом служило признаком турецкого гражданства, но потрепанный костюм европейского покроя, белый галстук и французский акцент, с которым он выговаривал английские слова, были столь же неопределенными, как и цвет его кожи: нечто среднее между белым и коричневым.

Итак, мужчина проскользнул вперед, пригибаясь, уворачиваясь, улыбаясь налево и направо, но возбужденный взгляд его черных глазок был прикован к лицу Элен.

– Кто это сказал? – выкрикнула она, собравшись с духом.

– Я, мадемуазель, – ответил новоприбывший, возникнув прямо у нее перед носом – вернее сказать, над головой – столь внезапно, что Элен отшатнулась, непонимающе уставилась на него и в полной растерянности спросила:

– Вы… журналист из французской газеты?

– Увы, нет, – рассмеялся незнакомец, комично разводя руками. – Такой чести я не удостоен. Я всего лишь бедный ученый, скажем так, смешанных кровей. – Курьезной улыбки как не бывало. В черных глазках сверкнула отчаянная мольба, нашедшая отражение во всем сухощавом теле. Человек простер было руки к Элен, то тут же уронил их, а его голос, мягкий гипнотический бас, что разительно контрастировал с тонкостью шеи, сделался довольно высоким. – И я заклинаю вас, – продолжил человек, – не вывозить эту краденую реликвию из страны.

– Краденую реликвию?! – возопила Элен.

– Да, мадемуазель. Бронзовую лампу.

И снова Элен обвела присутствующих беспомощным взглядом. Она рассердилась так, что на глаза навернулись слезы.

– Позвольте сказать, мистер…

– Алим Бей, к вашим услугам, – подсказал незнакомец. Чуть склонив голову, кончиками пальцев он коснулся лба, а затем груди, и добавил официальным тоном: – Нахарак сайид!

– Нахарак сайид умбарак, – машинально ответила на приветствие Элен, энергично взмахнула рукой и громко продолжила: – Позвольте сказать, Алим Бей, что эта, как вы утверждаете, краденая реликвия подарена мне правительством Египта!

– Простите, – повел плечами Алим Бей, – но разве правительство было вправе ее дарить?

– По-моему, да.

– Очень жаль, – сказал Алим Бей, – но мы не сходимся во мнениях. – Он крепко сжал ладони перед грудью. – Прошу, мадемуазель, поразмыслите над этим. По-вашему, лампа – всего лишь мелочь, но я говорю, что это не так. – И, не давая Элен передышки, разразился неостановимым потоком слов: – При свете этой лампы в черной ночи верховный жрец Амона смотрел на мертвецов и плел свои чары. Тело, насильно извлеченное вами из саркофага, – пламенными жестами он изобразил хищническое осквернение могил, – тело, насильно извлеченное вами даже из деревянного пристанища, принадлежало не простому царю. О нет! Позвольте повторить, что он был верховным жрецом Амона и мастером искусств, выходящих за пределы вашего понимания. И он будет недоволен!

Пока все молчали, вы могли бы досчитать до десяти.

Алим Бей с его жестикуляцией и безумным блеском в направленном на репортеров взгляде излучал столь могучую искренность, что ухмылок на физиономиях как не бывало. Однако, услышав последнюю фразу, представители прессы не сдержали циничных воплей восхищения.

– Погодите, – вмешался человек из «Аргуса». – Вы имеете в виду… магию?

– Настоящую, реальную магию? – уточнил сотрудник «Международного обозрения», в чьих глазах засверкал живейший интерес.

– Интересно, – задумался представитель «Мьючуал пресс», – умел ли тот старикан доставать кроликов из шляпы. Или распиливать женщин надвое. Или проходить сквозь кирпичную стену. Или…

На губах Алима Бея вновь заиграла улыбка, но теперь, в полумраке грязноватого перрона, она выглядела весьма зловеще. Он охотно присоединился ко всеобщему веселью, выглядевшему, надо признать, не очень красиво, а отсмеявшись, дружелюбно добавил:

– Смейтесь на здоровье, месье, но вы вернетесь ко мне. Да-да, через неделю-другую вы вернетесь ко мне…

– Зачем?

– Чтобы извиниться, месье, – развел руками Алим Бей, – когда эта юная леди обратится во прах, будто ее никогда не существовало.

С другой стороны поезда эхом донесся свисток проводника, пронзительный и звонкий. Две-три двери захлопнулись с грохотом, похожим на выстрел из зенитной пушки «Пом-пом», и хриплый голос возвестил на трех языках с настойчивостью муэдзина:

– Кватр йесафир! Он вотюр! Просьба занять свои места!

Сэр Генри Мерривейл, наблюдавший за этой сценой с царственным молчанием и кислой гримасой на физиономии, впервые подал признаки жизни: крепко схватив Элен за руку, заставил ее войти в вагон, забрался следом и захлопнул дверь, после чего высунул голову в окно, бросил свирепое «Фу-ты ну-ты!» прямо в лицо Алиму Бею и опустился на угловое сиденье, а слегка расстроенная и покрасневшая Элен, оставшись у окна, прослушала выступление хора провожающих:

– До свидания, леди Элен! Доброго пути!

– Спасибо за помощь, леди Элен!

– Не попадитесь в лапы гоблинам, леди Элен!

– И остерегайтесь мумии!

– Говорю же, все это чушь! – крикнула в ответ Элен, вцепившись в бортик опущенного окна и понемногу отдаляясь от сборища репортеров. – И я докажу, докажу, что это так!

– Никогда, – сказал Алим Бей, – она не войдет к себе в комнату. Разве что ее туда внесут.

Эти негромкие слова чудом долетели до ушей Элен. Она бросила последний взгляд на человека в красной феске, обходительного, но полного ненависти, и поезд увез ее прочь. Какое-то время она стояла, держась за оконный бортик, а затем развернулась и села в углу напротив сэра Генри. Кроме них, в купе никого не оказалось.

После сумрачного вокзала солнце казалось особенно ярким. Навалилась тяжелая, жгучая жара, и беспорядочный грохот колес сменился размеренным перестуком. Положив коллекцию вырезок на сиденье, Г. М. внимательно смотрел на спутницу. Та сняла шляпку, сердито тряхнула копной соломенных волос, подстриженных в стиле «боб», обвела купе растерянным взглядом и наконец выпалила:

– Господи! Этот человек, кто он вообще такой?

– Не знаю, милочка, – хмыкнул Г. М. – По всей видимости, беглец из дурдома.

– Обращусь во прах, будто меня никогда не существовало! – Элен сцепила руки. – Какая… Какая глупость!

– Ну конечно, милочка. Надеюсь, вы не принимаете все это слишком близко к сердцу? – Глазки сэра Генри впились ей в лицо.

– Разумеется, нет! – воскликнула Элен, а затем потеряла самообладание и расплакалась.

– Ну же, ну же! – в немалом смущении забормотал великий человек и стал вертеть головой в поисках подмоги, которой, естественно, не оказалось, после чего бросил на спутницу еще один взгляд поверх очков. – Ну же, ну же, НУ ЖЕ!

Приговаривая нечто весьма нелестное относительно женской природы, Г. М. неуклюже переместился на сиденье напротив. Не прошло и нескольких секунд, как Элен уже рыдала у него на плече. С чопорным видом сэр Генри героически прорывался сквозь внезапную бурю дамских эмоций, при этом не переставая разглагольствовать.

– У меня теперь нет галстука, – трагически возвестил он, – и кровяное давление ни к черту. Ну же, милочка! Проклятье, у меня в кармане ножницы! Как бы вы себе глаза не выкололи! Вы… Ох, батюшки-светы!

Наконец Элен пришла в себя.

– Умоляю, простите меня, – извинилась она, скользнула на сиденье, где недавно располагался сэр Генри, и взглянула на спутника с кривой усмешкой на заплаканном лице. – Нервы шалят, только и всего. Не обращайте внимания. – Открыв сумочку, она достала зеркальце и носовой платок, недовольно надула губки и заметила с напускным легкомыслием: – Через три-четыре дня весь загар сойдет. У меня всегда так бывает. Но вы только гляньте на эти мозоли! – Пытаясь улыбнуться, Элен продемонстрировала сэру Генри свою ладонь. – Руки как у чернорабочего, и это надолго.

Г. М. ответил ей недобрым взглядом:

– Помнится, милочка, вы просили моего совета. Не передумали?

– Нет.

– Для начала объясните старику, в чем дело, – велел Г. М.

– Честно говоря, во многом, – начала после паузы Элен. – Думаю, нет нужды рассказывать, как мы провели последние два года.

– Как раскапывали старину Херихора? Об этом я знаю, чтоб мне сгореть! И что, были проблемы?

– Проблемы с департаментом общественных работ! Проблемы с газетчиками! Проблемы с туристами! К примеру, известно ли вам, что в этом году гробницу и археологическую лабораторию посетили двенадцать тысяч туристов?

– И чем они занимались? Воровали все, что плохо лежит?

– Некоторые пытались, – признала Элен, наморщив лоб. – Но и без этого забот хватало. Вся эта ответственность за ценности, перенесенные и отчищенные с таким трудом!..

Г. М. смерил ее злобным взглядом:

– Слушайте сюда, милочка. Я начитался о сокровищах старины Херихора до потери пульса. Неужто газеты не врут, и эти штуковины действительно такие ценные? Бриллианты и так далее?

– Бриллиантов там не оказалось, – улыбнулась Элен, – да и камней, считающихся драгоценными, тоже. Вместо них у древних египтян было цветное стекло, ляпис-лазурь, кальцит и обсидиан. Но почти все личные предметы и нательные украшения сделаны из чистого золота, а если учесть антикварную ценность… – Она глубоко вздохнула, и ее взгляд устремился в прошлое. – Один американец, некий Бомон, предложил шестьдесят тысяч долларов за золотую маску, что закрывала лицо мумии. И в равной степени фантастические суммы за предметы вроде золотого кинжала и шкатулки с благовониями. И этот Бомон – даже не коллекционер и не археолог. Он хотел лишь, чтобы дома у него имелись вещи египетского фараона, жившего за тысячу лет до Рождества Христова. А мы попросту не могли объяснить ему, что все это не продается, поскольку не является нашей собственностью. – Она задумалась. – С этим тоже были проблемы. Я до сих пор не в курсе, как обстоят дела, но вижу, что все это сильно беспокоит отца. Знаете, в итоге я почувствовала, что должна уехать из Египта, чтобы не сойти с ума, и к тому же…

– Так-так? – подсказал Г. М. – И к тому же?

– В общем, – призналась Элен, – есть один мужчина.

– Итак, – сказал Г. М., – вы влюблены в него?

– Нет! – расправила плечи Элен. – В том-то и дело, что не влюблена. По крайней мере, я так думаю. – Она раздраженно тряхнула головой – похоже, разозлилась на саму себя, – отвернулась к окну и продолжила: – Его зовут Сэнди Робертсон. Он страшно мне нравится, и я убегаю отчасти потому, что не хочу причинять ему боль отказом. – Элен с вызовом посмотрела сэру Генри в глаза. – Глупо звучит, да? Уезжать, чтобы не сделать больно другому человеку и его чувствам… Но вы хоть раз задумывались, сколько времени мы проводим, изворачиваясь, увиливая, затрудняя себе жизнь, лишь бы не разбить чье-то сердце? Даже сердце человека, не имеющего на нас совершенно никаких прав? Вчера вечером Сэнди сказал, что такое положение дел выглядит как-то неправильно. Это так, сэр Генри! Это так! Дома у меня есть очень близкая подруга, ее зовут Одри Вейн, и не удивлюсь, если она встретит меня в аэропорту. Так вот, она буквально сходит с ума по Сэнди Робертсону, а тот лишь смеется над ней. Обращается с ней как не знаю с чем. А с другой стороны есть мужчина по имени Кит Фаррелл… – Вдруг Элен умолкла, снова тряхнула головой и приосанилась. – Так или иначе, это личное дело, и оно не имеет значения.

– Имеет, и еще какое, – возразил Г. М., – если предполагается, что вы ждете от меня совета.

– Совета? – воскликнула Элен, изумленно воззрившись на него. – Но в сердечных делах мне советы не требуются!

– В таком случае, милочка, что у вас на уме?

– Смотрите, – сказала Элен.

Поезд громыхал по симпатичной местности мимо садов и особняков, наводивших на мысли о мирной тени и прохладной воде. Далеко слева за пыльными окнами виднелись очертания пирамид, по обыкновению отчужденных и одиноких под огненным солнцем, а еще дальше – синева ливийских гор.

Элен поднялась на ноги. С переполненной багажной полки она взяла чемоданчик, поставила рядом с собой на сиденье, отомкнула его ключом из сумочки, щелкнула застежками и достала картонную коробку, аккуратно стоявшую меж двух слоев нижнего белья. Из коробки, из-под наполнявшей ее ваты на свет появилась бронзовая лампа.

Небольшая, не выше четырех дюймов, округлая, похожая на луковицу и украшенная гипсовым узором, формой она напоминала приплюснутый сосуд для причащения. Хотя бронза потемнела, в ней не ощущалось мертвого холода, который мы привыкли ассоциировать с музейными экспонатами. Лорд Северн отчистил ее на совесть, и солнечный свет оживил сюжетную резьбу, испещрявшую каждый дюйм бронзовой поверхности.

Элен передала лампу сэру Генри. Тот, поправив очки, повертел артефакт в руках.

– Знаете, – сказал он после долгой паузы, – от такой вещицы, от одной ее древности прямо мороз по коже. Сколько же лет этой негоднице?

– Чуть больше трех тысяч.

– Какой-то дурацкий у нее вид. Как она вообще работает, эта лампа?

– Ее наполняли маслом, а затем помещали в него плавучий фитиль. Заметили изображения на поверхности?

– Ну да. И что?

– Это сценки из Книги Мертвых, – сказала Элен. – Не самые приятные. – Она помолчала. – Мы нашли ее во внутреннем саркофаге, под рукой у мумии.

– Хотите сказать, это необычное место для лампы?

– Вот именно. Этому предмету приписывалась особая ценность или значимость.

Г. М. взвесил лампу на ладони.

– Не намного больше, – сказал он, – чем самая обычная пепельница. И не намного тяжелее. В чем же ее фокус-покус?

– Насколько мне известно, никакого фокуса нет. Но…

– Но что?

– Но я хочу вырваться из эмоциональных пут, – объяснила Элен. – И сделать именно то, о чем рассказала репортерам. Вернуться в Северн-Холл, как только Бенсон приготовит его к моему прибытию. Поставить лампу на каминную полку у себя в комнате, тем самым доказав, что все это проклятие – чушь собачья. И не выходить из дома, пока не напишу полную и правдивую историю нашей экспедиции. Удивлены, что у меня имеется склонность к литературному творчеству?

– Нисколько, милочка. Не сказал бы.

– Но что, если, – Элен как-то странно, предельно странно взглянула на него, – со мной и впрямь случится нечто ужасное?

По физиономии сэра Генри скользнула тень дьявольского веселья, и Элен с жаром придвинулась к своему спутнику.

– Поймите, я вовсе не шучу!

– Вот и славно. Я тоже. И что же с вами случится?

Элен выглянула в окно, будто размышляя, как бы затронуть некую тему.

– Вы слышали, что сказал тот человек, – напомнила она.

– Алим как бишь его?..

– Да. «Обратится во прах, будто ее никогда не существовало». Конечно же, это пустые слова. Я знаю. Но все же… – Она умолкла.

Г. М. смотрел на нее с неподдельным интересом, вызванным, по всей видимости, резкой переменой в ее поведении.

Элен смотрела в окно – должно быть, на далекие призрачные очертания пирамид, проплывавших мимо. Тело напряжено, изящный рот приоткрыт. Трудно сказать, что она увидела, от чего остолбенела, от чего у нее перехватило дух. Затем она кивнула, словно подтвердила некую мысль, и, медленно потирая руки, повернулась к попутчику, но ее ясные глаза по-прежнему смотрели куда-то вдаль.

– Сэр Генри, – начала она и откашлялась.

– Да-да?

– Прошу, забудьте все, о чем я говорила.

– В смысле?!

– Я сказала, что нуждаюсь в вашем совете. Несколько минут назад это соответствовало действительности, но теперь он мне не нужен. Не хочу. – И она вдруг повысила голос: – Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Глава четвертая

В Англии холодный апрельский дождь смывает даже воспоминания о Египте. И нигде не было так зябко, как в Северн-Холле.

Добираться туда из Лондона весьма приятно, если у вас есть автомобиль, но при путешествии поездом готовьтесь к утомительным пересадкам – чуть больше трех часов через Суиндон, Поушен и Глостер, откуда на автобусе или такси вы проследуете на юго-запад, в сторону Шарпкросса, пока не увидите многомильную каменную ограду гигантского поместья.

На территорию вы попадете через железные ворота, а затем, минуя домик привратника, проследуете по извилистой подъездной дорожке. Даже на машине этот путь займет не меньше двух минут. А затем вы изумленно воззритесь на Северн-Холл.

Родоначальником страсти к готическому стилю, возникшей в середине восемнадцатого века, стал некий мистер Гораций Уолпол. В городке Твикнем он приобрел скромный особняк и постепенно расширил его в средневековом стиле – вернее сказать, средневековом в романтическом понимании хозяина, чьему сердцу были милы темнеющие башни, витражные стекла – тощие окна с изображением дородных святых – и обилие антикварной брони и оружия в имении Строберри-Хилл. Вскоре мистер Уолпол сочинил роман под названием «Замок Отранто», коим положил начало литературной моде, продлившейся до середины девятнадцатого века при вспоможении миссис Радклиф и «Монаха» Льюиса.

Эти романтические истории приводили в трепет наших прапрабабушек. «Мерзость, говорите? – с жаром вопрошает одна из них в мягкой сатире мисс Остин. – А вы читали? Почему вы так уверены, что это мерзость?»

Безнравственные графья преследовали волооких героинь по коридорам дряхлых замков, и эта архитектурная готика обрела культовый статус среди тех, кто был в достаточной мере романтичен – или богат. Одной из таких особ, году эдак в тысяча семьсот девяносто четвертом, стала супруга первого графа Северна.

Вскоре леди Северн уломала мужа, буквально делавшего деньги из воздуха, построить дом, достойный свежеобретенного пэрского звания. Эта мысль не особо пришлась по душе лорду Северну, простому человеку, который предпочел бы нечто более комфортабельное. Но он всем сердцем любил свою Августу, чей портрет так и висит на одной из стен поместья, а посему решительно ввязался в этот архитектурный кутеж.

По завершении Северн-Холл чем-то напоминал имение Строберри-Хилл, но был куда крупнее, и зубчатых стен в нем было гораздо больше – равно как витражных окон, каменных арабесок и комнат со средневековыми сквозняками.

– Проклятье, сколько же тут витражей! – сокрушался второй граф Северн в самом начале правления королевы Виктории. – Столько, что за собственными окнами ни черта не видно!

И в то же время многие поколения этой семьи обожали свой замок и даже его потешную темницу с ручными кандалами, где можно было запереть гостя, прикорнувшего после третьей бутылки портвейна, а затем смотреть, как он зеленеет, проснувшись поутру. Все это весьма импонировало изобретательной жилке, что сохранилась в семействе Лоринг и поныне.

И если нынешний граф несколько лет держал поместье закрытым, то по большей части из-за состояния здоровья, вследствие которого ему приходилось проводить как можно больше времени за границей.

Но теперь Северн-Холл открывали снова.

Тем дождливым днем, в четверг, двадцать седьмого апреля, после недолгих лихорадочных попыток привести все в порядок, поместье вновь распустило бутоны огней и огоньков, а когда пришло время вечернего чаепития, в комнате дворецкого расположились двое: экономка миссис Помфрет и благожелательно взиравший на нее мистер Бенсон – собственно, дворецкий.

– Пресса! – покачал он головой и со вздохом заключил: – Пресса, пресса, пресса!

– Да, мистер Бенсон, – покорно согласилась миссис Помфрет.

Комната дворецкого находилась в конце узкого коридора за черной лестницей и обитой зеленым сукном дверью, ведущей в главный холл. Мистер Бенсон устроился в кресле-качалке, а миссис Помфрет чопорно сидела на краешке стула с прямой спинкой.

В глубине души экономка задавалась вопросом, зачем ее вообще пригласили в комнату дворецкого. На прежних местах службы такого не случалось. Миссис Помфрет с тревогой подумала, не намечается ли здесь нечто подозрительное. Хотя мистер Бенсон не походил на мужчину такой породы… Впрочем, все они, мужчины, далеко не сразу распускают руки.

Будь мистер Бенсон выше ростом, решила миссис Помфрет, он, пожалуй, выглядел бы весьма статным мужчиной и определенно весьма представительным дворецким. Но так уж вышло, что он был пухлым коротышкой, и ему оставалось брать свое лишь за счет врожденного чувства собственного достоинства. Сидя в кресле-качалке, мистер Бенсон лучился добродушием. Его жидкие серовато-седые волосы были расчесаны самым аккуратным образом, а светло-голубые глаза, розоватый цвет лица и широкий рот демонстрировали все ту же совокупность гордости и добродушия. Черный пиджак, полосатые брюки, строгий черный галстук под воротником-стойкой со скошенными уголками – все это выглядело не менее безупречно, чем наманикюренные ногти мистера Бенсона. После увесистой паузы – по всей видимости, предназначенной для размышлений, – он заговорил снова:

– Знаете, что я вам скажу, миссис Помфрет?

– Что, мистер Бенсон?

– По-моему, – рассудительно молвил дворецкий, – я человек не суеверный.

– Уж надеюсь, что так, мистер Бенсон! – потрясенно воскликнула миссис Помфрет.

– И все же – признаюсь! – я выдохнул с облегчением, узнав, что ее светлость благополучно вернулась в Англию.

(Нет, вы только подумайте! Секретничают!)

По телу миссис Помфрет пробежала легкая дрожь, вызванная не дробью дождя на оконных стеклах и не тускло-белой молнией, озарившей мокрый парк, – хотя жаль бедных садовников, вынужденных работать в столь скверную погоду! В камине жарко горел уголь, да и в каждой комнате завывал, изгоняя сырость, собственный очаг. Пламя освещало уютную каморку, бросая отблески на столовое серебро за дверьми застекленных шкафов.

Миссис Помфрет подалась вперед:

– Если позволите, мистер Бенсон, у меня один вопрос…

– Так задайте его, миссис Помфрет! – Бенсон простер руки к огню. – Непременно задайте!

– Почему, – спросила миссис Помфрет, – ее светлость остановилась в Лондоне? Если верить прессе – по крайней мере, той газете, которую я читала, – она уже две недели как в Англии.

– Если точнее, – заметил педантичный Бенсон, – она вернулась пятнадцатого апреля.

– Так почему же она не едет сюда, в Северн-Холл, если ничего не боится?

При этих зловещих словах – «ничего не боится» – благорасположенность Бенсона слегка уменьшилась.

– По-моему, ее светлости будет не очень уютно, – продолжила миссис Помфрет. – Бесова туча слуг, которых я впервые вижу, и еще нерадивый нахал-водопроводчик, да и территория, уж простите, не в лучшем состоянии. Но хотя бы…

– Хотя бы? – вежливо подсказал Бенсон.

– Ну, я… – замялась миссис Помфрет, толком не зная, что хочет сказать.

– Мы открыли Северн-Холл всего лишь три дня назад, – указал Бенсон. – И, – он кашлянул, – в Лондоне мистер Кит Фаррелл.

– Ах! – отозвалась миссис Помфрет. – Вот бы узнать, когда ее светлость и мистер Фаррелл…

– Нет, миссис Помфрет, – дружелюбно, но строго перебил ее дворецкий. – Пожалуй, об этом лучше не спрашивать.

– Поверьте, я не хотела никого обидеть! – приосанилась миссис Помфрет.

– А никто и не обиделся, – просиял Бенсон, вновь олицетворяя само дружелюбие. – Что касается ее светлости, миссис Помфрет, переживать незачем. В свое время она присоединится к нам. Также, зная ее светлость, могу заверить, что она предупредит нас заранее. Подготовьте подходящий…

На тумбочке у камина зазвонил телефон.

Не появилось ли, спросила себя миссис Помфрет, в поведении мистера Бенсона некой тревожности, когда он встал, чтобы ответить на звонок? Так или иначе, ей открылось пророческое видение – из тех, о которых она будет говорить до скончания своих дней.

Миссис Помфрет также поднялась на ноги и глянула в зеркало за часами над камином. Неплохо сохранившаяся дама пятидесяти лет, не сказать что непривлекательная, и, кроме нее, только одна женщина на свете знала, что каштановые волосы у миссис Помфрет не от природы, а окрашены в этот цвет.

Она услышала слова Бенсона: «Телеграмма? Будьте добры, вы не могли бы прочесть?» – а затем голос работника почты мистера Голдинга, старательно читавшего текст, тоненький звук в перегретой комнате. Бенсон повторил услышанное, но Элизабет Помфрет, потрясенная до глубины души (что ей вовсе не понравилось), уже догадалась, в чем дело.

– В пути с Китом Фарреллом и Одри Вейн. – Бенсон попятился с телефоном в руках и бросил взгляд на часы на каминной полке. – Ожидайте… – Он помолчал. – Повторите, к которому часу? К пяти?

Очередной порыв ветра хлестнул по окнам каплями дождя. Одна угодила в каминную трубу и с шипением упала в огонь, а маленькие часы над камином, будто населенные некой демонической сущностью, принялись отбивать пять часов.

– О господи! – сказала миссис Помфрет.

Бенсон, изогнув шею, все еще смотрел на циферблат.

– Когда доставили телеграмму? – осведомился он. – Ладно, ничего. Спасибо.

Он вернул трубку на место и поставил телефон на шкафчик у камина. Бенсон все еще смотрел на него, когда тот затрезвонил снова. Схватив трубку после первого звонка, дворецкий сообразил, что звук доносится от другого аппарата – телефона местной связи, висевшего на стене, а когда ответил, миссис Помфрет услышала басовитый голос Леонарда, сторожившего въездные ворота.

Выслушав его, Бенсон сперва покраснел, а затем побледнел, будто юноша.

– Нельзя терять голову, миссис Помфрет! – объявил он. – Нельзя терять голову!

– Что?..

– Звонил привратник. Леди Элен, мистер Кит и мисс Одри только что миновали ворота и будут здесь с минуты на минуту.

А это, с точки зрения слуг старой школы, так серьезно, что серьезнее некуда.

– Мистер Бенсон! – в шоке воскликнула миссис Помфрет. – Надо созвать остальных!

– Для этого нет времени! – отозвался Бенсон, которому также не было чуждо ничто человеческое. – Повезет, если окажемся у входной двери раньше, чем ее светлость. Надо торопиться! Надо… – Умолкнув, дворецкий устремил на экономку чрезвычайно твердый взгляд. – Надеюсь, миссис Помфрет, вы уже выкинули из головы ненужные мысли?

– Какие мысли, мистер Бенсон?

– Мысли о том, как некий прорицатель по имени Алим Бей предсказал, что леди Элен не доберется до Северн-Холла живой. Ведь она уже здесь!

– Если позволите, мистер Бенсон, тот прорицатель высказался несколько иначе.

– Что вы имеете в виду?

– Если верить газетам, Алим Бей говорил не о поместье, а о комнате ее светлости.

– Но ведь это мелочь, миссис Помфрет! – вскинул брови Бенсон. – Несущественная игра словами!

– Мне лишь хочется проявить скрупулезность, мистер Бенсон.

– Господи, миссис Помфрет, здесь-то что с ней станется?

Теперь брови вскинула экономка:

– Полегче, мистер Бенсон. И хочу заметить, что вы нас задерживаете, хотя только что настаивали, что надо торопиться.

– Верно, – согласился Бенсон. – Верно. Надо торопиться.

С присущей ему вежливостью он открыл дверь и чопорным жестом пригласил миссис Помфрет проследовать в коридор. Но когда она выходила, остановил ее.

– Миссис Помфрет!

– Да, мистер Бенсон?

– Человеку с вашим опытом – и, если позволите, с вашим воспитанием, – я не рискнул бы давать никаких советов. Но когда вас будут представлять ее светлости, не могли бы вы, гм, продемонстрировать, что рады находиться в Северн-Холле?

– Естественно, мистер Бенсон.

– Ведь это на самом деле так, верно? Вам ведь нравится этот дом?

– Честно говоря, нет, мистер Бенсон. Не нравится. Это не дом, а просто ужас. Здесь столько отвратительных вещей, – объяснила миссис Помфрет, глядя на искренне изумленную физиономию Бенсона, – и все они связаны с мертвецами. Но конечно же, я не стану упоминать об этом при ее светлости. Нет, мистер Бенсон. Свои обязанности я знаю назубок! – С этими словами миссис Помфрет, чеканя шаг, вышла в коридор, в тот же миг озаренный светом молнии, что сверкнула за стеклом задней двери. Проход был узкий, с кокосовым покрытием на полу и выцветшими желто-коричневыми бумажными обоями на каменных стенах, и никакое проветривание не искоренило бы здешнюю затхлость. Впереди виднелась зеленая дверь, ведущая в главный холл, а сзади находилась еще одна, стеклянная, пропускавшая дневной свет.

Пробежав по стенам, белые отблески молнии с ослепительной четкостью выхватили из сумрака три-четыре картины из тех, что висели на стенах, и миссис Помфрет окаменела.

– Мистер Бенсон! Посмотрите!

– Ну в самом деле, миссис Помфрет…

– Она исчезла! – сказала экономка.

– Кто исчез?

– Большая картина, которой несколько сотен лет. Еще в обед она висела вон там. Я ее видела. А теперь она исчезла.

Бенсон поджал губы:

– Вы, верно, ошибаетесь, миссис Помфрет.

– Благодарю вас, но это не так. Смотрите! Вон там, на ее месте, светлый прямоугольник. Видите?

– Должно быть, ее сняли служанки.

– Без моего распоряжения? – испепелила его взглядом миссис Помфрет. – Или вашего?

– В последний раз, миссис Помфрет, умоляю поторопиться! Быть может, ее светлость уже у двери. Признаю, я не буду всецело удовлетворен, покуда вновь не увижу леди Элен воочию. Вопрос с картиной, если он имеет какую-то важность, можно уладить позже. Не соблаговолите ли проследовать вперед?

– Мерзкие вещицы! – бросила миссис Помфрет.

Чтобы описать душевное смятение Бенсона, надлежит отметить, что он, совершенно забывшись, схватил спутницу за локоть и подтолкнул вперед. С безмолвным укором миссис Помфрет высвободила руку, и в сопровождении хлесткого стука дождевых капель по стеклу, а также под пеленою мрака, что сгустился над Северн-Холлом, оба направились к двери, обитой зеленым сукном.

Глава пятая

За рулем автомобиля, длинного и приземистого синего «райли»-купе, при выходе из которого приходится натягивать шляпу до самых бровей, сидел, сгорбившись, мистер Кристофер Фаррелл. Он направил машину в парадные ворота Северн-Холла. Следует заметить, этот молодой человек был изрядно обеспокоен.

Рядом с ним на переднем сиденье расположилась Элен, и Кит Фаррелл украдкой поглядывал на нее, но затем удовольствовался призрачным отражением ее светлости в ветровом стекле, с которого монотонно смахивала легкую морось щетка стеклоочистителя.

– Что ж, – с неестественной бодростью объявил Кит, – мы почти на месте.

– Да, – согласилась Элен, – почти на месте.

Владелица машины, мисс Одри Вейн, пыталась устроиться поудобнее среди чемоданов, загромоздивших заднее сиденье.

– Вы двое, – жалобно произнесла она, – наводите тоску похлеще всех, кого я знаю. Всю дорогу из города я пыталась развлечь вас легкой беседой, но вы ни слова не услышали – ведь так?

– Услышали, – возразила Элен.

– Нет, – брякнул Кит и тут же спохватился: – В смысле, вот мы и на месте.

Автомобиль с ревом выехал на гравийную дорожку.

Под глазами бледной Элен проступили синяки. Глядя прямо перед собой, она курила сигарету с видом человека, не привыкшего к этому занятию. То ли из-за тряски, то ли из-за дрожи в руке она уронила сигарету на пол. Чтобы поднять ее, пришлось наклониться.

Кит Фаррелл навсегда запомнил, как она выглядела в тот момент. Запахнутый серый макинтош, картонная коробка, всю дорогу накрепко зажатая в руках, – Кит не знал, что в ней, и не хотел спрашивать, чулки телесного цвета и черно-красные туфли из лакированной кожи, не особо подходящие для сельской местности.

Справа находилась сторожка, восьмиугольный каменный домик с зарешеченными окнами в каждой стене, подсвеченными огнем очага. В одном из окон виднелись белые рукава и взъерошенная шевелюра привратника, смотревшего на автомобиль, соорудив из ладоней козырек над бровями. Когда «райли» пронесся мимо, привратник метнулся к телефону.

– По всей очевидности, – предположила Одри, – нас не ждут.

Элен встрепенулась и выбросила сигарету в окно.

– Я сказала, что меня не будет еще неделю. Телеграмму отправила в последний момент, и теперь Бенсон придет в ярость. – Она с улыбкой повернулась к Фарреллу. – Отложить работу, приехать сюда… Наверное, Кит, все это наводит на тебя жуткую тоску?

«Господи, – подумал он, – знала бы ты, насколько права», а вслух произнес грубовато и рассеянно:

– Нет. Нет, все в порядке.

Он понимал, что Одри с нежностью и некоторым изумлением посматривает то на него, то на Элен. Хотелось бы надеяться, что она не вставит какую-нибудь остроумную ремарку.

– Бедный Кит! – все же произнесла Одри. – Как твоя юридическая практика? Расскажешь про новые дела?

– Было одно дело, – ответил Кит. – Пару месяцев назад. Дело о собаке, – мрачно признался он. – Не особо интересное.

– И неприбыльное?

– И неприбыльное.

Одри рассмеялась.

На каких-то пять-шесть лет старше Элен – и существенно моложе Кита, – в отношении обоих она чувствовала себя кем-то вроде матери. Ее окружала аура Мейфэра стерильно-ярких тридцатых годов двадцатого века. Стройная, темноволосая, темноглазая, с выразительным макияжем и одетая так, что даже Кит признавал ее исключительный вкус, Одри легко и ласково положила руки на плечи обоих людей, сидевших на передних сиденьях, и объявила:

– Что мне надо для тебя сделать, Кит…

Бросив сердитый взгляд в зеркало, он заметил, что Одри улыбается.

– …Так это совершить преступление. Или пусть лучше его совершит Элен. Защищая ее в суде, ты сделаешь себе невероятно громкое имя.

– Без звания королевского адвоката выступать защитником не разрешается.

– Да ну? И когда ты получишь это звание?

– Пожалуй, лет через пятнадцать.

Одри заметно погрустнела.

– Но все же, – не унималась она, – разве нельзя стать подручным какого-нибудь прославленного адвоката и присвоить его лавры? Сделать так, чтобы этот старый пень выглядел совершенным болваном? Что тогда будет?

– Могу сказать, чего не будет. В таком случае у меня никогда не будет звания королевского адвоката.

– Вы, барристеры, не самый предприимчивый народ, – сказала Одри, – но все же мне кажется…

Небеса, на фоне которых дрожали дубовые кроны, покрытые нераспустившимися почками, рассек бледный зигзаг молнии. Все трое заморгали и молча слушали, как шелестит под колесами гравий на извилистой дороге, пока через некоторое время автомобиль не подъехал к Северн-Холлу.

Перед замком находилась высокая живая изгородь, а также вечнозеленые самшиты, подстриженные в итальянском стиле, в форме животных и шахматных фигур. За ними – и очередным поворотом дороги – две невысокие ступени вели на каменную террасу, а за нею в беспредельном великолепии и пышности, свойственной восемнадцатому веку, высилась готическая цитадель, плод мечтаний первой графини Северн.

Стараниями умелых садовников стены увивал плющ, в котором, как теперь известно, охотно разводятся насекомые-паразиты, а над стенами тянулась к небу полускрытая дождем смотровая башня, откуда задумчивым романтикам прошлых лет слышался неумолимый бой часов. Громадную входную дверь под выступающей каменной аркой смастерили из дуба и отделали металлическими пластинами. На новоприбывших равнодушно взирали остроконечные окна, а за ними, подчеркивая пестроту витражного стекла, сиял свет. Особое внимание привлекал ряд витражей над входной дверью.

– Наконец-то! – бросила Элен, будто в этой зябкой, пропитанной дождем атмосфере она вдруг вздрогнула и вернулась к жизни. Открыв дверцу, она выскочила из машины, повернулась к спутникам и крикнула: – Я же говорила, что справлюсь! Вот и справилась!

– Справишься? – с недоумением посмотрел на нее Кит. – С чем?

Взгляд Элен оставался напряженным, но она с улыбкой открыла картонную коробку.

До этого ни Кит, ни Одри не видели бронзовой лампы, но в объяснениях не было необходимости. Они, как и весь мир, знали, что это за вещица. Пустую коробку Элен бросила обратно в машину, а лампу взяла обеими руками. Та оказалась очень маленькой – безвредная выцветшая игрушка, и по ее краю чиркнула дождевая капля.

– Поставлю ее у себя в комнате, на каминную полку, – объявила Элен. – А затем, Кит… А затем!.. Прошу меня извинить. – Она, развернувшись, взлетела по ступеням и промчалась по террасе.

– Элен! Постой! Погоди! – Этот возглас вырвался у Кита Фаррелла. Он так и не понял почему.

А затем тихо заговорила Одри:

– Пускай себе идет, Кит.

Повернув железное кольцо, служившее дверной ручкой, Элен толкнула тяжелую дверь. На мгновение задержалась у входа – фигурка любимой женщины, по волосам которой расплескался золотой свет главного холла, подумалось Киту, – а затем скользнула внутрь, негромко хлопнув дверью и оставив после себя только легкий шорох дождя на каменных плитах террасы да шелест в причудливых фигурах вечнозеленых самшитов.

– Ну и ладно, – пробурчал Кит Фаррелл, после чего стал вытаскивать чемоданы и ставить их в аккуратный ряд у подножки автомобиля.

Одри накинула на шубку из чернобурки прозрачный дождевик и выбралась наружу, минуя откинутое переднее сиденье, да с таким безупречным видом, будто водонепроницаемый плащ был чем-то вроде целлофановой обертки. Кит заметил, как весело сверкнули ее глаза, когда он направился к заднему бамперу, над которым были пристегнуты к багажной сетке еще два саквояжа и дорожный сундук.

– Кит!

– Хм?

– Ты идиот, – сказала Одри. – Почему до сих пор не взял ее в жены?

– Послушай, Одри…

Приблизившись, она какое-то время наблюдала, как Фаррелл сражается с багажным ремнем, а затем продолжила:

– Ты так зациклился на Элен, что стал опасен для общества. В отношении тебя она страдает от схожего недуга. И по обоим это видно. Где же твоя предприимчивость, Кит? Господи, что с тобой не так?

С невероятной твердостью Кит посмотрел на сундук, снова дернул ремень, поднял глаза и пресно изрек:

– Я не гожусь ей в мужья.

– Почему?

– Мало зарабатываю.

– Ну, Сэнди Робертсон тоже мало зарабатывает! Но это не мешает ему… – Одри слегка повысила голос. – А я видела, как ты насупился, Кит Фаррелл! Что, собирался отпустить замечание насчет Сэнди?

– Боже мой, нет! – изумленно ответил Кит. – Я ему завидую!

– Да ну?

– Трудно представить, чтобы Сэнди останавливался где-то, кроме самых дорогих гостиниц. Его знают в каждом баре и ночном клубе Вест-Энда. Без него не представить ни скачек, ни собачьих бегов. Вот бы… – уныло протянул Кит, совладав с первым ремнем и атакуя второй. – Черт возьми! Вот бы понять, как у него все это получается! Стоит мне угостить кого-то ужином в «Савое» или «Беркли», как остаток месяца приходится сидеть на сухарях с сардинами.

Одри запрокинула голову и рассмеялась.

– И в категории «Выбор трудящихся» первое место занимает наш Честный Кит! – с нежностью прокомментировала она. – А все потому, что ты настаиваешь на оплате ужина из собственного кармана.

– Естественно, я настаиваю на оплате! Что в этом странного?

– Кроме того, Сэнди очень везет на бегах.

– Боюсь, мне такое не подходит. Однажды я поставил на лошадку – кличка понравилась, – а в конце забега ее все еще искали с фонарями.

– То есть ты не делаешь того, что хочешь сделать, – улыбнулась Одри, – лишь потому, что Элен – дочь графа Северна с многотысячным доходом? Не слишком ли это старомодно с твоей стороны?

– Старомодно? – Могучим рывком, словно давая выход эмоциям, Кит поднял тяжелый сундук и с грохотом поставил его на землю. – Я знаю только, – простодушно добавил он, – что ничем хорошим подобное не заканчивается. Один мой друг женился на богатой девушке. Последний раз, когда мы виделись, жена давала ему деньги на проезд, приговаривая: «Надеюсь, тебе можно доверить такую сумму». Нет, Одри, спасибо. Спасибо, но нет.

– А если с Элен что-то случится?

– О чем это ты?!

– Допустим, она выйдет за Сэнди Робертсона.

На пару секунд Кит задумался, а затем сгреб левой рукой багажную мелочь, а правой подхватил один из двух чемоданов – тот, что побольше.

– Твоей красивой шляпке, Одри, дождь совершенно ни к чему. Пойдем.

Они молча пересекли террасу. В ответ на кивок Кита Одри повернула железное кольцо и распахнула громадную дверь. Следом за нею порог переступил Кит, с приятным чувством возвращения домой, хоть и без гроша в кармане. Поставил багаж на пол и под грохот чемоданов, эхом отраженный от высокого потолка, сообразил: что-то не так.

Посреди холла неподвижно стоял Бенсон, а рядом с ним какая-то женщина. Наверное, экономка. Кит Фаррелл знал, что дворецкий благоволит к нему, а посему ожидал лучистой улыбки, едва заметного поклона, стремления перехватить чемоданы… Но вместо этого Бенсон стоял столбом, глядя на Фаррелла круглыми светло-голубыми глазами.

– Здравствуйте, Бенсон! – с подчеркнутым дружелюбием произнес Кит, и его голос гулко разнесся под крестовыми сводами. – Не поможете ли с багажом?

– Мистер Кит, сэр, позвольте-позвольте! – машинально шагнул вперед Бенсон, но на полпути остановился. – Позвольте спросить, сэр, а где леди Элен?

– Леди Элен?

– Да, сэр.

– Разве вы ее не видели?

– Нет, сэр.

– Но и трех минут не прошло, как она вошла в дом! Собиралась сразу же подняться наверх! Хотела поставить эту мерзкую бронзовую лампу на каминную полку у себя в комнате!

– Не могу не усомниться, сэр, что ее светлость поступила именно так.

На лице экономки отразилось нечто весьма похожее на панический ужас. Бенсон тоже вел себя по меньшей мере странно. Держал руки за спиной, словно что-то прятал. Кит повысил голос:

– Послушайте, Бенсон, что здесь вообще творится?!

– Что ж, сэр… – Дворецкий облизнул губы и снова шагнул вперед. Шаги и голоса звучали здесь по-замогильному глухо. Бенсон старался не смотреть на Кита. – Мы… Сэр, нижайше прошу у вас прощения! И у вас, мисс Одри! Это… Это миссис Помфрет.

– Здравствуйте, как поживаете, – машинально произнес Кит. – И что?

– Мы с миссис Помфрет были у меня в комнате. Привратник позвонил, как только увидел вашу машину.

– Так-так?

– Мы вышли в коридор вон за той дверью, обитой зеленым сукном, а из нее – сюда, в холл. Леди Элен мы не видели, мистер Кит, но на полу обнаружили вот это.

Бенсон продемонстрировал Фарреллу руки. В одной он держал серый макинтош Элен, все еще покрытый каплями дождя, а в другой – бронзовую лампу.

Молчание.

Электрические светильники здесь находились в потайных нишах, так что вы не увидели бы ни одной анахронической лампочки. Освещение было угрюмым и каким-то бездушным, под стать угрюмому и бездушному помещению с крестовыми сводами. Но зато здесь имелись два широких камина, один напротив другого, и отблески жаркого огня смягчали шероховатость каменных стен. У каждого из каминов – справа от одного и слева от другого – стояли комплекты миланских доспехов, один черный, другой позолоченный, а дальше и правее вверх тянулась крутая винтовая лестница, и даже ее балюстраду изготовили из резного камня, украшенного арабесками.

Бенсон снова провел языком по губам.

– Полагаю, сэр, – поднял он лампу, – этот предмет является тем, о чем я думаю? Разумеется, до сего момента я видел его только на картинках.

Кит проигнорировал его вопрос.

– Где вы обнаружили эти вещи, Бенсон?

– Здесь, посреди пола, сэр. Там, где я только что стоял.

– Элен! – выкрикнул Кит, набрав полную грудь воздуха. Его вопль вернулся эхом, но ответа не последовало.

– Спокойно, Кит, – вмешалась Одри. – Это попросту нелепо!

– Ну конечно, это нелепо. Элен где-то здесь. Мы видели, как она входит в дом. Она должна быть где-то рядом. Элен!

– Наверное, – настаивала Одри, – она поднялась наверх, только и всего.

Оба запрокинули голову, заслышав шаги на лестнице, но при первом же стуке ботинок, подбитых сапожными гвоздями, надежды Кита приказали долго жить. Вниз по ступеням протопал пожилой коренастый мужчина с заскорузлой кожей и свирепым лицом, в грязной куртке поверх не менее грязного комбинезона и с кожаной сумкой для инструментов в руке.

Шокированный его появлением Бенсон переключился в рабочий режим.

– Минутку, сэр, – попросил он Кита и подбежал к человеку на лестнице. – А вы еще кто, позвольте спросить?

– Я? – замер новоприбывший.

– Да, вы!

Лицо мужчины расцвело демонической радостью. Он завершил нисхождение, устраивая из каждого шага целое шоу, а затем приблизился к Бенсону и сипло ответил:

– Я водопроводчик, граф. Вот я кто. Билл Пауэрс, граф. С Тридцать седьмой улицы.

– Ну что я говорила! – тихо запричитала миссис Помфрет. – Нахал!

– А почему вы расхаживаете по главной лестнице?

Мистер Пауэрс оживился пуще прежнего:

– Вы знаете, кто я, граф?

– Не знаю и знать не хочу!

– Я социалист, поняли? Парень, – пустился в объяснения мистер Пауэрс, – не хуже всех остальных. Ступеньки есть ступеньки, граф. Для меня они все одинаковые.

– Забудьте о политике, старик, – пресек эту дискуссию Кит. – Вы видели молодую леди?

– Какую еще молодую леди?

– Ту самую, что пару минут назад поднялась по этой лестнице!

– Никого там наверху нет, шеф.

Кит покосился на Одри, и та пожала плечами.

– Нет, минуточку! – не унимался Кит. – Где вы были?

– В ванной напротив выхода с лестницы.

– С открытой дверью?

– Ага.

– Слышали, как в дом кто-то вошел?

Воинственность мистера Пауэрса понемногу сменилась неподдельной заинтересованностью. Сдвинув шляпу на затылок, он запустил пальцы в густо набриолиненные седоватые волосы и пробормотал:

– Ах да… Если так подумать, то слышал! – Он медленно повел рукой. – Входная дверь открылась и закрылась, понял? И я услышал женский голос, молодой такой, но слов не разобрал. Затем шаги по вот этому каменному полу, а дальше…

– Что дальше?

– А дальше они остановились.

– О чем вы? Кто остановился?

– Шаги, – ответил мистер Пауэрс, копаясь в памяти. – То есть не направились куда-то, а остановились, и все.

Снова тишина. Двигались только языки пламени в обоих каминах. Бенсон, умело скрывая чувства, что таились под его достойной внешностью, протянул Киту макинтош и лампу, и тот принял их. В одежде с плеча любимой женщины, пусть это и мятый макинтош, есть нечто надрывное, болезненное напоминание об отсутствии, отчего милый сердцу образ становится вдвое ярче. Но бронзовая лампа – совсем другое дело. Невероятно древняя, она злорадно сверкнула в свете пламени.

– Бенсон!

– Да, сэр?

– Только не сочтите, что я спятил…

– Ни в коем случае, сэр.

– …Но не сказал бы, что это неожиданность.

– Прошу прощения, сэр? – содрогнулся Бенсон.

– В Лондоне случилось нечто, – сказал Кит, – напугавшее меня до потери пульса. Я хочу, чтобы вы нашли Элен, Бенсон. – Он энергично вскинул руку, дескать, молчите, и продолжил, словно убеждая самого себя: – Да, не исключено, что все в полном порядке, и беспокоиться совершенно не о чем, но… Найдите ее, Бенсон! Слышите? Найдите ее!