Читать книгу: «Сапсан»

Перевод книги был поддержан фондом «Сокольничье наследие»

Перевод с английского И. Масленникова

Под научной редакцией Ю. Михневич

Благодарим Нику Самоцкую за содействие в подготовке перевода, а также Анну Захарову за редактуру сопроводительных текстов.

© J. A. Baker, 1967, 1971

Introduction © Mark Cocker, 2010

Notes on J. A. Baker © John Fanshawe, 2011

Afterword © Robert Macfarlane, 2017

© HarperCollinsPublishers, 2017

© Игорь Масленников, перевод, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Individuum®

Предисловие

Дж. А. Бейкер (1926–1987) сегодня считается одним из важнейших британских писателей-натуралистов XX века. Его книга «Сапсан», вышедшая в 1967 году, поразила читателей неожиданной мощью и головокружительной дерзостью – такими же, как у самой птицы, давшей ей название. «Сапсана», сразу признанного шедевром, сегодня многие называют эталоном натуралистической прозы, но на самом деле даже эта похвала не отражает все достоинства книги. По любым литературным меркам ее можно назвать великим произведением.

Прошло больше тридцати лет с безвременной кончины Бейкера – он умер в 1987‑м, когда ему был всего шестьдесят один год, – и больше сорока лет со дня выхода его второй и последней книги «Летний холм» (1969). Долгое время обе они оставались недоступны читателю. И все же сегодня Бейкера ценят, пожалуй, даже выше, чем при жизни. Его творчество тесно связано с возрождением литературы о природе и земле, с так называемым новым натуралистическим письмом и его представителями, например, Тимом Ди и Робертом Макфарлейном (как раз благодаря последнему мир заново открыл «Сапсана»). Книги Бейкера уже входят в университетские программы. Ведущие современные поэты – от Кэтлин Джейми до бывшего поэта-лауреата¹ Эндрю Моушена – признают его поэтический талант. О его влиянии говорят самые разные творческие люди: от кинорежиссера Дэвида Кобхэма до натуралиста, телеведущего и оператора Саймона Кинга.

Все это – замечательные достижения, особенно если учитывать обстоятельства жизни Бейкера. Он родился и вырос в графстве Эссекс, всю жизнь провел в тогда еще маленьком сельском городе Челмсфорде и сменил лишь два адреса – дом 20 по Финчли-авеню и дом 28 по Марлборо-роуд. Его родители, Уилфред и Пэнси, принадлежали к низшему среднему классу: отец работал чертежником в инженерной компании Crompton Parkinson. Формальное образование их единственного сына завершилось в 1943 году, когда в шестнадцать лет он закончил челмсфордскую Школу имени короля Эдуарда VI в Челмсфорде. Его неизменная любовь к поэзии и опере была, пожалуй, нетипичной для человека его круга, однако Бейкер-младший, вероятно, почти не общался с писателями и художниками. Все его литературные связи появились уже после того, как издательство Collins опубликовало книги «Сапсан» и «Летний холм».

Бесспорным подтверждением его выдающегося таланта служит тот факт, что литературная слава Бейкера держится всего на двух книгах – трехстах пятидесяти страницах прозы, которые охватывают весьма ограниченное географическое пространство. В обоих произведениях описывается участок Эссекса площадью всего 550 квадратных километров: долина реки Челмер от восточной окраины Челмсфорда до Молдона, где Челмер сливается с рекой Блэкуотер. В центре этого мира – холм Данбери, высшая точка графства, окруженная древними грабовыми лесами и зарослями каштана. Земли Бейкера простираются вниз по южному склону Данбери и тянутся к северному и южному берегам реки Блэкуотер, чтобы раствориться в темном илистом эстуарии² на берегу Северного моря. Сегодня бóльшая часть этих мест входит в пригородную зону всего в часе езды от центра Лондона, но при жизни Бейкера это была сельская глушь. В красивой деревушке Литтл-Бэддоу двери по ночам не запирали вплоть до 1970‑х годов. За один зимний день – от рассвета до заката – Бейкер мог пересечь весь этот край по тихим проселочным дорогам. Велосипед всю жизнь Бейкера оставался его единственным средством передвижения. Он так и не научился водить машину.

Эта сосредоточенность на единственном небольшом участке земли напоминает нам о жизни и творческой деятельности таких авторов, как Гилберт Уайт³ и, возможно, поэт Джон Клэр⁴. В то же время строгие границы географических изысканий делают Бейкера исключительно важной фигурой современности. В «Сапсане» он писал: «Пока не стало слишком поздно, я попытался… изобразить чудо этой земли… такой же щедрой и славной, как Африка». То, что он блестяще справился с этой задачей и сумел извлечь столь высокую прозу из, казалось бы, скромного ландшафта, бросает вызов нашей эпохе. В обществе, которое остро осознает проблематичность использования углеводородов, Бейкер, безусловно, остается примером для подражания. Границы его мира определялись дальностью поездки на велосипеде, и этот принцип может стать образцом для нынешних писателей. В его книгах слово «провинциальный» освобождается от наросших на него негативных коннотаций ограниченности и косности. Бейкер – провинциал лишь в истинном смысле этого слова: он человек, который раскрыл богатые тайны, что прячутся в каждом уголке его островов.

Обе книги Бейкера о природе и ландшафтах Эссекса тесно связаны между собой – и по стилю, и по содержанию. В каком-то смысле они очень просты. Это книги о встречах. Они описывают диких животных, прежде всего птиц, которых Бейкер видел и слышал во время своих вылазок, и основаны на неустанных поисках, которые он вел в одних и тех же местах. Однако если «Летний холм» – это обобщенный рассказ о встречах с живыми существами в промежутке между весной и осенью, то «Сапсан» сосредоточен на одном-единственном виде – самой быстрой птице на Земле.

При жизни Бейкера этот величественный хищник появлялся в Эссексе лишь изредка, зимой. Более того, во второй половине XX века численность сапсанов катастрофически сократилась. К счастью, в последние годы ситуация изменилась: популяция начала восстанавливаться и, возможно, достигла уровня, который не наблюдался в Англии с XVII века. Сапсан снова гнездится даже в Эссексе. Сегодня нам трудно ощутить ту тревогу, которой в 1960‑е годы была охвачена Европа и Северная Америка. Но чтобы понять эту книгу и ее значимость, важно вспомнить: один из самых успешных хищников на планете – по своей трансконтинентальной распространенности уступающий разве что человеку и рыжей лисице – был настолько отравлен токсичными хлорорганическими пестицидами, что едва не оказался на грани вымирания.

Именно эта тревога придавала Бейкеру ощущение собственной миссии, когда он выслеживал соколов в зимних ландшафтах Эссекса. «Десять лет я выслеживал сапсана, был одержим им. Он стал моим граалем. Теперь это прошло». Ощущение надвигающейся гибели придает книге не только эмоциональный стержень, но и тематическое единство, напряженный, почти лихорадочный ритм повествования. В «Летнем холме» такие элементы выражены куда слабее – это более сложный, неуловимый текст. В нем почти нет сюжета, и автор не пытается придать повествованию цельность, ограничиваясь тем, что выстраивает главы вокруг отдельных ландшафтов – букового леса, эстуария и т. д. Если читать «Летний холм» без предварительного знакомства с «Сапсаном» – книгой, которая служит ему контекстом, – он может показаться неторопливым, беспорядочным пересказом случайных встреч с природой. Но на самом деле это не так. Здесь на каждой странице – литература высшей пробы.

Тем не менее именно сквозная структура «Сапсана» побуждает многих считать эту книгу вершиной творчества Бейкера. Напрашивается вывод, что он собрал в ней самый ценный материал и вложил в нее гораздо больше редакторской работы. В аннотации к одному из поздних изданий утверждалось, что автор переписывал книгу пять раз. Почти неизбежно возникает предположение, что постоянные правки были связаны с попыткой придать цельность наблюдениям за сапсанами в течение десяти зим. Подчеркиваю: это лишь предположение. На самом деле мы почти ничего не знаем о методах работы Бейкера. Он, по-видимому, уничтожил все черновые версии книги, а также избавился от многих дневниковых записей. Лишь треть сохранившихся дневников была впервые опубликована в 2010 году.

Произведения Бейкера могут вызывать у читателей и другие вопросы, ведь он крайне неохотно раскрывает свою личность и взгляды. Они все же местами пробиваются наружу, но в целом, как утверждал сам автор, «Сапсан» – это объективное описание увиденного: «Все, что я описываю, произошло на моих глазах». Этот скромный писатель мало что рассказывает о себе, и это оставляет в центре книги некую пустоту – и комментаторы, похоже, чувствуют себя обязанными заполнить ее собственными теориями. Еще недавно мало кто знал, что полное имя Бейкера – Джон Алек. Другая загадка, прояснившаяся лишь в последнее десятилетие, – личность женщины, которой посвящен «Сапсан». Это жена автора, Дорин Грейс Бейкер (в девичестве Коу), пережившая своего первого мужа более чем на четверть века и скончавшаяся в 2006 году. Ее брак с Бейкером длился тридцать один год.

Возможно, такова парадоксальная судьба человека, ревностно оберегающего свою частную жизнь: именно то, что он больше всего хочет скрыть или считает наименее важным, неизменно становится предметом самых бурных спекуляций. В отсутствие проверенных фактов жизнь Бейкера обросла мифами и домыслами, словно днище лодки – ракушками. Классический пример – распространенное мнение, будто он был библиотекарем. Возможно, этот миф возник из предположения, что такое литературное произведение мог создать только человек книжный. На самом же деле Бейкер работал менеджером в челмсфордском отделении Автомобильной ассоциации (и это немного забавно, учитывая, что сам он не умел водить), а позднее возглавлял один из складов компании Britvic.

Еще одно типичное предположение – будто бы Бейкер написал «Сапсана» после того, как ему поставили страшный диагноз, и поэтому текст пронизан мрачными, едкими интонациями инвалида. В этом хотя бы есть зерно истины. На самом деле болезнь начала серьезно мучать Бейкера уже после завершения его первой книги. Наблюдая за дикой природой и собирая материал для «Сапсана» в течение десяти лет (1955–1965), он жил вполне обычной жизнью: днем работал в Автомобильной ассоциации или на складе, а в свободное время катался на велосипеде вдоль берегов реки Челмер и наблюдал за птицами. На протяжении всех этих лет его все больше изматывал ревматоидный артрит, и к выходу «Летнего холма» болезнь уже сильно его подкосила. В конечном счете именно она привела к ранней смерти Бейкера: рак, от которого он умер, был спровоцирован лекарствами, прописанными для лечения артрита.

Самые ожесточенные споры вызывает утверждение, будто Бейкер выдумал отдельные эпизоды «Сапсана» или даже всю книгу целиком. Такое мнение давно бытует среди читателей, особенно тех, кто хорошо разбирается в орнитологии. Эти сомнения нельзя просто списать на мелочную скрупулезность, которая порой кажется неотделимой от наблюдений за птицами. Внимательный читатель «Сапсана» неизбежно столкнется со сложными и спорными эпизодами. Вот один из них: Бейкер находил своих соколов в долине реки Челмер, где их никто (или почти никто) больше не видел. В те годы редакторы «Орнитологического отчета по графству Эссекс» отнеслись к его описаниям с плохо скрываемым недоверием и предпологали, что Бейкер мог видеть не диких сапсанов, а птиц, которых приручили сокольники.

Еще одна претензия касается утверждения Бейкера, что за десять лет он обнаружил 619 трупов птиц, ставших жертвами зимующих сапсанов. Любой человек, часто бывающий на природе, знает, как редко можно увидеть мертвую птицу. Так что заявление о сотнях таких птиц, якобы оставленных одними и теми же хищниками, звучит по меньшей мере странно.

Кроме того, Бейкеру адресуют менее значительные, но все же серьезные вопросы и замечания. Как так получилось, что только он видел сапсанов, которые поедают дождевых червей, вывороченных плугом? Переводчик шведского издания «Сапсана», сам опытный бердвотчер, усомнился в том, что сапсаны умеют зависать в воздухе. Однако Бейкер настоял на использовании шведского слова ryttla, означающего именно этот тип полета. Один из ведущих специалистов по сапсанам однажды заявил, что Бейкер попросту не отличал эту птицу от пустельги.

На эти сомнения и подозрения можно находить разные ответы. Прежде всего напомним, что Бейкер был буквально одержим сапсанами. Во время прогулок по эссекской глуши он всегда искал только их. Он досконально изучил повадки отдельных птиц и за годы наблюдений выработал точное понимание того, где и когда их можно встретить. Логично, что он видел сапсанов там, где их не замечали другие, а также находил останки их добычи, – ведь он знал, в каких местах хищники предпочитают кормиться.

Еще один важный аргумент: если наблюдать за сапсанами достаточно долго, можно увидеть то, ранее никто не видел, или даже зафиксировать неизвестное ранее поведение, – например, поедание червей. Совсем недавно ученые обнаружили у сапсанов малоизвестную особенность: иногда они охотятся и убивают добычу в темное время суток (между прочим, Бейкер тоже упоминал, что они бывают активны после захода солнца). Очевидно, никто не станет отрицать достоверность этих новых данных только потому, что они не укладываются в прежние представления (по крайней мере, сделать это будет непросто: на ютубе несложно найти запись, где сапсан, устроившийся на ночлег на кафедральном соборе Дерби, поедает живого вальдшнепа). Почему же Бейкер заслуживает меньшего доверия? Несмотря на все исследования, сапсан остается загадочной птицей. И разве не эти нежданные открытия придают полевым исследованиям очарование?

Другая причина, частично объясняющая, почему «Сапсан» вызывает столько сомнений и споров, связана с подходом Бейкера к написанию книги, о котором он открыто заявил во введении. Книга оформлена как дневник одной зимы, но сам автор ясно указал, что стремился обобщить и превратить в цельное повествование опыт всех десяти лет наблюдений. Воспринимать этот текст как последовательность реальных записей в блокноте – значит не понимать разницы между буквальной правдой дневника и литературной правдой, к которой стремился Бейкер. Тот, кто читает его книги с этой ложной установкой, рискует лишь сильнее запутаться в противоречиях. Бейкер не только сознательно сжимал и видоизменял временны́е рамки своих произведений, но и намеренно вымарывал из них топонимы и узнаваемые природные ориентиры. В «Сапсане» он упоминает «брод», «Северный лес» и «Южный лес», но редко дает более точные указания, которые позволили бы привязать текст к конкретным географическим координатам.

Для поклонников Бейкера эта особенность его стиля превратилась в своего рода игру: они пытаются разгадать реальную географию, стоящую за его описаниями. Некоторые ориентиры все же можно опознать. Так, за упоминутым в книге «двухсотфутовым дымоходом», на котором отдыхал сокол (запись от 24 октября), почти наверняка подразумевалась старая кирпичная башня, ныне снесенная. Он служил трубой для водного парового насоса в аббатстве Били, что к западу от Молдона. 25 января Бейкер видел, как «крапивник прошел по крыше деревянной колокольни», – вероятно, речь идет о чудесной церквушке на берегу реки Челмер в Алтинге, одной из знаменитых эссекских церквей с деревянной колокольней. Самый важный географический объект, который можно определить с относительной уверенностью, – это «брод», место, где происходили многие события, описанные в книге, и куда сапсаны регулярно прилетали купаться. Скорее всего, это участок пересечения ручья Сэндон с Харреллз-лейн к западу от Литтл-Бэддоу.

Временные рамки событий, описанных Бейкером, можно реконструировать по косвенным признакам. Одна из ключевых подсказок – его описание исключительно суровой зимы. Без сомнения, речь идет о зиме 1962–1963 годов – той самой арктической зиме, когда снег в объеме, какого не наблюдали к тому времени уже 150 лет, пролежал на земле несколько месяцев. Это были самые сильные заморозки, зафиксированные в южной Англии с 1740 года: значительные участки побережья заледенели, а на воде начали формироваться льдины. Картина заснеженного Эссекса, которую рисует Бейкер, – снег лежал с 27 декабря до первой недели марта – точно совпадает с реальными погодными условиями того периода.

Хотя эти сведения позволяют наметить общий временной и географический контекст книги, Бейкер легко выходил за их рамки. Свобода, с которой автор обращался с материалом, побудила некоторых читателей воспринимать «Сапсан» как художественное произведение. Этот авторский прием не только создал слой неопределенности, которая сбивает с толку читателей, склонных к буквальному восприятию, но и сделал книгу удивительно универсальной. Если она и не совсем вневременная, то будто бы меняется вместе с читателем: каждое новое поколение находит в ней не меньше смысла и глубины, чем предыдущее. Отказавшись привязывать своих птиц к конкретной местности, Бейкер отпустил их на волю и сделал столь же неуловимыми, как их настоящие собратья. Великолепный ландшафт, который он описывает, мог бы находиться где угодно. Читатель волен перенести воображаемый «брод» или «Северный лес» из книги Бейкера на побережье Швеции, в Калифорнию, Квебек или даже Австралию. Очистив текст от избыточных деталей, Бейкер написал мифическую историю поисков мифической птицы – историю, которая одновременно не знает границ и остается подлинной.

Есть особая ирония в том, что обвинения в подтасовке фактов или прямом обмане совершенно не соответствуют замыслу работы Бейкера – он опровергает их чуть ли не каждым предложением. Вся его работа пронизана почти судебной дотошностью в стремлении запечатлеть правду о встречах с птицами, природой и землей – и в этом у него мало соперников не только среди британских писателей, но и во всей англоязычной литературе. Заглядывая в пронзительные лимонные глаза домового сыча, Бейкер замечает, что «черный зрачок был той же ширины, что ярко-желтая радужка». Он находит свежий трупик бурозубки и отмечает, что «на пушистом сером меху остались отпечатки когтей» пустельги.

В «Летнем холме» стремление Бейкера к точности проявляется еще очевиднее. Свободная форма книги словно подчеркивает, что автор отбросил все лишнее ради поиска ответа на один-единственный вопрос: как натуралист может передать словами то, что он видит и испытывает? Именно эта верность замыслу ценой отказа от всего остального, вероятно, и привела к тому, что эта книга сегодня оказалась почти забыта. Но в то же время именно бескомпромиссный поиск подлинного языка наделяет ее странной, но неоспоримой магией.

В «Сапсане» Бейкер пишет: «Труднее всего видеть то, что есть на самом деле». В этом, коротко говоря, и заключается философия, пронизывающая все его творчество. Примечательно, что он никогда не подкрепляет свои наблюдения, мысли или чувства ссылками на других авторов. Бейкер не пользуется услугами посредников, а проникает в самую суть момента, чтобы извлечь из него прозу, поражающую одновременно изобретательностью, ясностью и невероятной точностью. Иногда его умение замечать самые тонкие перемены подкупает именно простотой. Так, в «Сапсане» (запись от 2 апреля) он пишет: «Весенний вечер; воздух мягкий, просторный». 27 марта он видит пасущегося кролика, который «раздулся от болезни», а солнечный свет в тот же день называет «тихим». Полностью фраза звучит так: «Тихий свет блестел на отступающей воде».

Иногда дело не столько в языке, сколько в самом строении предложений – оно оказывается поразительно изобретательным. Классический пример – то, как Бейкер передает завораживающий эффект, который создают стаи куликов на приливном иле, а также их хаотичную, беспорядочную, лишенную четкой формы природу:

В криках тулесов слышится вялая, но неотступная печаль. Поднимаются камнешарки и чернозобики. Двадцать больших улитов пролетают в вышине и кричат; серо-белые,  словно чайки, словно небо. Малые веретенники летят вместе с кроншнепами, песочниками, ржанками; едва ли они когда-то остаются сами по себе, едва ли пребывают в покое; гнусавые чудаки; долгоносые крикливые морские весельчаки; их крики – фырканье, чихание, мяуканье и лай. Вертятся их тонкие загнутые клювы, вертятся их головы, вертятся их плечи и туловища, колеблются их крылья.

Они выписывают вычурные узоры над наступающей водой.

Как показывает этот отрывок, Бейкер никогда не боялся быть чересчур кратким, повторяться или говорить очевидности. Одна из моих любимых фраз в «Сапсане»: «Ничего не происходило». Ни один писатель-натуралист не описывал с такой честностью и любовью ту выдержку, без которой невозможно подлинное наблюдение за дикой природой. В каком-то смысле его стиль – полная противоположность документальным фильмам о природе, которые всегда стремятся поскорее перейти к кульминации. Бейкер – мастер пустоты и бездействия.

Самка сапсана наблюдала за мной со столбов на дальних солончаках – съежившаяся, угрюмая под темным дождем. Изредка она перелетала с места на место. Она уже покормилась и не знала, чем себя занять. Позже она улетела в сторону от моря.

Хотя у Бейкера и есть эмоциональная отстраненность, или нейтральность, которые могут возникать при долгих наблюдений за дикой природой, его текст никогда не бывает скучным. Напротив, если его и можно в чем-то упрекнуть, то в том, что он почти не оставляет читателю передышек. Его проза предельно насыщена, сконцентрирована до высочайшей плотности. Она бросает вызов каждой своей строкой. Порой ее легче воспринимать как поэзию. Двух страниц бывает достаточно, чтобы почувствовать насыщенность текста. Более того, удивительно, насколько органично эта проза ложится в стихотворную форму. Взять хотя бы это предложение:

 
Весенние сумерки;
над стальной рекой
скрипят крылья
летучих мышей;
совы лемурствуют
и кричат
по-кроншнепьи.
 

Или этот абзац:

 
Голые, суровые, будто выкованные деревья
выступали над горизонтом долины.
Холодный северный воздух
преображает и проясняет,
он подобен ледяной линзе.
Сырые пашни темны, как солод,
а стерни поросли сорняками и раскисли.
Бури унесли последние листья.
Осень повержена. Пришла зима.
 

Если бы мне нужно было выделить самые выдающиеся дарования Бейкера как писателя, я бы назвал два качества. Первое – способность передавать инаковость дикой природы через ассоциации с объектами человеческого быта. При этом он рискует впасть в антропоморфизм, но это почти никогда не случается. Звучит парадоксально, но, используя знакомые образы, он делает животных или растения доступными для нашего восприятия, при этом сохраняя их не-человеческую природу. Вот пример:

На гальке бугром лежала мертвая морская свинья – тяжелая, как мешок цемента. Гладкая кожа покрылась розовыми и серыми пятнами; язык почернел и стал твердым, как камень. Пасть разинулась, как старая, утыканная гвоздями подметка. Зубы походили на застежку-молнию на жутковатом чехле от ночной рубашки.

Возможно, еще совершеннее его описание золотистых ржанок в летнем оперении:

Их черные брюшки блестели на солнце под горчично-желтыми спинками, как черные туфли, присыпанные лютиковой пыльцой.

Вторую уникальную способность Бейкера я называю «синестезией» (хотя это и не совсем точно), подразумевая его умение воспринимать и выражать информацию, исходящую от одного органа чувств, так, как если бы она была воспринята другим. Например, он описывает звуки таким образом, словно их можно увидеть или почувствовать на вкус. Вот описание сумеречного пения козодоя в «Сапсане»:

Его песня похожа на журчание вина, льющегося с большой высоты в гулкий бочонок. Это душистый звук. Его букет возносится к тихому небу. При свете дня он был бы тоньше и суше, но в сумраке он доходит и получает выдержку. Если бы песня могла пахнуть, то песня козодоя пахла бы давленым виноградом, и миндалем, и лесной мглой. Эта песня льется, и ни одна капля не проливается мимо.

Способность к синестезии редко выражается столь ясно и однозначно. Как правило, она проявляется неявно, через небольшие, деликатные оттенки смысла – всего одно слово или фразу. Вот четыре примера из «Летнего холма»:

Чистая зеленая песня пеночки-веснички спускается с лиственницы.

С запаха пруда доносится голос камышницы.

Трещащая песня козодоя, кажется, бороздит гладкую поверхность тишины.

В длинных долинах среди холмов один за другим поднимались крики авдоток, будто эхо ископаемых голосов, вырвавшихся из меловых глубин.

Последние две цитаты особенно примечательны: заметьте, что свет у Бейкера приобретает динамику. Эти примеры подчеркивают, что слово «синестезия» не вполне точно описывает всю сложность его таланта.

Я имею в виду не только общепринятое значение синестезии, но и способность придавать неосязаемым и бесформенным сущностям материальность и плотность. Бейкер делает невидимое зримым. В его прозе свет, пространство, время, гравитация и движение облекаются плотью. Он будто воспринимал воздух как материальную субстанцию. С точки зрения химии так оно и есть – мы знаем, что воздух состоит из кислорода, азота и т. д., но очень редко действительно это ощущаем. Писательское мастерство Бейкера словно было создано для того, чтобы запечатлеть быстрейшую птицу на планете. Бейкер и сапсан – совершенный союз. Уникальный дар синестезии проявляется в его текстах повсюду. Вот как он описывает стайку зеленушек:

Все это скопище то и дело, сухо шелестя крыльями, взлетало на деревья, а потом по запыленной лестнице солнечных лучей тихо спускалось обратно. Желтый свет мелко рябил от птичьих теней.

В «Сапсане» способность воспринимать небеса как нечто плотное и осязаемое порождает целую череду метафор, в которых воздух и его обитатели уподобляются морской стихии. Глядя в небеса, Бейкер словно заглядывает в подводные глубины. В одной из самых поэтичных сцен ближе к финалу книги он описывает сокола так: «Подобно дельфину в зеленых морях, подобно выдре в оцепеневших водах, он плыл по небесной лагуне к белым рифам перистых облаков».

В другом эпизоде, наблюдая за плавностью и игривостью движений тюленя в воде, Бейкер размышляет:

Хорошо живется тюленям здесь, на мелководье. Не только тюленям, но и многим другим водным и воздушным созданиям. Похоже, что их жизнь лучше нашей. Ведь у нас нет своей стихии. Когда мы падаем, нам не на что опереться.

Здесь Бейкер приближается к поразительному прозрению, которое раскрывает суть самого жанра литературы о природе. Читая этот отрывок, мы не можем не вспомнить животных, которые больше всего повлияли на воображение современных британцев, а также самых преданных исследователей этих животных: выдру (Генри Уильямсон⁵, Гэвин Максвелл⁶), китов и дельфинов (Хиткоут Уильямс⁷ и весь нью-эйджевский культ морских млекопитающих) и птиц, в частности хищников (Уильям Генри Хадсон⁸, Теренс Хэнбери Уайт⁹ и сам Джон Алек Бейкер). Мы не можем странствовать по стихиям, как эти создания, но можем попытаться представить, что значит быть выдрой или сапсаном. Однако ни один известный мне писатель не позволяет нам столь глубоко проникнуть в жизнь другого существа и прочувствовать, каково это – слиться со своей стихией, как это делает Джон Алек Бейкер.

Марк Кокер,

март 2010

(Пер. О. Бочарникова)

Единицы измерения

Для удобства читателей предваряем текст таблицей для перевода мер из британской в метрическую систему измерения.

Английский фут чуть длиннее стопы среднего взрослого человека. Дюйм примерно равен ширине большого пальца. Ярд равен 3 футам, эта единица чуть короче 1 метра.

Фунт равен 16 унциям или, при очень грубом округлении, половине килограмма. Стон равен 14 фунтам; изначально это вес большого измерительного камня.

Акр в Средние века обозначал площадь земли, которую за день обрабатывал крестьянин с одним волом. Современный акр равен площади квадрата со стороной около 63 м.

Начала

Вдоль горизонта к востоку от моего дома лежит, будто списанная подводная лодка, длинный хребет. Небо над ним светло отражениями далекой воды, и впечатление такое, будто над землей поднялись паруса. Деревья на холме сгрудились в сплошной островершинный лес, но, стоит мне подойти ближе, и лес распадается на части, в промежутки между деревьями опускается небо, дубы и вязы стоят поодиночке, и под каждым деревом есть место для зимней тени. Тихие необитаемые горизонты приглашают идти им навстречу, пройти сквозь них и идти дальше. Они пластами уложены в моей памяти.

После города река течет на северо-восток, изгибается на восток вокруг северного склона хребта, поворачивает на юг, к своему эстуарию. Верхняя часть долины – обширная и пологая, а нижняя – узкая, ограниченная крутыми склонами. Ближе к эстуарию долина снова становится пологой. Эта равнина, усыпанная островками ферм, будто служит эстуарием для всего края. Река извивается и течет медленно; она слишком мелкая для длинного широкого эстуария, который когда-то был устьем гораздо более крупной реки, куда стекала вода почти со всей средней части Англии.

Подробные описания местности утомляют. Одна часть Англии, на поверхностный взгляд, ничем не отличается от другой. Различия между ними тонкие, раскрашенные любовью. Здешняя почва – сплошные глины: валунный суглинок к северу от реки, лондонская глина¹⁰ на юге. На речных террасах и на хребте лежит гравий. Когда-то здесь рос лес, позже здесь были пастбища, а сегодня бóльшая часть этой земли отдана под пашни. Здешние леса маленькие, в них почти нет крупных деревьев; главным образом в них растут обычные дубы с грабовым или орешниковым подлеском. Многие старые живые изгороди вырублены. Те, что остались, состоят из боярышника, терновника и вязов. В суглинке вязы вырастают высокими; их верхушки окаймляют зимнее небо. Вдоль речных русел растут белые ивы, а вдоль ручьев – ольхи. Терновник тоже растет хорошо. Это край вязов, и дубов, и терновника. На этих суглинках проживают люди угрюмые, горящие медленным огнем; они тлеют, как ольха; они хмуры, лаконичны и тяжелы, как сама эта земля.

Если считать все здешние заливы и острова, то получается литораль¹¹ длиной в четыреста миль, самое длинное и неровное побережье во всем графстве. Это графство – самое сухое из всех, хоть и окаймленное морем, переходящим в болота, солончаки и илистые отмели. Когда отлив обнажает песчаное дно, небо проясняется; облака отражают сияние воды и посылают его обратно на землю.

Фермы ухожены, дела там идут хорошо, но дух запустения, подобный запаху прошлогодней травы, все же витает в воздухе. Вас не оставит чувство утраты и заброшенности. В этой местности нет ничего особенного; ни замков, ни старинных памятников, ни холмов, подобных зеленым облакам. Есть только изогнутость земного шара и суровость зимних полей. Эти тусклые, плоские, одичалые земли прижгут всякое горе.

Я всегда хотел участвовать во внешней жизни, быть на переднем крае событий, чтобы пустота и тишина смывали мою человечью скверну и я возвращался в город чужаком; так лиса вступает в холодную отрешенность воды, чтобы избавиться от своего запаха. Странствие приносит нам славу, которая меркнет по прибытии.

Любовь к птицам пришла ко мне поздно. Долгие годы птицы были мерцанием на периферии моего зрения. Птицы знают простые страдания и радости, невозможные для нас. Их жизни ускоряются и разогреваются до пульсаций, недоступных нашему сердцу. Они несутся в бездну. Мы еще только растем, а они уже старятся.

Первой птицей, которую я разыскивал, был козодой; раньше он гнездился в нашей долине. Его песня похожа на журчание вина, льющегося с большой высоты в гулкий бочонок. Это душистый звук. Его букет возносится к тихому небу. При свете дня он был бы тоньше и суше, но в сумраке он доходит и получает выдержку. Если бы песня могла пахнуть, то песня козодоя пахла бы давленым виноградом, и миндалем, и лесной мглой. Эта песня льется, и ни одна капля не проливается мимо. Лес наполняется ею до краев. Потом она вдруг прерывается. Но ухо еще слышит ее, долгий отзвук кружится и растекается между окрестных деревьев. Козодой радостно вспорхнет в глубокую тишину, в зазор между первыми звездами и долгой вечерней зарей. Бесшумно улетая прочь, он порхает и скользит по воздуху, пляшет и скачет. На фотоснимках козодой имеет лягушачье недовольное лицо, горестную ауру. Тоскливый и призрачный, он будто смотрит на нас из мрачного саркофага. В жизни он совсем другой. В сумраке его очертания едва различимы, но его полет неуловимо легок и весел, изящен и проворен – как у деревенской ласточки.

На закате где-то совсем близко всегда были ястребы-перепелятники – как позабытая мысль, которую я никак не мог вспомнить. В моих снах узкие головы перепелятников глядели на меня и сверлили слепым взглядом. Долгие годы – всегда в летнее время – я преследовал их, но они так малочисленны и опасливы, что обнаружить их было сложно, а рассмотреть – еще сложнее. Они жили жизнью беглецов и партизан. По всем глухим дебрям лежат тонкие косточки многих поколений перепелятников. С годами они уходят в лесной перегной. Перепелятники были изгнанным племенем прекрасных варваров, и когда они умирали, им не находилось замены.

Я отвергаю терпкое изобилие летнего леса, среди которого гибнет так много птиц. Мой сокольничий сезон начнется осенью, окончится весной, а посередине, как свод Ориона, будет сверкать зима¹².

Первый раз я увидел сапсана у эстуария декабрьским днем десять лет тому назад. В белом тумане над рекой алело солнце, изморозь покрывала поля и борта лодок; но вода нежно плескалась, свободно текла и сияла. Я шагал к морю вдоль высокой речной дамбы. Жесткая, хрустящая белая трава обмякла, а туман стал ослепительно-ярким, когда в ясном небе поднялось солнце. Весь тот день стужа не уходила из затененных мест, но солнце все-таки грело, и не было ветра.

Я отдыхал у основания дамбы и смотрел, как на берегу кормятся чернозобики. Вдруг они полетели вверх по течению, а у меня над головой пропорхали несколько сотен вьюрковых. С отчаянным «хур-р» они неслись прочь. Тут до меня дошло: происходит что-то, чего я не имею права пропустить. Я забрался на дамбу и увидел, что все чахлые кусты на противоположном от моря склоне заняты дроздами-рябинниками. Их острые клювики смотрели на северо-восток, птицы тревожно кудахтали и трещали. Я посмотрел туда же и увидел сокола. Он летел в мою сторону, потом отклонился вправо и полетел прочь от моря. Он походил на пустельгу, но был крупнее и желтее¹³, голова, скорее, в форме пули, крылья длиннее, в полете больше страсти и бодрости. Он не опускался, пока не увидел кормящихся на стерне скворцов. Тогда он ринулся вниз. Скворцы взлетели, и он спрятался среди них. Минуту спустя он пронесся у меня над головой и в одно мгновение исчез в сияющем тумане. Он летел гораздо выше, чем в первый раз, он рвался вперед изо всех сил. Острые крылья били часто, как крылья бекаса.

Он стал моим первым сапсаном. С тех пор я увидел многих сапсанов, но ни один не превзошел его скоростью и духовным жаром. Десять зим я провел в поисках того неутомимого великолепия, той внезапной страсти и насилия, которые сапсан обрушивает с неба. Десять зим я смотрел в небо и разыскивал эти якорные очертания, прорезающие облака, этот проносящийся по воздуху арбалет. Глаз становится ненасытен до сокола, ищет его с экстатической страстью. Так же вращается и щелкает сапсаний глаз, когда видит упитанную чайку или голубя.

Чтобы сапсан узнавал и принимал вас, нужно носить одну и ту же одежду, ходить теми же тропами, совершать действия в одинаковом порядке. Как все птицы, он боится непредсказуемости. Приходите на одни и те же поля и покидайте их в одинаковое время, умиротворите дикость хищника ритуальностью своего поведения, такой же неизменной, как его собственное. Скройте блеск своих глаз, уймите бледную дрожь в руках, затените свое суровое задумчивое лицо, пребывайте в неподвижности дерева. Сапсан не боится ничего, что видит четко и издалека. Приближайтесь к нему по открытой местности уверенной, твердой походкой. Пусть ваша фигура увеличивается, но очертания ее не должны меняться. Никогда не прячьтесь – разве что если вы совершенно незаметны. Ходите в одиночку. Сторонитесь коварных странностей человека, держитесь подальше от враждебных глаз фермерских хозяйств. Научитесь бояться. Разделите с птицей ее страх, ведь страх – самая крепкая из уз. Охотник должен стать тем, на кого охотится. Происходящее сию минуту должно обладать звенящей напряженностью стрелы, пробивающей дерево. Вчерашний день – тусклый и монохромный. А неделю назад вас и на свете не было. Упорствуйте, терпите, выслеживайте, наблюдайте.

Охота на сокола обостряет зрение. Земля утекает вслед за подвижной птицей, разливается перед вашим глазом дельтами пронзительного цвета. Глаз смотрит под углом и разбивает окалину. Так же топор врезается в дерево и разрубает его сердцевину. Явственное ощущение места помогает вам, как новый орган в теле. У направлений есть цвета и значения. Юг – это место светлое и недоступное, мутное и душное; запад – это загустевание земли до состояния леса, стягивание, тяжелая говяжья туша Англии, небесное бедро; север – это открытый унылый путь в никуда; восток – это оживление на небе, манящий свет, бурная нечаянность моря. Время измеряется толчками крови. Когда вы деятельны, преследуете хищника, ваш пульс учащается и время идет быстрее; когда же вы неподвижно ожидаете, ваш пульс успокаивается и время замедляется. Во время соколиной охоты вы всегда чувствуете гнет времени, сжимающегося, как часовая пружина. Вы ненавидите движение солнца, равномерные перемены света, усиливающийся голод, сводящий с ума метроном сердцебиений. Когда вы говорите «десять часов дня» или «три часа дня», речь не о сером сморщенном времени городов; это память о вспыхивании или затухании света, которое случилось именно в то время, в том месте, в тот день; охотничья память такая же ясная, как возгорание магния¹⁴. Охотник на сокола выходит за порог своего дома и уже знает направление ветра, чувствует весомость воздуха. Внутренне он уже видит, как соколий день приближается к свету их первой встречи. Время и погода, как вешки, задают границы для сокола и наблюдателя. Когда сокол обнаружен, охотник умиленно вспомнит тяготы и мучения, через которые прошел. Все преображается, обрушенные колонны храма обретают древнее великолепие.

Я постараюсь ясно излагать все кровавые подробности убийства. Защитники соколов слишком часто замалчивают их. Плотоядный человек ни в чем не превосходит птицу. Очень просто любить мертвецов. Слово «хищник» уже распухло от злоупотреблений. Всякая птица время от времени ест плоть. К примеру – равнодушный дрозд, прыгучий хищник газонов, протыкающий червей, до смерти забивающий улиток. Не стоит сентиментальничать о его песне и забывать о тех убийствах, что питают ее.

В своем дневнике одной зимы я хотел сохранить единство птицы, наблюдателя и местности. Все, что я описываю, произошло на моих глазах, но я считаю, что одних честных наблюдений недостаточно. Переживания и поведение наблюдателя – такие же факты и тоже должны быть правдиво переданы.

Десять лет я выслеживал сапсана, был одержим им. Он стал моим граалем. Теперь это прошло, долгое преследование окончено. Сапсанов осталось мало, а в будущем их станет еще меньше. Они могут совсем исчезнуть. Многие сапсаны умирают, лежа навзничь, иссохшие и сожженные отвратительной коварной пыльцой сельскохозяйственных химикатов. В предсмертных судорогах они отчаянно цепляются за небо. Пока не стало слишком поздно, я попытался отстоять красоту этой птицы и изобразить чудо той земли, на которой она жила. Земли такой же щедрой и славной, как Африка. Этот мир умирает подобно Марсу, но он еще жив.

Сапсаны

Труднее всего видеть то, что есть на самом деле. В книгах о птицах печатают изображения сапсана и подробные тексты о нем. Крупный, обособленный белизной бумаги, смелый, статный, пестрый сокол смотрит прямо на вас. Но вы закроете книгу и никогда больше не увидите такую птицу. Вы посчитаете действительность унылой и разочаровывающей по сравнению с близким неподвижным изображением. Живая птица окажется совсем не такой большой и яркой. Она будет погружена в природу и, оставаясь на границе видимости, будет утопать в ней все глубже. В сравнении со страстной подвижностью живой птицы изображения походят на восковые фигуры.

Самка сапсана достигает длины от семнадцати до двадцати дюймов; это примерная длина человеческой руки от локтя до кончиков пальцев. Самцы на три – четыре дюйма короче; они достигают длины от четырнадцати до шестнадцати дюймов. Вес у птиц тоже разный: самки весят от 1¾ до 2½ фунтов, самцы – от 1¼ до 1¾ фунта. Сапсаны всем отличаются друг от друга: цветом, размером, весом, характером, внешним видом. Одним словом, всем.

У взрослых сапсанов спина сизая, иссиня-черная или серая, а грудь – почти белая, с серой поперечной рябью. Первый год своей жизни, а часто и в течение второго года, молодые птицы имеют коричневую окраску сверху и палевую снизу, с продольными коричневыми пестринами. Коричневый окрас разнится от лисьего рыжего до сепии, палевый – от бледно-кремового до бледно-желтого. Сапсаны появляются на свет с апреля по июнь. До марта они не меняют своего ювенильного оперения; многие не линяют весь первый год жизни. Некоторые носят коричневый наряд и во время своей второй зимы. Обычно с января начинают отрастать перья взрослого наряда. Линька может длиться до шести месяцев. Тепло ускоряет линьку, холод задерживает. Сапсаны моложе двух лет не размножаются, хотя уже годовалые птицы могут выбрать себе гнездо и защищать территорию.

Сапсан приспособлен к преследованию и убийству птиц в полете. Его очертания обтекаемы. Округлая голова и широкая грудь плавно сужаются к узкому клиновидному хвосту. Крылья длинные и заостренные; первостепенные маховые перья длинные и тонкие – для скорости, второстепенные маховые длинные и широкие – для подъемной силы, достаточной, чтобы переносить тяжелую добычу. Крючковатый клюв способен срывать мясо с костей. На надклювье есть зубец, он помещается в выемку на подклювье. Этим зубцом сапсан ударяет между шейных позвонков жертвы и, нажимая и скручивая, перебивает ей спинной мозг. Ноги сапсана крупные и мускулистые, пальцы длинные и сильные. На нижней стороне пальцев есть бугристые подушечки, они помогают хватать добычу. Задний птицеубийственный коготь – самый длинный из четырех, это особое оружие для сбивания добычи. Крепкие грудные мышцы обеспечивают силу и выносливость в полете. Темное оперение вокруг глаз поглощает свет и снижает бликование. Контрастная коричнево-белая окраска лица заставляет добычу пускаться в паническое бегство. Она также маскирует отражающие свет крупные глаза.

В полете сапсаны совершают 4,4 взмаха крыльями в секунду. Сравнительные показатели: 4,3 у галки, 4,2 у вороны, 4,8 у чибиса, 5,2 у вяхиря. В горизонтальном машущем полете сапсан походит на голубя, но крылья сапсана более длинные, упругие и выше выгибаются за его спиной. Типичный полет описывается как последовательность быстрых взмахов крыльев, прерываемых через равные промежутки времени длительным парением на расправленных крыльях. Парение на самом деле выполняется не так часто, и по крайней мере в половине полетов, что я наблюдал, сапсан почти не парил. Когда сокол не охотится, его полет может выглядеть медлительным и волнообразным, но он всегда стремительнее, чем кажется. Я засекал скорости между тридцатью и сорока милями в час, и сапсан редко будет лететь медленнее того. Преследование добычи происходило на скоростях от пятидесяти до шестидесяти миль в час, на протяжении мили и более; скорости выше шестидесяти миль достигались на гораздо более краткое время. Скорость пикирования, несомненно, гораздо выше сотни миль в час, но сказать точнее невозможно. Так же невозможно передать статистикой то волнение, которое вы испытываете при виде пикирующего сапсана.

Сапсаны прилетают на восточное побережье с середины августа по ноябрь; большинство достигают этих берегов в конце сентября и первой половине октября. Они могут явиться со стороны моря при любой погоде, но чаще прилетают в ясный солнечный день, когда дует свежий северо-западный ветер. Перед тем, как двинуться на юг, пролетные птицы могут совершать стоянку длительностью в две-три недели. Обратный перелет происходит с конца февраля по май. Зимующие птицы обычно летят обратно в конце марта или начале апреля. Осенью первыми прилетают молодые самки, за ними следуют молодые самцы, а потом являются и некоторые взрослые птицы. Большинство взрослых птиц не залетают далеко на юг, а остаются как можно ближе к своему гнездовому участку. Этот порядок миграции преобладает на европейском побережье от мыса Нордкап до Бретани и походит на порядок миграции на восточном побережье Северной Америки. Наблюдения за окольцованными птицами показывают, что мигранты прибывают на восточное побережье Англии из Скандинавии. На юго-востоке Англии не было найдено ни одного сапсана с британскими кольцами. Вообще говоря, у всей молоди, зимовавшей в долине реки и по эстуариям, окраска была бледнее, чем у молодых птиц из британских гнезд. Их крылья имели характерный рисунок, напоминающий окраску пустельги: светлые рыжевато-коричневые кроющие перья и второстепенные маховые контрастировали с черными первостепенными.

Местность, где проходили мои наблюдения, на двадцать миль протянулась с востока на запад и на десять – с севера на юг. Каждую зиму там охотились по меньшей мере два сапсана, а иногда – три или четыре. На востоке этой местности есть речная долина и эстуарий, оба имеют протяженность в десять миль. Вместе они образовывали длинную узкую сердцевину той области, где всегда можно было найти хотя бы одного сапсана. Трудно сказать, почему сапсаны выбирали эти места. Для зимовки им подойдет бóльшая часть Англии, включая поселки и города, тем не менее они посещали одни области и игнорировали другие. Сапсаны, которые пристрастились к добыче уток и куликов, чаще встречались возле побережья, водохранилищ, очистных станций и на болотах. Те же сапсаны, что зимовали в долине, добывали самых разных птиц, среди которых преобладали вяхири и озерные чайки. Думаю, они поселились здесь по двум причинам: потому что это было их многолетнее зимовье, и потому что галечные ручьи долины создавали отличные условия для купания. Сапсан верен своим обычаям. Одни и те же гнездовые скалы заселяются на протяжении сотен лет. Вероятно, места зимовок тоже наследуются каждым следующим птичьим поколением. Сапсаны, может быть, и вправду стремятся к тем местам, где гнездились их предки. Те сапсаны, которые сегодня гнездятся в тундрах Лапландии и норвежских горах, могут оказаться потомками птиц, которые гнездились в тундре нижнего течения Темзы. Во все времена сапсаны жили как можно ближе к границе вечной мерзлоты.

Сапсаны купаются каждый день. Они предпочитают проточную воду глубиной от шести до девяти дюймов; им не подойдет водоток мельче двух дюймов и глубже двенадцати. Дно ручья должно быть твердым, желательно каменистым, и иметь пологий уклон, спускающийся от самого берега. Сапсаны предпочитают ручьи, чье русло цветом походит на их оперение. Им нравится, когда их скрывает нависающий куст или крутой берег. Мелкие и большие ручьи, глубокие канавы предпочтительнее рек. Водотоки с соленой водой используются редко. Иногда сапсаны выбирают бетонированные рвы, но только если бетон имеет выцветы. Любимые их места – мелкие броды, пересечения коричневатой грунтовой дороги с быстрым ручьем. О приближении человека они узнают благодаря своему острому слуху и тревожным крикам других птиц. Поиск подходящего места купания – одно из главных повседневных занятий сапсана. В зависимости от результатов этого поиска избираются места охоты и ночевки. Часто сапсаны купаются, чтобы избавиться от пухоедов – как собственных, так и тех, что перешли на них с добычи. Новоприбывшие паразиты едва ли живут долго после того, как покинут своего естественного носителя, но все же они создают дополнительное раздражение, к которому сапсан очень чувствителен. Если не снижать число пухоедов путем регулярного купания, то состояние здоровья сокола может быстро ухудшиться. Это особенно опасно для слётка¹⁵, который еще только учится охотиться и убивать.

Сапсаний день может начинаться по-разному, но обычно птица медленно, неспешно перелетает от места ночевки к ближайшему ручью, пригодному для купания. Ручей может быть в десяти – пятнадцати милях. После купания еще пара часов уходит на сушку, чистку перьев и сон. Потом сокол медленно пробуждается от послекупальной летаргии. Первые полеты – краткие и неспешные. Сокол перелетает от одной присады¹⁶ к другой, наблюдает за птицами, порой ловит на земле насекомое или мышь. Он воспроизводит процесс обучения убийству, через который прошел, когда покинул родительское гнездо: первые пробные полеты; более длительные и уверенные полеты; шуточные нападения на неодушевленные предметы, например, на падающие листья или перья; игры с другими птицами, переходящие в притворную или подлинную атаку, а потом – и в первую попытку убить. Настоящая охота может оказаться сравнительно кратким действом, завершающим это длительное воспроизведение сокольей юности.

Охоте всегда предшествует некая игра. Сокол может кидаться на куропаток, приставать к галкам или чибисам, вступать в стычку с ворóнами. И вдруг, без всякого предупреждения, он убьет. Он будет выглядеть озадаченным тем, что наделал. Он может оставить добычу на месте падения и вернуться к ней позже, когда отправится на настоящую охоту. Даже когда он голоден и в порыве совершает убийство, он может сидеть над добычей десять или пятнадцать минут, прежде чем начнет кормиться. Обычно у жертвы нет видимых ран, и это как будто приводит сокола в замешательство. Он рассеянно подталкивает мертвую птицу клювом. Когда проступает кровь, сразу начинает есть.

Регулярная охота на одной местности вызывает со стороны возможной добычи все более эффективную защитную реакцию. Хорошо заметно, что в сентябре и октябре реакция птиц на пролетающего над ними сапсана сравнительно слаба, но в течение зимы она неуклонно усиливается, а в марте становится бурной и зрелищной. Сапсану приходится избегать запугивания одних и тех же птиц, иначе они могут покинуть эту территорию. Потому он может несколько дней подряд охотиться на одной местности, а после исчезнуть на неделю и более. Он может переместиться на совсем небольшое расстояние, а может совершить перелет в двадцать миль. Особи сильно различаются своими охотничьими повадками. Некоторые во время охоты облетают свою территорию по прямой линии протяженностью от пяти до пятнадцати миль. Они могут внезапно развернуться, полететь обратно тем же курсом и напасть на встревоженную птицу. Эти охотничьи маршруты могут начинаться на эстуарии, проходить над водохранилищем и кончаться в долине, а могут пролегать от долины к эстуарию; или же они могут совпадать с перелетами от места ночлега к месту купания. Часто сапсан начинает свой дозор с длинного перелета против ветра, а потом диагонально скользит по ветру или поперек ветра. Дозор оканчивается в миле или двух от отправной точки. Охотясь в солнечные дни, сапсан будет парить или кружиться на ветру, но диагональный рисунок облета будет схожим. Если дело доходит до нападения, то оно обычно заканчивается единственной яростной ставкой. В случае промаха сокол может сразу же отправиться искать другую добычу.

Ранней осенью и весной, когда дни длиннее, а воздух теплее, сапсан будет парить выше и охотиться на более обширной территории. В марте часто создаются идеальные условия для парения, дальность охоты увеличивается, а пикирование с большей высоты позволяет сапсану настигать более крупную и тяжелую добычу. Пасмурная погода обусловливает более короткие полеты на меньших высотах. Дождь сужает область охоты еще сильнее. Туман сводит ее к единственному полю. Чем короче день, тем сокол активнее, поскольку в его распоряжении меньше времени. Вся его деятельность зависит от убыли и роста светового дня до и после зимнего солнцестояния.

Молодые сапсаны будут зависать, когда ветер слишком силен для медленного обследования местности на кругах. Зависание обычно длится от десяти до двадцати секунд, но некоторые птицы более привержены этой привычке и зависают часто и подолгу. На охоте сокол использует все свои преимущества. Высота – самое очевидное из них. Сокол может выполнить ставку («ставка» означает пикирующее нападение) с любой высоты, от трех футов до трех тысяч. Он стремится застигнуть жертву врасплох, скрываясь на большой высоте и внезапно пикируя или же налетая из укрытия на дереве или дамбе. Как и ястреб-перепелятник, сапсан будет ждать в засаде. Зрелищные убийства чаще совершаются взрослыми птицами, чем молодью. Некоторые сапсаны намеренно пикируют на добычу с солнечной стороны. Они используют этот прием слишком часто, чтобы списывать его на случайность.

Сапсан, как и все охотники, подчиняется кодексу поведения. В отличие от других хищных птиц, он редко преследует добычу на земле или настигает ее в укрытии, хотя вполне на это способен. Многие взрослые сапсаны ловят птиц только на лету, но молодые не так разборчивы. Сапсаны оттачивают искусство убивать бесконечными упражнениями, подобно рыцарям или атлетам. Выживают те сапсаны, что наиболее приспособились к охоте в рамках своего кодекса поведения. Если сокол часто нарушает кодекс, то он, вероятно, болен или безумен.

Убийство совершается легко, если у сапсана есть преимущество над добычей. Мелкую птичку схватит его распростертая лапа. Более крупную сапсан поразит с пикирования под углом от десяти до девяноста градусов, и добыча после такого удара, скорее всего, свалится на землю. Пикирование взвинчивает скорость, с которой сокол налетает на жертву. Инерция падения увеличивает силу удара и позволяет соколу сбивать птиц вдвое тяжелее его самого. Молодым соколам приходится учиться пикированию у родителей; птиц, содержащихся в неволе, схожим образом обучают сокольники. Пикирование – это не врожденный навык, но сапсан быстро им овладевает. Похоже, что это эволюционное новшество, которое заменило преследование добычи и ее поражение на земле. Большинство птиц, как и прежде, взлетят с земли, если над ними пролетит сапсан, хотя это и сделает их более уязвимыми.

Сапсан пикирует на добычу. Он снижается, его ноги тянутся вперед, лапы оказываются под грудью. Пальцы сжаты, длинный задний направлен вниз. Сапсан подлетает к добыче вплотную, почти касается ее и по-прежнему движется очень быстро. Вытянутый задний палец (или все пальцы) вонзается, как нож, в спину или грудь добычи. В момент удара крылья сокола выгнуты за спиной. Если птица поражена – обычно сапсан или наносит сокрушительный удар, или промахивается, – она тут же умирает от болевого шока или разрыва жизненно важного органа. Сапсан весит от 1½ до 2½ фунтов; такая тяжесть, обрушиваясь со ста футов, убьет любую птицу, кроме самой крупной. Пеганки, фазаны и морские чайки погибают при атаке с пятисот и более футов. Иногда сапсан отпускает только что схваченную добычу, и она падает на землю – оглушенная, но все еще живая; или же сжимает ее в когтях и уносит к подходящему для кормления месту. На лету или сразу после приземления своим клювом он ломает птице шею. Нет более умелого – или же милосердного – плотоядного существа, чем сапсан. Он милосерден не по умыслу; он всего лишь делает то, для чего был сотворен. Кенигсбергские ловцы ворон¹⁷ умерщвляли свою добычу тем же способом. Заманив ворону в сеть, они кусали ее в шею и переламывали позвоночник.

Прежде чем приступить к еде, сапсан выщипывает из добычи перья. Ощипывание может быть продолжительным или кратким, в зависимости от аппетита и привычек сокола. Некоторые соколы всегда тщательно ощипывают жертву, другие выдергивают несколько пучков, и только. Сапсаны удерживают добычу, стоя на ней и впиваясь в нее внутренним когтем одной или обеих лап. Ощипывание обычно занимает две-три минуты. Поедание длится от десяти минут до получаса, в зависимости от размера птицы; десять минут уходит на рябинника или травника, полчаса – на фазана или крякву.

Добыча может быть съедена там, где она упала, – если она слишком тяжела для переноски или свалилась в подходящем месте. Многие сапсаны в этом отношении безразличны; они будут пировать везде, где бы ни довелось убить жертву. Другие будут искать открытое или, наоборот, укромное место. Семьдесят процентов найденных мной жертв лежали в низкой траве, хотя бóльшая часть земель в этих краях распахана. Сапсаны любят кормиться на твердой поверхности. Мелкую добычу часто едят на деревьях, особенно осенью. Птицы, выросшие в гнездах на деревьях, и добычу будут по возможности поедать на деревьях. На побережье некоторые сапсаны предпочтут для кормления верхушку морской дамбы, другие будут кормиться у ее основания, возле воды. Последние, может быть, выросли в скальных гнездах и привыкли, что во время кормления над ними возвышается крутой склон.

Убийство, совершенное сапсаном, легко распознать. Птичий костяк лежит навзничь, крылья нетронуты и все еще скреплены с телом плечевым поясом. С грудины и основных костей может быть снята вся плоть. Если голова не оторвана¹⁸, с шейных позвонков обычно тоже снято мясо. Ноги и спина часто остаются нетронутыми. Если грудина цела, на ней видны треугольные зазубрины, нанесенные сапсаньим клювом. (Это необязательно верно для очень крупных толстокостных птиц.) Если на жертве осталось много мяса, сапсан может вернуться на следующий день или через несколько дней и доесть его. Излишки мяса брошенной добычи будут съедены лисами, крысами, горностаями, ласками, ворóнами, пустельгами, чайками, бродягами и цыганами. Длиннохвостые синицы используют перья для постройки своих гнезд. Я находил необычайно много таких гнезд в районах, где промышлял сапсан.

Ни один другой хищник не будет претендовать на добычу, которую гонит сапсан, но иногда его охоте могут помешать решительные, согласованные нападки ворон. Если поблизости охотится человек, сапсан сразу же удалится. Он удивительно быстро отличит безоружного человека от человека с ружьем. Существует любопытная, трудноопределимая связь между сапсанами и пустельгами. Оба вида часто встречаются в одной и той же местности, особенно осенью и весной. Редко я видел одну из этих птиц, не обнаруживая рядом другую. Они могут делить места для купания; сапсан порой отнимает у пустельги добычу; пустельга питается оставленной сапсаном добычей; сапсан нападает на птиц, которых пустельга невольно для него поднимает. В сентябре и октябре некоторые сапсаны, кажется, копируют охотничьи приемы пустельги, и я видел, как эти птицы одновременно зависали над одним полем. Я также видел, как сапсан охотился рядом с болотной совой и, по-видимому, имитировал ее манеру полета. К марту связь между пустельгой и сапсаном меняется. Сапсан становится враждебным; он спикирует и, вероятно, убьет любую пустельгу, зависающую поблизости.

За десять зим я обнаружил 619 жертв сапсана. Виды распределялись так:

Помимо этих десяти было добыто еще 35 видов птиц. Они составили оставшиеся 25% от общего числа сапсаньих жертв. Вот как они распределяются по группам:

*¹⁹

В ту зиму, что описана в настоящей книге, было убито много вяхирей – из-за их необычайного изобилия в холодную погоду и отсутствия других сухопутных видов птиц. Относительные числа для этой зимы таковы:

Оставшиеся 14% включают еще 22 вида птиц.

Из таблиц следует, что молодой сапсан охотится преимущественно на виды наиболее многочисленные на его охотничьей территории, при условии, что добываемая птица весит не меньше полуфунта. Воробьи и скворцы здесь очень распространены, но сапсан редко их добывает. Самая распространенная добыча среди более крупной птицы распределяется в таком порядке: вяхирь, озерная чайка, чибис. Если рассчитать биомассу всей потенциальной добычи, доступной сапсану, то доля вяхиря в ней будет примерно такой же, как в его фактической добыче. Метод отбора – если здесь вообще есть отбор – крайне прост: сапсан чаще добывает виды птиц, которых чаще видит, при условии, что они достаточно крупные и заметные. Обилие птиц определенных видов неизбежно приводит к тому, что сапсан добывает значительную долю этих видов. Если в сухое лето размножилось большее число куропаток, значит, следующей зимой сапсан заберет больше куропаток. Если с наступлением холодов увеличилось число свиязей, значит, погибнет больше свиязей. Хищники, охотящиеся на самую распространенную добычу, имеют лучшие шансы на выживание. Те же, кто предпочитает только один вид, с большей вероятностью будут голодать и болеть.

В октябре и ноябре сапсан добывает над долиной и эстуарием – главным образом над свежевспаханной землей – множество чаек и чибисов. С декабря по февраль основная добыча – это вяхири, особенно в суровую погоду, когда чибисов становится меньше. В марте по-прежнему добываются вяхири, снова возрастает доля чибисов и чаек, а уток гибнет больше, чем в любой другой месяц. Зимой иногда добывается пернатая дичь, камышницы, рябинники и кулики. В дождь или туман основной добычей становятся пернатая дичь и камышницы. Утки становятся жертвами намного реже, чем принято считать. Это верно в любой части света, как летом, так и зимой; сапсан – определенно не утиный охотник²⁰. Домашние и дикие голуби обычно занимают высокие строчки в списках сапсаньих жертв, но не в этих краях. Ни один сапсан, за которым я наблюдал, не нападал на них, даже не проявлял к ним интереса.

На выбор добычи могут влиять погодные условия. Если за дождливым летом следует влажная зима, то земля заболачивается, пахота задерживается, а купальные места по всей долине накрывает паводками. Тогда сапсаны охотятся на лугах к югу от долины и между двумя эстуариями. Купаются они в канавах или у кромки паводковых вод. Некоторые сапсаны независимо от погодных условий любят охотиться над лугами. Эти луговые сапсаны прилетают поздней осенью и остаются здесь до конца апреля или начала мая. Возможно, они прибывают из лапландской тундры, где летом земля похожа на изумрудную губку. Болотистые пастбища и зеленые поля с тяжелой глинистой почвой соответствуют краскам их родины. Они перемещаются на значительные расстояния, летают высоко, их гораздо труднее находить и отслеживать, чем более оседлых сапсанов долины. Их любимая добыча – чибисы, чайки и рябинники, поедающие червей на сырых пастбищах. Вяхирей, питающихся клевером, они добывают с января по март. Грачи часто подвергаются нападениям, когда строят свои гнезда.

Непохоже, чтобы сапсан мог тонко различать вкусы. Если он и предпочитает некую добычу, то, наверное, только благодаря ее мясистости и нежности ее плоти. Грачи, галки, чайки, крохали и поганки – все они, на человеческий вкус, более или менее неприятны, но сапсан поедает их с явным удовольствием.

Броскость окраски или рисунка повышает уязвимость птицы и влияет на выбор добычи. Птицы всегда уязвимы, когда перелетают с места на место – и когда летят знакомым путем до своего гнезда, и когда минуют незнакомую местность во время миграции. На недавно прибывших птиц нападают, прежде чем они успеют найти убежища. Все странные птицы мгновенно привлекают внимание. Альбиносы, больные, искалеченные, одиночные, глупые, слишком старые, слишком юные – все они наиболее уязвимы.

Когда хищник одолевает добычу, он пользуется ее слабостями, а не превосходит силой. Вот несколько примеров.

Вяхирь

Белые перья на крыльях и шее заметны с большого расстояния. Белый выделяется на фоне всех цветов земли. Сапсан замечает и реагирует на него быстрее, чем на любой другой цвет. Восемь процентов птиц, убитых на этой территории, имели или почти совсем белую окраску, или большие белые крапины. При взлете вяхирей также выдает громкое хлопанье крыльев. Весенние токовые полеты²¹ делают их еще более заметными. Стаи вяхирей набирают высоту слишком медленно, а отдельные птицы держатся недостаточно близко друг к другу. Они сильны в горизонтальном полете, быстро замечают опасность снизу и уклоняются от нее; однако на нападение сверху они реагируют не столь резво, с трудом уворачиваются, медленно выходят из прямого полета. Поскольку человек часто тревожит их и стреляет по ним, вяхирям приходится летать ниже, чем летает охотящийся сокол. Их рыхлое оперение легко выщипывается. Во всех отношениях они – идеальная добыча для сапсана. Они шумны, приметны, многочисленны, тяжеловесны, мясисты, питательны, и их несложно убить.

Озерная чайка

Зимой белые чайки – самые заметные птицы. На фоне темной пашни даже слабосильный человеческий глаз различит их с расстояния полумили. Поэтому сапсан убивает так много взрослых чаек и так мало молодых. Чайки способны быстро взлетать и уходить от пикирования, но нападение снизу повергает их в панику. Их белизна сливается с небом. Она делает их невидимыми для рыб, которыми они и питаются. Чрезмерно полагаясь на камуфляж, чайки до сих пор не приспособились к неожиданной опасности снизу. Раньше считалось, что сапсаны презирают чаячье мясо. Но летом множество чаек добывается финскими сапсанами. Чайки часто становятся добычей и на норвежском побережье, и в Шотландии.

Чибис

Они хорошо замаскированы, когда кормятся в поле, но если мимо пролетит сапсан, стая обязательно поднимется на крыло. Как только чибисы взлетают, их черно-белые хвосты превращаются в мишень для соколиного глаза. Во время весенних токовых полетов они беспечны и небдительны к появлению хищника. У них репутация птиц, которых трудно добыть²², но сапсаны, за которыми я наблюдал, с легкостью догоняли их.

Свиязь

Сапсаны предпочитают свиязь всем другим видам уток. Зимой это самая распространенная на побережье утка, широкие белые полосы на ее крыльях и громкие свистящие крики делают ее очень заметной. Как и все утки, она летает быстро и прямолинейно; едва ли она увернется от пикирующей атаки. В марте птичьи пары реагируют на приближение сапсана замедленно. Когда в феврале заканчивается сезон охоты на водоплавающих птиц, сапсан добывает больше уток и с наступлением сумерек часто охотится на побережье.

Подводя итог, можно назвать характеристики, делающие птиц уязвимыми к нападению сапсана: белое или светлое оперение, яркие отметины, чрезмерная зависимость от защитной окраски, громкие частые крики, шумное хлопанье крыльями, прямой неманевренный полет, продолжительный и высокий токовый полет (как, например, у полевого жаворонка и травника), весенние брачные демонстрации и состязания между самцами, кормление вдалеке от надежного убежища, использование одних и тех же мест для кормления и купания, перелеты до мест ночевки и обратно по одинаковым маршрутам, неспособность стаи сгруппироваться при нападении.

Объем пищи, съедаемой дикими сапсанами, сложно установить в точности. В неволе сапсанам ежедневно дают от четырех до пяти унций говядины или другого мяса. Дикие молодые сапсаны, вероятно, едят больше того. Дикий самец каждый день убивает и съедает двух чибисов, либо двух озерных чаек, либо одного вяхиря. Самка может съесть двух вяхирей – пускай и не целиком – либо одну более крупную птицу, например, крякву или большого кроншнепа.

В марте добываются более разнообразные птицы и на удивление много млекопитающих. Начинается линька и близится время миграции. Для роста новых перьев нужно усиленное кровоснабжение. Создается впечатление, что сапсан только и делает, что ест. Он ежедневно добывает по две птицы и вдобавок мышей, червей, насекомых.

Глаза сапсана весят по унции каждый; они крупнее и тяжелее человеческих глаз. Если бы наши глаза соотносились с телом так же, как соколиные, то у человека весом в двенадцать стонов глаза были бы три дюйма в поперечнике и весили бы четыре фунта. Сетчатка соколиного глаза запечатлевает отдаленные предметы в два раза резче, чем человеческая сетчатка. В областях фокусировки бокового и бинокулярного зрения имеются глубокие фовеальные ямки²³; их многочисленные клетки запечатлевают предметы в разрешении, в восемь раз превышающем наше. Поэтому, когда сокол подолгу осматривает местность, резко и мелко вертя головой, он улавливает любую движущуюся точку; сосредоточившись на ней, он заставляет ее вспыхнуть крупным четким изображением.

Взгляд сапсана на землю подобен взгляду яхтсмена на берег, когда он идет под парусом по длинному речному устью. Позади растворяется кильватерный след, по обе стороны яхты плывет рассеченный горизонт. Подобно мореплавателю, сапсан живет в ускользающем мире, без всякой привязанности, в мире парений и кренов, утопающих плоскостей земли и воды. Мы, стоящие на якоре и привязанные к земле, не способны вообразить свободу такого взора. Сапсан видит и запоминает узоры, о существовании которых мы не знаем: аккуратные квадраты садов и лесов, бесконечно разнообразные четырехугольники полей. Благодаря последовательностям запомненных симметрий он прокладывает себе путь. Но что он понимает? Действительно ли он «знает», что когда предмет увеличивается, он становится ближе? Или он верит только видимым размерам, так что далекий человек слишком мал, чтобы напугать его, а стоящий близко – огромен и потому устрашающ? Он, может быть, живет в мире нескончаемых пульсаций, в мире предметов, непрерывно сокращающихся или растущих в размере. Он нацеливается на далекую птицу, на трепещущие белые крылья, и когда она расплывается под ним белым пятном, он, может быть, чувствует, что обязан нанести удар. Вся его природа была сотворена ради связки прицельного глаза с разящим когтем.

Охотничья жизнь

1 октября

В светлом небе поднимается осень. Поникла пшеница. Сияют сжатые поля.

Сапсан реет над садом, кисло пахнущим падалицей и занятым снегирями и синицами, он стремится к своей речной присаде на ольхе. Тени играют на худом беспокойном лице сокола, отраженном в речной воде, в холодных глазах наблюдающей цапли. Мерцает солнце. Цапля ослепляет речное бельмо копьем своего клюва. Сокол резво поднимается к рваным облакам.

Он изворачивается, выходит из тумана, добирается до слабого солнечного тепла, его крылья нащупывают опору в небесной пропасти. Он – худой, длинный и гибкокрылый самец-первогодок. Оперение цвета желтого охристого песка и красно-коричневого гравия. Большие карие глаза спаниеля влажно блестят на солнце, как срезы сырой печени. Их окружает более темная матово-коричневая маска. Он мчится на запад вдоль блестящей излучины реки. По взлетающим стаям ржанок я с трудом нахожу его след.

Деревенские и городские ласточки и воронки вопят, летают низко; сойки и сороки бормочут, спрятавшись в живой изгороди; черные дрозды трещат и ругаются. Там, где долина расширяется, ровные поля кишат тракторами. Чайки и чибисы следуют за плугом. Солнце светит с ясного неба, испещренного высокими перистыми облаками. Ветер дует на север. По крику красных куропаток и трескучему взлету вяхирей я узнаю, что сокол парит вдоль лесистого хребта и дрейфует на юг. Он забрался слишком высоко, его не видно. Я остаюсь у реки и надеюсь, что он вернется по ветру. Ворóны переругиваются и скачут по вязам. Галки гогочут с холма, потом спиралями улетают прочь и в синей глубине неба становятся далекими, маленькими, тихими. Ми́лей восточнее сокол спускается к реке; он исчезает среди тех же деревьев, которые покинул два часа назад.

Молодых сапсанов завораживает, как вдоль коричневых борозд взлетают и опускаются белые чаячьи облака. Пока в долине идет осенняя пахота, сапсаны будут следовать за белознаменными тракторами от одного поля к другому. Они редко нападают. Им просто нравится наблюдать.

Этим и занимался сапсан, когда я снова нашел его на ольхе. Он не покидал присаду до часа дня, когда тракторист ушел домой обедать, а чайки устроились спать по бороздам. В дубах у реки скрипели сойки. Они искали желуди, чтобы затем прикапывать их в лесу. Сапсан услышал их, поглядел на белое мелькание крыльев в листве. Он взмыл по ветру и начал парить. Изворачиваясь, качаясь, рея, он кружил к горящим облакам и просекам прохладного неба. Я опустил бинокль, чтобы ноющие руки отдохнули. Сокол будто оказался на свободе, забрался еще выше и исчез. Я осматривал белые хребты перистых облаков, искал темный сапсаний полумесяц, но так и не нашел его. До земли тихо, будто шепотом, донесся его грубый ликующий крик.

Сойки затихли. Одна из них, держа в широко раскрытом клюве желудь, тяжело взлетела. Она покинула свое древесное укрытие, высоко поднялась над лугами, полетела к роще на склоне холма – та была от нее в каких-то четырехстах ярдах. Я видел, что большой желудь торчит из ее разинутого клюва, как лимон из кабаньей пасти. С неба раздалось урчание, как если бы вдалеке заблеял бекас. Что-то мелькнуло и прошипело навстречу сойке, и она будто оступилась, запнулась в воздухе. Из клюва пробкой полетел желудь. Сойка замолотила лапками, как в припадке. Вся перекошенная, она падала. Земля прикончила ее. Сапсан налетел и унес убитую птицу на дуб. Там он ощипывал и ел ее, быстро заглатывая мясо, пока от нее не остались только крылья, грудина и хвост.

Прожорливая, скопидомная сойка; ей следовало перелетать между лесополосами, с дерева на дерево, и соблюдать скрытность. Напрасно она обнажила перед бдительным небом белые пестрины на своих крыльях и надхвостье. Медлительная и мелькающая над зелеными заливными лугами, она была слишком явной мишенью.

Сокол перелетел на сухое дерево и ненадолго уснул. В сумерках он улетел на восток, к месту ночлега.

Куда бы он ни отправился этой зимой, я последую за ним. Я разделю с ним страх, восторг и скуку охотничьей жизни. Я буду следовать за ним, покуда мой хищный человечий облик не перестанет ужасать и затемнять цветной калейдоскоп, окрашивающий глубокие фовеальные ямки его лучистого глаза. Моя языческая голова окунется в холодную землю и тем очистится.

3 октября

На туманной суше – застой. На побережье – жаркое солнце и прохладный бриз, ровное и блестящее Северное море. Поля жаворонков, поющих, снующих, мелькающих на солнце. Солончаки звенят от крика травников. Во время полной воды – стрельба. Мерцающие колонны куликов поднимаются с илистых отмелей, трясутся над солончаками. Дымка над белоснежными пляжами. Кулики мелькают у моря, как брызги, кропящие пыльные поля.

Большинство мелких куликов расположилось на ракушечном берегу: тулес, исландский песочник, камнешарка, галстучник, песчанка. Они озираются, спят, чистят перья, наблюдают, отбрасывая резкие тени на ослепительную белизну берега. Чернозобики уселись на верхушках болотных растений, у самой границы прилива. Невозмутимые, терпеливые, они неловко покачиваются, сидя лицами к ветру. Для них нашлось бы место на берегу, но им не хочется улетать.

С юга прилетели пятьсот куликов-сорок; пестрое великолепие, свист из розовых, похожих на леденцы клювов. По белому пляжу носились черные ножки песчанок. Отдельно стоял краснозобик, стройный, как жеребенок; за его спиной плескалось море; на чалом лице закрылись черные глазки. Вода отступала. Кулики плавали в мареве, похожие на водные отражения, пришвартованные к своим черным неподвижным теням.

Над морем закричали чайки. Жаворонки один за другим перестали петь. Кулики съежились, чтобы спрятаться в собственной тени. Самка сапсана, как соболь на белом небесном щите, заходила на кругах со стороны моря. Она замедлилась и начала бесцельно реять, как если бы над землей воздух был густым и тяжелым. Она обрушилась на землю. Побережье вспыхнуло и заревело от шквала белых крыльев. Кружащиеся птицы разрывали небо в клочья. Самка сапсана взмывала и падала, как черный садовый секач²⁴ среди белых щепок. Она хлестала по воздуху, но не могла нанести удар. Утомившись, она полетела в сторону от моря. Кулики опустились на землю. Грачи с карканьем полетели кормиться на илистых равнинах.

5 октября

Пустельга зависала возле ручья, отделяющего плоскую речную долину от лесистого холма. Потом она медленно спустилась по паутинке, сплетенной ее крыльями, и села на стерню.

Восточнее ручья уходит к горизонту зеленый сад. Сапсан покружил в вышине над садом и тоже стал зависать. Он продвигался против ветра, зависая каждые пятьдесят ярдов, иногда оставаясь неподвижным минуту и дольше. Западный ветер все крепчал, гнул ветки, молотил листву. Ушло солнце и сгустились тучи. Западный горизонт стал черным и колючим. Назревал дождь. Цвет сменился игрой светотени. Сапсанья голова, опущенная между краями длинных ровных крыльев, выглядела круглой и громоздкой, будто совиной. Прокричала камышница, а звенящие щеглы замолкли и затаились в чертополохе. Сороки упрыгали в высокую траву лягушачьими грузными прыжками. Когда сад кончился, сокол отклонился на север. Он не захотел пересекать ручей, пока на той стороне был я.

Тесной спиралью он взмыл в вышину, непринужденно поднялся по ветру на тысячу футов. Он плыл и скользил по воздуху, медленно вращался, маленький, похожий на уносимое ветром семечко платана. Он миновал церковь на далеком холме и спустился обратно к саду, как и прежде, то зависая, то продвигаясь против ветра. Расправленный хвост опустился, крючкообразная голова воззрилась вниз, крылья выгнулись вперед и обняли крепкий ветер. Он присел на воздух, маленький и съежившийся, на высоте тысячи футов над садом. Разжался, медленно расправил крылья и накренился. Пустился вниз на крутой спирали. Выпрямился и сорвался в отвесное пике. Он дергался и изгибался в воздухе, а потом рухнул между деревьев, замахнувшись длинными ногами для удара. Его ноги и пальцы темнели против неба, казались толстыми и жилистыми. Но удар получился неуклюжим; сапсан, похоже, промахнулся, потому что он снова поднялся в воздух ни с чем.

Через десять минут большая стая красных куропаток покинула высокую траву под живой изгородью, где они прежде прятались, встревоженные соколом. Красные куропатки вернулись на голую землю, чтобы дальше купаться в пыли. Купаясь вот так, они рискуют быть убитыми. Их трепещущие крылья обращают на себя внимание.

Над стерней снова зависла пустельга, и сапсан спикировал на нее. Всего лишь легкий пренебрежительный жест; однако пустельга опустилась до самой земли и низом помчалась к краю поля. Ее крылья едва не касались стерни.

В три часа пошел проливной дождь. Из ручья пропал черныш. Его заунывный клич снова зазвенел спустя долгое время после того, как он взвился к сияющим тучевым плавням²⁵. Золотистая ржанка прокричала из густого тумана. День, казалось, был окончен. Но стоило мне покинуть задымленное дождем поле, как сапсан тяжело взлетел с площадки возле ворот, где размокшая земля перемешалась с соломой. Шесть куропаток отреагировали и спрятались в живой изгороди. По мере того как сокол уменьшался, его цвет менялся с мутного серо-коричневого, как у кроншнепа, на рыже-коричневый и серо-черный, как у пустельги. Он летел грузно, как если бы до нитки промок. Думаю, он уже давно сидел на стерни и ждал, когда поднимутся куропатки. Он прокричал и полетел к тусклому восточному горизонту, снова крича и пропадая из виду. Издалека он походил в сером тумане на большого кроншнепа. Я так и ждал, что сквозь стаккато его грубых вскриков послышится одинокий рожок кроншнепа.

7 октября

Самец сапсана хлестко ударил крыльями, оторвался от скворцов и пропал в сиреневой дымке северного неба. Пять минут спустя он вернулся. Нацелившись на реку, он быстро скользил против ветра. Рядом летела самка. Они парили вдвоем, снижаясь в моем направлении, легко взмахивая крыльями и скользя по воздуху. За десять секунд они снизились с тысячи футов до двухсот и полетели уже надо мной. Самец был более стройным и лихим, чем самка. Изнанки их крыльев казались широкими из-за примыкающих к туловищу второстепенных маховых перьев. Ширина крыла самки примерно равнялась половине длины ее туловища. Хвосты сапсанов были короткими. Голова и вытянутая шея, выступающие перед крыльями, была немногим короче хвоста и части туловища позади крыльев, но в два раза шире них. Из-за этого соколы казались до странности большеголовыми. Я подробно останавливаюсь на этих впечатлениях, потому что их можно получить, только если сапсаны парят прямо у вас над головой. Чаще сапсана можно увидеть под более пологим углом или же в профиль, и тогда его пропорции выглядят совсем иначе. Голова кажется более тупой, хвост – более длинным, крылья – менее широкими.

Изменчивые, как пламя, сапсаны проносятся по холодному небу, исчезают и не оставляют в высокой голубой дымке никаких следов. Но в нижних слоях воздуха за ними тянется шлейф встревоженных птиц. Сквозь белые чаячьи спирали этот след вьется над землей.

Солнце пригревало, а ветер холодал. Светлые рощи плыли вдоль хребта. На лужайке перед большим домом кедры прогорали темно-зеленым огнем.

Возле бродовой тропы я заметил лесную мышь, которая кормилась на травянистом склоне. Сжимая стебли травы тощими белыми передними лапками, она грызла семена. Такая крошечная, что ее почти сдували в сторону проезжающие машины, она была покрыта мшистой зеленовато-бурой шерсткой. Ее спинка тем не менее была крепкой и твердой на ощупь. Длинные нежные ушки походили на раскрытые ладони; огромные, видящие в ночи глаза были непрозрачными и темными. Когда мышь жадно наклоняла стебли травы к своим зубкам, она не осознавала моего прикосновения, не чувствовала моего лица в каком-то футе над собой. Я был для мыши как галактика, слишком большая, чтобы ее рассмотреть. Я мог бы взять мышь рукой, но мне показалось неправильным разлучать ее с землей, которую она не покинет до самой своей смерти. Я дал ей желудь. Она положила его в рот и утащила вверх по склону, потом остановилась, погрызла его, повертела, как гончар, в своих лапках. Для нее жить – значит есть, поспевать, не отставать, но и не выбиваться вперед, всегда бежать узкой тропкой между смертью и смертью; ночью – между горностаями и ласками, лисами и совами; днем – между машинами, и пустельгами, и цаплями.

Цапля два часа простояла на краю поля, возле живой изгороди, глядя на наполовину перепаханную стерню. Стоя на своих ходулях, она вся сжалась, ссутулилась, поникла. Она прикидывалась мертвой. Только один раз ее клюв пошевелился. Цапля ждала, что придут мыши. Тогда бы она их убила. Мыши не пришли.

У ручья охотилась крачка, она высматривала мерцание рыбин вокруг своего темного отражения. Крачка зависла, нырнула в мелководье и, держа в клюве плотву, взлетела. Дважды она роняла свою добычу, падала к самой воде и успевала ее поймать. Потом, в четыре укуса, она сожрала плотву. Она села и напилась из ручья, окуная подклювье в воду, оставляя на водной глади длинный четкий надрез.

Крачка поднялась, и с пустого неба с воем спикировал сапсан. Он промахнулся, сразу же набрал высоту и улетел. В ветвях дуплистого дерева я нашел трех его жертв: скворца, полевого жаворонка и озерную чайку.

8 октября

Туман ушел. Восточный ветер прореза́л отвердевающий эстуарий. Горизонты кривились от зноя. Из воды вырастали острова. В три часа по морской дамбе, размахивая картами местности, прошел мужчина. Пять тысяч чернозобиков полетели прочь от моря низом, в каких-то двадцати футах над его головой. Он не заметил их. Водопадом теней они пролились на его равнодушное лицо и понеслись дальше – как дождь, как полчище жуков, сверкающих золотым хитином.

Был прилив; все кулики улетели подальше от моря; солончаки медленно сползали в стеклянистую воду. На прибрежные поля опустились куличьи раструбы. Я подкрался к куликам по сухой канаве, продвигаясь мало-помалу, как прилив. Перебрался через стерню и вспаханное поле. Большие кроншнепы стояли вдоль горизонта, словно фриз, и, вслушиваясь и вглядываясь, вертели своими узкими длинноклювыми головами. Из пыли выскочил фазан. Кроншнепы увидели меня и скользнули за гребень, а маленькие кулики не двинулись с места. На коричневом поле они были длинной белой чертой, будто бы полосой снега. Передо мной мелькнула изогнутая тень. Я поднял глаза и увидел кружащую в небе самку сапсана. Она летала надо мной все время, пока я пробирался к куликам, в надежде, что я вспугну их. Она могла и не знать, что это за птицы. Я пригнулся. Сидя без движения, как кулик, я посмотрел вверх на темные арбалетообразные черты птицы. Она снизилась и со своей высоты вгляделась в меня. Она дико завопила: «айрк, айрк, айрк, айрк, айрк». Ничто не пришло в движение, и тогда она улетела в сторону от моря.

На пашне сидело не меньше двух тысяч куликов, похожих на игрушечных солдатиков, выстроившихся перед битвой. Белели макушки и лица тулесов. Множество чернозобиков спало; камнешарок и исландских песочников тоже клонило в сон; только веретенники были беспокойны и насторожены. Большой улит долго, монотонно кричал на лету, сильно беспокоя маленьких куликов. Они реагировали так, как если бы над ними летал хищник. Красные куропатки бродили среди них, натыкаясь на чернозобиков, расталкивая камнешарок. Некоторые проходили дальше, другие останавливались и кормились. Если кулик не двигался с места, они пытались пройти прямо по нему. Для птицы есть только два вида птиц: ее собственный и опасный. Прочих не существует. Все прочие птицы – просто безобидные предметы наподобие камней, деревьев или же людей, если те умерли.

9 октября

Душное марево тумана накрыло день. Туман пахнул горечью и металлом, своими холодными гниющими пальцами он ощупывал мое лицо. Он разлегся над болотом возле дороги, зловонный и вялый, как ящер юрского периода.

Когда взошло солнце, туман стал кружиться, ползать, таять в кустах и живых изгородях. К одиннадцати часам солнце сияло из середины большого синего круга. Туман сгорал по краям солнца, как убывающая белая корона. На пробудившейся земле вспыхнули цвета. Запели полевые жаворонки. Деревенские и городские ласточки улетели вниз по реке.

Севернее реки плуги переворачивали тяжелую землю, комья земли пылили и блестели на солнце. Далекий сапсан оторвался от птичьего змеевика и взмыл в утреннее небо. Он полетел на юг, ударяя крыльями и скользя на первом слабом потоке восходящего теплого воздуха, кружа восьмерками, виляя влево и вправо. На него налетели скворцы. Он возвысился над ними и, далекий и маленький, пролетел надо мной. Он то крутил головой, то глядел вниз, и его большие глаза сверкали между темными усами. Солнце добавило бронзы к его великолепному коричнево-желтому окрасу цвета стерни, а его сжатые лапы засверкали золотом. Позади торчал расправленный хвост – двенадцать коричневых перьев и десять голубых полосок неба между ними.

Он перестал кружить и рванулся вперед, ныряя в солнечный свет. Скворцы, как струйки дыма, полетели в обратном направлении, рассеялись и опустились на землю. Сокол полетел дальше, к сияющему облаку туманного юга.

Он двигался слишком быстро, чтобы за ним уследить. Со мной в долине остались только куропатки да сойки, но я видел, что со стороны берега летят полевые жаворонки и чибисы. У красных куропаток был удачный брачный сезон; их выводки больше и многочисленнее, чем когда-либо. Соек предостаточно. Я видел, как восемь из них летели через реку, у каждой в клюве было по желудю. Их ничему не научила смерть, случившаяся неделю назад; но и сапсан не пользовался их беспечностью. Может быть, мясо сойки показалось ему жилистым и пресным. Ближе к вечеру он вернулся, но ненадолго. Он проскользнул между пирамидальными тополями, как сытая щука между стеблями камыша.

12 октября

Увядает и сияет палая листва; тускнеет зелень дуба; покрываются золотом вязы.

Утром стоял туман, но южный ветер разогнал его. Небо нагрелось и выгорело на солнце. Влажный воздух двигался над пыльной землей. Север стал синей дымкой, а юг обесцветился до белизны. Жаворонки пели в теплом воздухе, мелькали над бороздами. Чайки и чибисы перелетали от пашни к пашне.

По осени сапсаны переселяются подальше от моря и эстуариев, чтобы купаться на каменистых отмелях ручьев и рек. Между одиннадцатью утра и часом дня они отдыхают на сухих деревьях, сушат и чистят перья, спят. Когда сапсан неподвижно сидит на ветви, он и сам походит на корявый, шишковатый дубок. Чтобы его обнаружить, нужно так изучить формы всех окрестных деревьев, чтобы любое добавление к ним сразу опознавалось как птица. Соколы любят прятаться в сухих деревьях. Они нарастают на них, как ветви.

В полдень, шагая вдоль реки, я вспугнул с вяза самца сапсана. Трудно было его рассмотреть на фоне коричневых полей, коричневой листвы и коричневого тумана, стоявшего у самого горизонта. Он казался гораздо меньше двух преследовавших его ворон. Но в белом небе он будто вырос, и следить за ним стало проще. Он набирал высоту на быстрых кругах, рывками отклонялся от курса, сбивая с толку нерасторопных ворон. Они каждый раз проскакивали мимо него и изо всех сил пытались нагнать. Они кричали и рокотали своим резким гортанным «пр-рук, пр-рук» – зовом, предназначенным для окрикивания хищной птицы. Когда на сапсана нападают стаей, он бьет крыльями размашисто и ритмично. Крылья бесшумно отталкиваются от воздуха – совсем как крылья чибиса. Приятно наблюдать за этими ритмичными уклонениями от атак; вы дышите в такт с соколом; эффект создается гипнотический.