Читать книгу: «Гимнастки»

Name: Гимнастки
Author: Дженнифер Якопелли
ISBN: 978-5-04-248973-0

Шрифт:

Soda Press

Jacket images © Shutterstock

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события либо являются плодом авторского воображения, либо используются вымышленно, и любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, деловыми учреждениями, событиями или местами случайно.

* * *

Всем девочкам, которые были и будут

Глава 1

Мучительная боль пронзает позвоночник, обжигает бедра и спускается дальше. Я стискиваю зубы и сжимаю кулаки. Коротко остриженные ногти впиваются в ладони.

Да ладно, Одри, ничего страшного. Просто потерпи.

Я бью себя кулаками по икрам, чтобы отвлечься от боли, пока сижу на полу в шпагате и жду своей очереди.

Трибуны забиты под завязку, но на арене тихо, и к потолку возносится только ритмичный скрип разновысоких брусьев. Уже два дня мы одна за другой выходим к столу для опорного прыжка, к бревну, к брусьям, к ковру для вольных упражнений и выполняем свои комбинации, а публика смотрит затаив дыхание.

Я тоже стараюсь не дышать. Когда я дышу, боль становится слишком сильной, а я не могу допустить, чтобы кто-нибудь заметил, как у меня болит спина.

Особенно он.

Тренер Гибсон – мы в сборной США по гимнастике зовем его Гибби – расхаживает между помостами, зорко высматривая любой признак слабости. Он везде, его холодный аналитический взгляд подмечает каждую заминку, каждую помарку, высвечивая недостатки.

Он стоит слева от меня в мягком красно-бело-синем спортивном костюме, скрестив руки на груди.

– Как спина, Одри? – спрашивает он.

– Отлично. Готова ко всему.

Он поднимает брови и недоверчиво хмыкает, не отрывая взгляда от моей сокомандницы и лучшей подруги Эммы Садовски, которая раскачивается на брусьях.

Гибби может пялиться сколько угодно. Эмма не облажается. Он это знает, хотя и притворяется, что его не совсем устраивают ее стойки на руках и перелеты. Она – само совершенство.

Но стоит мне хотя бы поморщиться – и он расценит это как признание, что мне слишком больно и я не могу продолжать.

Эмма – великая гимнастка, но даже в свой лучший день она не может превзойти меня на брусьях. Конечно, это пустяки, если вспо мнить, что она на две головы выше меня во всем остальном. Мы тренируемся бок о бок с трех лет, когда наши матери записали нас на совместные занятия для мам и детей. Теперь, спустя четырнадцать лет, мы отбираемся в олимпийскую сборную.

Эмму точно возьмут. В прошлом году она выиграла чемпионат страны и личное многоборье на чемпионате мира, и теперь все букмекеры уверены, что в Токио она возьмет несколько золотых медалей. Эмма добилась всего, о чем мы мечтали в детстве, и олимпийское золото для нее лишь вопрос времени.

А для меня попасть в сборную будет чудом. Боль не имеет значения. Почти. Спина болит всегда, кроме тех блаженных дней, когда мне колют кортизон. Врачи говорили, что мне следует уйти из спорта, но я сказала, куда они могут засунуть свое мнение. Потом извинилась, и мы нашли компромисс: я уйду после Олимпиады.

У меня осталось всего несколько недель в гимнастике. Или несколько минут, если я запорю комбинацию.

Сделав напоследок двойное сальто, Эмма четко спрыгивает на маты и встает как вкопанная. Когда ее тело выгибается дугой, мне кажется, что мой четвертый позвонок вздрагивает. А может, виной тому рев толпы, которая подбадривает свою золотую девочку.

Эмма приветствует судей и машет фанатам. Меня охватывает радость за подругу. По телу пробегает дрожь возбуждения. Боль отступает на второй план. Мой выход уже скоро. Тело и разум настроены на одну волну.

Можно подышать еще несколько минут, потому что метрах в двадцати от меня Челси Кэмерон, действующая олимпийская чемпионка в многоборье, собирается начать свою программу в вольных упражнениях. Ведется телетрансляция, и мы выступаем поочередно, чтобы болельщики дома ничего не пропустили.

– Отлично получилось, – говорю я, вставая, когда Эмма с фальшивой улыбкой спрыгивает на пол с помоста.

Я знаю ее достаточно давно, чтобы понимать, когда она улыбается неискренне.

– Знаю. – Она откидывает волосы назад, не сняв с рук покрытые магнезией накладки. Кожа у нее белая, волосы рыжие, и на них остается полоса почти под цвет кожи. Я улыбаюсь. Обычно магнезией пачкаются мои темные волосы, а не ее огненная грива. – Ты справишься, Ри.

– Я знаю.

Она улыбается, на этот раз по-настоящему, и я немного расслабляю плечи, хотя Гибби по-прежнему стоит рядом. Может показаться, что он сосредоточен на Челси, которая кувыркается по ковру на другой стороне арены, но я уверена: он не забыл про меня.

Я делаю круговые взмахи руками и вытягиваю их над головой, пытаясь притвориться, что не замечаю присутствия Гибби и думаю только о комбинации, которую собираюсь показать. Он сам бывший гимнаст, ненамного выше меня ростом, но кажется гигантом из-за того, как велика его власть в моем мире.

Гибби проводит рукой по густым каштановым волосам, седеющим на висках.

– Ну-ка, Одри, покажи, на что ты способна.

«А не то…» – добавляю я про себя.

Челси заканчивает последнюю акробатическую диагональ. Времена, когда она побеждала в многоборье, давно прошли, но ее имя до сих пор ассоциируется с олимпийским золотом и многомиллионными спонсорскими контрактами. И даже в двадцать лет она неимоверно крута в опорном прыжке и вольных упражнениях.

Я делаю глубокий вдох и выкидываю Челси из головы. Гибби хочет посмотреть, что я могу на брусьях, и я должна показать, что заслуживаю места в олимпийской сборной, что я достойна своей мечты.

Давай, Одри, одна комбинация – и ты летишь в Токио.

Толпа наконец успокоилась после выхода Челси, и комментатор объявляет:

– А теперь на брусьях Одри Ли из NYC Gymnastics!

При звуке моего имени сердце подпрыгивает, а кожа покрывается мурашками. Если это мой последний раз, я хочу запо мнить каждую мелочь. Я смотрю в глаза своему тренеру Полине. Полина покрывает брусья магнезией именно так, как мне нравится, – тонким слоем, без комков. Она коротко улыбается, и я отвечаю ей тем же.

Я хочу сказать о том, как я ей благодарна, как сильно я ее люблю. о том, что она, чем бы ни закончился отбор, навсегда останется для меня второй мамой. Но времени нет, и, пожалуй, я даже этому рада. Не хватало еще заплакать прямо сейчас.

Толпа гудит, но этот шум не может заглушить биение пульса у меня в ушах. У края помоста все еще горит красный свет, поэтому я осматриваю арену. Техника бликует, операторы подбираются к самым снарядам, тщетно пытаясь не мешать, в воздухе висит меловая пыль, покрывая все ровным слоем.

Какая красота.

Судья в конце прохода дает зеленый свет. Можно начинать.

Я забываю обо всем. Поднимаю одну руку в знак приветствия, отведя другую в сторону, – эта манера появилась у меня в детстве, когда я была помешана на российских гимнастках. Затем поворачиваюсь лицом к цилиндрическим стеклопластиковым брусьям. Они – мой пропуск на Олимпиаду.

Наскакиваю на брусья и встаю в стойку на руках, ненадолго задерживаюсь, чтобы показать, что контролирую тело, не дожидаясь, пока кровь прильет к голове, а затем складываюсь пополам, выпрямляя ноги с оттянутыми носками и раздвигая их в виде буквы V. Когда выполняешь комбинацию на брусьях, особенно такую, как моя, почти нет времени отдышаться. Это одна из сложнейших комбинаций в мире. Каждый элемент связан с другим, словно ноты в плавной мелодии, которой вторят скрип брусьев и гудение стальных растяжек. Взлетев на верхнюю жердь, я отпускаю ее и снова хватаюсь, спускаюсь на нижнюю, делаю мах вокруг нее и возвращаюсь на верхнюю.

Это не полет, но это ближе к полету, чем все, на что способен человек. Теперь гигантский мах вверх, пируэт и мах вниз, а затем вылет в сальто назад. Держась очень прямо, я делаю оборот вокруг своей оси, другой, третий – и приземляюсь, сделав крошечный, едва заметный шаг.

Конец.

Комбинация завершена. Я с облегчением выдыхаю. Потом хлопаю в ладоши – с накладок слетает облако мело – вой пыли – и приветствую судей. Возможно, в последний раз.

Когда я спрыгиваю с подиума, Эмма обнимает меня, прежде чем я успеваю выпрямиться. Затем я оказываюсь в объятиях Полины, которая знает меня лучше, чем даже мои родители. Через ее плечо я ловлю взгляд Гибби, но в нем нет никаких эмоций. Ни радости, ни удовлетворенности, только непроницаемая суровость. Он смотрит в сторону.

Я ведь выполнила его просьбу, разве нет?

Неужели этого недостаточно?

– Круто, – шепчет Эмма, когда тренер отпускает меня.

Отодвинувшись, я вижу в глазах Полины слезы. Она рада? Огорчена? Или и то, и то?

Я сжимаю руку Эммы.

– Я знала, что ты сможешь, – говорит она, отвечая крепким пожатием.

На этом я ломаюсь. Тяну ее за руку и прижимаю к себе. В уголках глаз собираются слезы.

– Я так тобой горжусь. Так горжусь нами обеими.

– Я тоже.

Ее голос дрожит, но она, шмыгнув носом, овладевает собой – это она тоже умеет лучше меня.

Мы отстраняемся друг от друга, и Полина обнимает нас за плечи. Затем мы вместе идем к углу арены, а комментатор объявляет последнюю участницу:

– А теперь в вольных упражнениях Даниэла Оливеро из гимнастического центра Сан-Матео!

Составитель расписания не зря отвел Дани последнее место в финальной ротации. Ее комбинация под музыку из «Величайшего шоумена» очень популярна у фанатов спортивной гимнастики, и она эффектно выглядит в вольных упражнениях – невероятно высокие кувырки, безумная трата энергии на протяжении всего выступления.

До прошлого года она находилась на периферии рейтинга лучших гимнасток, но сильно прибавила в последние месяцы перед Играми.

Раздается музыка, и зрители сразу вскакивают. Я смотрю на Эмму, а та подмигивает в ответ. Мы обе начинаем пританцовывать. Хореография у Дани просто потрясающая, мы не раз видели ее выступление на сборах Национального комитета по гимнастике.

Сьерра Монтгомери и Джейми Педерсон, две белые девушки из Оклахомы, которые всегда все делают вместе, смеются над нами, но песня захватывает и их, и вот они уже покачивают бедрами в такт.

Дани без помарок выполняет последнюю акробатическую диагональ, музыка стихает, и трибуны взрываются ревом одобрения. Теперь моя боль – лишь мимолетное ощущение, покалывание на задворках сознания. Все гимнастки, не сговариваясь, начинают обниматься.

Обняв Сьерру, а затем Джейми, я пытаюсь перевести дыхание, но в меня врезается Челси Кэмерон. Ростом она не выше пяти футов, но толчок почти сбивает меня с ног. Пышные каштановые локоны задевают мою влажную щеку. Она плачет и, наверно, даже не видит, кого сжимает в объятиях. За все эти годы мы разговаривали раза два. Дани все еще обнимает своего тренера, но в конце концов Эмма стискивает ее медвежьей хваткой, насколько это возможно для девушки весом девяносто фунтов¹, и тащит к остальным.

Уголки моих глаз щиплют горько-сладкие слезы. Невыносимо думать, что я сделала все возможное, чтобы доказать свое право на место в сборной, – и не знать, достаточно ли этого.

Почти против воли мой взгляд устремляется к табло. Я не хочу на него смотреть, но приходится. На нем высвечиваются суммарные результаты за оба дня соревнований, и, прежде чем Гибби определит мою судьбу, мне нужно узнать, какое место я заняла. Слез все больше, смотреть все труднее, но я четко различаю свое имя.

1. Эмма Садовски 118,2

2. Даниэла Оливеро 118,0

3. Сьерра Монтгомери 117,1

4. Джейми Педерсон 116,3

5. Одри Ли 115,4

6. Челси Кэмерон 110,5

Распределение мест соответствует моим ожиданиям, хотя я немного удивлена, насколько мал разрыв между Эммой и Дани. В олимпийской сборной четыре места, а я сейчас пятая, но решение Гибби важнее, чем оценки в многоборье. Я трезво смотрю на вещи: только его мнение имеет значение.

В хаосе я кое-как натягиваю черный спортивный костюм, такой же, как у Эммы. На спине блестящими серебристыми стразами вышит силуэт Нью-Йорка, а слева на груди – аббревиатура названия школы, NYC GYM. Наверно, выглядит безвкусно, но гимнастическая мода редко бывает изысканной. Я плачу навзрыд. Чем бы ни кончился отбор, форму своей школы я надеваю в последний раз. Дальше – либо форма сборной США, либо ничего.

Прекрати, Одри. Наслаждайся моментом.

Я пытаюсь взять пример с Эммы и подавить эмоции. Получается лишь отчасти. Но лучше уж так. Я забрасываю на плечо сумку, и одна из работниц – я смутно припоминаю, что это сотрудница Национального комитета по гимнастике, – жестами предлагает нам уйти с арены. Я иду к выходу следом за остальными девушками. Из двенадцати будут отобраны четыре плюс две запасные. Позади меня комментатор обращается к зрителям:

– Пока мы ждем решения отборочной комиссии, давайте все вместе поздравим серебряного и бронзового призера Олимпийских игр Джанет Дорси-Адамс, владелицу и главного тренера Академии гимнастики и танца Коронадо, с включением в Зал славы Национального комитета по гимнастике!

Луч прожектора подсвечивает Джанет, когда та поднимается на помост, где ее ждет статуэтка. Попасть в Зал славы очень круто. Возможно, через несколько лет я… От этих мыслей меня отвлекает голос Эммы, которая ушла по коридору дальше, чем я думала:

– Одри, пойдем!

Я поворачиваюсь, чтобы догнать ее, но вижу перед собой грудь человека, который намного выше меня. Я едва не врезаюсь носом в его грудные мышцы, но сильные руки легонько придерживают меня за плечи. Мы оба поспешно делаем шаг назад, и парень отпускает меня. Я поднимаю взгляд и удивленно ахаю. Я его знаю.

Это Лео Адамс, сын Джанет Дорси-Адамс и чемпион мира по сноуборду. Мама таскала его с собой на соревнования, когда мы были маленькими. Мы подписаны друг на друга в соцсетях, но я уже много лет не видела его воочию.

На нем футболка с надписью «ВОТ ТАК ВЫГЛЯДИТ ФЕМИНИСТ», он намного выше моих пяти футов и четырех дюймов. В нем футов шесть, не меньше. Метис, с веснушками на переносице.

– Привет, Лео.

Мне неловко, что я не придумала реплику получше, и вдруг окажется, что я по мню его имя, а он мое не по мнит?

Получится фигня.

Но лицо Лео озаряется улыбкой, и я выдыхаю с облегчением.

– Одри Ли.

Слава богу, он знает, кто я.

– Осторожно. Не хочу, чтобы ты лишилась места в сборной из-за неуклюжести.

Я позволяю себе улыбнуться:

– Возможно, этот риск оправдан.

Какого черта, Одри? Ты флиртуешь? Должно быть, атмосфера соревнований свела тебя с ума.

– Одри! – снова зовет Эмма, и ее голос отражается от бетонных стен широкого коридора.

Она отчаянно машет мне рукой, но я остаюсь на месте. Вместе с остальными девушками Эмма исчезает в раздевалке.

Странно. Я попала в какую-то альтернативную вселенную, где адреналин все еще заглушает боль, а моя карьера в гимнастике, возможно, закончится через несколько минут, и почему-то эта мысль воспринимается как освобождение.

– Наверно, мне стоит… – начинаю я и осекаюсь.

– Конечно, – соглашается он, и я смеюсь.

– Дамы и господа, через пятнадцать минут будет объявлен состав женской сборной США по спортивной гимнастике на следующих Олимпийских играх! – возвещает комментатор.

Я делаю шаг в сторону раздевалки, затем второй. Не оглядывайся, Одри. Мальчики будут через месяц, когда ты получишь олимпийскую медаль. Или две.

Дверь захлопывается за мной. Все остальные уже в раздевалке, даже Сара Пекораро и Брук Оренштейн. Они квалифицировались в прошлом году как индивидуальные спортсмены. Они поедут в Токио, но не будут бороться за медали в командном зачете, как мы – те, кого возьмут в сборную.

– Где ты застряла? – спрашивает Эмма и тянет меня туда, где посвободнее.

– Помнишь Лео Адамса?

– Что?! Он здесь? Постой, сколько времени до объявления?

Она места себе не находит, и я ее не виню. Она только что выиграла отбор на Олимпиаду, но вынуждена ждать вместе со всеми, да и мне тоже не помешает отвлечься.

– Пятнадцать минут.

В сумке вибрирует телефон. Меня ждут тысячи уведомлений. Пока национальное телевидение транслировало отбор с моим участием, соцсети сходили с ума, но я научилась игнорировать бóльшую часть того, что там пишут.

В глаза бросается последнее уведомление. Меня упомянул в своем посте пользователь @Leo_Adams_Roars.

Я прикусываю нижнюю губу – иначе снова просияю, как когда увидела Лео, – и захожу на его страницу. Должна отдать ему должное, фото в профиле сногсшибательное – те же веснушки, та же улыбка да еще ямочки на щеках, которые я как-то умудрилась проглядеть минуту назад.

– Вау. Он суперсекси, – говорит Эмма – возможно, громче, чем хотела.

– Кто суперсекси? – поворачивается к нам Сьерра, которая только что шепталась с Джейми.

– Лео Адамс, – сообщает Эмма, указывая на мой телефон.

И моя мимолетная встреча с Лео становится той самой возможностью отвлечься, которая нам всем нужна.

– Сын Джанет? – спрашивает Джейми.

Сьерра закатывает глаза:

– Нет, Джейми, это ее случайный однофамилец, который болтается здесь в туннеле, пока она получает награду.

– Он сноубордист? – спрашивает Челси, пока я держу большой палец над черно-белой фотографией, на которой Лео сидит на горе – без рубашки – с пристегнутой к ногам доской, а вдали встает солнце.

– Сноубордист, который не чужд эстетике. – Эмма приподнимает рыжую бровь идеальной формы.

– Он выиграл чемпионат мира среди юниоров в прошлом году, – роняю я, стараясь сделать вид, что не слежу внимательно за его карьерой.

Ну то есть не так уж сложно узнать, что у него нового. Мы все постим не реже раза в день, и Лео вспо мнил мое имя, так что, скорее всего, он знает обо мне все то, что я знаю о нем. Возможно. Не исключено.

Дани высовывается из-за Челси:

– Такие мальчики должны всегда ходить без рубашки. Посмотрите, какие плечи.

Сьерра протягивает руку и ставит лайк с моего аккаунта.

– О боже!

У меня чуть инфаркт не случился. Я отдергиваю руку с телефоном, но слишком поздно.

Я не могу похвастать большим опытом общения с парнями – сорок часов тренировок в неделю оставляют мало места для бурной подростковой романтики, – но знаю достаточно, чтобы понимать, что фотографию, сделанную несколько месяцев назад, лайкают от большого отчаяния.

Сьерра смеется, а остальные хихикают.

– Не парься. Смотри.

Она права. Я наконец читаю, что он написал.

@Leo_Adams_Roars:

Столкнулся нос к носу с @Rey_Lee! Все хорошо. Она не пострадала. Золото на брусьях будет нашим!

#отборНКГ

В дверь стучат, и мы поднимаем глаза. Отвлеклись, и хватит. В дверях стоят Гибби и остальные члены отборочной комиссии.

Пора.

Глава 2

Мы гуськом выходим на арену и машем толпе. Я дышу неглубоко и неровно. Зрители неистовствуют, но я слышу лишь далекое жужжание. Я всю жизнь об этом мечтала, но я к этому не готова. Кожу покалывает, и одновременно она немеет.

Посреди темной арены в круге света от прожектора стоит Гибби. Безупречная прическа, уверенно расправленные плечи, прямая спина – все взгляды прикованы к нему.

– Дамы и господа! Для меня большая честь объявить имена спортсменок, которые будут представлять Соединенные Штаты Америки на Олимпийских играх в Токио. Наряду с нашими индивидуальными участницами Сарой Пекораро и Брук Оренштейн давайте все вместе поздравим… Челси Кэмерон… Одри Ли… Даниэлу Оливеро… Эмму Садовски… – Гибби снова повышает голос: – Запасными будут Сьерра Монтгомери и Джейми Педерсон.

Я расплакалась, как только Гибби объявил наши имена в раздевалке, и все еще плачу. Щеки уже болят от того, что я постоянно вытираю слезы. В горле саднит, и я не могу восстановить дыхание. И в кои-то веки мне все равно. Плевать на самоконтроль. По крайней мере, на время.

Бок о бок с Эммой я поднимаюсь по ступеням на возвышение, и нас ослепляют софиты. Она хорошо владеет собой. Ни слезинки, ни всхлипа – только спокойствие, как и подобает лучшей в мире гимнастке. Я крепко сжимаю ее руку. Это помогает чувствовать, что происходящее реально. Если я отпущу Эмму, она может раствориться в воздухе. Я проснусь от этого замысловатого, мучительно прекрасного сна.

Все так, как я ожидала, и в то же время совершенно иначе. Если бы меня не взяли в сборную, я горевала бы куда сильнее, чем радуюсь теперь, когда меня взяли. Странно знать, что принимаешь неудачи гораздо ближе к сердцу, чем достижения. Не очень-то правильный подход, но я такая.

Раздается громкий треск – я подскакиваю от неожиданности, – и откуда-то сверху на нас начинает сыпаться конфетти. Блестящие кусочки красной, белой и синей бумаги падают с потолка, застревая в волосах. Одна бумажка попадает мне в рот – неловкий момент. Под этим цветным дождем мы продолжаем смеяться и обниматься. Честно говоря, мне кажется, что я никогда в жизни так много не обнималась. Обычно я так не делаю, но это вполне может войти в привычку.

– Кучнее, девочки! – требует Челси, перекрывая шум.

Она уже бывала на Олимпийских играх и знает, каково это, но я хочу лишь наслаждаться моментом. Из-за спины моя первая Олимпиада станет последней. Мы прижимаемся друг к другу, и Сьерра обхватывает меня за плечи. Что они с Джейми сейчас чувствуют? Запасные. Сомневаюсь, что радовалась бы на их месте.

На другое плечо ложится рука Эммы, и я оказываюсь в кругу из восьми девушек. Их имена всегда будут связаны с моим именем, что бы ни произошло между этим отбором и церемонией закрытия Игр.

– Теперь мы одна команда. – Челси приходится кричать, но ее все равно слышим только мы. – Против нас весь мир, и мы победим.

Я согласно киваю. Все кивают.

– Руки к центру, – командует Челси.

Похоже, кое-кто метит в капитаны. Ну то есть выбор прост. Она среди нас самая старшая и самая опытная. Челси протягивает руку, затем Эмма, потом Джейми и Сьерра, я и Дани и наконец – Сара и Брук.

– На счет «три» кричим «США». Раз, два, три…

– США! – кричим мы, вскидывая руки, а затем кружок рассыпается. Мы поворачиваемся и машем толпе. На арене включили свет, и мне кажется, что за столом для опорного прыжка, в нескольких рядах от пола, сидят мои родители.

Да, это они, и я даже не испытываю неловкости, видя, как мама прыгает и бешено машет руками, пытаясь привлечь мое внимание, а папа улыбается и хлопает вместе со всеми.

Я машу им в ответ, но не могу подойти – для этого пришлось бы перелезть через стену, которая отделяет зону соревнований от трибун. Охрану удар хватит. Ничего, скоро увидимся.

Но сначала – интервью.

Сотрудница Национального комитета по гимнастике, за которой мы ходим все выходные, как утята за уткой, уводит нас с помоста. Мы возвращаемся в туннель, направляясь к пресс-центру. Мне суют салфетки. В пресс-центре стоят стулья без спинок, на которые наклеены бумажки с нашими именами.

Я сажусь и прилагаю все усилия, чтобы вытереть слезы, не испортив макияж окончательно. Ко мне подходят несколько репортеров. Как и следовало ожидать, основное внимание прессы достается Эмме и Челси, но очень приятно видеть, что Дани Оливеро осаждают не меньше журналистов, да еще представители всех испаноязычных СМИ. Она американка мексиканского происхождения и дома говорит по-испански – им будет о чем написать в статье. На другой стороне комнаты стоят шесть пустых стульев для девушек, которые не прошли отбор. Они до сих пор в раздевалке. Насколько близки они были к попаданию в сборную? Насколько я была близка к тому, чтобы стать одной из них и не сидеть теперь на этой дурацкой неудобной штуке?

Кое-кто из репортеров явно решил, что начнет с меня, а к нашим звездам перейдет, когда толпа вокруг них немного поредеет.

– Одри, – начинает высокая блондинка с французским пучком на голове, – о чем вы думаете теперь, зная, что не зря вернулись в спорт?

А, понятно. Их интересует история преодоления.

Преодоления чего? Наверно, боли. Я все еще на кураже и не чувствую ее, хотя в норме не могу сидеть на стуле без спинки. Начинаю любить адреналин.

Я ухмыляюсь и прикусываю губу, но, не удержавшись, выдаю:

– Не называйте это возвращением.

Несколько репортеров смеются, поймав отсылку. Я из Квинса, и песня LL Cool J Mama Said Knock You Out значит для меня больше, чем для большинства людей. Женщина, которая задала вопрос, растерянно хмурится, и я неловко пожимаю плечами:

– Извините. Это гимнастика. В ней постоянно случаются травмы. Они бывают у всех. Я очень рада, что у меня было достаточно времени, чтобы пройти реабилитацию и выйти на уровень сборной.

– Кстати, насчет сборной, – влезает высокий мужчина с длинными бакенбардами и в хипстерских очках. – Что вы думаете о ситуации, когда в заветную четверку по падает атлет, занявший в многоборье пятое место? Разве это справедливо?

Мне требуется весь мой опыт общения с прессой, чтобы не закатить глаза.

– Не мне судить. – Я улыбаюсь и снова пожимаю плечами. Мой отец, хирург, постоянно говорит так о решениях, которые принимает его начальник в больнице. – Результаты финала в командном многоборье считаются довольно сложным образом. Суммируются оценки трех лучших спортсменок для каждой дисциплины. Уверена, дело в этом.

Именно поэтому я в сборной. Я вхожу в тройку лучших на брусьях и бревне. Челси входит в тройку лучших в опорном прыжке и вольных упражнениях. Дани и Эмма – две наши сильнейшие спортсменки в многоборье, они хороши на всех четырех снарядах. В нашей четверке сильные и слабые стороны отдельных участниц прекрасно дополняют друг друга, а следовательно, в финале командного многоборья у нас будут три отличных выступления на каждом снаряде. Чистая математика.

Женщина постарше, в которой я узнаю репортера из «СпортсИллюстрейтед», спрашивает:

– Вы удивлены, что попали в сборную?

– Удивлена? Я бы так не сказала. Но была ли я уверена, что попаду в сборную? Ничуть.

– Каково проходить отбор вместе с Эммой Садовски?

Мне хочется расцеловать этого репортера – он наконец-то задал стóящий вопрос.

Эмма сидит через несколько стульев от меня и расправляется с вопросами как профи. Всему, что я умею по этой части, я научилась, наблюдая за ней.

– Это фантастический, удивительный и совершенно умопомрачительный опыт. Она моя лучшая подруга, и я не знаю, как пережила бы последний год без нее. Каждый день я видела ее в спортзале, и это мотивировало меня продолжать бороться. А возможность поехать на Олимпиаду с лучшей подругой? Это что-то невероятное. Мечта, воплотившаяся в жизнь.

– Как вы думаете, сможет ли она победить Ирину Кареву?

– В прошлом году победила.

В прошлом году я не смогла участвовать в чемпионате мира, но мне было очень приятно смотреть, как Эмма сделала Кареву. Российская суперзвезда считалась недосягаемой, но оступилась на бревне, и Эмма обошла ее почти на балл.

– На прошлой неделе Карева выложила видео, в котором она делает прыжок Юрченко с тремя винтами. Этот элемент даст ей огромное преимущество в сложности перед Эммой, если она сможет его выполнить.

Очень, очень смелое «если». Еще ни одна женщина не выполняла на соревнованиях прыжок Юрченко с тремя полными оборотами, а Карева в том видео выглядела просто ужасно. Вот единственное, что мне не нравится в российской сборной. Они выступают красиво, но кажется, что в опорном прыжке они всегда замахиваются на то, что им не по силам. Впрочем, на камеру я это не скажу.

– Опять же не мне судить.

– Аккаунты участниц сборной только что прошли верификацию в соцсетях. Как вы к этому относитесь?

Я отвечаю первое, что приходит мне в голову:

– Вы вообще видели, кому дают эти галочки? – Журналисты смеются, но сотрудница комитета косится через плечо, услышав мой легкомысленный ответ. – Шучу. Это потрясающе. Сон наяву.

Я уже не понимаю, что говорю. Действие адреналина начинает ослабевать, и мое бедро пронзает внезапная боль. Болит не спина, а значит, я слишком долго сижу неподвижно. Мой взгляд устремляется на стоящую рядом сотрудницу комитета, и та каким-то образом понимает, что мне нужно поскорее закончить с интервью.

– Прошу прощения, – встревает она, протискиваясь сквозь группу репортеров, – но Одри нужно заняться спиной, пока она не застыла. Спасибо за ваши вопросы. Девушки, которые не попали в сборную, будут в вашем распоряжении через несколько минут.

Я соскальзываю с табуретки и беру букет цветов, который мне вручили после объявления результатов отбора. Мама будет в восторге. Ей всегда кажется, что я лишена вещей, из которых состоит жизнь обычного подростка, поэтому она с радостью засунет эти цветы в памятный альбом, как будто это корсаж с выпускного или что-то вроде. Олимпийская сборная или выпускной? Тут и выбирать не приходится.

Стоило вспо мнить родителей – и, выйдя из пресс-центра, я вижу их среди родственников других спортсменок. Папины темные кудри реют над головами. По сравнению с ним мама миниатюрная. Ее длинные черные волосы распущены и лежат на спине. Мои выглядели бы точно так же, если бы мне хоть иногда разрешали распустить пучок.

Наша семья постоянно вызывает интерес. Мама из Южной Кореи, ее удочерили в младенчестве, а я внешне пошла в нее. Если мы с ней гуляем вдвоем, люди спрашивают в лоб, кто мы такие и откуда, как будто это их касается, хотя это просто хамство. Когда я с папой, все считают, что он меня удочерил. А моя фамилия – Ли – запутывает людей еще больше, поскольку ею я обязана папиным предкам-англичанам, хотя и очень давним.

– Одри! – кричит мама, наконец разглядев меня, и они с папой проталкиваются мимо стоящего перед ними охранника. Мама сразу же обнимает меня и прижимает к себе. – Я так горжусь тобой, милая!

– Ри, ты была великолепна, – добавляет папа своим глубоким гулким голосом.

Его большая рука ложится мне на затылок, и он притягивает нас с мамой к себе. Чудесный момент. Я мечтала о нем с тех пор, как подросла и начала понимать, что такое Олимпийские игры. Все эти годы родителям было нелегко наблюдать за моими стараниями.

Мама прижимает меня к себе еще крепче, и я ежусь. Она сразу же отстраняется, очевидно почувствовав, как я напряглась.

– Тебе нужно к врачу?

Я киваю и улыбаюсь через боль:

– Когда вернемся домой, мне нужно будет сделать укол кортизона. Доктор Гупта сказал, что его хватит на все Игры, если я попаду в команду.

– Иди. – Папа показывает на процедурную комнату в другом конце коридора. – Встретимся в отеле. Комитет устраивает для вас вечеринку.

Я приподнимаю брови. Национальный комитет по гимнастике не ассоциируется у меня с вечеринками. Скорее с ранним комендантским часом и внезапными обходами номеров в три часа ночи. Но, черт возьми, это же Олимпиада, так почему бы и нет?

– Увидимся там, да.

Я отдаю цветы маме и крепко обнимаю обоих, а затем устремляюсь к процедурной.

Остальные девочки, кроме Дани, тоже направляются туда. Некоторые обнимаются с родителями, но большинство идут прямо на процедуры. Массаж, прогрев и лед приглушат боль до конца вечера.

– Где Дани? – спрашиваю я у Эммы.

Та неловко пожимает плечами и отходит к массажному столу.

– Все еще дает интервью, – кривясь, отвечает Сьерра.

Щеки у нее мокрые, и я знаю, что плакала она не от радости. Она запасная. В сборную ее не взяли, но и надежды не лишили. Думаю, я могу простить ей гримасу и резкость.

– В конце концов, сегодня она обставила Эмму в многоборье. Послушать журналистов, так это чудо.

Ух ты, а я и не заметила, что Дани сегодня обошла Эмму, хотя двухдневный итог у Эм был выше.

– Слушай, ну это правда важно, – вмешивается Джейми. – Эмма – чемпионка страны и мира, а Дани ее победила.

Сьерра фыркает:

– Ну да, конечно, ведь на международных соревнованиях мы все наберем не меньше баллов, чем на отборе.

Резонно. Я почти уверена, что сегодня все наши оценки были хотя бы немного завышены. Судьи склонны поддаваться накалу страстей вокруг Олимпиады, как и все мы.

Следом за ними я вхожу в процедурную, и Гибби взмахом руки подзывает меня к одному из пустых столов. Джош, один из спортивных врачей комитета, приготовил для меня пакеты со льдом.

– Поздравляю, – говорит он, усаживаясь на табурет напротив, пока я карабкаюсь на стол, пытаясь не дергаться от тупой боли в пояснице.

Гибби рядом, он видит, как меня обкладывают массивными брикетами льда, и этого напоминания о моей травме вполне достаточно для человека, от которого зависит, буду ли я в сборной.

– Спасибо.

Я улыбаюсь Джошу. Он работает с национальной сборной сколько я себя по мню.

– Ты отлично поработала на отборе, Одри, – говорит Гибби, глядя не на меня, а на других девушек.

Я убеждена, что он делает так специально – дает нам понять во время разговора, что на наши места всегда есть другие кандидатки.

– Спасибо… – начинаю я, но он меня прерывает:

– Уверен, ты в курсе, что окончательное распределение мест в сборной зависит от готовности атлетов к Играм.

Я сглатываю, пряча вспышку паники, и киваю.

– Вы с Эммой с детства мечтали взять командное золото вместе. Она выполняет свою часть сделки. Тебя сегодня включили в сборную, но я уверен, что ты знаешь, насколько мал был перевес. Я ожидаю получить от тебя больше, чем получил до сих пор. Ты поняла?

– Да, конечно.

Это ложь. Чего еще он может от меня хотеть? Я подготовила самую сложную программу, которую могу выполнить с такой болью, и он точно это знает, а готовить новую в любом случае некогда. После возвращения в спорт я показываю стабильные результаты на брусьях, и, если я не облажаюсь в личном финале, у меня есть все шансы на золото. А в вольных упражнениях и опорном прыжке я тоже выступала ровно на протяжении всего отбора, хотя там баллы за сложность ниже.

Не тупи, Одри, конечно, он про бревно.

Переходы между элементами у меня бывают нечеткими, и, хотя я все-таки довожу комбинацию до конца, мне было трудно делать это во время соревнований, когда я в любой момент могла пролететь мимо сборной. Кроме того, именно на бревне я больше всего рискую со своей травмированной спиной. На этом снаряде суставам приходится туго, даже если спортсмен не падает. Я старалась не перетренироваться, но это лишь отговорка. Похоже, что моя поездка в Токио зависит от того, справлюсь ли я с бревном. Если я приложу все усилия, чтобы довести до блеска переходы, моя оценка вырастет на две, а то и на четыре десятых.

– Я сделаю все, что потребуется.

– Хорошо, – говорит Гибби. Внезапно он переводит взгляд на меня и подмигивает с едва заметной улыбкой. – Просто чтобы ты знала, я тут болею за тебя.

Я твердо киваю и улыбаюсь, хотя позвоночник пронзает боль, и она усиливается.

Он переходит к Сьерре – той накладывают на плечо пакет со льдом, рядом с которым пакет у меня на спине кажется крошечным. На столе рядом с ней лежит Джейми, которой обертывают льдом локти. Интересно, что он скажет им. Гибби – отличный тренер, однако он не брезгует психологическим давлением и умеет стравливать нас друг с другом. Но он сказал, что болеет за меня, это ведь хорошо? Конечно, хорошо.

Я делаю глубокий вдох и замечаю, что Джош смотрит на меня с тревогой.

– Как твоя спина? – спрашивает он.

Я взбрыкиваю ногами и ложусь лицом на стол.

– Все хорошо.

– Ладно, тогда давай позаботимся о том, чтобы сегодня на вечеринке ей не стало хуже.

Джош оглаживает пальцами болезненную точку возле моего четвертого позвонка. Между его рукой и местом, где раньше была грыжа межпозвонковых дисков, слой рубцовой ткани и еще куча всего. У меня вырывается непроизвольный стон, и тут же становится ясно, что со спиной у меня не все хорошо. Я крепко закрываю глаза, пока Джош продолжает массаж, и очень надеюсь, что Гибби не слышал. Если он хочет от меня большего, он получит желаемое, а начну я с того, что преодолею эту боль.

Глава 3

– Знаю, знаю, – кричу я, запрыгивая в автобус.

Все пялятся на меня, в основном с усмешкой, но мне кажется, что я заметила, как Сьерра скривила рот. Я плюхаюсь на сиденье возле Эммы и вздыхаю с облегчением.

– Ничего страшного, Ри, – говорит она, отодвигаясь, чтобы дать мне место. – Писать по команде сложно.

– Да вообще!

После соревнований нас всех проверяют на допинг, и, как всегда, я последней справляюсь с задачей. Выполнить комбинацию на глазах у тысяч людей? Не проблема! Но помочиться именно тогда, когда об этом просят проверяющие, практически невозможно.

Кроме нашего охранника из Национального комитета по гимнастике, в автобусе только те гимнастки, которые полетят в Токио. Сара и Брук сидят в первом ряду. Кажется уместным, что они сами по себе. Они квалифицировались отдельно и даже не будут тренироваться с нами перед Олимпиадой. Завтра мы все вылетим из Сан-Хосе и уже не увидим их, пока не прибудем в Олимпийскую деревню.

В какой-то момент я тоже задумалась, не лучше ли будет соревноваться за место на Олимпиаде с другими индивидуальными спортсменами со всего мира, чем позволить Гибби решать, брать ли меня в сборную, но после травмы этот путь оказался для меня закрыт. Вдобавок, когда его выбрали Сара и Брук, Гибби совсем не обрадовался, а мне вовсе не хотелось в предолимпийский год настроить против себя руководителя комитета.

– Нам ведь не обязательно наряжаться, правда? – спрашивает Эмма, ковыряя ногтем свои велюровые спортивные штаны.

– Уже неважно, разве нет? – выпаливает Сьерра. – По милости Одри мы опаздываем.

– Переодеться некогда, – вторит ей сидящая рядом Джейми.

– Неважно, – заявляет Челси в своей обычной манере, так что создается впечатление, будто решающее слово за ней. – Будут только родственники, сотрудники комитета, может, парочка спонсоров, и им всем понравится, что мы приехали сразу после соревнований.

– А Лео Адамсу понравится? – шутит Эмма, но недостаточно тихо.

Остальные ее тоже услышали.

– Понятия не имею.

Честный ответ на этот вопрос сводится к тому, что я даже не вспоминала о нем после того, как Гибби вошел в раздевалку и огласил наши имена. Лео Адамс, конечно, симпатяшка, но поездка на Олимпийские игры важнее любого красавчика.

Джейми выглядывает из-за Сьерры. Ее блестящие светлые локоны стремительно вываливаются из неудачного пучка.

– Уверена, он там будет. Его мать наградили, а Коронадо на другом конце страны. Они точно останутся на ночь.

– Круто, если он придет, но что-то подсказывает, что Гибби не оценит, если я буду все время проводить с мальчиком.

Эмма возмущенно смотрит на меня:

– Ты чего, Одри. Мы же попали в сборную. Можешь расслабиться на одну ночь. Да и какая там ночь. Всего несколько часов.

Мне приходится прикусить язык, чтобы не огрызнуться. Меньше всего мне хочется пересказывать разговор с Гибби при всех.

Должно быть, по мне видно, как я раздражена, поскольку выражение лица Эммы почти сразу смягчается.

– Я же не говорю, что ты должна танцевать на барной стойке или что-то в этом роде. Постарайся хорошо провести время. Последние несколько месяцев ты была сплошным комком нервов, и сегодня ты заслуживаешь праздника.

– Как и все мы, – соглашаюсь я.

Конечно, мы заслуживаем праздника.

– Вот, и что плохого, если ты немножко потусишь с клевым парнем?

Сьерра кивает:

– И правда, посмотрите на Челси. Она завела парня – и мы все видим, насколько лучше она стала выступать по сравнению с прошлой Олимпиадой.

Эмма откидывается на спинку кресла и поднимает глаза к потолку. Челси не реагирует на подколку. Сьерра вечно троллит. Иногда получается забавно, но, по-моему, она не видит берегов.

Автобус останавливается перед отелем. За ограждениями ждет толпа людей. Сообразив, кто приехал, они начинают возбужденно шевелиться. Эмма встает с кресла, и все остальные выстраиваются позади нее.

– Знаешь, ты права насчет Гибби и насчет того, что нельзя терять бдительность, – говорит Дани, морща нос. – Ничто не дается просто так. Ты добилась того, чего добилась, делая то, что у тебя получалось.

– Вот именно.

Дани одобрительно кивает и идет впереди меня к выходу возле водителя. Она всего на год старше меня, и я знаю ее с самого детства, но мы никогда не были близки. За последние несколько лет она из хорошей, но не гениальной спортсменки стала одной из главных претенденток на медали.

Остальные члены команды уже стоят в передней части автобуса.

– Девушки, – говорит наш охранник, – к сожалению, толпа слишком велика, чтобы мы могли ее утихомирить, поэтому я попрошу вас улыбаться и махать, но не останавливаться ради автографов или фото. Нужно, чтобы вы продолжали идти.

– Понятно, – соглашается Челси за всех нас, и охранник кивает:

– Выходим по моему сигналу. – Он поворачивается и произносит что-то в рацию.

– Девчонки, прежде чем мы выйдем, у меня есть подарки!

Челси вынимает из сумки семь подарочных пакетиков, на которых изображены две гимнастки, замершие в виде букв Ч и К. Это логотип ее собственного бренда косметики. Я вспоминаю интервью, в котором она говорила, что, будучи темнокожей, хотела создать действительно инклюзивную линию продуктов со множеством тонов и оттенков. Новинки ее бренда всегда раскупаются в первые же пять минут после релиза.

– Ладно, пойдемте. – Охранник жестом приглашает нас двигаться.

Челси вручает каждой из нас по пакетику, когда мы проходим мимо нее. В шестнадцать лет она завоевала два олимпийских золота и начала сниматься в кино и клипах. Я уверена, что нипочем бы не хотела быть настолько знаменитой.

– Спасибо.

Я беру у Челси пакетик, а она улыбается и хлопает меня по плечу:

– Не за что, Ри.

Водитель дергает за рычаг, открывая дверь автобуса, и на нас обрушивается волна криков и фотовспышек. Вслед за Дани я спускаюсь по ступенькам, а за мной идет Челси. Для нас выгорожена металлическими барьерами дорожка к отелю, но она не настолько широка, чтобы фанаты не могли до нас достать. Люди кидаются к ограждению. Я хлопаю ладонью по протянутым рукам и стараюсь улыбаться, но сердце бешено колотится, меня обуревает желание сбежать, а от того, что толпа теснится вокруг нас, становится жарко. Я сутулюсь и пригибаю голову, стараясь сделаться как можно меньше.

В отеле не лучше. В него заселилась куча фанатов, и в фойе давка. Я двигаюсь за блестящей лысой головой охранника, который выше большинства собравшихся, и наконец мы добираемся до лифта, который охранник вызывает ключ-картой. Я делаю вывод, что мы едем куда-то, куда люди из фойе попасть не смогут, и испытываю облегчение. Потом – глубочайшее сочувствие ко всем на свете знаменитостям. На улице меня мало кто узнал бы, и я охотно предоставлю Челси и Эмме быть в центре внимания. Впрочем, другие как будто наслаждаются происходящим.

– Это было невероятно, – выдыхает Сьерра, а Джейми хохочет, улыбаясь до ушей.

Щеки Эммы раскраснелись.

– Отвал всего.

– Да они с ума сошли, – говорит Дани, но в ее расширенных глазах плещется радость.

Челси улыбается:

– Привыкайте, девочки. Теперь ваши жизни изменились навсегда.

Я не могу сказать, что верю ей, но тут двери лифта открываются, и к нам дружно поворачивается еще одна толпа, состоящая из друзей, родственников, спонсоров, сотрудников Национального комитета по гимнастике, чиновников из Олимпийской федерации США, тренеров и бывших олимпийцев. Перед нами большой зал, где грохочет музыка и текут рекой напитки. На мгновение воцаряется тишина, а затем раздаются громкие аплодисменты и крики «ура».

Появляется Гибби, который сменил обычный спортивный костюм на парадные брюки и рубашку с воротником. Я редко вижу его одетым не для спортзала, и это преображение впечатляет. Он выглядит гораздо менее устрашающе. Почти как обычный человек, как чей-то отец. Он улыбается нам, а затем поднимает руки, и толпа затихает.

– Дамы и господа, олимпийская сборная США по спортивной гимнастике!

Кто-то кричит: «Гип-гип ура!» – но кругом столько лиц, что невозможно разглядеть, кто это.

Гибби поднимает бокал:

– Выпьем за Эмму, Челси, Дани, Одри, Сару, Брук, Сьерру и Джейми!

Странно стоять перед кучей взрослых, которые пьют за нас, но этот момент заканчивается, музыка снова становится громче, и мы присоединяемся к вечеринке.

Эмма тыкает меня острым локтем.

– Ай! Чего ты?

Я смотрю на поднос с едой, который проплывает мимо.

Наверняка здесь подают «свинок в одеяле» – мини-сосиски в слоеном тесте, – и, хотя я придерживаюсь строгой диеты, эти закуски – одна из моих слабостей.

Эмма кивает в сторону, противоположную той, куда ушел официант с закусками, и по ее глупой улыбке я понимаю, кого увижу, еще не успев повернуться. Мы никогда не упускаем случая подколоть друг дружку, если одной из нас нравится какой-нибудь парень. Нет, я не хочу сказать, что мне нравится Лео. Я его едва знаю.

В руке у Эммы жужжит телефон, и она торопливо смотрит на него, но затем так же торопливо выключает экран.

– Иди. Наши родители в другом конце зала. Я тебя прикрою. Твои волосы просто супер. Глаза подведены безупречно, как всегда. Ты в олимпийской сборной. А теперь вперед, и пусть при виде тебя ноги откажутся его держать. Или сноуборд. Или еще что-нибудь в том же духе.

Я улыбаюсь и козыряю:

– Слушаюсь, мэм.

Когда я оборачиваюсь, Лео стоит всего в паре футов, улыбаясь так же, как тогда, на арене, и держит в руках маленькую тарелку со «свинками».

– Можно мне одну штучку?

Наверно, это не лучшее начало диалога, но черт с ним, я хочу есть.

– Бери хоть все.

Он протягивает мне тарелку, и я сую в рот миниатюрный хот-дог. Как здорово. Вкуснейшее промасленное тесто с бог знает какой начинкой. Лео даже положил сверху острую горчицу. Возможно, мне придется выйти замуж за этого парня.

– М-м-м, обожаю, – говорю я, дожевав и проглотив.

– Ну, ты заслужила лакомство. С ума сойти, как давно мы не виделись.

– Наверно, года четыре или пять.

– Вижу, ты провела время с пользой. – Он обводит рукой банкетный зал. – Попасть в олимпийскую сборную с первой попытки – большое достижение. Хотя я был уверен, что у тебя получится.

Я хихикаю:

– Да ладно? Ну хоть кто-то из нас был уверен. Я так нервничала, пока Гибби не назвал мое имя. Да и сейчас нервничаю.

– А по тебе и не скажешь.

– Возможно, я хорошо притворяюсь, потому что сейчас я не просто нервничаю.

Его улыбка тускнеет, и он вдруг становится серьезным.

– Я понял. Ты ведь всю жизнь мечтала о том, чтобы столкнуться в коридоре с высоким мрачным незнакомцем. И вот этот момент наконец настал! – Теперь я смеюсь в голос. – А если серьезно, то поздравляю. В Токио ты всех покоришь. Я знаю.

– Спасибо. Я просто не могу поверить, что это на самом деле, понимаешь? После операции, после всего, что мне пришлось сделать, чтобы вернуться.

– Да, я видел. – Он прикусывает нижнюю губу и смущенно потирает затылок. – Не хочу, чтобы это прозвучало стремно, но я на тебя подписан, так что я видел твои фото, видео и прочее после операции, а потом, когда я получил травму…

Он замолкает.

Мне становится неловко. Я и забыла, что несколько месяцев назад видела в ленте его фото с гипсом.

– Долго не мог тренироваться? – спрашиваю я, указывая на его колено.

– Четыре месяца. Я уже занимаюсь лечебной физкультурой, и врачи разрешили мне встать на волну. Так что буду обходиться серфингом, пока не смогу опять кататься по твердой поверхности. Если вообще решу вернуться в спорт.

Я вскидываюсь.

– Ты не уверен, что… – В кармане моего спортивного костюма вибрирует телефон. – Извини.

Я смотрю на экран.

Это сообщение от Гибби.

«Повеселись сегодня вечером, но по мни, что я сказал».

Я торопливо оглядываю комнату. Эмма в углу, рядом наши родители, а также агент Эммы. Сьерра и Джейми со своими родителями, все говорят, перебивая друг друга, – вероятно, о том, что их должны были взять в сборную вместо нас. Челси со своим парнем, и по ним видно, что остального мира для них не существует. Дани рядом с ними, смотрит в телефон, как и я. Может, он и ей написал?

– Все хорошо? – спрашивает Лео, возвращая меня в реальность.

Или, возможно, реально лишь сообщение Гибби, а это что-то другое, что-то, чего не должно быть.

Затем Дани блокирует телефон, убирает его в карман, поворачивается к Челси и ее парню и говорит что-то, от чего оба смеются.

– Да. – Я дергаю головой и улыбаюсь. – Все нормально.

– Ясно. Слушай, не хочешь поговорить… в менее людном месте?

Он указывает на дальнюю стену. Она стеклянная, и, кажется, за ней балкон.

– Хочу, конечно.

Сан-Хосе не самый живописный город в мире, но, как и любой другой город, ночью он подсвечен мириадами огней, и он всегда будет занимать в моем сердце особое место. Именно здесь моя мечта наконец-то осуществилась.

Я опираюсь на кованые перила и поворачиваюсь к Лео, а он встает рядом со мной, так что я чувствую движение теплого воздуха.

– Так что ты говорил насчет того, что можешь не вернуться в спорт?

Он качает головой:

– Ну, до Пекина еще два года, так что…

– У тебя еще есть время.

Но немного, думаю я. Чтобы вновь соревноваться на высшем уровне, требуются месяцы. Мне сделали операцию почти два года назад, и я пришла в форму только к апрелю этого года. В общей сложности восстановление заняло почти восемнадцать месяцев.

– Да. Я занимаюсь в маминой спортшколе, но думаю, не лучше ли вместо этого пойти учиться.

– Куда?

Я всегда планировала получить высшее образование, но учеба временно отошла на второй план, поскольку Олимпиада пришлась бы на выпускной класс.

– В Стэнфорд.

– Правда? Они зазывали меня к себе еще до того, как я узнала, что не смогу участвовать в соревнованиях, но я всегда думала, что, может быть, начну изучать… не знаю, что-нибудь не связанное с гимнастикой. Ты собираешься туда поступать? – спрашиваю я, наконец перестав болтать и чувствуя, что покраснела.

Потише, Одри, дай парню вставить хоть слово.

– Не знаю. Если поступлю осенью, не смогу тренироваться, так что…

– Это важное решение.

Он кивает и оглядывается через плечо на толпу, которая все еще бурлит.

– Да уж. – И с улыбкой спрашивает: – А ты? Что планируешь делать после Олимпиады?

Мне становится неловко.

– Я очень стараюсь не думать об этом.

Он фыркает:

– Понимаю. Мало кто выходит на пенсию в семнадцать лет.

– Во-во.

– Одри, ты познакомишь нас со своим другом?

В кои-то веки я дергаюсь не от боли в спине. Это голос папы, а с ним, надо полагать, мама. Как себя вести в таких случаях? Наверно, он рассердится. Я поворачиваюсь к ним, не зная, что собираюсь сказать, но Лео делает шаг вперед и протягивает руку моему отцу. Следует крепкое и быстрое рукопожатие, а потом второе – между Лео и моей мамой.

– Мистер и миссис Ли, я Лео Адамс. Рад с вами познакомиться.

– Лео, я, кажется, только что познакомилась с твоей мамой, – говорит мама, пожимая ему руку. – Она очень милая.

– Спасибо. – Он улыбается им, а потом мне. – Оставлю вас наедине. Это ваш общий праздник.

– Нет-нет, мы не хотим вам мешать, – возражает мама, подхватывая папу под руку. – Одри, увидимся утром за завтраком. Напиши мне, когда вернешься в свою комнату – с Эммой.

Они уходят через стеклянные двери и исчезают в толпе гостей.

Намек ясен, и я крепко зажмуриваюсь.

– У тебя очень приятные родители.

Я поворачиваюсь к нему и удивленно распахиваю глаза:

– Спасибо.

Внезапно я теряю дар речи. Раньше разговаривать было так легко, а теперь я понятия не имею, что сказать.

К счастью, у меня опять жужжит телефон. Я смотрю на экран, чтобы молчание не казалось неловким. Мне пишет Эмма.

«Вечеринка! Вместе с мужской сборной. Встретимся в нашей комнате, бегу переодеваться!»

Я смотрю на Лео, который убирает свой телефон обратно в карман. Он улыбается мне, и я чувствую, как внутри что-то разжимается, а напряженные плечи расслабляются. Мне есть из-за чего нервничать, но присутствие Лео меня успокаивает. Это странно? Наверно, должно быть странно.

– Хочешь пойти на вечеринку?

– Э-э, боюсь, я не могу. Мы с мамой сегодня улетаем.

– А.

Как всегда в общении с ним, мое разочарование кажется совершенно непропорциональным количеству времени, которое мы провели вместе.

– Хочешь, я провожу тебя туда?

– То есть до моей комнаты? Мне, наверно, стоит переодеться.

– До комнаты, где ты живешь с Эммой?

Мы смеемся.

– Да-да.

– Конечно, пойдем.

Почти молча мы заходим в лифт, который идет на семнадцатый этаж, где живет бóльшая часть делегации Национального комитета по гимнастике. Лео протягивает руку к кнопке закрытия дверей, и я чувствую мягкий аромат его дезодоранта. Запах легкий, воздушный и очень ему подходит. Меня всю жизнь окружали парни, от которых пахло магнезией и пóтом. А это что-то новенькое. Отстраняясь, он касается моей руки тыльной стороной ладони, и по позвоночнику тут же пробегает дрожь – первое приятное ощущение в спине за долгое время.

С ума можно сойти.

Вот так сбываются мечты? Попасть в олимпийскую сборную, встретить суперского парня, который на меня запал, – и все за один вечер? Запо мни этот момент, Одри, потому что лучше уже не будет.

Я почти набралась храбрости, чтобы что-нибудь сказать – хоть что-то, хотя не знаю, что именно, – но тут раздается сигнал, и двери открываются. По всему коридору с другой стороны от лифта разносится глубокий пульсирующий бас. Что бы это ни было, музыка отдается эхом у меня в груди. Вот и вечеринка. Натянуто улыбнувшись, я первой выхожу из кабины и направляюсь в противоположную сторону, нащупывая в кармане куртки ключ-карту.

– Это…

– Мощно? – подхватывает Лео, и я смеюсь.

– Мощнее некуда.

– Было очень приятно снова увидеть тебя, Одри, – говорит он, и я уже собираюсь ответить, но он опережает меня: – Я всегда… В детстве ты всегда мне нравилась.

– Только в детстве? – переспрашиваю я, чуточку поддразнивая его, как будто контролирую ситуацию, хотя на самом деле я без ума от того, что это происходит.

Что бы это ни было.

– Я хотел сказать… – Он потирает затылок, но тоже улыбается. – Ты была красоткой – пышные ленты в волосах, ярко-розовое трико.

– Ну и память. – Я придвигаюсь чуть ближе. – Можно тебе кое-что сказать?

Он кивает и облизывает губы.

Я сглатываю, почувствовав, как что-то заворочалось у меня внутри, и продолжаю:

– В детстве ты тоже всегда мне нравился.

– Правда?

– Мы с Эммой с ума сходили, когда видели, что спортшкола твоей мамы участвует в соревнованиях. Знали, что она привезет тебя.

Мы стоим молча, свыкаясь с тем, в чем только что признались друг другу. Раньше мы бы ничего не смогли предпринять – мы были малы, и у нас не было времени строить отношения на расстоянии, – но сейчас?

Он протягивает руку и осторожно обхватывает пальцами мое запястье. Его ладонь намного больше моей.

– Можно? – спрашивает он, нерешительно наклоняясь.

Я не сразу понимаю, о чем он спрашивает, но потом наши взгляды встречаются, и все встает на свои места. Я киваю, и он тянется ко мне, но не успевает коснуться губами моих губ – в коридоре открывается дверь, из которой вырывается музыка.

Лео подается вперед, утыкается лбом в мой лоб и выдыхает. Мы все еще сосредоточены друг на друге и не отрываем друг от друга глаз, но момент упущен. Из комнаты выходят люди, а я не собираюсь делать это – что бы это ни было – у них на виду. Кажется, Лео понимает меня, хотя я не сказала ни слова. Он отодвигается и делает шаг в сторону. У меня покалывает кожу на запястье, которое он отпустил.

– Блин, – говорит он, разочарованно хмурясь, но затем улыбается – не прежней уверенной ухмылкой, а застенчиво, даже робко.

Я облизываю губы – они кажутся очень сухими, – и у него вырывается стон.

Я смеюсь. Не над ним, а над тем, что из комнаты продолжают выходить люди, не давая уединиться.

Он тоже хихикает.

– Мне правда пора идти, – говорит он, переминаясь. – Рейс через два часа, и, если мы его пропустим, мама меня убьет.

– Счастливо долететь, – отвечаю я, стараясь хоть немного разрядить обстановку.

Напрасно.

– Слушай, я знаю, тебе будет чем заняться в ближайшие недели, но давай писать друг другу, хорошо? А потом… Не знаю, приезжай ко мне в Стэнфорд – или туда, где я буду, – со своими медалями, типа того. Не знаю. Просто…

– Звучит здорово.

– Правда? – переспрашивает он, и его улыбка становится шире – похоже, что от облегчения.

– Точно.

Стоит ему отойти немного по коридору, как позади распахивается дверь, и Эмма за руку втаскивает меня в комнату. Там она бросает в меня каким-то комком – наверно, платьем, – и я едва успеваю поймать его, прежде чем он попадет мне в лицо.

– Он тебя поцеловал? В глазок не было видно.

Я ни капельки не сержусь. Я бы тоже подсматривала.

– Почти.

Я снимаю спортивный костюм, стаскиваю купальник и осторожно надеваю платье. На самом деле это одно из плать ев Эммы – светло-серое, с мини-юбкой, узкими бретельками и ромбическим вырезом на спине.

Я поворачиваюсь, показываясь, и Эмма кивает, а потом протягивает руку и поправляет завязки сзади.

– Хорошо, одобряю. А я как выгляжу?

Я жестом приглашаю ее покрутиться, разглядываю ее платье – золотое с блестками, в стиле ревущих двадцатых – и смеюсь:

– Серьезно? Ты дала мне серебряное платье, а сама надела золотое?

Она широко распахивает глаза, но потом хихикает:

– Просто готовлю тебя ко второму месту на подиуме в брусьях.

– О боже! Ладно, ты отлично выглядишь, пойдем.

Мы обуваем довольно модные сандалии, хватаем телефоны и выскакиваем в коридор. Он все еще содрогается от басов. Открывается дверь, за которой стоит Челси. Широко улыбаясь, она берет нас за руки и ведет в большой номер.

Взявшись за руки, мы с Эммой направляемся прямо к группе танцующих людей. Мой пульс ускоряется в такт музыке. Мы обе ловим ритм и начинаем танцевать, петь и смеяться. В номере темно, хотя за окнами сияет огнями город – тот самый, на который мы с Лео смотрели совсем недавно, – и в море тел трудно разобрать, кто есть кто, да это и неважно. Я еду на Олимпиаду со своей лучшей подругой, и, даже если сегодня наш единственный свободный вечер, я собираюсь хорошенько это отметить.

Глава 4

– Я в олимпийской сборной.

Не похоже на правду.

– Я еду на Олимпиаду.

Нет. Все равно звучит фальшиво.

Я лежу в той же кровати, в которой проснулась вчера, когда эти слова еще не были правдой, и мне очень трудно заставить свой разум принять новую реальность.

– Я олимпиец.

Сморгнув остатки сна, я переворачиваюсь на спину и вижу, как Эмма выпрыгивает из своей кровати и несется к моей.

– Мы олимпийцы! – сквозь завесу рыжих волос кричит она, плюхаясь рядом.

Вот это было похоже на правду.

Она поднимает телефон и прислоняет голову к моей.

– Улыбочку, Ри, мы едем в Токио, – мурлычет она, делая фото, и я позволяю себе улыбнуться до ушей.

Эмма проводит по экрану большим пальцем.

– Идеально. Стив сказал, что перед Играми я должна постить не реже трех или четырех раз в день. Ой! Совсем забыла. Пока я вчера общалась с родителями, прикрывая вас с Лео, Стив поговорил с твоими мамой и папой. Он хочет, чтобы мы вместе снялись в каком-то промо перед отъездом на сборы.

Стив Серрано – агент Эммы. Она подписала с ним контракт после чемпионата мира в прошлом году, когда отказалась от статуса спортсмена-любителя и перешла в разряд профессионалов. Формально я тоже считаюсь профессионалом. Сделать этот выбор оказалось нетрудно – достаточно было понять, что я уже не смогу участвовать в соревнованиях, когда буду учиться в колледже.

Где-то у меня под головой вибрирует телефон, и я выкапываю его из-под подушки, куда он угодил ночью, когда мы, измотанные, ввалились в комнату.

В директе сообщение от Лео.

«Не уверен, что выразился ясно. Было очень приятно с тобой пообщаться».

А ниже его номер телефона, причем настоящий. Дело серьезное.

– Кто там? – спрашивает Эмма и, перекатившись, прищуривает глаза, а затем тихо взвизгивает.

– Что мне ему написать?

Я ставлю курсор в поле для ответа.

– Напиши, что он пропустил улетную вечеринку и что ты хотела бы с ним потанцевать.

Да, звучит неплохо. Нормально, немного кокетливо, но не слишком. Я набираю сообщение и нажимаю «Отправить».

Потом смахиваю окно и смотрю время.

– Блин, я опаздываю. Меня ждут родители.

Я вскакиваю с кровати и запутываюсь одной ногой в простынях. Спину пронзает боль, но я не обращаю на нее внимания. Пытаюсь вспо мнить, что Гибби велел надеть на встречу, а потом понимаю, что он сказал, что там мы получим форму олимпийской сборной, и, значит, в кои-то веки неважно, как мы оденемся. По примеру Эммы я натягиваю шорты и футболку с логотипом школы NYC GYM, собираю волосы в хвост, запрыгиваю в сандалии, хватаю телефон и выбегаю за дверь.

В коридор, где Лео едва не поцеловал меня накануне.

Я олимпиец, и вчера вечером у меня случился – ну, почти случился – потрясающий поцелуй с суперским парнем.

Это будет хороший день.

Ресторан в лобби почти пуст. У всех была долгая ночь, даже у болельщиков. Скорее всего, многие постояльцы отеля встанут только через несколько часов, но мои родители уже сидят за столиком у окна.

– До встречи, – бросает Эмма, ускользая.

Ее родители и Стив ждут в другом конце ресторана. Челси со своим парнем сидит в кабинке в углу. Она быстро машет мне рукой и погружается в бумаги, которые он ей показывает. Помахав в ответ, я направляюсь к своим родителям.

– Доброе утро!

Я сажусь рядом с папой. Они уже заказали мне белковый омлет с овощами и большой стакан апельсинового сока.

– Доброе утро, Ри, – говорит мама, широко улыбаясь.

Потом родители долго смотрят на меня.

– Что? – спрашиваю я, переводя взгляд с папы на маму. – В чем дело?

– Ты олимпиец, – говорят они в один голос.

По телу пробегают сладостные мурашки, и я улыбаюсь вместе с ними. Этот путь занял четырнадцать лет, и родители всегда были со мной: на чемпионатах штата и квалификациях, на сборах комитета и в поездках за рубеж, после травм и операций, среди врачей и физиотерапевтов, а теперь и во время отбора на Олимпийские игры.

Их улыбки полны гордости.

– А тот мальчик, Лео, показался мне очень милым, – говорит мама, лукаво подмигивая.

– Ну мам!

Она хочет поговорить о Лео и без проблем поднимает эту тему в присутствии отца.

– Что? Он показался мне милым, правда, Грег?

– Многие люди кажутся милыми, – ворчит в ответ папа, после чего поднимает кружку с кофе и прячется за ней, но я вижу, что он продолжает улыбаться.

– Он милый, но вчера вечером он улетел домой с мамой меньше чем через час после того, как ты с ним познакомилась.

– Кто милый? – спрашивает еще один голос, и я вздрагиваю.

Гибби стоит рядом со столиком и улыбается нам сверху.

– Тренер Гибсон. – Папа протягивает ему руку. – Доброе утро.

– И вам всем доброе утро. Одри. – Он кивает мне. – Просто хотел проверить, все ли у вас хорошо, и еще раз поздравить с тем, чего достигла ваша семья.

– Спасибо. – Мама улыбается, глядя на меня.

– Спасибо, – говорю я.

– Я знаю, что Одри может выдать гораздо больше, чем мы видели в эти выходные. Но я не хочу вам мешать. Продолжайте завтракать, а тебя, Одри, я буду очень рад увидеть на сборах.

Он уходит. Я заставляю себя глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть. Могло быть и хуже.

– Он рад, что ты в сборной. – Мама расплывается в улыбке.

– Да.

Я не хочу говорить о том, что он сказал вчера вечером – про бревно и про то, что он ожидает получить от меня больше. Мои родители счастливы и горды. Я справлюсь с манипуляциями Гибби сама.

– Но впереди еще много работы.

– Угу, – кивает папа, набив рот омлетом. – Кстати, сегодня утром я позвонил в авиакомпанию и попросил забронировать для тебя, Эммы и Полины места на ночном рейсе. Вылет сегодня вечером.

– Спасибо. – Я принимаюсь за свой завтрак.

Покупая обратные билеты, мы не хотели загадывать наперед и решили, что лучше повозиться с перебронированием, чем сглазить меня на отборе. Я в общем-то не суеверна, но мне показалось, что отбор на Олимпиаду – не тот момент, когда стоит искушать судьбу.

Я кладу в рот еще один кусок омлета и делаю большой глоток из стакана.

– Ну все, мне пора. – Я тянусь к папе, целую его в щеку, потом встаю, обхожу вокруг стола и торопливо обнимаю маму. – Постараюсь поймать вас в лобби, прежде чем вы поедете в аэропорт, хорошо? – После встречи у меня должно быть достаточно времени, чтобы попрощаться с родителями. – Но на всякий случай: счастливо долететь, увидимся дома!

Я крепко обнимаю папу, а потом еще раз обнимаю маму.

Повернувшись к выходу, ищу глазами Эмму, но она уже ушла. Челси тоже встает из-за стола. Мы вместе выходим из ресторана и идем в конференц-зал.

– До меня все еще не дошло, – шепчу я.

Она улыбается мне, почти как мама.

– Не торопись. Однажды ты поймешь, что это все по-настоящему.

– И у меня будет нервный срыв? – неуклюже шучу я.

– Стопудово. Я шла по Лос-Анджелесу с Беном… – Я знаю, что это ее парень. – И разревелась прямо на улице. Примерно через полгода после Рио.

– Шутишь?

– Нет. Встала на тротуаре и начала рыдать. Не знаю почему, но именно тогда до меня вдруг дошло. А пока не спеши. Ты уже бывала на соревнованиях высокого уровня. Два года назад ты ездила на чемпионат мира. Отнесись к Олимпиаде так же, а сходить с ума будешь потом!

– Ты так говоришь, будто это просто.

– Совсем не просто, но я с тобой. Цветным женщинам в этом виде спорта приходится нелегко. Порой нас судят не по тем стандартам, которые применяют к остальным. Если что-нибудь случится, расскажи мне. Разберемся вместе.

Мы стоим у двери конференц-зала. Наверно, раньше мы никогда не разговаривали так долго. В течение последнего года я пыталась притворяться, что не трепещу при виде успехов Челси, но не уверена, что у меня получилось.

– Присаживайтесь, девушки, – говорит та же сотрудница Национального комитета по гимнастике, которая спасла меня от репортеров вчера вечером.

Эмма уже сидит рядом со Сьеррой и Джейми. Когда я сажусь возле нее, она коротко улыбается. Вот оно. Наше путешествие в Токио начинается прямо сейчас.

Перед нами появляется Гибби, и мы инстинктивно выпрямляемся, вжимаясь в спинки стульев. Нас предупреждали, что мы должны следить за осанкой, и меньше всего нам нужен выговор за опущенные по небрежности плечи.

– Ладно, мы больше никого не ждем, – сообщает Гибби, и сотрудница комитета закрывает дверь конференц-зала.

Здесь собрались большие шишки, члены совета директоров, представители наших главных спонсоров, тренеры. Словом, все.

Я улыбаюсь Полине, которая в ответ резко качает головой. Странно. Обычно на подобных встречах Полина сидит с фальшивой улыбкой. Даже если у нее плохое настроение, она не хочет, чтобы Гибби подумал, будто мы сделали что-то не так и она сердится на нас. Я снова обвожу взглядом комнату – и вижу.

Не хватает Дани.

– Погодите, – начинает Челси рядом со мной. – А где…

Гибби приподнимает бровь, и она, осекшись, с растерянным видом откидывается на спинку стула.

– Девушки, прежде чем мы начнем, я должен сделать объявление. Положение обязывает меня сообщить вам, что вчера вечером пришли результаты допинг-тестов, проведенных перед отбором, и, к сожалению, Дани Оливеро была отстранена от участия в связи с нарушением совместной антидопинговой политики Национального комитета по гимнастике и Олимпийской федерации США.

Антидопинговая политика?!

Черт возьми, Дани провалила тест на допинг.

Гибби продолжает говорить, и я стараюсь сосредоточиться на его словах.

– Как вам известно, когда речь идет о нарушениях подобного рода, мы придерживаемся политики нулевой терпимости. Дани была исключена из команды в соответствии с правилами федерации.

Он делает паузу и смотрит на нас, ненадолго задерживая взгляд на каждой. Когда очередь доходит до меня, я стараюсь, чтобы мое лицо ничего не выражало, как делаю, когда мы выстраиваемся перед тренировкой или соревнованием. Лучше не проявить никаких эмоций, чем проявить неправильные. Да чтоб я знала, какие правильные. Потрясение? Гнев? Неверие? Смущение? Во мне бурлят все эти чувства, но он об этом никогда не узнает.

Убедившись, что мы все поняли, что он хотел до нас донести, Гибби с улыбкой продолжает:

– Какой бы огорчительной ни была эта новость и как бы сильно мы ни были разочарованы Дани, есть и повод для радости. Я рад сообщить, что Сьерра Монтгомери благодаря своим феноменальным способностям и годам упорных тренировок переведена из запаса в основной состав сборной. Поздравляю, Сьерра!

Он сводит ладони вместе, потом опять. Он аплодирует Сьерре, и мы присоединяемся. Мои руки механически хлопают, но мозг никак не может обработать информацию. Дани исключена. Сьерра в сборной. Вот и все. Одна мечта умерла. Другая воскресла.

Из горла Сьерры вырывается нечто среднее между писком и криком.

– Я… Я не… Спасибо, – выдавливает она через мгновение.

Ее рука так крепко сжимает руку Джейми, что костяшки пальцев побелели. По застывшему лицу Джейми видно, что в душе у нее разворачивается эпическая битва между радостью за лучшую подругу и вполне естественным негодованием – она ведь так и останется запасной.

– Ты много работала и заслужила это. – На этих словах лицо Гибби почти сразу светлеет, а плечи расслабляются. – Итак, сегодня мы, как и планировалось, проведем фотосессию и выдадим вам экипировку. Но пресс-конференцию, разумеется, пришлось отменить, чтобы вам не задавали вопросов об изменениях в составе команды. Комитет и федерация выпустят совместное заявление для прессы. А если кто-то ухитрится спросить вас об этой ситуации или о расследовании комитета, пожалуйста, переадресуйте вопрос нашему отделу по взаимодействию со средствами массовой информации и воздержитесь от комментариев. Работаем как работали. Все, что происходит в комитете, остается в комитете. Понятно?

– Да, сэр! – хором отвечаем мы, как делаем всегда, когда он обращается к нам всем.

Восторг, обуревавший меня вчера вечером и сегодня утром, испарился. Сердце начинает биться сильнее, чем билось когда-либо перед важным выступлением, сильнее, чем даже прошлой ночью, когда Лео едва не поцеловал меня. К горлу подступает комок, но я сглатываю. Нельзя проявлять слабость. Ни сейчас. Ни потом.

* * *

– Как думаешь, что она принимала? – шепотом спрашиваю я, когда мы все вместе стоим на зеленом холме недалеко от отеля.

Погода идеальная – небо голубое, солнце пригревает, – но настроение у команды совсем не солнечное. Мы смотрим, как Брук и Сара позируют фотографам комитета и федерации. Нас снимают для пресс-релизов, которые будут разосланы по всему миру.

– Наверно, мочегонное, – отвечает Эмма. – За последний год она сильно похудела, и как раз тогда ее баллы пошли вверх. Все складывается.

– Быть не может, чтобы Дани принимала допинг, – сквозь зубы возражает Челси. – Она слишком умна для этого.

– Дело не в уме, Челс. Каждая из нас больше всего хотела попасть в команду. Дани попыталась получить преимущество – и попалась.

Челси качает головой:

– Говорю тебе, это невозможно. Вероятно, ложноположительный результат. Все прояснится, когда придут результаты вчерашних тестов.

– Но он сказал, что она исключена из команды, – напоминаю я. – Чего тут еще ждать.

– Она читерила, – встревает Сьерра, у которой за спиной стоит Джейми, – и я не уступлю место, которое должно было быть моим с самого начала.

Челси резко поворачивается, но нас окликает фотограф, и она не успевает сказать то, что собиралась. Она лишь вскидывает бровь, глядя на Сьерру, а затем уводит нас к месту, где четыре участницы команды должны позировать для группового фото.

В течение часа нас снимают во всех возможных комбинациях, чтобы у комитета были наготове фотографии, независимо от того, что еще произойдет до соревнований. Каждая по очереди отходит в сторону, пока фотограф делает общее фото остальных, и мы понимаем, что, несмотря на все препятствия, которые мы преодолели до этого момента, поездка на Олимпиаду нам не гарантирована, особенно теперь, когда Дани отстранили.

Потом нас приводят в комнату, где мы заполняем бумаги, которые Олимпийская федерация США перешлет в Международную олимпийскую федерацию. Составители анкеты спрашивают основную информацию о нас – дни рождения, хобби и любимые телешоу, – а также собирают медицинские данные более личного характера на случай, если в Японии с нами что-нибудь произойдет.

Хорошо, что я уже попрощалась с родителями, потому что они должны были уехать в аэропорт больше часа назад. Потом мы все вдруг оказываемся в лифте – том самом, в котором я ехала с Лео, – и поднимаемся в полной тишине. Нас должно было быть восемь, а теперь нас семь.

Я достаю телефон и быстро набираю сообщение Дани, которое хотела отправить с тех пор, как нам сообщили новости.

«Как ты?»

На мгновение появляется баббл с многоточием – а потом исчезает. Она увидела сообщение и, возможно, даже начала набирать ответ, но потом передумала. Или кто-то помешал ей ответить.

Когда я поднимаю глаза от телефона, мы с Эммой уже стоим перед своим номером, и она отпирает дверь. В номере немного прибрались, но беспорядок, который мы оставили утром, никуда не делся. Повсюду разбросаны вещи: косметика на полках в ванной, одежда для тренировок, уличная одежда для тех редких часов, когда нам удается выбраться из спортзала, гимнастические купальники и специальные трусы под них, обычные трусы и бюстгальтеры, целая батарея недопитых бутылок с водой и куча полотенец.

– Эм, ты писала Дани? Мне она не отвечает.

– Нет. – Эмма снимает чемодан с подставки в углу номера, бросает на кровать и начинает запихивать в него одежду. – Давай. Нужно собираться. Полина сказала, что мы выезжаем в аэропорт меньше чем через час.

– Эм, ты серьезно? Я знаю, что тебя невозможно вывести из равновесия, но как ты можешь не офигевать от того, что произошло?

Она тяжело вздыхает и опускается на кровать рядом со мной.

– Я офигеваю, но я не хочу об этом думать. Знаю, это прозвучит эгоистично, но я не могу волноваться из-за Дани, потому что Олимпиада уже скоро, и от меня ждут… ждут, что я возьму все медали, и, если я не сосредоточусь на себе, я не смогу…

Вот оно. Вот тот момент, когда оказывается, что попасть в команду недостаточно. Впрочем, мне нечего возразить. Мы едем на Олимпиаду не ради впечатлений. Мы собираемся победить. Вжав голову в плечи, Эмма смотрит в пространство. Она ушла в себя, а там может быть очень страшно, поэтому я пытаюсь снять напряжение шуткой:

– Можешь, конечно, попытаться победить на брусьях, но мы обе знаем, чем это кончится.

Эмма фыркает:

– Прости, Ри, но тебе придется довольствоваться серебром.

– Посмотрим.

Я снова заглядываю в телефон. Дани так и не ответила.

– Если бы меня выгнали из олимпийской сборной, вряд ли бы я отвечала на сообщения, – говорит Эмма, укладываясь на бок и опираясь на локоть.

– Тебе даже не интересно?

– Если она ответит, что ты ей напишешь?

– Я… – начинаю я и осекаюсь.

Я не имею ни малейшего понятия, что написать Дани.

– Вот именно, – говорит Эмма, когда молчание затягивается. Она вздыхает и берет меня за руку. – Знаешь, что я скажу?

– Что?

– Подумаем обо всем этом после Олимпиады. Желательно где-нибудь на пляже, чтобы мальчики приносили напитки с зонтиками и нас обеих беспокоил только один вопрос, связанный с гимнастикой: будешь ли ты заниматься ею с Лео Адамсом в отеле.

– О боже! – Я хватаю подушку и хлопаю Эмму по животу. – Ты крупно заблуждаешься. Я только что с ним познакомилась.

– Мы знаем его много лет.

– Это не совсем… Ну то есть лайкать посты – еще не значит знать человека, который их написал, – возражаю я.

Мне может казаться, что я его знаю, но на самом деле это не так.

Мой телефон дзынькает.

Сообщение от Лео – его фото, его зеленые глаза, все еще сонные после долгого ночного перелета. Я ухмыляюсь и быстро делаю ответное фото, сморщив нос и скорчив забавную рожицу.

– Это он? – спрашивает Эмма. – Дважды за день! Сфотографируйся и напиши, что я украла тебя у него.

Она прижимает губы к моему виску, изображая самую ужасную на свете подделку под романтику. Я делаю, как она сказала, и отсылаю сообщение, а в ответ получаю кучу хохочущих эмодзи.

– Жаль, что ему пришлось уехать вчера вечером. Хотя сегодня тебе некогда было бы с ним общаться. – Эмма со вздохом плюхается обратно на кровать. – Господи, вчера я отобралась в олимпийскую сборную, но ты меня обставила.

Она смеется, но я слышу – она говорит то, что думает. Странное чувство. Не припомню, чтобы за все время нашего знакомства Эмма хоть раз мне завидовала.

– Поверь, симпатичные мальчики не круче, чем попадание в сборную, и мы найдем тебе суперсексуального парня на том пляже, куда поедем после Токио.

– Неплохо бы. Я никогда, никогда не буду выглядеть так хорошо, как выгляжу сейчас. Мы само совершенство, и этим нужно пользоваться. Потом мы перестанем заниматься гимнастикой, разожремся, и о нас все забудут.

В дверь стучат.

– Вы готовы? – спрашивает из коридора Полина. – Машина скоро подъедет!

Мы вскакиваем с кровати и в панике смотрим друг на друга. Затем начинаем забрасывать в чемоданы запас одежды, рассчитанный на несколько недель, даже не глядя, где чьи вещи. Разберемся с этим, когда вернемся домой. Неделя тренировок в Нью-Йорке, затем сборы комитета, а оттуда – в Токио.

Глава 5

Я пытаюсь перевести дыхание. Пот течет ручьями, грудь тяжело вздымается. Легкие требуют воздуха, в спине пульсирует боль. Стиснув зубы, я вращаюсь влево-вправо, чтобы растянуть сведенные мышцы и вернуть себе свободу движений. Утром у меня была физиотерапия. Теперь, спустя всего несколько часов тренировки, боль вернулась.

Хорошо хоть, что тренировка почти закончилась.

Воздушные шары и серпантин, оставшиеся от утреннего мероприятия, где нам желали удачи, все еще висят в углу большого, размером с ангар, спортзала. Один шар оторвался от связки и летает между стропилами помещения, где я тренировалась с четырех лет.

Дрянные колонки съедают низкие частоты в музыке, под которую Эмма выполняет вольные упражнения, и она еле слышна, но так даже лучше. Во время соревнований с заранее подготовленной записью может произойти что угодно. Запустят не с того места, промотают кусок или вообще забудут включить. Лучше на нее не полагаться.

– Ты сможешь, Эм! – кричу я, когда она встает на угол ковра, готовясь к первой диагонали.

Полина заставляет нас по максимуму наращивать выносливость к Играм, поэтому на каждой тренировке мы по несколько раз прогоняем свои комбинации в вольных упражнениях.

Я изгибаю шею и виляю бедрами, пытаясь с помощью растяжки унять боль, которая обострилась после четырех акробатических диагоналей и полутора минут танца. Когда Эмма отправляется на вторую диагональ, мое дыхание начинает выравниваться. Боль не прошла – буду откровенна, без кортизона она не проходит никогда, – но ослабела до приемлемого уровня, так что я смогу в очередной раз чисто отработать комбинацию.

– Скачок должен быть на одну десятую, а не на три десятых! – замечает Полина.

Эмма не реагирует, но видно, что она услышала. С тех пор как мы вернулись с отбора, Полина постоянно это повторяет: повысить выносливость, минимизировать сбавки.

Эмма выпрямляется перед последней диагональю, задерживается на мгновение, чтобы сделать глубокий вдох, а затем бежит вперед, выполняет рондат, фляк и двойное сальто назад согнувшись, приземляется и делает небольшой шаг назад, чтобы удержаться на ногах.

–Хорошо!– восклицает Полина, собирая длинные светлые волосы в хвост и продолжая следить за тем, как Эмма танцует под последние такты зажигательного хоудауна из «Родео» Копленда². – С каждым разом все больше похоже на золото!

Эмма встает с ковра и приветствует сегодняшних судей – группу девочек-юниоров, которые устроили нам вечеринку. Полина попросила их понаблюдать за нами, чтобы немного усилить давление по сравнению с обычными прогонами.

– Ладно, Ри, теперь ты. – Полина откидывает хвост за спину и подходит к древнему CD-плееру, чтобы включить мою музыку.

Программа Эммы в вольных упражнениях подчеркнуто американская, хотя для девушки из Верхнего Ист-Сайда плясать хоудаун довольно дерзко, а моя кощунственно близка к классическому балету. Что-то подобное можно было бы ожидать от российской сборной.

Современные американские гимнастки обычно выбирают музыку, которая несется вскачь, масштабную хореографию и песни, под которые публика может хлопать. А я? Я предпочитаю ошеломить зрителей и судей, заставить их замолчать, а то и проронить пару слезинок.

Сложности моей программе добавляют танцевальные элементы. Акробатика не была моей сильной стороной даже до травмы, а вот четкие прыжки и повороты мне всегда нравились. Если бы я не сделала смыслом своей жизни порхание в воздухе около снаряда, то, возможно, оказалась бы в одной из балетных школ на другом берегу пролива Ист-Ривер.

– Давай, Ри, – выдыхает Эмма между глотками воды.

– Вперед, Ри! – в один голос кричат юниоры.

Я принужденно улыбаюсь, чтобы дети видели, что я ценю их поддержку, но мне трудно уделять энергию чему-либо, кроме обуздания боли.

Глубоко вдохнув, я принимаю исходное положение: руки свисают по бокам, голова опущена, дыхание медленное, чтобы пульс оставался как можно более редким, пока упражнения его не разгонят. Начинается моя музыка – оркестровая аранжировка Moon River³. Я на мгновение раскидываю руки, выполняя волнообразные движения, пока арфа заводит мелодию, а затем, танцуя, начинаю свою первую диагональ. В ней есть прыжок с двумя с половиной оборотами и сальто вперед, и это ад для моей спины. Я поставила этот проход первым, чтобы сразу с ним разобраться, потому что под конец комбинации у меня не останется ни выносливости, ни способности два раза подряд начать и остановить вращение вокруг своей оси.

– Я не вижу твоей связи с музыкой, Одри. Убеди меня! – требует Полина.

Я едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза посреди комбинации. Трудно демонстрировать эмоциональную связь с музыкой, когда спина болит так, как у меня, но я перебарываю себя и стараюсь изо всех сил. Нужно подкупить судей артистизмом, чтобы получить чуть более высокую оценку за исполнение.

Комбинация уже почти подошла к концу, но перед последней диагональю с двойным сальто назад Полина говорит:

– А теперь поднажми.

Я группируюсь и прыгаю вперед, мне удается проконтролировать приземление, а потом, вместе с последними аккордами, я вздымаю руки и грациозно запрокидываю голову.

– Прекрасно, – говорит Эмма и начинает аплодировать моему приветствию.

Благодаря мышечной памяти о движении я не кривлюсь, когда поднимаю руки, приветствуя юниорок, которые громко болеют за меня, но затем я схожу с ковра, и боль снова дает о себе знать.

– Тебе нужно подпрыгивать повыше в двойном сальто назад, – критически замечает Полина, – но в целом было неплохо. Надежная стартовая комбинация для квалификации.

Ее слова не очень-то радуют. «Стартовая комбинация для квалификации» означает, что они уверены: мой результат не будет учитываться. Когда мы выйдем в финал, моя комбинация в вольных упражнениях будет практически бесполезна для сборной.

– Обе выпейте воды и переходите к опорному прыжку. – Полина дает нам небольшую передышку.

Девочки разбегаются, возвращаясь к тренировке, а мы с Эм мой берем свои бутылки с водой и направляемся к прыжковому столу.

Мой телефон вибрирует. Я быстро смотрю на экран, пока Эмма возится с крышкой.

Лео прислал мне селфи, сделанное в зеркале ванной комнаты. Через всю грудную клетку у него тянется огромный кровоподтек, и на нем явно нет рубашки. Я сглатываю, почувствовав, как бешено заколотилось сердце.

Ниже написано: «Сам виноват, что думал о тебе, когда занимался серфингом».

Я прикусываю губу, занеся большие пальцы над экранной клавиатурой. Хочу ответить, как отвечала всю неделю. Он писал не слишком часто. Как раз достаточно, чтобы я не сомневалась, что он мной интересуется. Честно говоря, я очень рада, что он понимает, почему я не могу переписываться с ним все время. Он знает, чем я занята. Я хочу кокетливо пошутить в ответ, ловко парировать, может, выдать что-то двусмысленное или отправить эмодзи поцелуя. Хочу, чтобы он знал, что я тоже им интересуюсь. Еще как интересуюсь. Что я уже много лет живу в состоянии странной полувлюбленности на расстоянии, что я хочу узнать его по-настоящему и, возможно, когда-нибудь поцеловать.

Я никогда не испытывала таких чувств к парню. Конечно, некоторые казались мне сексуальными, кое с кем я целовалась, но… что-то большее? Об этом я никогда не задумывалась. А вот с Лео я этого очень, очень хочу. Хочу говорить с ним о том, что важно, ходить на концерты, спектакли, плохие фильмы, ужинать в ресторанах. Хочу делать кое-какие другие вещи, при мысли о которых у меня пылают щеки.

Поразительно, насколько сильны эти чувства, но, возможно, тут нечему удивляться. Он понимает, о чем я мечтаю, и знает, как много я сделала, чтобы этого добиться. Я никогда не встречала никого, кто бы это понимал. Мы совсем недолго знакомы в реальности, но кажется, что мы хорошо друг друга знаем, по крайней мере в действительно важных вопросах.

Да, наверно, это так. Первый шаг к выздоровлению – признать, что у тебя есть проблема. У меня проблема с Лео Адамсом. Впрочем, стоит ли вообще считать проблемой парня с искрящимися зелеными глазами и очаровательной ухмылкой, парня, который выглядит без рубашки так, как выглядит Лео, парня, от прикосновения которого у меня по коже бегут мурашки?

Не думаю.

Какая-то малышка запрыгивает с мостика на стол, и я возвращаюсь в реальность.

– Перерыв окончен, – сообщает Полина, и я торопливо отправляю в ответ сердечко, а потом убираю телефон.

– Кто это был? – шепчет Эмма.

– Лео, – шепчу я в ответ, и она радостно взвизгивает, после чего мы сосредотачиваемся на Полине.

– Давайте обе полный прогон, как будто разминаетесь на арене. Ри, разбег, затем полтора винта. Эмма, разбег, а затем два с половиной.

Мы делаем еще по глотку воды, ставим бутылки и бежим к точке, откуда будем начинать, как и на соревнованиях. Ключ к успеху в опорном прыжке – разогреться как можно лучше и как можно быстрее. Нет времени выйти на полную мощность и подготовиться к сложным элементам, как обычно бывает на тренировках. Нужно сразу выдать максимум.

– Полетели, девочки! Впечатлите меня.

Я дрыгаю ногами, разминая лодыжки, делаю глубокий спокойный вдох и пускаюсь размеренным бегом по дорожке. Выполняю простой прыжок, сделав лишь одно сальто в воздухе, а затем приземляюсь на мат и подскакиваю, гася остаток кинетической энергии. Ощущения нормальные – больно, конечно, но не больнее, чем обычно. Я подхожу к мостику, чтобы выровнять его для Эммы.

– Хорошо, Ри. Отличный соскок. Почти как раньше.

Я никогда не была выдающейся прыгуньей, но стабильно выполняла два винта и прилагала усилия, чтобы сделать два с половиной, когда моя спина дала понять, что знаменитого опорного прыжка Аманар, о котором мечтает каждая первоклассная гимнастка, мне не видать. Больше не будет даже двойных винтов – только сравнительно легкие полтора, которые я должна выполнять почти идеально, чтобы судьи дали мне шанс.

В большой гимнастике принято считать, что чем ниже сложность комбинации, тем строже судьи оценивают исполнение. Порой это самосбывающееся пророчество. Бывает, что спортсменка получает низкие оценки за сложность, потому что не умеет выполнять сложные элементы и комбинации, но я много лет в этом варюсь и понимаю, что главная причина в другом. Просто судьи – придирчивые болваны.

Я возвращаюсь к началу дорожки, пока прыгает Эмма, и жду, когда Полина поправит мостик и можно будет повторить прыжок.

Глубокий вдох, подъем на носки, вперед, к столу, рондат, фляк и соскок задом наперед. Я прижимаю руки к туловищу, чтобы сопротивление воздуха во время вращения было минимальным, а затем развожу их в стороны. Приземляться приходится вслепую, но я точно знаю, где находится мат. Делаю небольшой скачок вперед, затем выпрямляюсь и приветствую зрителей. Неплохо, но чертовски больно.

– Хорошо! Но готова поспорить, что ощущения не самые приятные, – догадливо говорит Полина, и я едва сдерживаю смех.

Потом киваю, не желая обсуждать свою боль.

– Еще раз?

– Да, – отвечает она. – Будь мы в Токио, это бы в зачет не пошло.

Я возвращаюсь к началу дорожки, а Эмма уверенно салютует, разбегается и выполняет прекрасный прыжок на два с половиной оборота, сделав при приземлении небольшой шажок вперед.

– Да! Так держать, Эмма! – кричит Полина, громко хлопая в ладоши. – Сделай так же в Токио, и Каревой тебя не достать, даже с тремя винтами.

Они снова устанавливают мостик для меня, отодвинув его чуть подальше от стола.

Эмма показывает мне большой палец, а я снова готовлюсь к разбегу: грациозно салютую, начинаю разбег в идеально подходящей точке, отталкиваюсь от мостика, запрыгиваю фляком и делаю свои полтора оборота. Немного пережала. Этот резкий нырок в конце обойдется мне не менее чем в три десятых. Черт.

– Молодец, – говорит Полина, но ее глаза прищурены, а рот плотно сжат.

Спорить не о чем. Я самая слабая прыгунья в сборной, и, вероятно, в квалификации это будет мне на руку, так как там низший балл отбрасывается. Однако выкладываться на разминке бессмысленно.

Я поднимаюсь на носки и опускаюсь на всю ступню. Спина не хуже, чем перед прыжком.

– Еще раз.

Полина открывает рот, чтобы возразить, но закрывает его, ничего не сказав, так что я поворачиваюсь и бегу к началу дорожки.

– Одри, в последний раз было хорошо, – говорит Эмма, отпив воды.

– Еще разок, – шепчу я.

На этот раз я делаю вход, сальто и наконец полтора оборота, которые получаются намного чище, чем в предыдущей попытке.

– Отлично, Ри, – говорит Полина. – Уже полдень. На сегодня с вами все.

Я рассеянно качаю головой. Хочу прогнать все еще раз и убедиться, что именно эта комбинация разминок сработает.

– Нет, – говорю я и снова иду к началу дорожки, поворачивая плечи влево-вправо.

Боль на месте, лучше не стало, но и хуже не стало, так что я заталкиваю ее поглубже. За последние два года я достигла в этом успехов. Все хорошо. Я могу прыгнуть еще раз.

* * *

– Я просто хотела прыгнуть еще раз, – ворчу я, сидя в кресле для педикюра в салоне рядом с квартирой Эммы.

Это наша традиция – делать маникюр и педикюр перед отъездом на важные соревнования. Салон просто шикарный, намного круче того, куда мы с мамой ходим в Квинсе, но платит Эмма, так что я не возражала против ее выбора.

– И она разрешила тебе прыгнуть еще три раза. Ты всегда хочешь прыгнуть еще раз, – с упреком говорит Эмма из соседнего кресла. – И вот результат.

Она показывает на мою спину. Она права. Я знаю, что она права, но мне осталось так мало времени в гимнастике, что я хочу заниматься ею как можно больше, пока есть возможность.

– И я знаю, что ты чувствуешь, Ри. Ты хочешь, чтобы все вышло идеально, – но разве ты до сих пор не поняла, что так не бывает?

Я смотрю на нее искоса и бормочу себе под нос.

– Что?

– Ты слишком хорошо меня знаешь, – повторяю я погромче.

Наши телефоны жужжат, оба сразу. Новое сообщение в групповом чате со всеми участницами сборной. Сьерра прислала видео своей тренировки на брусьях.

Я закрываю ролик, не досмотрев.

Эмма пожимает плечами:

– Она просто хочет, чтобы ты психанула.

– Я знаю, и я отказываюсь воспринимать ее всерьез. Она не превзойдет меня на брусьях.

– Это же Сьерра, чего ты от нее ждешь?

– Жду, что моя сокомандница перестанет проявлять пассивную агрессию, намекая, что собирается выбить меня из финала на брусьях.

– Но ты же понимаешь, что это единственный финал, куда у нее есть шанс попасть?

– Не единственный, – отвечаю я, стараясь скрыть горечь.

Без Дани Сьерра стала второй в многоборье, и, хотя я уже смирилась с тем, что эта медаль мне, скорее всего, не светит, думать об этом все равно больно.

Рядом с креслом Эммы раздается тоненький голосок:

– Извините…

Женщина, которая делает Эмме педикюр, пытается отогнать непрошеную гостью, но Эмма качает головой.

– Привет.

Она улыбается маленькой девочке лет семи-восьми, которая держит в руках бумагу и ручку.

– Можно взять у вас автограф? И сфотографироваться с вами?

– Конечно! – восклицает Эмма, как раз когда педикюрша наносит последний мазок лака на мизинец ее ноги.

Она осторожно спускается с высокого стула, расписывается и позирует для фото. Мама девочки делает несколько снимков на свой телефон и быстро уводит дочь.

– Ну ты и знаменитость, – поддразниваю ее я, когда мы идем к сушилкам, чтобы закрепить лак: пусть продержится хотя бы несколько дней, прежде чем тренировки его уничтожат.

– Это так странно, – откликается Эмма. – После чемпионата мира меня иногда узнавали на улице, но теперь, когда запустили эту рекламу…

Она замолкает, не договорив. Эмма – новое лицо компании Nike. По всему городу расставлены билборды с ней, а по телевизору в преддверии Игр крутят целую серию рекламных роликов.

– Моя лучшая подруга – звезда, а значит, я просто обязана тебя подкалывать.

– Иного я и не жду.

Мы обе хихикаем.

Эмма, фыркнув, заглядывает в свой телефон.

– Твои родители посмотрели предложение, которое прислал Стив?

– Да, и оно им понравилось.

– Постой, что? Ты собираешься подписать с ним контракт? Почему ты мне ничего не сказала?

Я беспомощно пожимаю плечами:

– Не знаю. Предложение крутое, но ведь оно только на время Игр. Чтобы по-настоящему заинтересовать кого-то, нужен персональный успех.

Теперь Стив будет представлять и меня. Разумеется, поскольку я, в отличие от некоторых, не чемпионка страны и мира и не претендую на победу в многоборье в Токио, ко мне не стоит очередь из желающих поместить мое фото на рекламные щиты, но несколько компаний выразили желание меня спонсировать.

– Может, мне стоит просто дать тебе победить на брусьях.

Я пристально смотрю на нее:

– Не говори так. Это плохая примета.

Эмма стонет:

– Господи, да я пошутила!

Какое-то смутное ощущение глубоко внутри не дает мне сменить тему.

– Ладно, послушай. Шутить насчет того, что мы соперничаем друг с другом, нормально. Может, я кажусь тебе ханжой, но после того, что случилось с Дани, я не хочу, чтобы еще что-нибудь испортило нам поездку. В этом весь смысл Олимпийских игр, разве нет? Выйти на помост, сделать все, что в наших силах, и ждать, кого оценят выше.

Эмма молча смотрит на меня несколько секунд, а затем кивает:

– Да, именно так. В этом смысл.

Глава 6

– Вы кажетесь напряженной, – говорит доктор Гупта, оглаживая мою поясницу рукой в перчатке.

Обезболивающий гель холодит кожу. Место укола почти полностью онемело, но заставить расслабиться все остальное тело, которое почти постоянно испытывало боль с тех пор, как закончилось действие последнего укола, – дело безнадежное. Травма хроническая, грыжа начала формироваться больше пяти лет назад, и боль не исчезнет, пока я продолжаю тренировки. И даже когда я уйду из спорта, мне, скорее всего, придется всю жизнь лечить спину.

Но гимнастика того стоит. Олимпийские игры того стоят.

В углу смотровой смеется мама.

– Вы когда-нибудь видели ее не напряженной? – спрашивает она, и доктор Гу смеется в ответ.

– Перестаньте надо мной издеваться и сделайте так, чтобы мне стало не больно.

Я намеренно добавляю хнычущую нотку.

– Сначала расслабьтесь, – фыркает доктор Гу. – Вы знаете, как это делается.

Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, изо всех сил стараясь убрать мышечное напряжение. Если я расслаблюсь, ему будет гораздо легче выполнить свою работу.

На экране слева я вижу, как доктор вставляет иглу мне в поясницу и вводит чудодейственное лекарство. Он всегда добавляет при инъекции местное обезболивающее, поэтому спина почти сразу приятно немеет.

– Хорошо. – Доктор кивает технику, который сидит за аппаратом для УЗИ. – Полежите минуту, а потом постарайтесь растянуться как можно сильнее.

– Спасибо.

Я переворачиваюсь на спину и сажусь, одергивая футболку. Облегчение наступает не мгновенно. Кортизон начинает реально действовать только через пару дней.

– Да, спасибо вам, доктор Гупта, – говорит мама и встает, чтобы пожать ему руку.

– Не за что, – отвечает он, снимает перчатки и выбрасывает в мусорное ведро. – Привезите парочку медалей, а я сфотографируюсь с вами и повешу фото на стену.

Доктор Гупта – один из лучших врачей штата. Его регулярно посещают многие профессиональные спортсмены, в том числе игроки моих любимых «Янкис». У него целая стена увешана фотографиями обладателей перстней Супербоула и Мировой серии, а также Кубка Стэнли. Есть там и мое фото с медалями чемпионата мира двухлетней давности (командное золото и серебро на брусьях), но фотография с Олимпиады смотрелась бы куда круче. Я мечтаю о двух золотых медалях: одна в командном зачете, другая в брусьях. Я повешу обе медали на шею, и мы сделаем фото, где доктор Гупта будет с гордостью на них указывать.

– Удачи в Токио, – говорит он, подмигивая, и выходит из комнаты.

Я встаю, опираясь на стол, и надеваю сандалии. Наверное, мне следовало бы надеть кроссовки, которые лучше поддерживают голеностоп, но, если честно, я всегда стараюсь нарядиться, когда иду к доктору Гу, – вдруг попадется кто-нибудь из «Янкис». Если Аарон Джадж увидит меня в повседневной одежде, я этого не переживу. К золотым сандалиям с ремешками и блестящему золотому лаку на ногтях прилагаются мерцающий золотом топ и темно-зеленые шорты, которые я тщательно подбирала вчера вечером. Я сгибаюсь и тянусь руками к пальцам ног, а затем кручу бедрами. После укола необходимо подвигаться, чтобы лекарство попало туда, куда нужно.

– Готова? – Мама закидывает сумку на плечо.

– Да!

Я хватаю телефон и быстро делаю селфи, подняв большой палец.

@ReyLee: Доктор Гу говорит, что я готова! Жди меня, Токио!

Потом торопливо набираю сообщение Лео и прикрепляю фотку гигантской иглы, которую только что втыкали мне в спину, – мальчиков такое впечатляет.

Как я и ожидала, он отвечает сразу же: «Офигеть!!!»

Я попрощалась с папой утром, а сейчас мама поедет со мной прямо в аэропорт Джона Кеннеди, откуда я вместе с Полиной и Эммой вылечу в Лос-Анджелес.

У дороги нас ждет машина, в которой уже лежит мой багаж, – два огромных чемодана, набитых всем необходимым. Дорога до гейта недолгая. Доктор Гупта работает в Еврейском медицинском центре Лонг-Айленда, и переезд с северного берега острова на южный занимает всего двадцать минут.

Всю дорогу мама держит меня за руку и время от времени крепко сжимает мою ладонь. Я сжимаю ее руку в ответ. Как ни странно, мне кажется, что это я ее успокаиваю, а не она меня.

– Ты ведь знаешь, как мы гордимся тобой, правда? Что бы ни случилось. – Она снова сжимает мою руку.

– Знаю.

Я пытаюсь не думать, что она хотела добавить «Даже если ты не победишь».

Перед заездом в зону высадки пассажиров мы попадаем в небольшую пробку, и я снова сжимаю мамину руку. Она на меня не смотрит – вытянув шею, она старается разглядеть из-за головы водителя, почему мы застряли.

У меня перехватывает горло при мысли, что я расстаюсь с родителями почти на месяц. Странно, раньше это меня никогда не беспокоило. Когда я ездила на чемпионат мира два года назад, мы были в разлуке столько же, но сейчас ощущение совсем другое – как будто заканчивается не только моя карьера в гимнастике.

Нет. Прекрати. Не стоит об этом думать, Одри. Не думай, что тебе осталось заниматься гимнастикой всего несколько недель, а потом придется решать, как жить дальше. Что Олимпиада станет самым важным событием в твоей жизни, а родителей рядом не будет.

Меня захлестывают эмоции. Шмыгая носом, я отворачиваюсь к окну и свободной рукой тру глаза. Реветь нельзя. Если я заплачу, мама тоже расплачется, к ней присоединится мама Эммы, и мы все растечемся одной большой лужей, а Полина будет кривиться от нашей сентиментальности, которую она терпеть не может. Так что я сглатываю слезы и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы взять себя в руки.

Наконец мы въезжаем в зону высадки, и мама снова сжимает мою руку. Водитель выпрыгивает из машины и открывает нам дверь. Эмма с родителями уже стоят на тротуаре рядом с ее багажом. Ее отец и мать не работают: они из тех, кого называют «олд мани» – «старые деньги», водятся с потомками «Сынов свободы» и «Дочерей Американской революции», а их пентхаус с видом на Центральный парк говорит сам за себя. Мои родители тоже не последние люди – кардиолог и профессор Городского университета Нью-Йорка, – но до Садовски нам как до Луны.

– Как там доктор Гу? – лукаво спрашивает Эмма. – Он тебя починил?

– Да, я теперь как новенькая. Когда приземлимся, выдам аманар прямо на взлетной полосе.

Водитель вытаскивает наш багаж, а сзади гудят другие водители, недовольные тем, что мы долго торчим у обочины.

Я крепко и долго обнимаю маму.

– Береги себя, доченька. Напиши мне, как только заселишься в тренировочный центр, и расскажи, как пройдет твой первый день.

Кивнув, я отстраняюсь и улыбаюсь ей, пока Эмма прощается со своими стариками. Вытирая слезы, наши родители возвращаются в машины. Мы стоим втроем с Полиной и смотрим, как два черных автомобиля исчезают в потоке транспорта. Вот и все.

– Итак, девушки. – Полина расправляет плечи и применяет свой самый твердый тренерский голос. – Приготовьте паспорта и посадочные. Пойдемте.

Я кошусь на Эмму, которая закатывает глаза при виде знакомого поведения Полины: та не терпит никаких эмоций, кроме мрачного удовлетворения или сдержанного разочарования. Должна признать, такой подход – то, что нужно, когда впереди несколько недель интенсивных тренировок, а в конце – главное соревнование всей жизни. Именно поэтому Полина – отличный тренер, и именно так она сделала из меня и Эммы отличных гимнасток, которые умеют приземляться не шелохнувшись и брать медали.

Теперь, когда она входит в здание аэропорта, хватает тележку для багажа и влезает в очередь перед большой группой людей, притворяясь, что не заметила их, я улыбаюсь. Опустив головы, мы следуем за ней. Полина помогла нам достичь того, чего мы достигли, и я не хотела бы проделывать этот путь ни с кем, кроме нее.

* * *

– Как тебе это удалось? – спрашивает Эмма, когда мы по просьбе капитана приводим спинки кресел в вертикальное положение и фиксируем.

– Что? – спрашиваю я, зевая и вытягивая вперед руки со сцепленными пальцами.

– Ты отрубилась сразу после взлета и проснулась, только когда мы приземлились.

Эмма недовольно морщит нос.

Я пожимаю плечами и откидываюсь на спинку. Дело прежде всего в том, что я не сомкнула глаз прошлой ночью: в спине были дикие спазмы, и я нервничала из-за того, что еду на олимпийские сборы, – но я не могу сказать об этом Эмме. У нее не бывало серьезных травм, и она не стрессует. Никогда. Как будто ее кожа покрыта тревогоотталкивающим веществом.

С нее все как с гуся вода.

Высадка из самолета в аэропорту Лос-Анджелеса, когда мы направляемся в спортзал Гибби, всег да превращается в приключение, но раньше нас редко замечали в толпе знаменитостей. Судя по всему, эти дни в прошлом.

Как только мы выходим в зону выдачи багажа, навстречу кидаются фотографы.

– Эмма! Одри! Эмма! Девочки, посмотрите сюда!

Репортеры напирают, кричат, щелкают вспышкой.

Я стараюсь подражать беззаботности Эммы, которая легко игнорирует их и, несмотря ни на что, выглядит спокойной и собранной. Охрана окружает нас, помогает забрать багаж, быстро проводит сквозь толпу и выводит к машине. Это элегантный минивэн представительского класса с тремя рядами раздельных кресел и кучей места для ног.

Времени хватит, чтобы отдышаться. По дороге к спортзалу Гибби, то есть к тренировочному центру Национального комитета по гимнастике, машина то и дело останавливается. Лос-анджелесские водители никому не уступают дорогу. Я отправляю сообщение маме, а затем делаю глупую фотку со сплющенным носом для Лео. Он отвечает почти сразу – фотографией, на которой у него закрыт один глаз, как будто он слишком старательно подмигнул, и которая выглядит просто очаровательно.

Эмма рядом со мной пытается подремать, а когда я хочу спросить у Полины, сколько, по ее мнению, нам еще тащиться, она бешено набирает сообщение, не сводя глаз с телефона. Я знаю, что, когда у нее такое лицо – глаза сощурены, рот сжат в тонкую линию, – с ней лучше не заговаривать.

Наконец минивэн останавливается возле огромного здания из хромированной стали и стекла. Мы вылезаем. Воздух теплый, пахнет горячим асфальтом и выхлопными газами – совсем как дома, только без убийственной влажности. Да, это Лос-Анджелес.

– А вы не торопились! – восклицает Челси, выходя из парадной двери с широкой улыбкой на лице.

– Не все живут в пятнадцати минутах езды отсюда! – смеется Эмма.

Челси обнимает меня – очевидно, мы теперь друзья и обнимаемся при встрече, – а потом притягивает к себе Эмму. Они дружат немного дольше, так как сблизились на чемпионате мира в прошлом году.

– Остальные здесь?

– Сьерре и Джейми задержали вылет из Оклахома-Сити, – отвечает Челси.

В дверях появляется Гибби. Мы замираем, умолкнув.

– Добро пожаловать. – Он кивает нам и идет встречать Полину у обочины.

– Пойдем, – говорит Челси, как только он проходит мимо, и мы следом за ней входим в стеклянный атриум, волоча свои чемоданы.

Едва дверь закрывается, как Челси говорит:

– Ходят слухи, что завтра у нас будет первое соревнование. Гибсон хочет как можно скорее начать определять порядок ротации.

Завтра утром?! Мой пульс устраивает спринт. Я надеялась, что он даст нам пару дней потренироваться у него на глазах, прежде чем заставит конкурировать друг с другом.

По идее, сравнительные успехи участниц сборной не должны иметь значения, но традиционно по ходу соревнования результаты растут, поэтому спортсменки, которые выступают под первым и вторым номерами, обычно приносят сборной более низкие баллы. Мне нужно занять первое место на брусьях и не последнее – на бревне, чтобы произвести желаемое впечатление в квалификации и обеспечить себе место в финале на обоих снарядах. А значит, как бы я ни любила Эмму, в ближайшие несколько дней моя цель – опередить ее.

– Распределение по комнатам! – раздается сзади голос Гибби, так что я вздрагиваю. – Эмма и Челси, вы поселитесь вместе. Джейми и Сьерра, очевидно, тоже, когда приедут. Надеюсь, ты не против пожить одна, Одри. Изначально предполагалось, что ты будешь жить с Дани, но…

Он поднимает руки в знак поражения, словно у него нет другого выхода, кроме как заставить меня жить в одиночестве, как будто все, что произойдет до Игр, зависит не от него. И как будто он не нарочно разлучает меня с Эммой, не затем, чтобы проверить, выдержим ли мы эти несколько недель друг без друга.

«Прости», – одними губами шепчет Эмма, пока мы идем к общежитиям в дальней части здания.

Тренировочный центр был в моей жизни почти всегда. Мы с Эммой впервые попали в юниорскую сборную, когда нам было по двенадцать, и с тех пор каждые несколько месяцев пересекаем континент, чтобы показать Гибби и сотрудникам комитета, что мы умеем и чему научились. Тренировочный центр стал для нас вторым домом, а Гибби выступает в роли деспотичного отца, который склонен к психологическим трюкам и манипуляциям и посредством пассивной агрессии выжимает из нас все, чего бы это ни стоило.

На двери одной из комнат написано мое имя. Я затаскиваю багаж внутрь и закидываю оба чемодана на кровать, которую решила не занимать. Из узкого коридора доносятся хихиканье, болтовня, стук чемоданов о стены, и я понимаю, что это Джейми и Сьерра.

– Привет, Одри! – дуэтом выпевают они, проходя мимо моей двери и заходя в комнату напротив.

– Привет! – кричу я в ответ.

Признаться, я рада, что сейчас мне не придется иметь дело с их выкрутасами. Они утомляют, а у меня не так много душевных сил. Мне необходимо полностью сосредоточиться на бревне и брусьях, чтобы обеспечить себе места в конце ротации.

Нужно переодеться. На комоде стопкой лежит официальная форма сборной США. Сверху – тренировочный купальник, темно-синий, без рукавов, со звездой из пайеток на груди, а в комплекте с ним черная футболка с надписью «Сборная США» и черные шорты. В упаковке записка – «ПЕРВАЯ ТРЕНИРОВКА».

Что ж, значит, черный и синий. Ведь в одежде цвета синяков нет ничего зловещего, ну да, ну да. Перед моим внутренним взором встают ледяные ванны, медицинские банки и грелки. Следующие несколько недель будут самыми сложными в моей жизни, но я готовилась к ним больше десяти лет. Я знаю, что нужно сделать, и я это сделаю.

Я быстро переодеваюсь, попутно разминая спину. В тренировочном центре мы делаем комплексные разминки, но в них мышцам кора уделяется намного меньше внимания, чем нужно мне.

В дверь стучат. Почти сразу Эмма кричит: «Пошли!» – и через несколько секунд я вместе с остальными выхожу в коридор, направляясь прямо в главный спортзал.

– Завтра соревнуемся? – шепчет Эмме Сьерра.

– Всегда лучше сразу броситься в омут с головой, да? – шутит Челси.

– Конечно, – соглашаюсь я.

Все хорошо. Все будет хорошо. Мне нужно надрать кому-нибудь задницу. И я могу…

Я налетаю на Челси, которая идет впереди, и вываливаюсь из мыслей в реальность.

– Какого черта? – спрашиваю я, но потом поднимаю голову и сразу понимаю, почему она так внезапно остановилась.

Атриум впереди кишит агентами ФБР. За большими стеклянными стенами парадного входа ждут автомобили с бешено вращающимися мигалками. Из толпы выходят два агента, а между ними идет еще кто-то. Я встаю на цыпочки, пытаясь посмотреть поверх головы Челси, и все мое существо замирает в шоке.

Гибби дико озирается в поисках спасения, но агенты держат его за обе руки, приковав к себе наручниками. Не убежать.

Когда его подводят к двери, один из агентов говорит:

– Кристофер Гибсон, вы арестованы.

1.Примерно 41 кг. Здесь и далее прим. перев.

2.Хоудаун – американский народный танец. «Родео» – ковбойский балет композитора Аарона Копленда (1942).

3.Moon River («Лунная река») – песня Генри Манчини на стихи Джонни Мерсера, которую исполнила Одри Хепбёрн в фильме «Завтрак у Тиффани».

Бесплатный фрагмент закончился.