Читать книгу: «Необходимость»

Нет бога, нет вселенной, нет жизни, нет человечества, нет рая, нет ада. Все это только сон, замысловатый дурацкий сон. Нет ничего, кроме тебя. А ты только мысль, блуждающая мысль, бесцельная мысль, бездомная мысль, потерявшаяся в вечном пространстве.

Марк Твен

«Таинственный незнакомец»

Обман

Подозрения преследуют нас неотступно. Иногда они ослабевают и становятся почти неслышными, но вряд ли хоть кого-то и хоть когда-то покидают совсем. Тем более в детстве. «Что-то не так» – эта простая фраза, без сомнения, способна лишить подростка покоя, и даже довести его до назойливого предчувствия, словно вот-вот произойдет нечто плохое или, по меньшей мере, неприятное, хоть к тому и нет никаких предпосылок. Например, когда он сидит в наушниках на заднем дворе своего дома, в гостиной отец читает газету, а мать смотрит очередную серию любимого сериала, и жизнь должна бы напоминать идиллию. Или когда он в прекрасном настроении возвращается с тренировки по футболу, где во время игры сумел дважды отличиться забитыми мячами. Или на школьном пикнике, в разгар веселья, когда друзья барахтаются в реке или травят истории у костра. Подобные беспокойные ощущения, разумеется, случаются у большинства подростков, поскольку возраст формирования личности сам по себе связан с огромным количеством переживаний, пресловутых бунтарских настроений и чувств отчужденности и недопонимания. Ситуация становится немного особенной, когда вдруг, незаметно для самого себя, еще юный разум начинает заострять внимание именно на самом наличии недоверия в себе, а не на тех факторах, которые могли его пробудить. Эти сомнения в достоверности всего видимого и слышимого и есть предпосылки для осознания мысли, что он угодил в некий капкан. Мама говорит перед сном, что любит его, а беспокойный ребенок уже вынужден слышать в этих словах не выбор, а укоренившуюся в умах обязанность. То же самое происходит на уроке в школе, когда учитель математики объясняет уравнение, а он смотрит на двойку в его цепочке и не понимает, откуда вообще в этом мире появилась двойка. Недоверие стремительно распространяется на все и вся, и чем бы его ни приглушать, оно все равно прорывается на поверхность юного сознания, вытесняя собой футбол, музыку, друзей, девчонок, мальчишек. И более того, оно требует разрешения, ведь чрезмерная мнительность не слишком надежный фундамент для воспитания в себе уверенности. И если позволить недоверию вести себя, то рано или поздно приходит озарение, похожее на ментальный удар молотом. И все оказывается еще хуже, чем ты предполагал. Ведь явления, наблюдения, чувства и мысли вводят тебя в заблуждение не потому, что они слишком уж сложны, как ты думал прежде. Нет. А потому, что все они пропитаны обманом.

И оттого, что его видят глаза подростка, слышат его уши, осязают его пальцы, этот обман представляется жестоким, беспощадным, ненасытным монстром. Тут-то и становится понятней беспокойство от слов матери, в которые сама она свято верила, недоумение от успехов в футбольной команде, раздражение от веселья сверстников, отчаяние от этой проклятой двойки. Потому что во всем этом теперь видится ложная интерпретация. Все не таково, каковым оно видится, или, во всяком случае, никак таковым быть не может. Становится ясно, что это не ошибка, что ты действительно находишься в липкой паутине, парализованный ядом паука, и нет ни сил, ни возможности выбраться. Ты идешь по улице и понимаешь, что тебя обманывают рекламные плакаты, приходишь в школу и понимаешь, что тебя обманывают учителя, возвращаешься домой и понимаешь, что тебя обманывают здесь даже стены. И ведь не специально! А лишь потому, что все это от обмана просто неотделимо.

Я сознаю, что с первых же строк мне можно приписать описание тревожного расстройства, настигающее в раннем возрасте, и далее, по причине запущенности, провоцирующее ухудшение психического здоровья. Я не стану опровергать никаких диагнозов, и если данное эссе назовут записками сумасшедшего, смиренно приму такой вердикт. Но прежде ответьте мне: неужели вышесказанное расходится с вашими подростковыми настроениями, в ложности которых вы смогли себя убедить под чутким руководством мира взрослых людей, куда каждый из вас – да еще и как можно быстрее – так стремился попасть?

Да, мне не повезло пережить принятие обмана, и я лишь все больше и больше погружался в отчаянное недоверие. Правда, недоверие это было незаметно другим людям, потому что порождало оно не подавленность или депрессивное настроение, а главным образом безмерное и непрекращающееся удивление. Хотелось ответов. Очень хотелось. Но поскольку я был слишком юн для тех ответов, которые я имею сейчас, то и не понимал, что искать их нужно в одиночку, а потому все тянулся к людям, в надежде на то, что кто-то возьмет меня за руку и успокоит. Собственно, такая наивная горячность и спасла меня от репутации чудака и, наоборот, позволила мне не выпасть из общества раньше времени. Но обман разрастался и ширился, поглощал собой весь мир вокруг меня, не давал отдыха. И если предубеждение к людям еще можно было как-то пережить и аргументировать, если можно было оправдать лживые слова любви и клятвы дружбы, то было и куда более ядовитое недоверие. Это недоверие к окружающему миру. Да, со временем обман сумел проникнуть и в солнечный свет, и в зелень трав, в прохладу реки, в мятежность ночи. Я был обманут всем миром, и весь мир пытался убедить меня в том, что я не имею права претендовать хоть на какой-то, пусть самый невзрачный, но настоящий, ответ. Если вам интересно, как я себя обычно чувствовал, приведу такой пример: представьте, что вы на вечеринке в сотню незнакомых человек, но каждый из них как-то странно смотрит на вас, перешептывается с соседом и ехидно посмеивается, а когда вы хотите завести с кем-то разговор, то субъект этот отделывается от вас односложной фразой и спешит ретироваться. Ну а вы неуклюже лавируете с бокалом шампанского в руке и с глуповатой улыбкой на лице среди всей этой толпы, чувствуете себя самозванцем, но по какой-то причине не можете уйти прочь. Разница только в том, что подобные ощущения сопровождали меня главным образом не среди людей, а среди окружавших меня декораций. И вот я уже смотрю на мир и перестаю понимать, что вижу вокруг себя. Вот уже каждый камень, каждый угол, без исключения каждый предмет смеется мне в лицо с враждебным оскалом и как будто приговаривает: «Да, ты знаешь, что я такое, как я образовался и из чего состою. Но знаешь ли ты зачем вообще из чего-то образовываться и из чего-то состоять? Ну-ка, расскажи». САМАЯ СУТЬ этого мира словно отвергает меня, отказывается от коммуникации. И более того, чем сильнее я желаю это исправить, тем сильнее настраиваю мир против себя. Тем насмешливее выглядят и звучат все усвоенные истины, тем мучительнее становится убеждение, что я не знаю ровно ничего истинного. Все так, как о том говорили французские экзистенциалисты.

Обман. Он всюду. Но поскольку сомнения мои столь отчаянны, значит, обман этот все же где-то недоглядел и сам остается бессилен против своей погрешности. О нет, будь он совершенен, то все вокруг было бы предельно ясно, я бы имел свое желанное объяснение всему и вся. Или же, наоборот, кругом царила бы благодать незнания и согласия, и у меня бы не возникло даже намека на мысли о том, что я чего-то не понимаю.

И осознание того, что обман этот скорее НЕОБХОДИМ, чем нет, если я в его осознании столь одинок и незащищен, что все его составляющие, может быть, и созданы с насмешкой, но насмешка эта скорее не жестокая, а жалостливая, нисколько не успокаивает, а только сильнее угнетает разум. Тут, наверное, самое время отказаться от этого вульгарного термина «обман», и назвать его своим настоящим именем.

Необходимость.

Брешь

Сейчас уже трудно сказать почему, но эта мысль о несовершенстве обмана утвердилась во мне много позже, хотя в виде смутной догадки она трепетала в моем разуме постоянно. Вернее даже, поначалу это была не догадка, а предчувствие, которому я не уделял никакого внимания, полностью поглощенный своими размышлениями о тяжкой судьбе обманутого человека. До сих пор я не могу дать точного ответа, кто именно запер это предчувствие в самую укромную темницу тюрьмы, узником которой я себя ощущал – Необходимость или я сам ей на радость. Но даже если верен второй вариант, не думаю, что я был волен в своем выборе. Вернее, конечно же, я не был волен, но об этом позже. Итак, к счастью разум набрел все-таки хоть на какое-то подобие точки опоры (читатель вправе удивиться столь малому открытию на фоне столь красочно описываемого потрясения, как ныне удивляюсь я сам), что раз существует тюрьма для моей мысли, значит, она нужна. Значит, несогласные были и есть, и, самое главное – они представляют определенную опасность. Значит, я представляю опасность для обмана. Значит, обман несовершенен и весь его механизм может дать сбой. Значит, система не монолитна и в ней есть брешь. И в эту брешь можно проскочить. Значит, там скрывается что-то, ради чего и существует эта коварная ложь, ради чего и существует тюрьма.

Благодаря этому открытию я, конечно же, не освободился. Но нашел вдохновение в плане побега. Залечь на дно, затаиться, сделать вид, что веришь обману – все это уже не могло сыграть на моей стороне, потому что Необходимость не дремлет и замечает бунт в зародыше. Так что пути назад у меня уже не было, и с тех пор как разум мой стал одержим только одним – найти лазейку в стенах и посмотреть, от чего меня так бдительно и настойчиво оберегают, или что оберегают от меня, я вступил в открытую схватку с внешним миром.

Чего же я жаждал? Наверное, в те времена я бы ответил так:

«Конечно же маловероятно, что каким-то чудом мне откроется «теория всего», что я смогу подвести мир к одному уравнению. Также я не претендую на раскрытие тайны смысла бытия. Меня интересует всего лишь доказательство наличия обмана, при вовлеченности в который я воспринимаю привычный мир своим, и при осознании которого мир становится мне чужим. Меня интересует всего лишь ценность земной жизни, не окрашенной ложью. ЧТО Я ЗДЕСЬ ДЕЛАЮ? Мне важен не ответ на этот вопрос, а знание того, что ответ этот существует в той или иной форме. Нет сомнений, что за пределами обмана я что-то да увижу, но при этом я практически не сомневаюсь, что увиденное не впишется в рамки способностей моего разума, или же просто разобьет мой разум вдребезги. Или же – что выглядит наиболее вероятным, – то, что Кант назвал «вещью в себе» моими стараниями будет вывернуто наизнанку – ноумен обернется феноменом. Так не является ли таковая цель сумасшествием, самообманом? Я настаиваю, что нет. Я признаю, что моя цель – не истина, а обнаружение того, что от меня укрывалось; иными словами, моя цель – это поиски клада, которым является нечто, что можно назвать «потенциальной истиной». Это нечто не сулит мне успокоения, но скрывать его от меня никто не имеет права. Ни Бог, ни Дьявол, ни совершенство, ни хаос. Ведь если я догадался о наличии погрешности в мире Необходимости, значит, я имею право использовать эту погрешность в своих интересах».

Или еще проще: способно ли это нечто за пределами Необходимости изменить мои взаимоотношения с жизнью и окружающим миром? В любую сторону. Хоть довести до сумасшествия или самоубийства, хоть вознести на вершину тщеславия. И если да – значит, я прав. Если же нет – значит, я ошибался, никакого обмана не существует, Необходимость безоговорочно благодатна, и я волен и дальше верить в то, во что привык, во что мне верить легче всего, чтобы прожить эту привычную жизнь с наименьшими потерями. Сразу оговорюсь, что мой поиск отсекает теологические мотивы, поскольку вполне возможно, что Необходимость и есть Бог. И хоть о Боге придется говорить достаточно, делать это я буду не для того, чтобы приблизиться к ответу о том, есть ли он или нет, а главным образом для того, чтобы сделать этот вопрос его бытия-небытия менее докучливым. Вера и надежда – это, конечно же, одни из главных источников пищи для организма человечества (то есть для единичностей во всеобщем), но на пути прочь из Необходимости разум не должен руководствоваться парадоксами, которые он не в силах разрешить. Основная особенность Бога, конечно же, заключается в проблеме его существования: то есть он либо есть, либо его нет. Но есть еще одна особенность, для меня гораздо более интересная: двойственность Бога. Ведь он может быть как постигаем силами моего разума, так и непостигаем. Иными словами, если все наши пророки были правы хоть отчасти, и я могу рассчитывать на то, что представ перед Богом у меня будут шансы вступить с ним в диалог, то такой Бог, несомненно, не вызывает у меня доверия или симпатий, и неважно, чем была продиктована его мотивация создания мира со всеми его страданиями для моего вида. То есть я вправе задать ему всего один вопрос: «Зачем?». И если этот Бог действительно умопостигаемый, если я смогу понять его ответ – а если нет, то каков тогда вообще смысл всех земных религий с их раями и адами, – то любой его ответ на этот вопрос неизменно будет звучать гимном абсурду. Ибо если Бог действительно есть высшая и абсолютная, ни от кого не зависящая воля, то любой его ответ будет сводиться также к одному слову: «Захотел».

Если же Бог не постигаем с помощью даже самого сильного человеческого разума, то есть если у меня нет шанса войти с ним во взаимопонимание, то, как это ни парадоксально, в этом случае Бога все равно что нет. Мотивация, которая не укладывается в пределы моих аналитических способностей, никак не может меня удовлетворить, потому что ни о каком удовлетворении хоть чего-то, связанного с людьми, этот Бог мог и не помышлять. Таким образом, если я не могу постичь этого Бога полностью, то мы с ним не в отношениях «раб – господин», а в соотношении «создание – создатель», и ни о какой свободе-несвободе, добродетели-грехе, блаженстве-мучениях у нас с ним не может быть никакой речи. У нас с ним в принципе не может быть ни о чем никакой речи.

Я не буду дальше каждый раз уточнять о каком Боге речь, и, употребляя это слово, буду иметь в виду только умопостигаемого Бога. Говоря о мире без Бога, я опять же всегда буду подразумевать еще одну двойственность – либо Бога действительно нет, либо он есть и он непостигаем.