Читать книгу: «Джеки»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Ксения Скворцова

Корректоры: Мария Стимбирис, Елена Биткова

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Павел Кондратович

Фотография на обложке: Douglas Jones for Look Magazine, 1957 / Library of Congress Prints and Photographs Division (Washington, D.C.)

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

© 2024 by Dawn Clifton Tripp

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Моему отцу

Предисловие

«Джеки» – это роман, художественное произведение, на создание которого меня вдохновила биография Жаклин Кеннеди-Онассис. Это история женщины, хорошо известной широкой публике, но в действительности довольно замкнутой, очень умной и тонко чувствующей. Кроме того, это история о любви, о непростом браке и о потере себя вследствие чудовищного акта насилия. Любимая женщина, мать, жена – Джеки смирилась с трудностями, связанными с необходимостью постоянно находиться под неусыпным общественным вниманием. Она научилась использовать ресурсы власть имущих, окружавших ее, и в итоге смогла явить миру свое подлинное «я» как яркая, творческая, артистичная личность, а выпавшая на ее долю слава лишь подчеркнула ее таланты.

Эдгар Лоренс Доктороу однажды сказал: «Историк расскажет вам о событиях, а писатель – о чувствах». В романе «Джеки» мне как раз хотелось исследовать связь между фактами и сопутствующими им переживаниями. Я пытаюсь понять, что случилось с героиней, как мир на это отреагировал и как это восприняла она сама.

История Джеки заинтересовала меня после того, как я увидела одну фотографию. Это не очень известный снимок, но меня он поразил. Черно-белое изображение Джеки и Джека¹ в аэропорту летом 1957 года. Ветер колышет юбку Джеки, она стоит спиной к камере, на ее шее тройная нить жемчуга. Они с Джеком в проеме двери. Он наклонился к жене, вероятно, чтобы сказать что-то или поцеловать на прощание. Восхитительное фото – в нем удалось передать удивительно интимную интонацию общения двух молодых людей. Совершенно очевидно, что они не знают, что их снимают. Схвачен тонкий момент, что-то очень личное: небольшое напряжение фигур, строгая сдержанность, с трудом обузданный чувственный порыв, легкая недосказанность, уязвимость, нежность. Я увидела здесь трогательную, бьющую в самое сердце красоту расставания. Вероятно, Джек улетает по делам избирательной кампании. А Джеки к тому времени уже беременна Кэролайн. Я долго рассматривала эту фотографию, и она просто обожгла мне душу. Следующие несколько дней я писала тексты по мотивам полученных впечатлений. Это были письма от лица Джека и Джеки. В моем романе герои вспоминают об этом снимке спустя годы, и для каждого из них он значим по-своему.

Кем была Джеки? Кем были Джек и Джеки вместе, прежде чем стали легендой? Поначалу это просто молодые люди, еще мало кому известные, недавно поженившиеся, радующиеся жизни и преодолевающие трудности, как это бывает в любой непростой любовной истории. Что это были за люди? Какой была Жаклин?

Я распечатала тот снимок. Темные силуэты, сблизившиеся лица на фоне яркой белизны неба. Хрупкость робкой близости стала основой романа. Но прежде чем начать его писать, я исследовала тему долгие годы. Эта история казалась слишком необъятной, а ее внешняя канва – слишком публичной. Уже и так очень много о ней написано. Но чем глубже я погружалась в нее, тем больше понимала, насколько неполно наше представление о Джеки. Дорис Кернс Гудвин, знавшая мою героиню, однажды сказала: «Есть какая-то культурная связь между ней и эпохой, в которой она жила…» Для меня это утверждение стало ключевым. Мне кружило голову предвкушение, что в своей книге я смогу развить мысль Гудвин.

Я прочитала много, очень много книг о Джеки, Джоне, Бобби Кеннеди и других исторических фигурах, которые упоминаются в моем романе. Список того, что оказалось особенно полезным, приведен в разделе «Источники» в конце. Также я изучила бесчисленное количество журнальных и газетных статей. Я читала письма и работала в Президентской библиотеке Джона Ф. Кеннеди. Ездила по тем местам, где бывала Джеки, читала стихи, которые она любила. Обращала внимание на рассказы Кэролайн и Джона Кеннеди-младшего о том, как горячо их мать любила литературу. В предисловии к сборнику стихотворений, которые я читала своим сыновьям много лет назад, Кэролайн рассказывала о том, что унаследовала от матери любовь к поэзии и филологии в целом. Такая любовь породила в ней желание привить то же чувство детям «не только ради удовольствия, но чтобы они могли воспользоваться великой силой – черпать идеи и оттачивать навык их выражения». Я запомнила эти слова. Они говорят не только о самой Джеки, но и о тех убеждениях, которые она передала своим потомкам.

Рассматривая фотографии, в том числе и широко известные (Джеки и Джек на парусной яхте еще до свадьбы; Джеки держит на руках маленькую Кэролайн, тянущую в рот материнскую нитку жемчуга; Джеки в узком белом платье что-то шепчет Джеку в коридоре Белого дома; Джеки и Бобби через несколько лет после того, как Джека убили; Джеки едет на велосипеде в городке Аквинна, штат Массачусетс), – я начала задумываться не о том, что́ на снимке, а о том, что происходило непосредственно перед тем, как он был сделан, а также сразу после него. Я стала искать фотографии, где моя героиня не замечает камеру, не знает о ней. Например, вот она качает дочку на волне в море или стоит на коленях рядом с сыном спиной к фотографу, а вертолет с Джеком на борту взлетает с лужайки. В этих бесхитростных изображениях есть какая-то особенная, трогательная простота и искренность. Что она думала, что чувствовала в эти моменты? Ее личность была многогранной: что-то она открывала сама, что-то проецировали на нее. Джеки, Джекс, Жаклин, мисс Бувье, миссис Кеннеди, миссис Онассис, Джеки О.

Я остро ощущала, что во всем прочитанном и просмотренном не хватает чего-то человеческого, недостает какого-то волшебства. Мне стало любопытно, как в Джеки уживались очевидные противоречия: сила интуиции и холодный ум, а временами и точный расчет; уязвимость, открытость, эмпатия, теплота и жажда одиночества и даруемой им свободы; твердая воля, упорство, страсть к литературе, новым открытиям, искусству, архитектуре, истории; мощь и широта ее интеллекта; ее хрупкость, страхи и реакция на горе. И сложные отношения с властью и людьми на ее вершине.

Почти сразу мне стало ясно, что любовь к детям и материнство были основными свойствами ее характера, так же как и стремление наладить – планомерно, но в рамках возможностей – относительно нормальную жизнь Кэролайн и Джона. Она воспитывала в них интерес к миру и чувство ответственности. Я замечала это не только в том, что́ она говорила о детях, но и в их воспоминаниях и в их заботе о ней по мере ее старения. Меня поражало ее желание узнавать новое, наблюдать, учиться; ее вера в силу искусства и литературы. Все это, по ее мнению, могло менять общество. Я понимала: если хочу писать о Джеки, мне следует хорошо изучить исторические источники и документы, а затем оставить их в стороне – все! – чтобы подать эту историю по-новому, чтобы передать все движения души молодой талантливой женщины, любящей, строящей семью, а затем переживающей неожиданную трагедию и тяжелую утрату. Вот она горюет, а вот – восстает из пепла, чтобы продолжать династию, снова жить полной жизнью, любить, трудиться, расти, расцветать, двигаться к цели, рисковать, ошибаться – иногда на глазах у всех. Меня заворожила эта история и возможность рассказать ее с точки зрения разных участников, передав подлинные эмоции и психологическую правду.

Мое внимание привлекло умение Джеки ввернуть острое словцо. Ее живой ум и способность шутить или даже язвить не были для меня неожиданностью, а вот ее страстность, искренность, человечность и удивительно прочная связь между нею и Джеком стали открытием. Пристально рассматривая их неофициальные фотографии, в том числе ту самую 1957 года, на которой они так нежны друг с другом, вероятно, не подозревая, что за ними следит камера, я чувствовала особенную, почти заговорщицкую близость людей, находящихся на одной волне. Между ними происходило что-то глубоко прекрасное и подлинное, и, притом что у каждого были свои сильные стороны, свои промахи, оба были своенравными и взрывными, в их отношениях царило взаимопонимание. В своей безусловной и беззаветной любви они были очень погружены друг в друга.

Как-то раз Джеки назвала себя аутсайдером. В определенном смысле она действительно была непохожа на других, стояла особняком. Мне нравится, что она читала запоем и все подряд. Она любила и богословские книги Рейнхольда Нибура, и романы ирландской писательницы Эдны О'Брайен. Она помнила наизусть целые строфы из «Улисса» Теннисона и поглощала поэтические сборники, чтобы найти подходящие цитаты для речей Джека.

Она часто прямо заявляла, что не любит, когда в книгах упоминается ее имя. Будучи книжным редактором, она старалась не фигурировать в списке благодарностей, где перечисляются работавшие над изданием люди. Мне это показалось занятным и позволило посмотреть свежим и неожиданным взглядом на ее характер, на сложные отношения с властью. Эта женщина стала частью мифа, но на определенном жизненном этапе решила сама формировать и корректировать этот миф, находясь прямо внутри него. Интересно, как любовь к искусству, литературе и созданию историй пробудила в ней стремление воплотить искусство и миф в собственной жизни.

В этом романе мне хотелось показать столкновение двух начал: личности-субъекта, восприимчивой и тонко чувствующей, и личности-объекта, постоянно находящейся у всех на виду и обсуждаемой. Я стремилась передать возникающий из-за этого внутренний конфликт Джеки, ее работу над собой, попытку преодолеть разлом, примирить свои натуру и подлинные желания с тем, что хочет от нее внешний мир. Джеки ясно давала понять, что целью затеянной ею реставрации Белого дома стало восстановление гармонии – красоты и достоинства, – которая должна была отразить прошлые и будущие идеалы нации, а не ее точное историческое прошлое. Подобного же рода реконструкцию я стремилась провести, трудясь над биографией моей героини.

В своем произведении я вдохновлялась отдельными фразами Джеки, фрагментами ее речей и записей, найденными в открытых источниках. Этот материал лег в основу диалогов действующих лиц и размышлений героини. Я старалась передать ее характер, голос, мысли, ее беседы с родными, друзьями, знакомыми. Как часто бывает в исторических романах, я использовала случаи из жизни и фразы, которые уже появлялись в биографиях, фрагменты из интервью, выступлений и иных публикаций. Случается, что подлинные слова Джеки, взятые из документов, перекликаются с додуманными. Изредка могут попадаться отдельные фразы из других источников. Вот пример (впрочем, не единственный): я заимствовала две строчки из ее заявки на участие в конкурсе журнала Vogue на право стажироваться в Париже. Диалоги во второй и третьей части взяты из статей Нормана Мейлера о Джеке и Джеки, а в четвертой части – из интервью Теодора Уайта, Артура Шлезингера, Уильяма Манчестера и из материалов Комиссии Уоррена. Фразы из диалога Жаклин и Клинта Хилла о Далласе в третьей части, а также некоторые сцены из третьей и четвертой части книги я писала, вдохновляясь трогательными мемуарами Клинта Хилла «Миссис Кеннеди и я». В них хорошо видно, какой заботливой и деликатной была Джеки со своими близкими. Я подробно исследовала свидетельства людей, лично знавших ее, понимавших ее сложный характер и тончайшие движения души, ценивших ее ум, образованность, хрупкость. Я бережно собирала все то, что делает изображенного в романе человека живым и реальным, чтобы наделить этими чертами ее портрет и отразить их как бы изнутри. Я привела лишь несколько примеров того, как перерабатывала документальные материалы в своем творческом процессе. Повторю, что все использованные источники я перечислила в конце книги в разделе «Источники». Однако сам факт, что я опираюсь на исторические свидетельства и упоминаю реальные события, не меняет сути этой книги. Она остается именно художественным произведением.

О Джеки написано множество замечательных и глубоких документальных книг. И все же мне кажется, что роман придает известной личности другое измерение, представляет собой иную правду, задает особый эмпирический контекст, позволяющий воспринять эмоциональную сторону происходящих событий. В конце концов, свидетельства очевидцев и труды ученых – это тоже интерпретации, основанные на подборе и компоновке фактов. Что-то подчеркнуто, а что-то остается в тени. Изучение того или иного героя – не статичный, а развивающийся процесс, который никогда не заканчивается. Истина – это калейдоскоп, постоянно меняющийся в зависимости от угла зрения, появляющихся данных, неожиданных подходов к теме. Женщины редко оказывались в центре исторического повествования. Художественное произведение позволяет уйти от поверхностных оценок того, что кажется известным и знакомым, и по-новому взглянуть на человека, эпоху и на жизнь в целом.

Джеки

Опасно пережить конец собственного мифа.

ЭНН КАРСОН

22 НОЯБРЯ 1963 ГОДА

Ей скажут, что нет сердцебиения, дыхания, пульса.

В холле, где она сидит, веет ледяным холодом – белая плитка на стенах, черный линолеум на полу. Клинт стоит рядом с ней, на расстоянии, достаточном для того, чтобы понимать друг друга без слов. Остальные неуверенно топчутся, сбившись в отдельные группы. Взволнованные приглушенные голоса, опущенные головы. Кто-то выходит, кто-то возвращается. Через толпу протискивается медсестра.

Три с половиной секунды – вот как быстро все случилось, – буквально несколько мгновений между первой пулей, просвистевшей мимо машины, и второй, попавшей в цель.

Если бы она посмотрела тогда вправо!

Если бы с первого раза поняла, что это за звук!

Если бы мысленно не сетовала на жару, сухость в глазах, на то, как их неудачно бросило друг к другу, когда автомобиль поворачивал, как сблизились их руки и расплылись черты лица.

Если бы она не думала о том, как ей хочется снова надеть солнечные очки, и о том, почему он всегда настаивал, чтобы она их сняла: «Джеки, это для того, чтобы тебя могли рассмотреть. Позволить другим увидеть тебя». Она слишком сосредоточилась на всем этом, прикидывала, как бы улизнуть от адской жары, спрятавшись в обещавшем прохладу туннеле впереди…

Она махнула рукой, и солнечный блик ярко сверкнул на браслете.

На сиденье между ними лежали розы, они начали соскальзывать на пол, а она пыталась придержать их рукой, чтобы они не упали.

Потом эти розы не выходили у нее из памяти – лепестки, обагренные его кровью, сломанные под ее коленями стебли. Три раза в тот день на пути в Даллас кто-то вручал ей цветы, причем всякий раз желтые. Теперь они стали красными.

Впоследствии она будет повторять это снова и снова. Каждый раз, когда ее будут просить рассказать о тех часах, и даже без всякой просьбы, она будет говорить об этом. Слова еще не оформились в ее сознании, но потом она будет описывать темную радужную влагу, которой напитались розы, сломанные и раздавленные в ненавистном белом зное, когда она инстинктивно подскочила, чтобы схватить оторванный выстрелом фрагмент его черепа.

Иногда (все это будет позже) она будет спрашивать у Бобби, как могло случиться, что в те несколько секунд ее мозг уловил так много деталей, но при этом так мало удержалось в памяти.

Его убили из-за того закона.

Она это знала.

Закона о гражданских правах, который он хотел принять.

Вот за что его убили.

•••

В то утро, когда они покинули Белый дом, – в четверг, всего за день до страшных событий, – Джек был безмятежен. Он сказал, что впервые за много лет спина болит не так сильно. «И что же мы будем делать, если застрянем на ферме у Линдона?» – спросила она. Кеннет в это время укладывал ей волосы. Джек зашел в комнату и стоял сзади и немного в стороне. Он встретился с ней взглядом в зеркале и пожал плечами.

– Будем кататься на лошадях, – ответил он.

Перед тем как выйти из комнаты, Джек протянул ей документ. «Если хочешь знать, чем я живу, прочти это».

– Это для Техаса?

– Нет, я просил Нойштадта изучить тот ракетный кризис и набросать отчет, чтобы понять, в какой момент все пошло наперекосяк.

Она бросила взгляд на бумагу. «"Скайболт" и Нассау. Формирование американской политики и англо-американских отношений». Сверху и снизу слева было напечатано: «Совершенно секретно».

Он стоял посреди комнаты, будто чего-то ждал.

– Я прочитаю, – сказала Джеки.

Он тронул карман пиджака, пальцы пробежались по темно-синей ткани.

– Я также собираюсь передать экземпляр Макмиллану, – произнес Джек. – Во всяком случае, подумываю об этом. Почему бы тебе не взять документ с собой – потом посмотришь и скажешь, стоит ли.

– Конечно, – ответила она.

Он, вроде бы удовлетворившись, вышел.

Но ее мысли были заняты речью, которую ей предстояло произнести по-испански на встрече с латиноамериканцами в Хьюстоне. Джеки положила отчет в стопку вещей, которые собрала в последний момент.

Однажды, несколько лет назад, ты уехал с вечеринки с другой женщиной. Блондинка в серебристом платье, в котором ее тело сияло лунным светом. Мы были женаты не первый год, но такое случилось впервые. Мне казалось, будто я смотрю на себя откуда-то со стороны и вижу, как ты уходишь с ней, а все в зале поворачиваются ко мне. Я попыталась изобразить пустой, ничего не выражающий взгляд – такое лицо бывает у жен, которые все понимают и которым все равно.

•••

Она сидит на металлическом складном стуле в коридоре больницы Паркленд и курит. Внутри нее холод и тишина, хотя все вокруг суетятся: топот ног, голоса, ужасный больничный запах.

Она думает, куда делось ее пальто, а потом понимает: оно на ней. Опускает взгляд на колени, на юбку… Лучше бы не смотрела туда!

Поворачивает голову назад и глядит сквозь людской поток на противоположную стену.

«Миссис Кеннеди, может, сходим в уборную и поможем вам умыться?»

«Миссис Кеннеди, мы привезли вам вещи, чтобы вы могли переодеться».

Все постоянно что-то твердят.

Двери первого травматологического отделения открываются, и в коридоре все стихает. Она поворачивается к вышедшему врачу и читает на его лице то, что и так знала, – по-другому и быть не могло при всем желании. Она встает, как будто понимает, как все должно происходить. Будто заранее существовал некий сценарий, и Джек знал о нем, и ей сейчас придется исполнить свою роль.

Она проходит мимо доктора, несмотря на то что персонал пытается преградить ей путь. Протискиваясь внутрь, она представляет себя клинком, режущим толпу. Миновав строй мужчин в операционной, направляется к телу того, кто принадлежит ей. Он лежит под простыней, обнаженный. Она целует его ноги, склоняет свое лицо над его прекрасным лицом. Оно и сейчас такое же красивое, как раньше. Она снимает кольцо и пытается надеть ему на мизинец, но оно застревает на первом же суставе, и это огорчает, но она не стаскивает его обратно. Его прекрасная, пробитая пулей голова отвернута раной в другую сторону, глаза открыты и спокойны. Взгляд еще не стал пустым.

Мы сотканы из звезд, и я полюбила тебя с первого взгляда. Я любила тебя, даже осознавая, что из-за этого что-то во мне сломается.

•••

Накануне вечером в номере отеля кто-то развесил по стенам коллекцию взятых на время из музея картин. Шестнадцать чудесных живописных полотен: Моне, Ван Гог, Прендергаст. Джек нарисовал милые каракули в блокноте, лежавшем рядом с телефоном. Лодка с раздуваемым ветром парусом летит по волнам. В углу – какая-то фигурка.

– Это птица? – спросила Джеки. – Или воздушный змей, или такое облако?

– Это солнце, – ответил он.

– Нет, не может быть, – возразила она. – Что это все-таки?

– Я еще не решил, но что-то летит. – Он лежал на кровати. – Иди-ка сюда.

Мир не отбрасывает теней, время искривлено. Не существует до и после, есть только резкий и страшный звук, и все замедлилось, и твоя голова дернулась назад, руки поднялись к горлу, во взгляде растерянность. Я это помню. И помню, как подумала: со стороны кажется, будто у тебя болит голова.

•••

– Миссис Кеннеди, вице-президент Джонсон возвращается в Вашингтон, он хотел бы, чтобы вы полетели с ним, – говорит Клинт, приставленный к ней агент Секретной службы.

Джеки стоит в больничном коридоре. Дверь первого травматологического отделения снова закрыта. Бригада врачей еще что-то там делает. Ей сказали что, но она сейчас не может вспомнить и снова чего-то ждет на металлическом складном стуле. Подняв голову, она смотрит Клинту в глаза – такие же молодые, живые, темные, как и всегда.

– Мистер Хилл, объясните, пожалуйста, вице-президенту Джонсону, что я никуда не поеду без президента.

– Да, миссис Кеннеди, – отвечает тот и уходит.

Покидая свой дом в Вирджинии несколькими днями ранее, она в последний момент прошлась по комнатам, чтобы посмотреть, не забыла ли что-то. Нашла книжный дайджест с пометками Джека – он обвел в кружок те книги, которые хотел заказать. Смятый журнал завалился под диван, откуда торчал лишь его краешек. А еще она обнаружила игрушечный вертолет Джона, рассыпавшиеся из коробки мелки. Красный носок.

Как-то раз, много лет назад в Хайаннис-Порт, еще до того, как мы поженились, солнце залило комнату светом, а на лужайке кувыркались дети в коротеньких белых шортиках с пятнами от травы. Я искала тебя. Прошла через гостиную. Вы с отцом и Бобби разговаривали в комнате за коридором. Ты не знал, что я тут. Я услышала, как твой отец произнес мое имя, и остановилась. Я слушала, как вы втроем обсуждали мои достоинства: из добропорядочной и создающей иллюзию состоятельности семьи, красивая, но не слишком. А потом и недостатки: некоторый излишек интеллектуального снобизма и французского шика.

К горлу подступила тошнота: вы втроем говорили обо мне, как об участке земли, который необходимо оценить и измерить перед приобретением. Я бросила взгляд назад, ища пути отступления, – дверь неподалеку выходила на лужайку перед домом, где стояла моя машина.

Но я не могла сбежать от тебя.

Потом вы с Бобби вышли из комнаты, а за вами и отец. Джо притормозил, увидев меня. Он понял, что я услышала лишнее.

•••

С улицы вкатывают пустую каталку бронзового цвета. Металлическая конструкция на маленьких резиновых колесах. Фигуры O'Доннелла и Пауэрса вырастают перед Джеки. Она собирается спросить: «Что вы делаете?», но потом понимает, что они пытаются заслонить от нее происходящее, чтобы она ничего не видела. Доктор просит ее уйти.

– Вы думаете, меня расстроит вид гроба? – спрашивает она. – Я видела, как убили моего мужа, он умер у меня на руках. Я вся в его крови. Разве могу я увидеть что-то худшее?

Кажется, доктор, озадаченный и смущенный, съеживается в своем белом халате. Ее сознание не в состоянии анализировать все эти детали, удивляться им, обдумывать их значение. Дэйв Пауэрс спорит с судмедэкспертом, который утверждает, что надо провести вскрытие здесь, в Техасе, согласно закону штата. Отскакивая от линолеума, их голоса становятся громче и переходят в крик, разносящийся по всему коридору. Пауэрс объясняет, что вице-президент и Леди Бёрд Джонсон ждут миссис Кеннеди в аэропорту Лав-Филд. А миссис Кеннеди ждет президента. Медицинскую экспертизу можно провести и в Вашингтоне, вне зависимости от того, что там говорится в этом дурацком техасском законе об убийстве и его юрисдикции.

Она перестает следить за тем, что происходит вокруг. В какой-то момент каталка с гробом с большими ручками плавно выезжает из первого травматологического отделения. Она знает, что он там, а значит, пора идти. Он уезжает, и она уедет с ним. Гроб холодный на ощупь, и Джеки выходит за ним к катафалку. Клинт просит ее сесть в машину, которая поедет следом, но она объясняет: «Нет, мистер Хилл. Я поеду с президентом». Она забирается в заднюю часть катафалка, и Клинт карабкается за ней. Им приходится ехать, прижав колени к груди, хотя в передней части автомобиля, где находится Джек, места больше.

Не надо было позволять тебе приезжать сюда.

Гроб не пролезает в дверь самолета, и приходится наклонять его, чтобы протиснуть под углом. Она стоит внизу у трапа и наблюдает. От взлетной полосы поднимается жар. Кровь Джека запеклась на ее чулках. Можно было бы сказать этим людям, что у них ничего не получится, гроб не пройдет. Они перекидываются словами, но ей снизу их не разобрать. Клинт оглядывается на нее. Она читает в его глазах предупреждение за миг до того, как они отламывают ручки гроба. Раздается ужасный скрежет металла, отрываемого от деревянного корпуса. Гроб впихивают в салон самолета. Она поднимается по ступеням.

Но вылетать сразу нельзя. Необходимо дождаться судью, который примет присягу вице-президента. На кровати в президентском отсеке кто-то разложил для нее чистое платье, жакет, чулки. Два голубых полотенца с символикой президентской авиафлотилии Air Force One лежат рядом с одеждой. Ее лицо, забрызганное кровью, мелькает в зеркале в туалетной комнате. Намочив салфетку, она принимается стирать эти следы. Нет. Зря. Надо все оставить как есть. Его кровь, ее лицо, зеркало – все это принадлежало им несколько часов назад, а теперь ничего не осталось. В дверь тихонько постучали. Входит Леди Бёрд и предлагает прислать кого-нибудь, кто поможет Джеки привести себя в порядок.

– Что, если бы меня там не было? – спрашивает она у Леди Бёрд.

Одна перчатка – правая – была утром белой, а сейчас темная от крови. Левая потерялась. Где она могла ее оставить?

– Давайте переоденемся, – мягко предлагает Леди Бёрд.

– Нет, – отвечает Джеки. – Я хочу, чтобы все видели, что сделали с Джеком.

Позже она уже не сможет припомнить, произнесла ли это вслух.

– Леди Бёрд, пришлите сюда, пожалуйста, мистера Хилла и мистера О'Доннелла. Я хочу передать распоряжения для своей матери и мисс Шоу. Это касается детей.

Судья, которая должна принять присягу вице-президента, оказалась миниатюрной женщиной в коричневом платье в белый горошек. В самолете стоит удушающая жара. Из-за тепла тел и скопившегося в салоне горячего застойного воздуха маленькое пространство с низким потолком разогрелось до предела. Людей набилось много, слишком много. Орел на ковре, так же как и раньше, простирает крылья, несмотря на то что присутствующие попирают их ногами. Кто-то хватился Библии. «Она на ночном столике в спальне», – шепчет Джеки стоящему рядом O'Брайену. Тот выходит, чтобы найти книгу. Фотограф уже забрался на диван и сверху нацелил свою камеру. Свет отражается от его очков, пока он упирается спиной в изгиб стены, переходящей в потолок, сгорбившись, как тролль, пытаясь захватить всех в объектив. Заработали двигатели – затарахтели, закашляли, – и кто-то взял ее за локоть. Линдон. Он хочет, чтобы она встала рядом с ним. Все жмутся друг к другу в тесном пространстве, как сельди в бочке. Маленькими шажками она двигается туда, куда ее направили, и смотрит на свои руки. Странные, будто чужие, с непривычной полоской бледной кожи у основания безымянного пальца – следом от кольца.

– Вы не обязаны туда идти, – сказал ей Кенни O'Доннелл десятью минутами ранее в спальне. Он был раздавлен произошедшей трагедией, в один миг перечеркнувшей всю его жизнь.

– Мне кажется, я должна отдать этот долг своей стране, – ответила она.

•••

Во время перелета она сидит в хвосте самолета с гробом Джека и ирландцами – О'Брайеном, О'Доннеллом, Пауэрсом. Экипаж снял некоторые сиденья, чтобы освободить место. Ее рука постоянно лежит на гробе. Впереди кто-то ест суп, и от этого запаха ее подташнивает.

Как же быть? Как мне это сделать и справлюсь ли я? Как превратить сумбур нашей жизни, с ее откровенными промахами и хаосом, в благопристойную историю, которую можно рассказывать детям, чтобы она выглядела так, будто у нас все и всегда было под контролем?

Теперь рядом ворчливо обсуждают, почему Джонсон принял присягу в Далласе. Он что, не мог подождать? Он заявил, что спросил у Бобби, и сделал так, как тот посоветовал. Хотя наверняка Бобби ничего подобного не советовал. Они замолкают, поняв, что она смотрит на них и слушает. На костюме Дэйва Пауэрса кровь. На мгновение она задерживает взгляд на ней, а затем рассказывает им о похоронах Авраама Линкольна и о книге из библиотеки Белого дома. И просит, чтобы кто-то из них напомнил Пэм: ей следует сообщить Уэсту, чтобы тот нашел это издание – его надо будет использовать при организации церемонии.

– Мы устроим похороны, как у Линкольна, – говорит она. – Там была лошадь без всадника, но мне надо перечитать и вспомнить детали – как ее взнуздать, как вести. Вот так мы сделаем.

Остальное время полета они рассказывают ей разные истории из жизни Джека. Мужчины налили себе виски, и она тоже немного пригубила из вежливости: они настояли, чтобы она выпила с ними, продемонстрировав тем самым, что принимают ее в свое братство. Они осиротели, и Джеки – это все, что у них осталось. Дэйв Пауэрс рассказывает о последнем визите Джека к своему отцу, Джо, в Хайаннис-Порт. Он отправился туда на машине после встреч по сбору средств для избирательной кампании в Бостоне, которые прошли накануне вечером, после поездки в Гарвард и на могилу Патрика. А затем провел день дома. Дэйв описывает, как Джек поцеловал отца на прощанье. Джеки почти что ощущает губами щеку Джо, на нее веет соленым морским воздухом. Она делает еще один глоток виски, позволяя тому обжечь ей горло.

– Дэйв, вы знали Джека всю жизнь, – произносит она. – Что же вы будете делать теперь? Что с вами будет?

Глаза у него злые, в них застыло отчаяние.

– Вот что я скажу вам, Джеки. Не представляю, черт возьми!

Экипаж сообщает, что впереди гроза. Погода плохая, возможны ураганы в Миссисипи и Арканзасе. Но пилот попробует обойти их.

– Хорошо, – отвечает она. – Вы замечали, как быстро темнеет, когда летишь с запада на восток?

Часть первая

Не может быть правдой что-то одно. Все – правда.

ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ. По ком звонит колокол²

В детстве я никогда не летала во сне и не мечтала о сцене. Я хотела ездить верхом по пустому побережью. Хотела быть как Сапфо или представляла себя невидимкой либо цирковой акробаткой, вместе со смелым юношей выполняющей трюки на трапеции под куполом.

Я любила искусство, балет, лошадей и собак. Ходила с ободранными коленками, носила пластинку для исправления прикуса. Но на полке в комнате, куда меня отправляли спать днем, стояли книги Чехова и Бернарда Шоу. В итоге я никогда не спала, а сидела на подоконнике и читала. Моими кумирами были Маугли и Скарлетт О'Хара. Позже я узнала поэзию Вергилия, Теннисона, Эдны Сент-Винсент Миллей. Я любила танцевать, но классические бальные танцы мне не нравились. К двенадцати годам я была выше, чем большинство мальчиков. Неуклюжие и скучные, они не попадали в ритм, слишком торопились, вальсируя, и запаздывали в фокстроте. Я держала спину ровно, и мой взгляд скользил поверх их голов. Стены кружились вокруг, и в этом кружении я мечтала о Франции. Вот вырасту и стану писательницей, буду сочинять романы за столом в парижской мансарде, курить сигареты-самокрутки, бегать на свидания с артистами и аристократами, пить коктейль «Кузнечик» и до полуночи танцевать в клубах на Левом берегу.

А потом в одиночестве возвращаться домой вдоль Сены, и чтобы никто вокруг не знал, кто я такая.

Таково было будущее, которое я себе рисовала. Оно казалось явственным, почти осязаемым. В двадцать один год я почти реализовала эту мечту, но жизнь распорядилась иначе. Однажды вечером у Бартлеттов я познакомилась с тобой…

Эта встреча не входила в мои планы. Ты не был частью той судьбы, которая сложилась в моем воображении. Но в тот вечер я распознала в тебе знакомые и очень привлекательные черты – живое, неуемное любопытство, острый, жаждущий открытий ум. Конечно, ты был хорош собой. Твоя манера держаться всегда притягивала взгляды всех присутствующих. Вольный и даже немного развязный стиль общения мгновенно покорял любую аудиторию. Такие манеры мне не нравились, они отдавали высокомерием. Но в тот вечер я разглядела в тебе кое-что более глубокое и ценное – хрупкость, уязвимость, стремление не просто быть звездой, но и дарить свет миру.

Ты был не в моем вкусе. Слишком американский типаж. Слишком красивый. Слишком ребячливый. Выходец из семьи нуворишей, слишком увлеченный политикой.

И я сказала себе, что вовсе не желаю жить такой жизнью, как у тебя.

ВЕСНА 1951 ГОДА

– Он – как веселая молния, – говорит мне Чарли Бартлетт по телефону.

– Я уже познакомилась с вашим конгрессменом, – отвечаю я. – В поезде, когда еще училась в Вассаре³.

– И как он тебе?

– Флиртовал со мной. Мы некоторое время ехали в одном вагоне, и я была там единственной девушкой. Сидела и читала, не собираясь тратить драгоценный час своего времени на такого человека, как он.

– Какого «такого»?

– Таким людям нравится играть, но как только они выигрывают, сразу сматывают удочки.

Это было сказано грубовато. На том конце провода воцарилось молчание. Потом Чарли произносит:

– Джек не такой, он лучше.

– Нет, Чарли, – отвечаю я. – Это вы лучше.

Чарли Бартлетт. Умный и добрый человек, прекрасный писатель. Мой сводный брат Юша называет таких «интеллектуальной элитой». Чарли пытался познакомить меня с Джеком Кеннеди еще прошлым летом на одной свадьбе. Лонг-Айленд, роскошный вечерний прием, фонарики на деревьях. Я беседовала с неким боксером, и тут подошел Чарли, взял меня под руку и повел в толпу, где, как ему казалось, был Кеннеди. Но выяснилось, что тот уже сбежал с какой-то девицей.

– Он метит в Сенат, – продолжает Чарли наш телефонный разговор. – Ему нужна жена, и он вовсе не глупый чванливый мальчишка.

– Я собираюсь устроиться на работу в Нью-Йорке, – возражаю я.

– И все равно вам надо познакомиться.

Тогда я ничего не ответила. Мне казалось, что молодежь, принадлежащую к джорджтаунским журналистским и политическим кругам, ждет какая-то тоскливая предопределенность, и они влачат унылое существование, переплывая, как сонные рыбы, с одного жизненного этапа на другой.

И все же через неделю, воскресным майским днем я еду из дома матери по дороге Чейн-бридж в Джорджтаун. Тепло, вишневые деревья отцвели, и листья приобрели темно-зеленый оттенок в преддверии лета. Узкие улочки под сенью ветвей, три невысокие каменные ступеньки, бронзовая дверная ручка, к которой тянется моя рука. Чарли пересекает гостиную, чтобы поздороваться со мной, его жена Марта выходит из кухни с высоким стаканом с чем-то вроде рома. Она на пятом месяце беременности: лицо сияет, рыжие волосы собраны в пучок на макушке. Марта протягивает Чарли напиток, берет меня за руку и ведет мимо кресел в стиле «Шератона» и развешанных по стенам гравюр на террасу, где собрались остальные гости. Я почти со всеми знакома или, по крайней мере, знаю в лицо. Вот Пэт Роше, с которой я соревновалась на скачках; ее муж Джефф как-то связан с Палм-Бич. Хики Сьюмерс, работающая в журнале Glamour. Всего здесь человек восемь. Один гость еще не приехал.

В 7:15 он наконец заявляется, бормоча извинения Чарли. Мы с ним встречаемся глазами, потом он переводит взгляд на Хики, которая сейчас просто замурлычет от восторга. Он выше, чем казался тогда в поезде, но от него исходит все то же притягательное сияние. Все подвигаются ближе к нему. В мою сторону он посмотрит снова лишь позднее, когда сделает шаг назад и случайно наступит мне на пятку.

– Извините.

– Ничего, все в порядке.

– Мисс Бувье.

– Конгрессмен.

– Мы раньше встречались?

Мне кажется, что воздух сгустился.

– Да.

– Напомните мне…

– Может, в поезде «Мэрилендер»?

– Ах да, вы возвращались в колледж. Вассарский, кажется?

Поразительно! Он помнит! Ну хорошо, давайте еще поиграем.

– Да, Вассар.

– Помню, вы читали.

– Джеки очень много читает, – вставляет Чарли. Они с Мартой возникли рядом с нами, так что мы вчетвером образуем углы ромба.

– А сейчас Джеки покидает нас и едет в Европу, – добавляет Марта. – Она выиграла литературный конкурс «При де Пари».

– На самом деле не совсем так, – возражаю я. – Это никак не связано. Я еду в Европу на лето с моей сестрой Ли. А итоги конкурса еще не объявлены.

– А что вы получите, если выиграете? – спрашивает Кеннеди. Сам вопрос звучит так, что мне ясно: он любит побеждать.

– Работу в журнале Vogue. Приступлю осенью, шесть месяцев проведу в редакции в Нью-Йорке, шесть месяцев – в Париже.

– Она скромничает, – замечает Чарли. – У вас уже практически есть предложение, Джеки.

Мое лицо вспыхивает от смущения, я вяло улыбаюсь, так как ничего лучшего придумать не могу.

– Боюсь, что я провалила одно из заданий. В том эссе требовалось описать себя, а я, вероятно, была чересчур честна.

– Что такого вы могли о себе рассказать? – интересуется Марта.

Я улыбаюсь Джеку:

– Я описала одно из худших своих качеств: сначала во мне разгорается энтузиазм, но на полпути к цели я его теряю.

Повисает неловкая пауза, а потом Кеннеди смеется – легким, звонким, дерзким смехом. Бедная Марта, бедный Чарли – они такие добрые, чистые, искренние. Стоят как два близнеца, улыбки застыли на круглых физиономиях, а Джек Кеннеди смотрит на меня, глаза его все еще смеются. Одна рука – в кармане свободной спортивной куртки.

– Сколько, говорите, эссе вы написали для конкурса? – спрашивает он.

– Я не говорила, сколько. Но их было восемь. Они короткие.

– Это на восемь больше, чем стоило бы. И все ради награды, которая вам не очень-то и нужна?

– Здесь все как в охоте на лис, – отвечаю я. – На самом деле вы не хотите убивать животное, но испытываете удовлетворение от того, что можете принести домой трофей, за которым гнались.

Он снова смеется.

– Вам нравится Франция? – спрашивает он. – Тогда, в поезде, насколько я помню, вы читали книгу о французском искусстве. – У него очень явный бостонский выговор. Ох…

– Мальро. Меня увлек Андре Мальро.

– Чем?

– Вначале он торговал антикварными книгами. Затем написал статью, благодаря которой Нобелевский комитет обратил внимание на Фолкнера. Он получил Гонкуровскую премию, а деньги потратил, прочесывая Аравию в поисках затерянного города царицы Савской.

– Французский Лоуренс Аравийский.

– Он восхищался Лоуренсом, в отличие от большинства французов.

– Они до сих пор не любят Лоуренса за то, что он противостоял французскому влиянию в Сирии.

– Именно. А Мальро был настоящим героем.

Тут он на мгновение запинается, как будто моя нечаянная фраза затронула какие-то глубокие струны в его душе. Я вспоминаю, что слышала о его старшем брате, Джо Кеннеди. Именно Джо прочили политическую карьеру. Он был пилотом военно-морского флота и погиб во время одного из вылетов.

Мне становится ясно, что потеря была внезапной и страшной. Я смягчаюсь и сочувствую своему собеседнику.

Тем временем Чарли и Марта уже беседуют с другими гостями.

– Вы читаете по-французски? – спрашивает Кеннеди.

Я рассказываю, что в детстве мать иногда просила нас говорить за ужином только по-французски. Мы играли в слова. У каждого было по десять спичек. Если произносишь слово по-английски, выкидываешь одну. Тот, у кого останется последняя, выигрывает.

– Вы, вероятно, всегда побеждали? – интересуется он.

Да, всегда. Но я не скажу ему этого. Да и нет необходимости. Он знал ответ до того, как спросил.

– Моя мать ставила французские пластинки, пытаясь обучать нас этому языку, – говорит он.

– И как, получилось?

– А вы как думаете?

– Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос, конгрессмен?

Однажды в начальной школе учитель написал обо мне такой отзыв: «Жаклин – чудесный ребенок, очаровательная маленькая девочка, умная, артистичная, но внутри кроется дьявол».

«Веди себя как леди», – говаривала моя мама. Не остри. Не задавайся. Будь тише и скромнее. Пусть мужчина почувствует, что он умнее тебя. Они не любят слишком умных.

Остаток вечера я веду себя деликатнее. Расспрашиваю Джека Кеннеди и других гостей о Джо Маккарти и Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, о деле Розенбергов, о генерале Макартуре, недавно отправленном в отставку президентом Трумэном. «Как вы это оцениваете? О, замечательно! Мне не приходило в голову посмотреть с этой стороны!»

Джек Кеннеди, похоже, знает какие-то мелочи о каждом из гостей. Он справляется у Пэт Роше о ее дяде, члене Комиссии по атомной энергии. У Джеффа спрашивает про общего друга из Палм-Бич. Он будто ведет политическую игру, но в то же время делает это очень естественно.

Поэтому я с удивлением замечаю его легкую нервозность. Он постоянно теребит карман спортивной куртки или откидывает назад челку. Низ его брюк слегка задирается и подрагивает над щиколотками. Он одновременно раскован и не уверен в себе. Не может долго поддерживать разговор на одну тему, быстро начинает скучать. А его чувство юмора напоминает мне моего отца.

Я отпиваю из стакана. Кубики льда чуть подтаяли и мягко звякают по стеклу.

В это время года, весной, в моем детстве мы собирали вещи и переезжали из квартиры в Нью-Йорке в имение Ласата, дом моих дедушки и бабушки в Ист-Хэмптоне. Там были конюшни (имена лошадей выгравированы на медных табличках, привинченных к стойлам), теннисный корт, виноградник. Бабушка обожала свой сад с живой изгородью из кустов самшита. В укромных уголках можно было наткнуться на статую или на россыпь маргариток и васильков. Бабушка проплывала по дорожкам в длинном платье и прикрывавшей от солнца шляпе, на руке висела корзинка с совком и садовыми ножницами. Она называла мне сорта роз, произнося и английские, и латинские названия, а дед в сорочке с высоким жестким воротничком и коричневом твидовом пиджаке выезжал по гравийной дорожке в своем старом красном дико ревущем кабриолете «Нэш», направляясь в город. Я провожала его взглядом: усы набриолинены, их жесткие тонкие концы торчат в стороны. На время поездки он вынимал слуховой аппарат. Ему нравилось ощущать вибрацию днища автомобиля и то, как колеса шуршат, попадая в колею. После обеда я возвращалась из бассейна в клубе «Мэйдстоун», и мы с дедом обычно читали стихи. Однажды он приехал посмотреть, как я выезжаю верхом на скачках в Мэдисон-сквер-гарден. Он сбегал по лестнице и снова взбегал наверх, кричал что-то моей лошади, подзадоривал меня. У него было прозвище Майор. Когда он умер, я ужасно горевала – эта смерть оставила глубокую рану в моем сердце.

Я чуть поворачиваю руку, чтобы незаметно глянуть на часы. Уже восемь. Скоро Марта позовет нас в дом; наверное, подадут запеченную курицу с горошком. Стол будет красиво накрыт: крахмальные салфетки и парадный сервиз. Я останусь на ужин, но потом сразу же уеду. Сошлюсь на головную боль. Решила, что не хочу, чтобы меня сводили с Джеком Кеннеди. Да, он умен и, конечно, обладает чувством юмора, но что-то есть такое в его взгляде… Скорее всего, думает, что видит меня насквозь. Я тут же краснею – есть у меня неприятное свойство. Он так смотрит на всех женщин, а мне это не нравится.

– Вы читали новый роман Фолкнера?

Я оглядываюсь. Хики нагнулась к Лоретте и что-то нашептывает ей.

– Джеки?

– Да?

Он снова тут, смотрит весело, как будто все это игра и меня приглашают в ней поучаствовать. Мое сердце забилось быстрее.

– Вы читали нового Фолкнера? – снова спрашивает он.

– Кажется, он лежит у меня на ночном столике. Но не на верху стопки.

– А кто сверху?

– Сейчас я читаю другой роман. «Уйди во тьму».

– Видел его в обзоре. А кто автор?

– Уильям Стайрон.

– Ах да!

Он откидывает рукой прядь волос с лица и смотрит на меня так, будто ждет, что я что-то еще добавлю. А я уставилась на него и жду следующего вопроса, потому что совершенно не знаю, как поддержать этот разговор. К тому же остальные – Чарли, Пэт – уже поглядывают на нас и гадают, что из всего этого выйдет и чем закончится. Мы оба молчим. Забавная, неловкая пауза.

– Ну что, пойдем ужинать? – радостно провозглашает Марта.

«Да», – отвечает кто-то. За распашными стеклянными дверями в зале часы отбивают очередную четверть. Сгустились сумерки, зажглись фонари, их свет отражается в полированном камне террасы. Но Джек Кеннеди все еще стоит и выжидательно смотрит на меня с легкой ухмылкой. Эдакий золотой мальчик-красавчик ростом почти в два метра!

•••

– Ну, какой он? – спрашивает Ли на следующее утро за завтраком.

– Довольно нелепый, я даже не ожидала, – отвечаю я. – Ему надо подстричься и нормально питаться.

– Он богат, – говорит мама, отпивая апельсиновый сок. – Ирландец, да еще и донжуан.

– Дон Жуан был испанец, – хмыкаю я.

– Твой отец ненавидит его отца.

– Едва ли это имеет значение. – Я тянусь за тостом. – Я не планирую с ним встречаться.

Сестра бросает на меня беглый взгляд. Тот самый озорной взгляд, который так идет Ли. Какие же у нее тонкие черты и ясная, пронзительная красота! Такая красота кажется неотразимой, и нам, женщинам, часто говорят, что именно ее надо желать и к ней стремиться.

Звонит телефон, и мама выходит, чтобы взять трубку.

Ли ставит чашку с кофе на стол.

– Ну а теперь, Джекс, все-таки расскажи мне, каков он на самом деле?

Приемная в редакции Vogue. Высокие потолки, большие окна, сияющие темные полы. Цветы в огромных кадках и светлая мебель из ротанга. Мимо проходят женщины с элегантными укладками, в руках у них блокноты и папки. Две юные секретарши, тонкие и изящные, сидят за не менее изящными чиппендейловскими столами наискосок друг от друга. Одна из них протягивает мне анкету для будущих сотрудников. Я сажусь на диван, чтобы заполнить ее.

Постоянный адрес.

Вписываю адрес Мерривуда, особняка матери и Хьюди в Вирджинии. Можно добавить на полях: «Я всего лишь бедная родственница. Но когда-то у нашей семьи водились деньги».

Семейное положение: не замужем.

Несовершеннолетние дети: нет.

Вероисповедание: католичка.

Навыки машинописи: владею.

Стенографирование: не владею.

Недвижимость в собственности: нет.

Коммунистические убеждения: нет.

Состояли ли когда-либо в сообществе, планирующем свержение правительства? Пока нет.

Ставлю внизу подпись, отдаю анкету и сажусь обратно на диван.

Ко мне выходит главный редактор Кэрол Филлипс.

– Добро пожаловать, Джеки. Мы все сошлись во мнении, что у вас отличный слог. Мне особенно понравились эссе о вашем дедушке, о фиалках под дождем и шуме машин за окном. Мы будто очутились в той самой комнате, о которой вы пишете.

Она проводит меня по лабиринту кабинетов. Я знакомлюсь с директором по персоналу издательства Condé Nast, потом с арт-директором, который выбирает для июльского номера портреты из фотосессии Ирвина Пенна.

– Мне нравятся работы Пенна, – говорю я, взглянув на снимки.

– А какие больше всего? – спрашивает Кэрол.

– «Двенадцать красавиц». И натюрморт с червовым тузом и черным шахматным конем. И Марлен Дитрих. – Я улыбаюсь. Кому бы не понравилась Дитрих Ирвина Пенна?

На столе разложены сделанные Пенном портреты работников пекарни и автомойки, торговцев рыбой.

– Серия будет называться «Малые ремесла», – поясняет арт-директор.

Да, думаю, это очень хорошо. Обычно мы не видим, не замечаем этих людей. Вот портрет чернокожего парня в промасленной шляпе с тележкой и табличкой, на которой мелом написано: «Каштаны полезны для мозга, купите пакетик и попробуйте».

Кеннеди бы это понравилось.

Поразительно! Почему я вдруг подумала о нем?

Я поворачиваюсь к Кэрол:

– Мне прямо не терпится приступить к работе. Было бы здорово, если бы сентябрь начался завтра.

Беру такси и еду к отцу на 74-ю улицу. Швейцар распахивает передо мной дверь. Сейчас середина дня. Отец развалился в гостиной на диване в синих трусах-боксерах и крепко спит. Маленький карточный столик разложен и чем-то подперт, на нем тарелка с сэндвичем, опрокинутый стакан балансирует на самом краю. Я сажусь рядом с папой и глажу его по щеке. Волосы всклокочены, на них остатки бриолина и еще бог знает чего.

– Папа, проснись, я здесь.

Он поворачивается ко мне. Глаза налиты кровью. Он похож на красивого, но потрепанного жизнью киногероя.

– У тебя же сегодня собеседование, – бормочет отец.

– Я уже там была.

– Моя любимая девочка! Я сейчас быстро оденусь и буду готов.

Мы отправляемся на бранч в «Шраффтс».

– Итак, моя Джекс возвращается в Нью-Йорк, – говорит он, когда нам подают яйца бенедикт и кукурузную кашу. – А значит, будет рядом со мной.

Я улыбаюсь и поддеваю вилкой листик шпината в сливочном соусе. Отец стареет, это видно по лицу: глубокие морщины появились вокруг глаз и на щеках. Я не решаюсь рассказать ему, насколько меня смутил офис Vogue: высокие потолки, пустое, будто безвоздушное пространство, в котором все идеально и чисто. Все эти чиппендейловские столы, плетеные диваны, стильные женщины.

– Миру моды всегда больше принадлежала Ли, а не я.

– Ты можешь покорить любой мир, – говорит отец. – Они предложили тебе работу?

– Да.

– И ты приняла предложение?

– Приняла.

Он разрезает ножом яйцо, желток вытекает на голландский соус.

Родители развелись, когда мы с Ли были еще маленькими, и отец приезжал за нами каждую субботу на роскошном черном «Меркури» с открытым верхом. Он сигналил без остановки, пока мать не прикрикнет на него и мы не выскочим на улицу. После этого мы ехали в Центральный парк и катались там в открытом экипаже, запряженном лошадьми. Папа покупал мороженое. Учтивый, безупречно одетый, обаятельный красавец. Его запросто могли спутать с Кларком Гейблом и попросить автограф. «Все дело в проборе в твоих волосах, папа, – шутила я. – Он такой же прямой, как ты сам». Папа хохотал.

Отец учил нас флиртовать. Обожал вечеринки, скачки, девушек. Поддерживал загар, проводя долгое время у окна своей квартиры. В спорте и в азартных играх он не достиг впечатляющих успехов. Но нас призывал не просто много трудиться, но быть лучшими. «И кстати, не забывайте: все мужчины – крысы», – повторял он.

– Джонни Хастед почти сделал мне предложение, – говорю я. Ложка, поднесенная ко рту, застывает в руке отца.

– Почти?

– Он закидывал удочку.

– Но ты не попалась на крючок.

– Нет.

– Ах ты моя девочка! – Он поднимает стакан «Кровавой Мэри» в мою честь и тут же осушает его. – Джонни ведь из Нью-Йорка?

– Да.

– Тогда почему бы и нет? Изобрази недоступность, а потом соглашайся. Я тебя благословляю, если ты будешь жить в Нью-Йорке. – Он улыбается мне, его темные глаза сияют. – Хочешь еще выпить?

– Нет.

– Ты заказала только один коктейль.

– У меня еще половина осталась.

– Нам есть что отпраздновать. – Он подзывает официанта. – Когда вы с Ли уезжаете в Европу?

– Через неделю.

– И как планируете добираться?

– Третьим классом лайнера «Куин Элизабет».

– Твой отчим не подкинет денег, чтобы вы могли взять первый?

– Мы обойдем ограничения и сами туда просочимся.

Он корчит гримасу. Я увожу разговор от такой неприятной темы, как деньги.

– Высадимся в Саутхемптоне и отправимся в «Савой». Я позволю Ли посвятить два-три дня танцевальным вечеринкам в Лондоне, а затем куплю маленькую машину, «Хиллман-Минкс», если найду. Прокатимся по Англии, а потом сядем на паром до Парижа.

– Моя девочка любит свою Францию.

– Вашу Францию, господин Бувье.

– Точно! – Он зачерпывает полную ложку каши.

– Мне хочется, чтобы Ли влюбилась в Париж, – говорю я. – Я поведу ее по моим любимым местам. Будем танцевать в «Элефан блан» на Монпарнасе, гулять по Люксембургскому саду, любоваться портретом обожаемой мною мадам Рекамье в Лувре.

– Не забудь про «Кентукки клаб», – замечает отец.

Там темно и накурено даже днем и всегда играет джаз.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Ли первый раз побывает в богемном ночном клубе.

Отец на минуту задумывается.

– Ты ведь действительно любишь Париж?

Как бы это объяснить? В университетскую пору я провела там целый год, и это были словно две параллельные жизни. В городе, разрушенном войной, кофе и сахар все еще выдавали по талонам. Квартира плохо отапливалась. Мы мылись раз в неделю. Я делала домашние задания, сидя в пальто и перчатках. В ту зиму я снимала жилье у некой графини, участвовавшей в Сопротивлении. Ее муж погиб в трудовом лагере. Из этого дома, расположенного в 16-м округе, я добиралась на занятия в Рид Холл. После лекций мы с друзьями сидели в маленьком кафе на Рю де л'Эколь. Мирные радости возвращались в город. Из открытых окон доносились звуки джаза. Велись жаркие споры о послевоенной политике и роли философии и искусства. Мы ходили на театральные постановки в подвальных залах, на выходные ездили на юг Франции в вагонах третьего класса. Во второй половине дня у меня бывали свободные часы, которые я проводила в саду Тюильри, делая копии работ импрессионистов – Дега, Моне и Мане, но неизменно потом уничтожала свои произведения. Долгими весенними вечерами при угасающем свете дня я бродила по городу, и в моей душе росло чувство, так часто посещавшее меня в незнакомых местах, – я одна, сама по себе, свободна, ничем не связана, здесь нет друзей и родственников и определенного круга с жесткими требованиями и запросами. Так я гуляла часами по аллеям и узким улочкам. Можно было повернуть куда угодно, войти в любую дверь и начать абсолютно новую жизнь.

– Да, я люблю Париж, – отвечаю я отцу.

– Но не надо любить его слишком сильно – настолько, чтобы не вернуться. А ты повезешь Ли в Испанию?

– В Памплону.

Он промокнул губы салфеткой.

– Бегать от быков?

– Потому что нет книги лучше, чем «И восходит солнце». И никто не проживает жизнь на полную катушку, кроме тебя, папочка, и тореадоров.

Он смеется. Просит счет, флиртует с официанткой, затем оставляет ей чаевые.

– Может, нам еще выпить?

– Не надо.

– Знаешь, Джекс, если ты будешь жить здесь, то с легкостью удержишь меня в нужных рамках. В котором часу у тебя поезд?

– Через два часа.

– Давай прогуляемся по парку.

– Было бы замечательно!

Он приглаживает рукой усы, смахнув что-то невидимое с одного их конца.

– Когда вы с сестрой уедете, не забывайте писать матери.

– Знаю, иначе она вообразит, что я мертва.

– Или что вышла замуж за итальянца.

Отец смеется собственной шутке. Он часто отпускает шутки в адрес моей матери. Он извиняется и отходит «в комнату для джентльменов». Я любуюсь его грациозной походкой, пока он пробирается между столиками: плечи расслаблены, движения свободные. Время от времени он останавливается, здоровается с кем-то и перекидывается парой слов. А я мысленно сочиняю стихотворение, тасую слова и рифмы. Мы с Ли любим эту игру с детства. Я задавала первую строчку, она добавляла свою, и так мы продолжали придумывать их по очереди. Иногда мы записывали свои буриме, и я дополняла их рисунками на полях.

Тем временем отец остановился и заговорил с некой парой. Его рука на мгновение касается плеча женщины, и он тут же убирает руку – краткий галантный жест. Он всегда любил театральные жесты и всегда со всеми заигрывал. Он проходит вдоль барной стойки, поворачивает направо и исчезает.

Ах, мы совсем не то, чем кажемся со стороны.

У нас есть лишь авто, а деньги странникам не так уж и нужны.

В тот год, когда я жила во Франции во время университетской стажировки, мой друг Поль де Гане брал меня с собой на вечеринки в дом Луизы де Вильморен, которая когда-то была помолвлена с Антуаном де Сент-Экзюпери. Стены ее гостиной были обиты шелком. Под каждым окном стояли банкетки, длинные столики эбенового дерева и малахитовые слоники. Здесь велись остроумные беседы на английском и французском. Бывали интересные гости: Рита Хейуорт, Орсон Уэллс, французский режиссер Жан Кокто.

Однажды Поль представил меня женщине по имени Памела Черчилль. Она увлекалась верховой ездой. Мы говорили о скачках в Олимпии и Бате, и тут она внезапно спросила:

– Кажется, Поль сказал, что вы живете недалеко от Вашингтона? Вы, вероятно, знаете семью Кеннеди.

– В некотором роде.

– Кик была моей лучшей подругой. Я уверена, что вы слышали о ее смерти в страшной авиакатастрофе. Они разбились в горах, в Севеннах. Какую жизнь она прожила! Все ее любили.

Я кивнула. На самом деле я об этом ничего не знала.

– У нее есть брат, – продолжала Памела. – Не самый старший, погибший на войне, а следующий по старшинству. Джек. Он стал конгрессменом. И как-то раз приехал в гости к Кик. Мы все забились в ее старый автомобиль и отправились в Ирландию, чтобы разыскать корни семейства Кеннеди. Однажды вечером, уже в Лондоне, Джек мне позвонил и сказал, что очень плохо себя чувствует и хотел бы обратиться к врачу. Я отвезла его к доктору лорда Бивербрука, лучшему из всех, известных мне. Джек болел много дней, вы не представляете, насколько плохо ему было. Я сидела у его кровати в больнице и видела, как он балансирует между жизнью и смертью. Врач сказал, что это что-то врожденное и что он проживет не более трех лет.

– Я не знакома с Джеком Кеннеди, – сказала я в тот вечер Памеле Черчилль. Это было правдой лишь отчасти. К тому времени мы уже пересеклись с ним в поезде. Однако я решила, что тот случай не в счет. Мне не хотелось обсуждать его. Уже тогда я заметила в этом человеке нечто, глубоко волновавшее меня, но слов для описания этих чувств я не находила.

Отец уже идет ко мне. Остановился по пути, чтобы поболтать с одной из официанток. «С самой симпатичной», – скажу я позже Ли. И мы вместе засмеемся и закатим глаза – типичный Блэк Джек!⁴ Но это напомнит нам обеим о непростом периоде нашего детства и о болезненных впечатлениях прошлого, которое не хочется ворошить.

Мы все не те, кем кажемся снаружи.

Он так неправ и все же так нам нужен…

Я встаю. Воздух кажется разреженным и странным, как будто полуденный жар разрушает привычный мир.

– Ты готова, моя самая прекрасная девочка?

– Да.

Он берет меня под руку, и мы выходим на залитую солнцем улицу. Пересекаем авеню и направляемся на север, к парку. В какой-то момент он замечает, что у него кончились сигареты, и я предлагаю ему свои.

– Они слишком легкие для меня, милая Джекс. Пойду и куплю пачку. Подожди меня здесь, я мигом.

Однако папы не будет довольно долго. Как всегда, его кто-то или что-то отвлечет. Потом он вернется как ни в чем не бывало, не заметив, что прошло много времени. Я вижу скамейку в тени и сажусь. Мимо проезжает велосипедист. Проходит женщина с маленькой собачкой на поводке – носик-пуговка, блестящие глазки. Легкий ветерок качает ветки, гонит сухие листья, оставшиеся еще с прошлой осени. Они будто играют в салки друг с другом. Мне с детства нравилось наблюдать тайную жизнь листвы. Она казалась независимой от произвола ветра. Я сижу одна на скамейке в теплый день, но в приятной тени, смотрю на то, как кружатся листья, и мне становится спокойно.

Однажды в Европе мы с друзьями пошли в студию художника, располагавшуюся во дворе дома на тихой улочке. Все сидели и курили, а художник тем временем нарисовал мой портрет. Это был грубый и быстрый набросок, много резких линий и острых углов. Мне очень понравилось.

Я не хочу работать в Vogue. Я ведь давно это поняла. Наверное, с того вечера у Бартлеттов, когда Джек Кеннеди произнес: «Восемь эссе для того, чтобы получить награду, которая вам не нужна?» Он сказал это с той самой своей улыбкой.

Не желаю работать в журнале среди этих умных, суровых, прекрасных женщин и мужчин, превращающих их в статичные глянцевые картинки. Не желаю предсказуемой судьбы вчерашней светской дебютантки с идеальным маникюром, которая проводит свободное время на благотворительных вечерах. Не хочу застрять в Мерривуде и даже на ферме Хаммерсмит – в этом раю так легко раствориться и пропасть без следа. Не хочу в старости пристраститься к бурбону и закусывать его фрикадельками из трески. Хочу быть художником, а не только моделью, чье лицо проступает среди беглых линий. Хочу быть творцом, писателем, ученым. Хочу читать книги, впитывать знания, восхищаться искусством. Хочу, чтобы в жизни было много приключений, чтобы никогда не было скучно.

И тогда я придумываю, как представлю это дело матери. «Мамочка, – скажу я ей. – В редакции Vogue совсем нет мальчиков. Там вообще нет ни одного подходящего жениха». Она придет в ужас. Пока мама ищет хорошую партию для Ли, я поживу в Вашингтоне и найду работу. Может, устроюсь в ЦРУ. А может, найду журналистскую вакансию, например в Washington Times-Herald. Это не Washington Post, конечно, но они всегда готовы взять толковую молодую женщину, умеющую учиться на ходу и много трудиться за небольшую зарплату. Это хороший старт.

Могу перебраться в принадлежавшую раньше моему сводному брату Гору спальню, откуда открывается вид на реку. Буду ездить верхом, читать и писать. Могу продолжать считаться девушкой Джонни Хастеда – он живет так далеко, что это не принципиально. Буду ходить на танцы и на вечеринки, когда захочется. А когда не захочется, отговорюсь срочной работой. И начну планировать дальнейшую жизнь. Тихо, никому ничего не говоря. Со стороны всем будет казаться, будто ничего не изменилось.

Листья все кружатся. Они падают на мои туфли. Обрывки листьев и тротуарная пыль, как рыжее кружево, обнимают мои щиколотки.

Не хочу быть дорожной пылью, сухим листом, девочкой на побегушках. Хочу быть ветром, который поднимает эту пыль ввысь.

ФЕВРАЛЬ 1952 ГОДА

Легкий проблеск узнавания появляется на его лице, когда он меня видит.

– Опять вы, – говорит он.

– И вы.

– Наверное, это судьба.

– В этом городе случайностей почти не бывает.

Он держит стакан. Свободной рукой откидывает прядь со лба. Я слышала, что он проводит выходные в Палм-Бич. В пятницу в два часа дня пропускает заседание Конгресса и летит на юг, чтобы поиграть в гольф, посетить вечеринки и скоротать время так, как любят такие типы, как Джек Кеннеди.

Мы встретились в квартире Джона Уайта в полуподвальном помещении на Д амбартон-авеню. Окна под потолком вровень с тротуаром, видны отсветы фонарей на темной от дождя мостовой. Стеллажи с книгами во всю стену. В комнате висит сигаретный дым, в бокалах поблескивают кубики льда.

На миг он кажется выбитым из колеи.

– Вы ведь были в Европе? – спрашивает он.

– Да, была с сестрой. А теперь вернулась.

– И собирались куда-то переехать – кажется, в Нью-Йорк?

– Не поехала.

– Понятно. Вы не получили работу?

– Получила.

– Но не приняли предложение?

– Не знаете, кто еще будет? – спрашиваю я.

– Билл Уолтон.

– Я слышала, что он больше не пишет для The New Republic.

– Не пишет с тех пор, как сделался художником.

– А вы рисуете, конгрессмен?

Он кивает, кидает смущенный взгляд на меня.

– Да, когда нет сил ни на что другое или когда мне скучно.

– Да что вы? Неужели такое бывает?

– Что бывает?

– Что вы скучаете.

– Сейчас – точно нет, – отвечает Джек с улыбкой.

Я слежу за своими руками: они сложены одна на другой и покоятся на сумочке. Палец с кольцом спрятан – прикрыт сверху ладонью.

– Откуда вы знаете Джона Уайта?

– Я теперь работаю в Times-Herald.

– Я слышал. Вы одна из сотрудниц Фрэнка Уолдропа. Вам там нравится?

– Профессия репортера, кажется, позволяет каждому открыть для себя целый мир.

– Вы ведете колонку?

– Вы ее читали?

– Конечно. – По его интонации я понимаю, что это не совсем правда.

– Глянули по диагонали пару раз?

Он смеется.

– Уайт был звездой, самым известным корреспондентом, когда моя сестра работала у Уолдропа.

– Кэтлин.

– Кик. – Он отводит глаза, произнося ее имя. На лице мелькает печаль. А потом исчезает. – Вы, наверное, неплохо пишете, раз Уолдроп сделал вас колумнисткой.

– Когда я пришла в первый раз, он сидел за массивным столом. Посмотрел на меня поверх очков. Показалось, что сейчас он уволит меня, не дожидаясь начала моей работы.

– Готов поспорить, что, нанимая вас, он сказал: «Только не надо ко мне заявляться через неделю и сообщать, что вы помолвлены». Так он сказал Кик.

– На самом деле он ничего такого не говорил. Заметил только: «Запомните, мисс Бувье, ваша работа состоит в том, чтобы все время повторять "Большое спасибо!" и составлять безупречно вежливое письмо, когда я попрошу послать подальше какого-нибудь ублюдка».

– Да, он такой, наш добрый Уолдроп. А что, Джон Уайт все еще ошивается в газете?

– Каждый раз на пути в Госдепартамент он заходит и садится на край моего стола. Из-под коротких рукавов рубашки видны все эти дикие татуировки.

– Не дает вам печатать?

Я улыбаюсь:

– Раз в неделю мы ходим на обед в «Хот шопп», чтобы посплетничать. Обожаю истории, которые он рассказывает. Но о вас, конгрессмен, он не сообщил ничего. Во всяком случае, я ничего не запомнила.

Я делаю паузу, и он говорит:

– Я и не ждал, что вас заинтересуют какие-то истории обо мне.

Надо заметить, что именно Джон Уайт рассказал мне, как Джек Кеннеди описал однажды разбитый во время войны джип: «Эта хреновина на хрен охренела!»

– Он что, такой сквернослов? – спросила я.

Уайт пожал плечами:

– На войне никто не стеснялся в выражениях.

Джон Уайт также поведал мне о Джеке и датской журналистке, блондинке, бывшей «Мисс Дания», носившей прозвище Инга Бинга. Инга Арвад снимала квартиру вместе с Кик. Это была сплоченная компания – Кик, Джон Уайт, Джек и Инга. В то время Джек работал на разведку военно-морского флота. Инга влюбилась в него по уши, но она была замужем. Эта женщина когда-то была знакома с Геббельсом и Герингом, и однажды сам Гитлер пригласил ее к себе в закрытую ложу на Олимпийских играх.

– Боже мой, как же это все закончилось? – поинтересовалась я. Согласно рассказу Уайта, фото Инги с Гитлером всплыло в ФБР. Тут вмешался Джо Кеннеди и перевел Джека на тихую административную должность в Южную Каролину. Белокурая красотка была безутешна. Она развелась, отправилась в Голливуд и там вышла замуж за ковбоя-миллионера.

А сейчас Джек Кеннеди стоит рядом со мной и говорит:

– Думаю, нам надо сохранять интригу.

– Какую?

– Будто мы встретились впервые, хотя уже встречались не раз.

Он хочет сохранить ощущение новизны.

Джон Уайт сидит сбоку от меня. Он забирает у меня стакан с водой и протягивает бокал вина.

– Уверен, это не лучшее, что вы пробовали, Джеки, но это лучшее, что у меня есть. – Он смотрит на Джека. – Не знаю, на что ты рассчитывал, приятель, но ты упустил свой шанс. Она попала в ловушку бриллиантового кольца. Это парень из Йеля, да, Джеки? Работает на Уолл-стрит?

– Джонни Хастед.

– Вот на кого меня променяли, – вздыхает Уайт.

– Что ж, поздравляю, – говорит Кеннеди. – И как долго вы еще будете работать в газете?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Разве вы не собираетесь уйти, раз уж помолвлены?

– Зачем мне уходить?

– Большинство девушек так делают.

– Мне нравится журналистика. А собираться выйти замуж не значит забросить всю остальную жизнь. Вы же тоже когда-то были журналистом, да, конгрессмен?

– Да, и это казалось занятным. Но у меня не было того влияния, которого я хотел достичь. В политике я могу добиваться своих целей.

– Вы любите историю, верно?

– Да.

– Сегодняшние новости завтра станут историей. Разве это не доказывает, как действенно слово?

– Посмотри, как хорошо я ее научил, – замечает Уайт.

Эти двое раздражают своей самонадеянностью. Но Кеннеди смотрит на меня в упор с вызовом, в глазах его прыгают электрические искорки. Я тоже смотрю ему прямо в глаза. Теперь не надо осторожничать. Я могу делать что захочу. И говорить что захочу. Быть резкой. Я выхожу замуж за другого. Странно, но такова была первая мысль, которая пришла мне в голову, когда Джонни Хастед преподнес мне кольцо своей матери в ресторане отеля «Карлайл». Все случилось неожиданно, и я точно знала, что не желаю этого, но вдруг поняла, что, если вопрос с замужеством будет улажен и у меня появится вполне достойный жених, я наконец выберусь из ловушки и стану свободной.

Однажды во время вечеринки в Ньюпорте я флиртовала с каким-то парнем. Он был беспощадно красив и знал это. Я сидела рядом с ним на длинном диване между двух кадок с папоротниками. Он помог мне прикурить сигарету. Я слушала его чванливые речи, охала и ахала, а когда он наконец заткнулся, встала, чтобы потушить сигарету, и как бы невзначай провела по его руке тлеющим кончиком. Парень подпрыгнул, пролил напиток на свою белую рубашку. А я сделала вид, что все это ужасная, досадная случайность.

Какая-то часть меня желает рассказать эту историю Джеку Кеннеди и посмотреть, как он отреагирует, что скажет, какую гримасу состроит. Или изобразит эту свою улыбочку. Она мне нравится. Нравится больше, чем хотелось бы.

– А что вы делаете, когда не придумываете для своей колонки вопросы про Чосера и Мэрилин Монро? – спрашивает он.

– Рисую картинки к моим вопросам.

– Карикатуры? Комиксы?

– Да, иногда.

– И что у вас заготовлено на следующую неделю? Что-то вроде: «Полагаете ли вы, что жена должна сделать так, чтобы муж думал, будто он умнее ее?»

– Ни в коем случае.

«Не улыбайтесь так, глядя на меня» – вот что мне хочется сказать.

– Не хотите ли присесть? – предлагает он.

Кожаные диваны, пятна от стаканов, прожженные сигаретами дырки, одна из них, довольно большая, на подлокотнике, заклеена тканевой заплатой. Холостяцкая обстановка. Я ставлю свой бокал на низкий кофейный столик, пододвигаю пепельницу и кладу на ее край сигарету.

– Я действительно люблю историю, – говорит Кеннеди. – И всегда любил. В основном британскую.

– Не американскую?

– Мне нравится читать о Гражданской войне. – Он снова улыбается. – И изучать «Федералиста».

Я смеюсь:

– О, это прекрасно! А почему?

– В нем отстаивалась Конституция, когда страна стояла на пороге катастрофы.

– Правда, сейчас, если оглянуться назад, кажется, что история не могла сложиться по-другому.

Он внимательно смотрит на меня.

– Да, это так. А чем вы еще увлекаетесь?

– Верховой ездой.

– Лошади? У меня аллергия на них.

– Серьезно?

– А если бы ее не было, вы бы меня пригласили покататься? Вам нравится океан?

– Очень люблю океан. И люблю танцевать.

– А у меня спина болит.

– А вы пригласили бы меня потанцевать, если бы не спина?

Он улыбается:

– Старые футбольные травмы безжалостны.

– Думаю, война тоже добавила. Я слышала драматичную историю, как японский эсминец протаранил ваш корабль. Но вы спасли своих людей, хотя и пережили кораблекрушение. Об этом писали потом в The New Yorker.

– Джон Херси был весьма великодушен. – Джек немного смущен. Интересно почему. – Так когда знаменательное событие?

– Какое событие?

– Ваша свадьба.

– Вроде планировали в июне.

– Совсем скоро!

Я бросаю на него взгляд. В голосе Джека задорные нотки.

Когда Джонни Хастед сделал предложение, я почти было отказала. Объяснила, что не собираюсь бросать работу. Что люблю ее. Я беру интервью, общаюсь со случайными людьми на улице. Подхожу к незнакомцам и спрашиваю, можно ли их сфотографировать. Задаю вопросы, связанные с тем, что звучит в новостях. Выясняю, что они думают о политике, искусстве, семье и воспитании детей. Фрагменты этих опросов я вплетаю в текст своей колонки, которая называется «Вопросы девушки с камерой». Это живое и интересное занятие, и я не желаю с ним расставаться.

Джек Кеннеди смотрит на меня, будто ждет, что я скажу еще что-то. Ожидание висит в воздухе. Этот взгляд меня озадачивает. Не хочу говорить о своей помолвке, о Джонни, о том вечере, когда он сделал предложение в «Карлайле», подарив мне то самое огромное кольцо. Конечно, он уверил, что я могу продолжать работу, во всяком случае, пока у нас не появятся дети. Не желаю говорить о том вечере, когда на Мэдисон-авеню шел снег, ветер гонял крупные снежинки, а Джонни крепко держал меня под руку, будто направлял мое движение, настраивая на определенную намеченную им колею, устанавливая на положенное мне место. Джонни – хороший человек, принадлежит нужным партиям, прекрасно танцует. Хочет сделать меня счастливой. Каждый раз напоминаю себе, что делаю правильный выбор, непростой выбор, который означает одновременно и стабильность, и свободу. «Он добрый и надежный и хороший, как Хьюди для мамы, – говорила я Ли. – Джонни к тому же намного симпатичнее, чем Хьюди». Можно было бы посмеяться над этим вместе с Джеком Кеннеди. Мне кажется, он будет смеяться, и мне хочется заставить его смеяться, но сейчас лицо его стало серьезным, как будто он собирается спросить о чем-то важном. Молчание затягивается, в нем есть недосказанность.

Входят Джон Уайт, Билл Уолтон и сестра Джона Пэтси. Мое лицо заливается краской, как будто нас застали за чем-то предосудительным, хотя, конечно, ничего не было. Но я отстраняюсь от Кеннеди и отодвигаюсь на другой конец дивана. Билл Уолтон усаживается между нами.

– Как ты, старина Билли? – спрашивает Кеннеди. Они друзья. Мне нравится Уолтон, очень нравится. Я познакомилась с ним как-то за ужином: мы выяснили, что у нас есть общий знакомый, Гор Видал – пасынок Хьюди в его предыдущем браке. «Мы часто шутим о том, как много в нашей семье приемных детей и приемных родителей», – как-то сказала я Уолтону. Билл родом со Среднего Запада, он журналист и художник. Поразительно умный, добрый, с широким открытым лицом, он вызывает доверие, хотя я мало его знаю. Несколько недель назад, на другой вечеринке, мы договорились, что как-нибудь пройдемся с ним по барам в Провинстауне.

– Скажи, Билл, – продолжает Джек, – правда ли, что у Хемингуэя выходит новая книга?

Гор рассказывал мне истории про Билла Уолтона и Хемингуэя, как они познакомились во время войны через фотографа Роберта Капу. Билл работал военным корреспондентом Time и прыгал с парашютом, готовясь к высадке в Нормандии. Хемингуэй последовал его примеру. Оба участвовали в битве в Хюртгенском лесу в 1944 году. Хемингуэй спас жизнь Уолтону, вытолкнув его из грузовика, в котором оба ехали, за несколько мгновений до того, как машину атаковали с воздуха. После освобождения Франции они вместе выпивали за победу в баре «Ритц» в Париже. Уолтон наблюдал за крушением брака Хемингуэя вплоть до той самой ночи, когда знаменитый писатель явился в гостиничный номер к супруге голый, пьяный, с ведром на голове и колотил в дверь шваброй. Жизнь этих людей казалась такой масштабной, эпичной, написанной крупными мазками и яркими красками на огромном холсте. Мой отец отчасти тоже жил столь же широко и безрассудно.

Разговор перешел на конфликт в Индокитае. Я упустила нить беседы и просто наблюдаю за Джеком Кеннеди. Он в основном слушает. У него забавная манера задавать вопросы, но почти никогда не высказывать своего мнения. Его беспокойные пальцы тронут то воротник, то карманы, то волосы – это почти как нервный тик. Тема меняется, и теперь говорят о чем-то попроще. Билл Уолтон шутит, что на время Великого поста оставит работу в The New Republic и будет изучать абстрактный экспрессионизм, так как это самый подходящий язык для общения с послевоенным миром.

«От него исходит какая-то особенная беспечность, отстраненное сияние» – так я опишу Джека Кеннеди впоследствии в разговоре с Ли.

Он задает вопросы, из всех выуживает истории и мнения, пока воздух не сгустится и не разогреется, а сам сидит, вытянув ноги с некоторой детской неуклюжестью, которая кажется наигранной, но, возможно, таковой и не является.

Он одинок, как одинока я.

Эта мысль меня пугает.

– Что вы планируете делать в Сенате? – спрашивает Джека сестра Джона Уайта.

– Для начала надо туда избраться.

– Он победит, – говорит Уайт. – Люди хотят огня, новых идей, в которые можно верить.

– Говорят, мир погибнет в огне, – отвечает Кеннеди. Вокруг вежливо смеются.

– Одни говорят: мир погубит огонь, другие считают, что лед, – произношу я. Это из Роберта Фроста.

Он смотрит на меня и снова улыбается.

– Хорошее стихотворение. Правда, Джеки?

Перед тем как произнести мое имя, он делает небольшую паузу. По моему телу пробегает дрожь, и воздух в комнате становится еще плотнее.

Позже в тот же вечер, когда я ищу в сумке спички, ко мне подходит Джон Уайт с зажигалкой.

– Вы необыкновенная, – говорит он, защелкивая крышку зажигалки. – Но эту игру с Джеком Кеннеди не в силах выиграть даже вы.

– Я не участвую ни в каких играх.

– Ах, Джеки, хорошо бы, если так.

Я выдыхаю и бросаю взгляд на диван, где все еще сидят Пэтси и Билл Уолтон и беседуют с Джеком. Он кивает, слушает, но не отводит глаз от меня. Когда видит, что и я смотрю на него, улыбается – такой же взгляд у него был, когда я только вошла в этот дом, как будто мы заговорщики и тайно затеваем что-то замечательное.

Около полуночи я снова качу по Чейн-бридж, возвращаясь к матери. Медленно въезжаю по ведущей к дому дорожке. Гравий скрипит под колесами, особняк выплывает из-за деревьев. Я прохожу в кухню, делаю себе яичницу-болтунью, съедаю ее, стоя у разделочного столика, и заливаю сковородку водой, чтобы она отмокла. Усталости я не ощущаю, но поднимаюсь на второй этаж в свою спальню. На лестничном пролете я почти спотыкаюсь о сноп лунного света. Он заливает безмолвную землю, поля и холмы, бледные лучи проникают через окно, скользят по потолку и переходят на пол, как будто ночь разобрала все сущее на части, расчленила и разбросала по углам.

•••

– Мне очень хочется поболтать, – говорю я, когда Джон Уайт появляется у моего рабочего стола в редакции. – Но давайте в другой раз. Я опаздываю.

– Да ладно, – возражает он. – Давайте посмотрим, какие вопросы вы сегодня предложите людям на улице.

– Блокнот уже в сумке, – пытаюсь протестовать я. Но он берет со стола черновик и читает вслух первые несколько строк:

– Считаете ли вы себя нормальным? Когда вы впервые поняли, что женщины – не слабый пол? Жена – это роскошь или необходимость?

Затем он продолжает про себя, а ближе к концу улыбается.

– Влияет ли внешность кандидата на ваши предпочтения на выборах? – читает он медленно. – И последнее, но не менее значимое: Ирландский писатель Шон O'Фаолейн утверждает, что ирландцы не искусны в любви. Вы согласны с этим утверждением?

Он кладет листок на стол.

– Я заметил перемены, – констатирует Джон.

Я молча смотрю на него.

Уайт качает головой:

– Ему не нравится быть одному, Джеки. Он окружает себя друзьями и родственниками. Hо при этом не может находиться рядом с одним и тем же человеком более нескольких часов. На женщин он смотрит как охотник на добычу, однако иногда уважает девушек определенного типа. В этом и его сила, и его слабость. Он придет ко мне снова в следующий четверг.

– Мне надо идти, я должна быть у Капитолия в одиннадцать.

– Вы свободны в четверг?

– Нет.

– Его недооценивают, но это не должно сбить вас с толку. Я вам как-то говорил: если он чего-то хочет, то будет отчаянно добиваться своего.

Я указываю на среднюю пуговицу его твидового пиджака.

– Она болтается на одной нитке, Джон. Оторвите ее, а то потеряете.

Бросаю карандаши в ящик стола, закрываю его, потом снова открываю и достаю два.

– Он вам нравится, – говорит Уайт.

– Я помолвлена, Джон.

– Хорошая партия, но слишком скучная для такой девушки, как вы.

– Нехорошо так говорить.

– Вам нравится Джек Кеннеди.

– Я ценю его пытливый, вечно ищущий ум.

– Похожий на ваш.

– Мы совсем не похожи, Джон. Если бы мне надо было изобразить такой тип мужчины, я бы нарисовала маленькое тело и огромную голову. Мне пора идти.

– Так что насчет четверга?

– Я очень занята в четверг.

– Джеки Бувье, вы лжете.

– Honi soit qui mal y pense, – отвечаю я.

– Что это значит?

– Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает.

Я чуть не ухожу без фотоаппарата. Улыбаюсь Джону Уайту, возвращаюсь к столу и укладываю камеру в сумку.

Выходя из здания, слышу вслед свист и улюлюканье. Это два парня с четвертого этажа: один рыжий, а у второго мальчишеское безусое лицо. Поднимаясь по лестнице, они перегибаются через перила и наблюдают за мной.

Я не иду к Джону Уайту в четверг. Джонни Хастед приезжает из Нью-Йорка ненадолго – короткая командировка в Вашингтон. Мы ужинаем вместе, а на следующее утро я везу его в аэропорт. Льет ливень. Дворники смахивают все краски мира то вправо, то влево. По дороге я говорю, что надо бы перенести свадьбу. Он спрашивает, что я имею в виду под «перенести». Мы доезжаем. Не заглушив мотора, я выхожу из машины попрощаться с ним. Он поднимает воротник плаща, чтобы защититься от дождя, надевает шляпу.

– Мне жаль, Джонни, – говорю я, сняв кольцо его матери и положив ему в карман. – Мне очень, очень жаль.

– Он был недостаточно хорош для тебя, – заявляет мама, когда я рассказываю ей об этом.

– Или недостаточно богат для тебя?

– Просто ему многого недоставало. – Она глядит на меня поверх кромки чайной чашки – замысловатый изгиб фарфорового ободка закрывает часть ее лица. – Надеюсь, все это не из-за того парня, не пропускающего ни одной юбки, не правда ли?

У нас хранится один снимок – кто-то сфотографировал моих родителей, когда они еще были женаты. Блэк Джек прислонился к забору. В легком летнем костюме он чертовски хорош. Он держит за руку женщину, сидящую прямо за ним на заборе, а мама сидит рядом и с каменным лицом смотрит куда-то в сторону. Она одета строго, в костюм для верховой езды. Она делает вид, что ничего не знает, хотя на самом деле знает все.

– В мире больших денег и власти, Джеки, сексом занимаются примерно так же, как играют в теннис, – сказал однажды мой сводный брат Гор.

Мы обсуждали, как публично наши родные и приемные родители совершали некрасивые поступки. В какой-то момент я осознала, что Гор пытается продемонстрировать мне остроумные способы осмыслить эту боль и справиться с ней.

– Может, ты и прав, – ответила я. – Но мне кажется, всем будет лучше, если не каждый пас этого матча будет детально описан на страницах The New York Times.

ВЕСНА 1952 ГОДА

И вот снова май. И снова званый ужин в доме у Бартлеттов. Цветущие пионы, разговоры, смех. Еще один теплый весенний вечер вливается в дом через распахнутые на террасу двери.

Но в этот раз почему-то все по-другому. Я четко ощущаю это. Фрагменты калейдоскопа сложились иначе, под другим углом. И картинка изменилась.

Мы все сидим за обеденным столом. Чарли Бартлетт спрашивает Джека, что он думает о вовлеченности американцев в ситуацию в Индокитае. Я ощущаю прилив тепла, слушая, как Джек в своей свободной и располагающей манере рассуждает об этом сложном конфликте: французы лучше всех понимают суть местной политики, так как долгое время доминировали в этом регионе. Он полагает, что Соединенные Штаты могли бы многое почерпнуть, изучив трудности, с которыми там столкнулась Франция. Я слушаю его. Мне не надо изображать интерес, он действительно захватывающе рассказывает, находит неожиданные ракурсы. Его слушают все, но это не просто внимание, вся комната будто преобразилась, и стол, и свечи на столе, и гости с неразличимыми в сумерках лицами, и корзинки с хлебом, и суповые тарелки – все пронизано особенной магией. Свет скользит по ободкам винных бокалов.

Джек бросает беглый взгляд в мою сторону, и я знаю, что это тайное послание, предназначенное только мне.

Ты – часть вечности, думаю я. Он тянется за спаржей и приглашает меня на свидание на следующей неделе, на танцы в Голубой зал в отеле «Шорхэм».

Желание поглощает время. Минуты пролетают незаметно. Кажется, что прошло лишь мгновение, но вот ужин уже завершен, стулья придвигают к столу, гости обмениваются рукопожатиями и традиционными прощальными фразами:

– Какой чудесный вечер.

– Да, давайте вскоре соберемся еще раз.

– Где вы будете летом?

– Ах, как замечательно.

– Спасибо, что пришли.

– Спасибо, что пригласили.

Где-то в глубине дома играет пластинка Томми Дорси. Марта Бартлетт берет меня под руку и уводит в сторону, в то время как все болтают, смеются и двигаются к выходу. Я вспоминаю, что Джон Уайт сказал про Джека Кеннеди: «Эту партию даже вы не сможете выиграть». Это огорчает, и вид у меня, вероятно, чуть недовольный. Закусив губу, пытаюсь избавиться от этого выражения и замечаю, что Джек стоит немного поодаль и смотрит на меня. Между нами три или четыре человека, двое беседуют с ним и друг с другом, но его взгляд прикован ко мне. Он озадачен – я уже видела его таким, когда он сталкивался со сложной проблемой и немедленно принимался решать ее. Довольно быстро все меняется: растерянность исчезает, он улыбается – застенчивой, смущенной улыбкой. От его лица исходит свет, в лучах которого тонет вся комната. Исчезают все звуки, я не слышу музыки, голосов, смеха. Никого вокруг не существует. Есть только он, точнее, он и я, и все пространство принадлежит только нам. Его улыбка – сигнал, сообщающий об одиночестве. Он надеется, что я пойму этот знак. И я его понимаю и принимаю.

•••

Большую часть той весны он, кажется, проводит в Массачусетсе, занятый избирательной кампанией в Сенат. Иногда Джек неожиданно звонит, чтобы сообщить мне, что приедет. Я слышу звон монеток и догадываюсь, что он в кабине телефона-автомата. Он приглашает меня на вечеринки или в кино. Сегодня мы идем на вестерн с Джоном Уэйном⁵ (по выбору Джека), а завтра – на что-то более художественное (мой выбор). Кеннеди через десять минут становится скучно. Он встает и ходит взад-вперед, объясняя, что хочет размять ноги.

В конце мая я приглашаю его на танцы, причем предупреждаю в последний момент и удивляюсь, что он соглашается. В июне мы идем на новый фильм с Гэри Купером «Ровно в полдень». К нам присоединяются брат Джека Бобби и его жена Этель. Бобби познакомился с ней на канадском горнолыжном курорте Мон-Трамблан. Этель впоследствии защитила университетскую дипломную работу по книге Джека «Почему Англия спала»⁶ и таким образом прочно вошла в семью.

После кино Джек приглашает меня на обед в «Мартинс». Достает из кармана книгу. Мемуары Джона Бакена.

– Я принес ее для тебя.

Закладка, точнее, просто обрывок бумаги лежит в том месте, где рассказывается о молодом солдате, погибшем в битве на Сомме. «Он мог злой шуткой ранить чьи-то искренние чувства и не питал ни капли уважения к святыням глупцов». Перелистываю несколько страниц. Подчеркнуто: «Он не любил эмоций не из-за легкомыслия, а, напротив, потому что умел чувствовать глубоко».

– Это твой экземпляр.

– Можешь оставить его себе, если хочешь. – И снова та самая полуулыбка.

– Спасибо.

– Когда мне было тринадцать, я заболел и провел в больнице месяц. Чтение помогло мне не сойти с ума. Я читал эту книгу и некоторые другие. Отец навещал меня каждый день.

– А мать?

Он качает головой.

– Она все время проводила в одном из модных домов Парижа или стояла на коленях в церкви. – В его голосе горечь. Я вижу: ему стыдно, что он позволил мне заметить такое проявление чувств. Трогает манжет, подворачивает его. Мне хочется чем-то его утешить, смягчить тревогу.

– Я впервые отправилась в Англию после войны, – начинаю я. – Некоторым из нас удалось получить приглашение на вечер в саду Букингемского дворца. Я уговорила других девчонок пойти туда, и мы дважды отстояли большую очередь, просто чтобы два раза пожать руку Черчиллю.

Он смеется.

– Черчилль всегда меня поражал, – продолжаю я, ковыряя вилкой картошку фри. – Темный ангел, лишившийся власти, переживший столько неудач и снова получивший высший пост. Замечательная история.

Джек рассказывает, что он был в Лондоне в сентябре 1939 года, когда его отец служил послом США в Великобритании. Немцы бомбили польские аэродромы и военные корабли в Балтийском море. Джек был на галерее в Парламенте, когда Черчилль объявил о вступлении Британии в войну.

– Отец был категорически не согласен с Черчиллем, – говорит Джек. – Он считал, что Америка не должна вмешиваться, что ей стоит наблюдать за происходящим из-за океана. Но я помню, как премьер-министр объяснил в тот день, что война может быть благородным делом, способом отстоять свободу.

– А потом ты вернулся домой, написал книгу, а еще через несколько лет стал героем войны, которую твой отец не одобрял.

Он улыбается:

– Надо было продолжать заниматься писательским ремеслом.

Снова улыбка. Мне иногда кажется, что, когда он рассказывает о таких мелочах, через маленькие трещинки приоткрывается его внутренний мир. Он старается всегда держаться легко и непринужденно, но за его юмором кроется печаль. Мне хотелось бы лучше узнать глубокую, уязвимую сторону его натуры. Проникнуть за глянцевый фасад и понять, что там внутри.

Покидая «Мартинс», он произносит:

– Так что насчет четвертого июля? Почему бы тебе не поехать в Хайаннис-Порт?

– Заехать по пути в Ньюпорт?

– Приезжай на выходные. Мама почитает «Скачку Пола Ревира»⁷.

– Обещаешь?

Мы проходим мимо торгового центра «Вулвортс», и он берет меня за руку и тянет внутрь:

– Пойдем-ка!

– Что ты делаешь?

– Хочу купить тебе какое-нибудь украшение.

– Да нет, не стоит.

– Серьги? Браслет? Что любят такие девушки, как ты?

– Что угодно, только не кольцо.

Он хмурится, а я смеюсь.

– Ты сам спросил.

Он проходит мимо витрин с драгоценностями, мимо тощих манекенов с женской одеждой прямо к кабинке фотоавтомата в дальнем углу коридора. Шарит в кармане.

– Дай-ка угадаю, – смеюсь я. – У тебя нет мелочи?

Но он вытаскивает несколько монет – по пять и десять центов, два четвертачка.

– Это моя сдача из «Мартинс», – замечаю я.

Джек отправляет монеты в щель автомата, берет меня за талию, затаскивает в будку и задергивает занавеску. Стул очень узкий, так что я почти уселась Джеку на колени. Совершенно очевидно: ему нравится, что я так близко, а у меня немного кружится голова от такой близости. Этот человек любит подталкивать к краю.

Сверкает вспышка, начинается обратный отсчет, мигает и загорается красный огонек, а потом его сменяет зеленый.

– Замри, Джеки. Улыбайся.

Его рука на моем бедре. Я всем телом тянусь к нему. Мне хочется, чтобы он прикасался ко мне, чтобы его лицо оказалось рядом с моим. Я чувствую запах его кожи и волос.

Мы оба уставились на зеленую лампочку, точнее, в маленький объектив под ней. Джек сильнее прижимает меня к себе, пока щелкает затвор. Аппарат издает смешное жужжание, а потом затихает. Джек вскакивает и быстро хватает выплывающую ленту со снимками, не давая мне дотянуться до нее.

– Дай посмотреть, – протестую я.

Он поднимает фотографии повыше, чтобы я не могла их достать.

– Жаль, что у тебя закрыты глаза.

– Что, на всех снимках?

– Да. Впрочем, нет, подожди. Ты открыла их только на последнем кадре, но он не очень хорошо получился, тебе не понравится.

– Джек, дай мне посмотреть.

Он улыбается, как бы давая понять: «Хочешь посмотреть? Тогда попробуй отбери». И спешит по длинному коридору к выходу. Он идет быстро, шаг у него широкий. Мне приходится бежать, чтобы догнать его. Когда мы выходим на улицу, он показывает мне снимки.

– У меня глаза вовсе не закрыты. Получилось хорошо, очень даже хорошо. Дай посмотрю повнимательнее.

Он сует фотографии в карман.

– Ты уже все видела.

– Дай мне одну на память.

– Нет, они мои.

– Но это же была моя сдача, оставшаяся после обеда!

Мы гуляем дальше. Наэлектризованность между нами растет. Я это чувствую, мы оба это чувствуем. Он берет меня за руку, его пальцы нежно переплетаются с моими. Указательный палец слегка поглаживает мою ладонь. Намеренно, очень чувственно. Мне приятно касаться его бедром, плечом, локтем, когда мы идем рядом.

Мы добираемся до угла, где нам предстоит разойтись – ему направо, а мне налево.

– Я позвоню, – говорит он.

Предполагается, что он развернется и уйдет. Он так делал обычно. Но не на этот раз.

– Итак, четвертое. Да, Джеки? – Он смотрит на меня сверху вниз. Какое лицо, какие глаза! Он касается моей щеки легким и быстрым движением руки. В этом ласковом жесте есть что-то новое, от чего меня бросает в жар.

ИЮЛЬ 1952 ГОДА

Я не вписываюсь. Ощущаю это в тот самый момент, когда дверь машины захлопывается за мной. Чувствую – слишком хорошо! – как неуместны мои высветленные пряди, летнее платье, сандалии с высокими завязками на щиколотках. На лужайке играют в футбол несколько загорелых молодых людей в ярко-белых теннисных костюмах. Эти божества прерывают игру, чтобы посмотреть на меня. Мои пальцы судорожно сжимают ручку небольшой дорожной сумки. Чуть дальше виднеется дом с белоснежным фасадом, окруженный ровно подстриженной живой изгородью, теннисный корт, круговая подъездная дорожка и крыльцо с террасой, идущей вокруг дома. Вдалеке заметна умиротворяющая синева моря.

Джек идет мне навстречу неторопливой расслабленной походкой. Остальные стоят и смотрят. Братья Бобби и Тедди, сестры: гладкие, будто глянцевые лица, длинные ноги. Одна стоит, положив руку на бедро. Я с ней один раз уже виделась. Это Джин.

– Привет, Джеки, а вот и ты, – говорит она.

Моя улыбка кажется искусственной.

Затем подходит его мать, Роза, велит ему отнести мою сумку на второй этаж, в комнату для шитья. Она проводит меня к дверям, через большой зал, через остекленную веранду и гостиную с банкетками под окнами, с каминами и фотографиями в рамках. Вся обивка из дорогого английского ситца.

– Вначале дом был небольшим, – рассказывает Роза хрипловатым голосом, – но мы его расширяли по мере того, как появлялись дети, делали окна больше и так далее.

Джек вернулся со второго этажа и идет за нами, маясь и не зная, куда себя деть, пока мать не говорит ему, чтобы он шел на улицу играть с остальными. Очевидно, именно этого он и хотел.

– Без меня им не хватает одного игрока, – поясняет он.

Мать смеется.

– Пойдем со мной, Джеки, – приглашает Джек.

– Иди, я скоро выйду.

Когда я снова появляюсь на улице, ко мне подходит Бобби. У меня все сжимается внутри от осознания: они ждут, что я буду участвовать в игре. В футбол! Ну что ж, я пробую. Бегу туда, куда мне говорят. Дважды упускаю мяч. Все вокруг суетятся, игроки обеих команд меняют позиции – меня будто захлестывает морскими волнами. Наконец я удаляюсь, сославшись на боль в лодыжке. Один только Бобби искренне огорчен этим фактом.

– Я вернусь после небольшой передышки, – оправдываюсь я.

Усевшись на ступеньку крыльца, закуриваю и смотрю, как они носятся по лужайке, натыкаются друг на друга, сливаются в единую белую массу – мелькают кроссовки и колени в пятнах травы, слышны возгласы.

«Я устала даже от того, что просто глядела на них», – расскажу я потом Ли. Слегка откинувшись назад, я чувствую поясницей ребро ступеньки и, найдя эту небольшую опору, немного успокаиваюсь. Чем громче они кричат, чем отчаяннее резвятся и соперничают друг с другом, тем более глубокий покой опускается на меня.

– Джеки, возвращайся к нам, – зовет Бобби. Тедди выхватывает у него мяч, а Бобби толкает брата в грудь. За моей спиной отворяется стеклянная дверь. Я оглядываюсь.

– Нет-нет, пожалуйста, не вставайте, – говорит Джо Кеннеди, но я уже вскочила. Это он – господин посол, патриарх, главный Иуда Уолл-стрит. Человек с гигантскими амбициями, умудрившийся заработать состояние прямо накануне краха фондового рынка. В нем есть что-то, что мне очень импонирует, что-то доброе и простое. Его глаза весело сверкают за стеклами круглых очков в тонкой оправе. Он одет для гольфа, ворот расстегнут.

– Вы приехали с Джеком? – спрашивает он.

– Я приехала на своей машине.

Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Cажусь на ступеньки, и он устраивается рядом.

– Хорошо поиграли в гольф? – интересуюсь я.

– Проклятая жара. – Он смотрит на лужайку. – Какой счет?

– Даже не пытайтесь спрашивать меня об этом. – По-видимому, его удивляет моя откровенность. – Я бы с удовольствием расспросила вас о кинотеатре, который вы устроили в подвале. Джек рассказывал, что вы снимаете собственное кино. Оно не похоже на голливудское? Или похоже? Расскажите!

Он снова улыбается с таким видом, будто понимает, какую игру я завела. Но ему она нравится, я так и думала, что ему понравится. Вижу, что он решил (вероятно, прямо здесь и сейчас), что мы подружимся.

Потом начинается суета, прибывают другие гости, друзья, кузены. Меняются спортивные игры: футбол, бейсбол, теннис, плавание. Ближе к вечеру все немного поутихли. Я провожу час перед ужином в одиночестве. Закрываю дверь маленькой гостевой комнаты и ложусь. Шум и хаос затихают, свежий вечерний воздух проникает через окно, запах розовой воды и накрахмаленных простыней вытесняет волнения дня. Мой взгляд скользит по узору на обоях, цепляется за небольшое пятно от воды рядом с карнизом и полоску пыли на бюро, которую забыли вытереть. Вот ползет паучок и плетет свою шелковую нить.

Помню один зимний вечер из детства. Мы с Ли были маленькими: мне, наверное, лет десять, и родители еще женаты. Мы жили в квартире на Парк-авеню. Мама с папой ссорились всю осень, хлопали дверями, били вазы. Я умела распознавать назревающий скандал еще до того, как он разразится, и научилась прятать острую тревогу и тоску. Однако зимой на какое-то время страсти улеглись. Казалось, что родители чуть ли не полюбили друг друга заново и хотят быть вместе. Я цеплялась за эту надежду. Однажды вечером они собрались в «Сентрал парк казино», где должен был выступать Эдди Дучин. Перед выходом мама зашла в комнату, чтобы поцеловать меня на ночь. Мех коснулся моего лица, я вдохнула запах ее духов, услышала шелест платья, уловила его приглушенный блеск, когда она выходила обратно в холл, где ее ждал отец. Он что-то сказал, она засмеялась. И я поняла, что они счастливы. Помню, как отчаянно мне хотелось, чтобы это счастье продлилось подольше.

Я очень тщательно одеваюсь к ужину. Спускаюсь со второго этажа, когда часы пробивают ровно семь. Все уже в сборе. Сидящие за столом отрываются от напитков, поднимают глаза на меня, и воцаряется тишина. Все в повседневной одежде – в брюках цвета хаки, шортах-чинос, двойках из кардигана и футболки, белых оксфордских рубашках, лоферах и слипонах.

Джек, очевидно, понимает по моему лицу, как я смутилась. Зачем было так наряжаться? Он пересекает комнату и мягко говорит:

– Джеки, ты так классно выглядишь! Куда это ты собралась?

Сначала я кидаю на него суровый взгляд, но он так мило улыбается и заговорщически подмигивает – этот жест адресован только мне. Я смеюсь, он берет меня за руку, и острое чувство неловкости, ощущение, что я не вписываюсь в компанию, вызывавшее приступ жгучего стыда, мигом исчезает.

В тот вечер за ужином собралось шестнадцать человек. Не успели еще обнести вокруг стола корзинку с булочками, как все оживились и загалдели: шутки и веселые перепалки, истории и цитаты. Собеседники перебивают друг друга или говорят одновременно, добиваясь внимания, особенно отцовского. Соперничают, пытаясь переиграть и перекричать соседа. Кто быстрее, громче, остроумнее, горячее. Битва за первенство во всем!

Говорят о новинках кино, театра, литературы. «Кто-нибудь видел пьесу Инджа "Пикник" в "Мьюзик бокс"? Все с ума посходили, разве вы не слышали?» По ходу ужина начинается выяснение отношений. Юнис все еще злится из-за того, что Джин, по ее мнению, неправильно судила теннисный матч, Тедди и Бобби возмущаются:

– Кто съел всю зеленую фасоль? Оставьте нам немного холодного чая, пожалуйста!

Они обмениваются многозначительными взглядами, говорят друг другу колкости. Между ними есть какая-то странная, очень прочная связь, которая зиждется не только на привязанности, но и на совместно пережитых потерях, почти как в военном братстве. Я слышала обрывки каких-то историй: у сестры Розмари повреждение мозга, ее имя почти не упоминают; сестра Кик, которую так обожал Джек; Джо-младший, золотой мальчик, на которого возлагали огромные надежды, погибший во время войны в подбитом самолете.

Когда подают картофельный салат, разгорается ссора между двумя братьями. Тедди, раскрасневшись от злости, обвиняет Бобби в том, что тот взял себе больше, чем полагалось. Все это так глупо. Я думаю, что конфликт наигранный, пока не вмешивается Джек, предлагая Тедди свою порцию салата.

– Я к нему не прикасался, правда.

Джек бросает взгляд в мою сторону, он нервничает. Его выдают подергивающиеся губы, я давно заметила. Но поражает сам факт: почему он волнуется? Постепенно до меня доходит: наверное, боится, что я сделаю далеко идущие выводы, мол, члены его семьи, столь состоятельной и успешной, ведут себя слишком «по-ирландски». И что быстро пробившиеся на вершину социальной лестницы люди не обладают хорошими манерами и подлинным аристократизмом.

Разговор переходит на другую тему: лодки и автогонки. Мортон Дауни, давний приятель Джо, обращается ко мне с противоположной стороны стола:

– Вы уже познакомились с любимицей Джека?

– Что, простите?

– С той, которую он всегда любил больше всего на свете.

Я смотрю на Джека, а потом на Джо. А, это шутка. Они все знают, о чем речь. Им просто любопытно, как я отреагирую.

– Я уже познакомилась с мамой и сестрами Джека и с удовольствием встречусь с любыми другими дамами, которые его интересуют.

– Это яхта, – поясняет Тедди недовольным тоном. Он раздосадован, что пролил что-то на пиджак около верхнего кармана. Бедный мальчик, перепачкавшийся в борьбе за картофельный салат. Но остальные не обращают на него внимания, увлеченно рассказывая истории о яхте «Виктура».

– В переводе с латыни это значит «та, что намерена победить».

«Также это может значить "та, что намерена жить"», – чуть не добавляю я.

Родители подарили Джеку на пятнадцатилетие 25-футовый парусный шлюп типа «Вианно». Четырьмя годами позже он победил на нем в Нантакетской регате. На нем он учил Бобби ходить под парусом, а затем Бобби учил Тедди и так далее.

– А потом ты еще выиграл соревнования колледжей Восточного побережья, – вставляет Этель.

– Нет, это был Джо, – поправляет Джек.

Повисает пауза, затем разговор продолжается дальше.

Ты, наверное, еще не оставил это позади? Утрата, пережитая в детстве, на самом деле останется с тобой навсегда…

– О чем думаешь? Продай мне свой секрет, – говорит Джек у меня над плечом.

– Но тогда он больше не будет моим.

Все в комнате на мгновение затихают, а господин посол смеется:

– Ну вот, теперь я уверен, что эта девушка займет достойное место за моим столом.

На следующее утро мы гуляем по пляжу. Густой туман, безветрие, прохладный воздух, из белой мглы доносится шум накатывающих волн и влажный соленый запах моря.

– Мне очень нравится море, туман, – говорю я. – Очертания всех предметов размыты. Мы можем оказаться где угодно.

– Вчера за ужином ты держалась молодцом. И завоевала расположение моего отца.

– У меня не было такой цели.

– Это-то и хорошо. – В его голосе звучат непривычные нотки, и я чувствую, что мне приоткрылись какие-то новые, более глубокие пласты его души.

Вернувшись в дом, мы проходим мимо маленькой спальни на первом этаже.

– Можно туда войти? – спрашиваю я. – Мама сказала, это была твоя комната в детстве.

Детское лоскутное покрывало на кровати, книжные полки, рабочий стол. Я беру в руки фотографию.

– Это я с моим псом по имени Данкер. В Нидерландах.

– У тебя не было аллергии на собак в Нидерландах?

– Аллергия была всегда, но и собаки были всегда. Нас снимал мой друг Лем. Наверху есть еще фотографии из той поездки. Мы с Лемом в Гааге. Там я выгляжу получше.

Я смеюсь. Меня удивили его тщеславие и внимание к внешнему.

Рядом со снимком Джека с собакой стоит более старая фотография в рамке, выцветшая на солнце. Лицо Джека крупным планом, сзади какой-то размытый водоем, приглушенный свет. В глазах сосредоточенность и спокойствие. На что он смотрел в тот момент? О чем думал, мечтал, что чувствовал? Так хочется спросить.

– А это когда снимали, Джек? Ты помнишь?

– Нет.

Он садится на кровать, а я встаю на колени перед небольшой книжной полкой и провожу пальцами по корешкам. Бакен, Стивенсон, Черчилль.

– А где же поэзия?

– Там есть Теннисон. Гомер и Байрон.

– Байрон, одинокий и мрачный мистик. Как там его называли? «Безумный, дурной человек, с которым опасно иметь дело»⁸. Думаешь, он был таким?

– Он был не так плох, как о нем говорили.

– Умер в тридцать шесть, – замечаю я.

– У меня есть еще год в запасе, – смеется он.

– Байрон не держал обещаний, не правда ли?

– Почему женщинам всегда так хочется посадить мужчину на цепь?

Мое лицо вспыхивает.

– Не все женщины этого хотят. Большинство мужчин ужасно скучны, за ними наблюдать тоскливо и неинтересно. Через пять минут уже ничего нового, а женщине лишь остается смотреть на него, кивать и улыбаться, чуть ли не зевая.

– А тебе скучно, Джеки?

– С тобой?

Он неуверенно улыбается, будто сомневаясь в том, стоило ли ему вообще задавать этот вопрос.

– Нет, – отвечаю я. И снова перевожу взгляд на полку. – А вот и Теннисон.

– Это книга Кик.

Корешок и обложка потрепаны.

– Она, наверное, любила эту книгу.

– Да, – отзывается он.

Я бросаю на него взгляд: он смотрит прямо на меня. Глаза не смеются, он искренен – таким мне доводилось видеть его лишь несколько раз до того. Он словно готов открыться мне и даже хочет этого.

– Когда я была ребенком, по средам после танцкласса я ходила проведать своего дедушку Бувье. Каждый раз я должна была прочитать заученное стихотворение. Он настаивал, чтобы я обязательно знала наизусть «Улисса» Теннисона.

– Прочитай его мне, – просит Джек. – Мне интересно, помнишь ли ты эти стихи. – Он откидывается на спину и ложится так, что ноги свешиваются с кровати. Его голова на подушке, и он смотрит на меня с таким выражением, которое я никогда не забуду: серьезно, проницательно, с острым интересом и жаждой, охватывая взглядом всю меня.

Звонит колокол. Затихает, а потом звонит снова.

– Это приглашение к обеду, – говорит он. – Так мама зовет нас за стол.

– Нам надо идти?

– Опоздаем немного. Выбери книгу, я хочу, чтобы ты почитала мне вслух.

– Думаю, это ты должен мне читать, – говорю я. И беру с полки «Илиаду».

– Почему «Илиада»?

«Потому что гомеровская Троя – это мечта, формирующая каждого человека, – могла бы ответить я. – Она движет нами, вдохновляет нас. Потому что это масштабный и трагический миф, который нам трудно вместить целиком, – история о любви, ярости, страшной потере, по своей сокровенной сути тоже представляющая собой одну из форм желания».

Но вслух отвечаю просто и лаконично:

– Я очень люблю эту историю.

•••

В тот вечер после ужина мы берем машину Мортона Дауни, голубой двухдверный «Плимут» 1950 года, и едем на вечеринку в Остервилле.

Некоторое время местность узнаваема: вот маленький поселок и главная улица, идущая через него. Но потом мы поворачиваем, и еще, и еще раз, окрестности становятся незнакомыми, хотя в целом пейзаж все тот же – крытые дранкой дома, морская слива и кустарниковый дуб, – но я здесь не бывала.

Днем мы все ходили купаться. Я ушла с пляжа раньше других, переоделась, высушила полотенцем волосы и вернулась на первый этаж.

– Хорошо поплавали? – спросил Джо, садясь рядом со мной на стул на террасе.

– Обожаю купаться.

– Далеко заплыли?

– До вторых буйков и обратно.

– Вы, наверное, любите открытый океан.

– Любой океан.

Он улыбнулся. Джек и остальные как раз возвращались с моря. Я уже различала вдали веселую, смеющуюся и скачущую компанию.

– А еще вам нравится, когда люди недооценивают вас, да, Джеки?

– Вовсе нет, мистер Кеннеди. Почему вы так говорите?

– Хочешь послушать музыку? – спрашивает Джек и вертит ручку автомобильного радиоприемника.

– Оставь эту песню, пожалуйста, – прошу я. – Ту, которую ты только что прокрутил, об ангелах, обедающих в отеле «Ритц»⁹. – Я удобнее устраиваюсь на сиденье, поджав под себя ноги. Мне нравится, что мы уехали от всего этого домашнего хаоса, что мы с ним наедине и едем куда-то, не важно куда.

– Кажется, я пропустил нужный поворот, – говорит он. По встречной полосе проезжает машина и освещает фарами его лицо. Он прекрасен. Это не то слово, которым обычно женщины описывают мужчин. И все же…

В тот студенческий год в Париже, весенними вечерами, когда темнело небыстро, я выходила из Сорбонны и гуляла по узким улочкам, заглядывала в окна и подсматривала за частной жизнью обитателей домов. Бродила вдоль Сены, мимо мостов и пристаней. В те странные дни казалось: если идти не останавливаясь, то можно обогнать исчезающие лучи заходящего солнца. И сейчас я жажду того же чувства бесконечности рядом с Джеком. Мне хочется просто ехать с ним вдаль по ночной дороге, без какой-либо цели и места назначения.

– Ты опять молчишь, – говорит он и снова улыбается той самой улыбкой, но не глядя на меня. Еще один поворот. – Приехали.

Золотистые облака плывут вокруг луны. Они будто куда-то спешат – невесомые, странно подсвеченные. Мы направляемся к открытому шатру, раскинутому возле здания яхт-клуба. Оттуда доносится музыка, звон бокалов, смех. Навес украшен лампочками, они тянутся также вдоль канатов, которыми закреплены лодки у пирса. Бумажные фонарики обрамляют дорожку от шатра к крыльцу.

Джек отпускает мою руку, когда от толпы отделяется мужчина и направляется к нам. Это его кузен Джои.

– Где ты пропадал, Джек?

Нас затянуло в шатер, и мы разделились, потеряв друг друга среди водоворота гостей. Я встречаю несколько знакомых из Вирджинии и Нью-Йорка. Джек где-то далеко, пожимает руки, общается с людьми. Вот молодой Хаттон пробирается ко мне, чтобы поприветствовать. А вот Лила, которую я знаю по скачкам, берет меня под руку и ведет к симпатичной брюнетке со стрижкой «пикси». Как выяснилось, она знает Ли и спрашивает, как у нее дела и правда ли, что та работает у Дианы Вриланд в Harper's Bazaar.

– Сейчас Ли в Риме, – отвечаю я, – со своим новым британским поклонником Майклом Кэнфилдом.

– Насколько у них все серьезно?

– Поначалу ничего не бывает серьезно, но может стать.

Джек уже рядом, с каким-то парнем в серой спортивной куртке. Говорит с ним, но смотрит на меня – так, как он обычно это делает, и так, как мне нравится, – пристально, но ненавязчиво. Его внимательный взгляд медленно скользит по моей фигуре. Внутри меня будто вспыхивает огонь.

– Джеки, – окликает Лила.

Вдруг сверху раздается грохот, небеса разверзаются – это фейерверк. Возглас восхищения проносится по толпе. Все устремляются из шатра на темную лужайку, где над головой рассыпаются яркие цветные искры. Остатки дыма рассеиваются в воздухе.

Джек отыскал меня, приблизил губы к моей щеке и спрашивает:

– У тебя все хорошо?

– Да. – Мне хочется, чтобы он оставался рядом. Мне очень хочется этого.

Римская свеча со свистом пронзает небо. Я ощущаю легкое теплое касание.

К концу фейерверка по земле расползается туман, но небо остается глубоким и чистым, похожим на темные воды океана. Заиграл оркестр, гости снова сбиваются в небольшие кучки. Несколько машин уезжает, озаряя фарами лужайку. Джек ловит мой взгляд и кивает в сторону парковки, давая знак, что пора идти. Мы молча двигаемся к автомобилю, он берет меня за руку. Звезды мерцают и медленно кружатся в вышине поверх тумана. Мы будто стоим на обрыве, на краю ночи.

В машине он протягивает руку и, минуя рычаг переключения скоростей, кладет ее мне на бедро. В свете панели приборов я вижу, что он улыбается. Его улыбка и прикосновение, дорога, рассекающая ночную синеву, скорость – все это сводит меня с ума. Мы почти уже подъехали к дому, до него меньше мили, когда Джек сворачивает на обочину, в траву, и выключает фары.

– Иди сюда, – говорит он, берет в ладони мое лицо и целует. Меня пронзает электрическим током, когда его губы касаются моих, и по коже бегут мурашки, когда он начинает расстегивать мою блузку.

АВГУСТ 1952 ГОДА

Он не звонит несколько недель. Наконец, уже в августе, раздается звонок.

– Как дела, Джеки?

– Очень занята, – вру я. – А как у тебя?

– Избирательная кампания в разгаре, тружусь днем и ночью. Скажи-ка, получилось ли у тебя посмотреть ту французскую книжку?

– Я начала ее читать.

– Расскажи мне о ней.

– Какой именно фрагмент тебе перевести?

– Рассуждения автора об Индокитае.

– Хорошо, конечно. – Я слышала, что он приезжал в Вашингтон на прошлой неделе. На какой-то ужин. Я не упоминаю об этом. Повисает неловкая пауза.

– Я позвоню, когда приеду в Вашингтон, – говорит он. – Но у меня будет туго со временем до самых выборов. Нам надо объездить все города.

– Конечно.

– Я скоро позвоню.

Он часто так говорит, думаю я. Слишком часто произносит слово «скоро».

Жду и ненавижу себя за это ожидание. Хожу на встречи и вечеринки, в выходные езжу в Ньюпорт. В будние дни, несмотря на удушающую жару, еду в центр Вашингтона с фотоаппаратом и блокнотом, пытаясь ловить тех, кто не уехал в августе из города. Однажды вечером мы ужинаем в Джорджтауне с моим сводным братом Юшей, и тот замечает:

– Ты, кажется, немного не в себе, Джеки.

Я люблю Юшу. Он добрый и искренний. Единственный сын моего отчима Хьюди от первого брака с русской аристократкой. Из всех моих сводных и полусводных (как мы с Ли их в шутку называем) Юша – мой самый любимый.

– Иногда я думаю, что совершила ошибку, отказавшись работать в Vogue.

– Тебе нравится в газете, ты же говорила. Нравится ввести собственную колонку.

– Я прожила во Франции всего год, еще когда была студенткой. Временами мне кажется, что я зря не воспользовалась возможностью вернуться туда.

– Ну так вернись, – советует Юша. – То, что ты когда-то приняла одно решение, не означает, что ты не можешь со временем принять противоположное.

Я с головой ухожу в работу. Начинается осень, новый сезон. Становится прохладнее. Город оживает. Суета в газете набирает обороты. До меня доходят новости о Джеке Кеннеди. Он выиграл праймериз в Массачусетсе. Это оказалось не так уж трудно, потому что конкуренции практически не было. Я закидываю книгу про Индокитай подальше в ящик стола и решаю, что надо перестать думать о Джеке. Спустя два дня он звонит и говорит, что приедет в Вашингтон через выходные.

– Хочешь, пообедаем вместе? – предлагает он.

– Боюсь, мы тут слишком заняты.

– Кто это – мы?

– В редакции.

– Ох, а в воскресенье?

– Буду работать.

– В воскресенье?

– Да.

– Уйди пораньше. Скажем, в час в «Мартинс»?

– В час тридцать.

– Отлично, – говорит он. – Скоро увидимся.

Вешаю трубку, досадуя на себя за то, что поддалась на уговоры, и за то, что переживаю по этому поводу. Впрочем, это всего лишь ланч.

Опаздываю на десять минут.

– А я уж думал, что ты решила меня проигнорировать, – говорит он, когда я усаживаюсь за столик.

Я рада его видеть, волнуюсь и пытаюсь подавить в себе все эти чувства. Бегло просматриваю меню, потягивая напиток, слегка макаю картофель фри в кетчуп и борюсь с захватывающим дух ощущением – головокружительной волной желания, накатывающего на меня всегда, когда он сидит напротив. Даже когда он просто рассуждает о политике и избирательной кампании, слушать его интересно. Самая сухая и скучная тема становится живее. Джеки, это глупо, не будь такой дурой, ты просто влюбилась, как школьница, в старшего, популярного мальчишку – всеобщего любимчика. Джек Кеннеди не собирается остепеняться и заводить семью. Не тот типаж. Хотя я ведь тоже не желаю этого. Когда окончила школу, то написала в дневнике: «Цель в жизни: не стать домохозяйкой».

Он берет принесенный официанткой счет.

– Спасибо, – говорю я.

– В этот раз я не забыл кошелек. – На мгновение он кажется мне таким робким и одиноким. Но все равно улыбается своей солнечной улыбкой: – Я рад, что ты пришла.

После обеда мы проходимся по набережной канала и пересекаем маленький мостик. Мальчишки стоят у перил, двое бросают в воду палки. Мы садимся на скамейку. В тени прохладно. Джек расспрашивает про моих родственников, я – про его семью. Он говорит, что читал мою колонку на прошлой неделе.

– Мне нравится моя работа.

– Думаешь остаться там надолго?

– Она стимулирует мозг. Каждый день ставлю перед собой новые задачи и думаю, как их решить.

Он смеется и спрашивает еще о чем-то. Мы говорим о книгах. Я поняла, что литература – безопасная тема, всегда подходящая для обсуждения: истории других людей, чужие слова, чужие судьбы.

– Ты читал нового Хемингуэя? – спрашиваю я.

– О кубинском рыбаке?¹⁰ Нет еще. У меня это запланировано на пятое ноября.

– У тебя, наверное, целый список на одно только пятое ноября.

– А почему бы нам не пойти на фильм «Снега Килиманджаро»? – предлагает он.

– Мне он не понравился.

– Ты посмотрела его без меня?

Я удивляюсь, что он ставит так вопрос.

– Они полностью изменили концовку, – продолжаю я. – Хеппи-энд ужасен и абсолютно меняет смысл всей истории. В фильме герой – ключевой персонаж, красивый, но скучный. А в книге он намного интереснее. Там не вполне ясно, чего он хочет. И непонятно, любит ли ту женщину.

– Но в этом его слабость.

– Нет, он не слабый, а противоречивый. Тем и хорош рассказ. Герой неоднозначно оценивает, что он делал в жизни, сомневается в определении ее смысла. Поэтому он и обрушивается на свою подругу.

– Он умирает, – возражает Джек.

– Но это не дает ему права быть жестоким.

– Он знает, что не сможет ее удержать, поэтому и не пытается. Это было бы несправедливо по отношению к ней.

– Думаешь, он вправе решать, что справедливо, а что нет?

– Какая разница? – резко произносит он и добавляет: – Все это не имеет значения, Джеки. Господи, это всего лишь выдуманная история.

Я разозлилась. Гнев поднимается, как волна. Я устала от того, что он постоянно хочет своего, гнет свою линию всегда и везде. Я влюбилась в него, ожидая, что он пустит меня внутрь, откроет мне душу, а он ни с того ни с сего захлопывает передо мной двери.

– Забавно, что ты так сформулировал, Джек, сказав, что это не имеет значения. Я недавно как раз думала о девизе, которому, по твоим словам, следует твой отец. Мол, неважно, кто ты есть, важно только то, кем люди тебя считают.

Не решаюсь поднять глаза на него. Воздух вокруг сгустился. Смотрю в землю перед собой. Мимо проходят двое мужчин – вижу лишь две пары брюк и коричневых ботинок.

– Я пришла к выводу, что не могу согласиться с этим, – продолжаю я. – Мне очень нравится твой отец, но когда ты, Джек, достигнешь его возраста, не думаю, что будешь оглядываться назад и сожалеть только о том, что недостаточно соответствовал чужим ожиданиям.

Он берет меня за запястье, причем столь молниеносно, что я пугаюсь, хотя он сжимает мою руку некрепко. Напротив, захват настолько мягкий, что это удивляет, но и воспринимается как угроза. Впрочем, он тут же отпускает меня и смотрит куда-то в сторону. Воцаряется тяжелое молчание. Я зашла слишком далеко, и потому мне грустно. И в то же время я испытываю облегчение. Мы с ним вечно балансировали, ходили по краю. Но теперь все кончено. Мне больше не придется мучительно ждать его звонков.

Я будто очнулась ото сна: мир вокруг вдруг прорезался и показался неожиданно громким. Две девочки скачут по тропинке, мать за что-то распекает ребенка, мальчишки все еще бросают палки в бурную речку под мостом. Мне неприятно и даже болезненно вспоминать ту ночь 4 июля, когда мы возвращались в дом его родителей. Его улыбку в свете огней приборной панели автомобиля, то, как он свернул с дороги на обочину и коснулся своими губами моих. Я могла бы признаться ему, что хочу вернуться туда, в машину, в ту минуту близости, когда страсть просто и прямолинейно заявила о себе. Чтобы он смотрел на меня, как тогда, чтобы так же притянул меня к себе, так же прикасался. Я жажду, чтобы все это повторилось снова, тот вечер, его тело поверх моего.

Я могла бы сказать ему все это. Могла бы смягчиться, попросить прощения.

Но я гоню от себя эту мысль. Смотрю на часы, не видя их, и останавливаюсь, чтобы развернуться и уйти.

ДЖЕК

Уже несколько дней он не может успокоиться из-за того дурацкого спора по поводу Хемингуэя. Ссора разгорелась на пустом месте, незначительная пикировка выросла в нечто большее. Надо было пошутить и отнестись к этому разговору легче.

Она не похожа на других женщин. Она читала все на свете и однажды мельком заметила, что правильно рассказанная история может разорвать ткань времени. Сказала это легко, будто речь шла о погоде.

Она выдавала много такого, что он продолжал потом неделями обдумывать. Хотелось видеть ее снова. И вместе с тем она слишком умна, и это раздражает. Сидя на скамейке рядом с ней во время того разговора, он чувствовал, как она давит, и попался в ее сети, потерял самообладание, схватил ее за запястье. Как герой бульварного романа, с которым сыграли злую шутку.

Однажды, встречаясь со своим давним другом Лемом Биллингсом, Джек лезет в карман пиджака в поисках мелочи и натыкается на снимки из фотобудки в «Вулвортс».

– Хочешь посмотреть, как она выглядит, Лем?

– Кто?

– Джеки Бувье. В ней есть что-то особенное.

– Ну, думаю, это – дело прошлое, – заявляет Лем, изучая фотографии. – Не твой типаж, дружище.

– Вот и я говорю, что совсем не мой типаж.

Худая, угловатая. Узкие бедра. Слишком маленькая грудь. Немного кривые ноги и большие ступни. Пальцы в пятнах от табака, погрызенные ногти, широко расставленные глаза. Она как-то рассказывала, что три недели не могла найти очки с достаточно широкой переносицей. Но когда ее глаза загораются какой-то идеей, он всем своим существом ощущает, какой у этой женщины яркий темперамент и необузданный нрав.

«Ты так желаешь ее, потому что она не попалась на твою удочку», – повторяет он себе. Она не звонит, не докучает. Она не такая, как все. В ней есть достоинство состоятельных людей, хотя никакого особенного богатства у ее семьи нет. Католичка, но ведет себя скорее как представительница белых англосаксонских протестантов¹¹. У нее холодноватый и резкий юмор. Не просто острый ум, но еще и молниеносная реакция. Понимает его шутки и демонстрирует, что уловила то, что все остальные упустили. Говорит, что политика ей неинтересна («Может, у меня на нее аллергия, Джек, как у тебя на лошадей»). Она бросает вот такие ремарки и не ждет, что он на это ответит. Как будто ей все равно. Любит поспорить, но делает вид, что не любит. Есть в ней какая-то отстраненность. Как у диковатой кошки, посаженной на поводок.

Несколько месяцев назад на вечеринке он наблюдал, как Джеки надевает перчатки. Дело было майским вечером. Она пригласила его на танцы. Ее партнер почему-то не смог пойти. «Наверняка ты занят», – сказала она, и, может быть, именно из-за этой фразы он отменил другую встречу и пошел с ней. Перед танцами Джеки и Ли устроили небольшой прием в Мерривуде.

– У Окинклоссов есть традиция, – произнесла она, вручая ему бокал дайкири, – пить крепкие коктейли у камина, который растапливают сосновыми поленьями. В чем секрет рецепта, Юша?

– Тут смешаны три вида рома, – ответил ее сводный брат.

– Да, точно. Темный «Бакарди», светлый «Бакарди», а еще?

– «Маунт Гай». Плюс лимонный сок, лайм, сахар и немного апельсинового сока – после хорошей встряски в шейкере.

– Смотри, Джек, как он пропитывает лед – похоже на закат.

В тот вечер, перед тем как отправиться на танцы, она увела его в сторону от гостей к столу у окна.

– Тебе не хочется ехать? – спросила она.

– Я не люблю церемонные бальные танцы.

– Но там будут пожилые напыщенные дамы, Джек! Они рассядутся, как совы на ветке, на большом розовом диване на возвышении и будут смотреть на нас сверху вниз, как олимпийские божества.

– Я пас. Можем сказать остальным, что встретимся на месте, а сами поедем на твоей машине кататься.

Она глянула на него, и легкая улыбка скользнула по ее лицу.

– Тебе совсем не нравится танцевать, так ведь, Джек?

– Пустая трата времени.

– Нет, это неправильно, – заключила она и взяла пару перчаток. Ее ногти были зеленоватыми.

– Ты выбрала зеленый лак специально для меня?

– Нет. Пролила проявитель, когда печатала фотографии.

– Сколько тебе платит Фрэнк Уолдроп?

Она несколько секунд помолчала, в ее взгляде читалась неуверенность.

– Сорок два доллара пятьдесят центов в неделю.

– Скажи ему: я считаю, что ты заслуживаешь повышения зарплаты.

Она снова взглянула на него, а затем начала надевать перчатки, спокойно, не особенно задумываясь о том, чтобы движения выглядели красиво или соблазнительно. Но странным образом они казались эротичными именно потому, что она не пыталась никого соблазнять.

– Застегни, – попросила она, протягивая ему запястья. – Ненавижу эти новые неразработанные петли.

– А зачем ты тогда надела перчатки?

– Когда у тебя зеленые ногти, тебе приходится надевать перчатки на бал.

Он долго возился с пуговицами, они были изрезаны узорами и застревали в петлях. Джеки продолжала болтать – о перчатках, о напыщенных пожилых дамах, выдавала ехидные замечания, из-за которых он так хотел ее.

Когда все пуговицы были застегнуты, она замолчала. Он поднял на нее глаза. Она смотрела куда-то в сторону, в окно, на ветку дерева, освещенную последним лучом заходящего солнца.

– Джек, посмотри, как красиво, – произнесла она. Ее голос был приглушенным, таким мягким и нежным, без наигранности, без вызова. Ему захотелось быть с ней в ее мире, там, внутри, откуда исходил этот чудесный голос.

ОСЕНЬ 1952 ГОДА

Он звонит из телефона-автомата в устричном баре в Бостоне. Там проходит его избирательная кампания. Просит приехать.

Я улыбаюсь, но сразу ответ не даю. Я вернулась с прогулки верхом и только вошла в холл дома в Мерривуде, когда зазвонил телефон. Сняв трубку, я слышу его голос на том конце провода:

– Привет, Джеки, это я.

Как будто больше никто, кроме него, не мог позвонить. Сердце забилось учащенно.

– Я соскучился по тебе. – Меня так и подмывает спросить, почему же он тогда не звонил раньше. Но я просто счастлива, стоя у телефона в прихожей, глядя через открытую дверь на освещенную осенним солнцем траву.

– Эй, ты тут? – окликает он.

На линии что-то шипит, и оператор предупреждает о необходимости оплатить следующую минуту.

– У меня больше нет десятицентовых монет. Сможешь приехать в Бостон?

– Во всех твоих многочисленных карманах ни одного дайма, Джек?

Он смеется.

– Я так понимаю, что ты согласна, да?

Джек встречает меня в Бостоне на костылях. Бормочет что-то про неудачные выходные, проведенные на теннисном корте с сестрой Юнис. Но я вижу, что боль довольно сильная. Под мышкой он держит папку.

– Давай подержу, – предлагаю я.

– Ничего, все в порядке. Но все равно спасибо. – Через несколько шагов папка выскальзывает. Помощник бежит собирать разлетевшиеся на ветру листы. Я беру папку и вкладываю бумаги обратно. Мы продолжаем идти.

– Я рад, что ты приехала, – говорит он. – Прости, спина адски болит.

Мы минуем полицейские заграждения. Двое мужчин выходят, чтобы приветствовать Джека и представить еще двоим. Джек пожимает им руки, затем сует костыли помощнику и забирается по ступеням на возвышение. Одергивает пиджак по дороге на сцену. Будто солнце выходит из-за туч – золотистое, притягательное. Он приветствует толпу и начинает говорить о том, что долг сенатора – защищать интересы своих избирателей, уделять время проблемам штата. Он обращается к каждому, как будто лично их знает – рабочих текстильной фабрики из Лоренса, сапожников из Броктона, работников верфи в Глостере. Невозможно отвести от него глаз.

Однажды в детстве мы с отцом сидели на скамейке у воды в Центральном парке. Был прекрасный теплый день. Я прислонилась к папе и заснула, а когда проснулась, будто впервые увидела этот мир – траву, деревья, камни, небо, лебедей, медленно скользящих по глади пруда. Все было таким живым и настоящим. Мы забываем, что все сущее вокруг так прекрасно и хрупко. Я снова закрыла глаза, чтобы не потерять это ощущение. «Джекс, – отец нежно тронул меня за плечо, – проснись, Джекс. Не проспи такой чудесный день».

Толпа гудит и ревет.

– Что ж, я, пожалуй, присоединюсь к Демократической партии, – говорю я, когда он спускается со сцены. Помощник подает костыли, но Джек отмахивается.

– Можешь сделать вид, будто держишь меня под руку, – предлагает Джек.

– Только не наваливайся слишком сильно, а то мы оба упадем.

– Это мы сделаем в другой раз, – улыбается он. Я чувствую, что краснею, и отворачиваюсь.

– Я поработаю твоей тростью, но за это ты дашь мне интервью, когда станешь сенатором.

– Сделаем вид, что мы с тобой незнакомы.

– Мы уже так делали.

– Можем повторить. Ты мне заранее пришлешь вопросы, чтобы я заготовил хорошие ответы.

– Я тебе и ответы набросаю.

Он смеется, но тут же вздрагивает.

– Терпеть не могу такую боль.

– Первый ответ будет примерно таким: «Полицейские всегда подозрительно на меня поглядывают, потому что я слишком молодо выгляжу».

– На какой вопрос я должен так ответить?

– Пока не знаю.

– Ну, все это состоится, только если я выиграю.

– О, ты выиграешь, Джек. Не зря же ты страдал на всех этих благотворительных чаепитиях, устраиваемых светскими дамами.

– Перестань, мне больно смеяться.

•••

4 ноября он становится сенатором. С очень небольшим перевесом побеждает занимавшего это место ранее республиканца Генри Кэбота Лоджа-младшего.

– Первый раз я на обложке The Times, – говорит Джек.

Фрэнк Уолдроп отправляет меня брать интервью у новоизбранного сенатора.

– Здравствуйте, – приветствует Джек, когда секретарша приглашает меня войти. В комнате несколько человек, но я никого не узнаю.

– Очень приятно познакомиться, сенатор, – отвечаю я. – Поздравляю с победой.

Его глаза смеются.

– Чем могу быть вам полезен, мисс Бувье? Так, кажется?

На следующей неделе Джон Уайт заходит в редакцию газеты.

– Я слышал, что у вас с Джеком Кеннеди все серьезно, – говорит он.

– Джон, у меня не будет серьезных отношений с человеком, которого почти никогда нет рядом, но который при этом ожидает, что я прибегу к нему по первому зову.

Придерживаться заявленного мною принципа оказывается довольно трудно, когда Джек приглашает меня быть его спутницей на инаугурационном балу у Эйзенхауэра. Джон Уайт в присутствии Уолдропа подшучивает надо мной по этому поводу.

– Это ведь уже не просто поход в кино, Джеки.

– Джек знает, что на меня можно положиться в таком деле, – парирую я. – У меня хорошие манеры, и я надену красивое платье.

Однако Уолдроп серьезен:

– Не смейте на следующей неделе являться ко мне с сообщением о помолвке.

– Ах, мистер Уолдроп, я же недавно чуть ли не на ваших глазах разорвала помолвку.

Уайт смеется, но Уолдроп внимательно смотрит на меня. Ручка на его столе лежит немного не на месте, и я тянусь, чтобы поправить ее.

В машине по пути на бал Эйзенхауэра Джек рассказывает о короткой поездке на выходные в Палм-Бич. Затем снова просит перевести пару французских книг о политике в Юго-Восточной Азии, которые ему необходимы для подготовки первой речи в Сенате.

– Парочку? А точнее, сколько?

– Шесть или восемь.

– На шесть-восемь штук больше, чем я предполагала.

Он смеется, а я смотрю в окно, за которым клубится холодный зимний воздух. Он придвигается ко мне ближе, обнимает за плечи. Я ощущаю его теплое дыхание на своей щеке.

– Ну, во всяком случае, сейчас, – говорит он тихо, – я уже знаю, что не надо просить тебя продать твой секрет.

Приехав в Вашингтон в ту зиму, он звонит мне и просит принести ему ланч в офис. Я забегаю к нему в приемную по пути в редакцию и оставляю там коричневый бумажный пакет с сэндвичами, чипсами, напитком и клэм-чаудером¹² в термосе. Он просит меня помочь ему выбрать несколько новых костюмов. Сетует, что не понимает, что хорошо сидит, а что нет. Брюки, которые он выбирает, всегда слишком коротки, и я говорю ему об этом. Несмотря на то, что замечание звучит мягко, он краснеет, но потом улыбается своей лучистой беззаботной улыбкой:

– Что бы я без тебя делал.

Но, так или иначе, звонит он по-прежнему редко.

– Да, он встречается с тобой, – говорит мать, – но ты у него не единственная.

С тяжелым вздохом я передаю ее мнение Джону Уайту, когда мы едим с ним гамбургеры в «Хот шопп».

– Давай, Джон, скажи мне, что я зря теряю время.

– Ты зря теряешь время. Стало легче?

– Нет.

– Что тебе так сильно нравится в нем, Джеки?

Он – самый интересный человек из всех, кого я знаю, – могла бы сказать я. – Алчущий ум, всегда ставящий острые вопросы. Он одновременно любознателен и дерзок, но иногда и по-особенному уязвим. Однако ничего этого я не произношу вслух.

– Я думал, ты будешь умнее и не станешь упорствовать в таком безнадежном деле, – качает головой Уайт.

– Звучит ужасно.

– Ты просила тебя отговорить, но сама же мне мешаешь. По крайней мере, я обязан предупредить: мой друг видел его с Одри Хепбёрн на прошлой неделе в Нью-Йорке.

Пластмассовую поверхность стола рассекает небольшая трещина. В нее забилась грязь, я машинально начинаю оттирать ее салфеткой. Уайт отодвинул остатки гамбургера.

– Я понимаю, Джеки. Я любил Кик, а в ней было много схожего с Джеком. Мы постоянно смеялись и спорили. Каждое мгновение, проведенное с ней, было наполнено дыханием жизни. Когда я узнал об авиакатастрофе, я не мог представить мир без нее. Мне поручили опубликовать некролог. Я думал, что хочу его написать, но не смог выдавить из себя ни строчки. Я сел за ее стол, где сейчас сидишь ты, и смог напечатать лишь: «Прощай».

– Мне очень жаль, Джон.

– Ты на нем зациклена?

– Я этого не говорила.

Он откидывается на спинку стула и улыбается.

– Если все же хочешь быть с ним, намекну, что надо делать. В том, что касается женщин, Джек Кеннеди любит действовать как охотник, преследующий добычу. Ты и сама это уже знаешь. Попробуй такой метод и посмотри, что получится.

В следующий раз, когда я возвращаюсь домой и вижу сообщение, что Джек звонил, я не перезваниваю ему. Он сам набирает меня дважды – промежуток между звонками стал короче, – но я не отвечаю. Наконец перезваниваю ему:

– Прости, что ответила не сразу. Как у тебя дела?

После этого мы встречаемся чаще: ходим в художественные галереи, в музеи, на вечеринки. Ужинаем в ресторане «Ла саль дю буа», который он сразу же счел слишком чопорно-французским.

– Мы оба любим немного чопорное, – заявляю я.

– Что ты имеешь в виду?

– На балу Эйзенхауэра мы обсуждали, что нам нравятся инаугурации.

– Это другое, – смеется он.

– Инаугурации – это красиво, Джек.

Он хохочет, а мне так нравится, как он смотрит на меня, когда смеется, – таинственно и в то же время страстно. Мы спорим о том, кто получит Пулитцеровскую премию. Я предлагаю ему сходить на фильм Феллини.

– Это дерьмо для эстетов! – фыркает он.

– Ты сможешь судить, только когда посмотришь.

Я записываю для него короткие заметки об основных идеях тех французских книг о Вьетнаме. Теперь он может вставить эти мысли в свои речи для Сената. Я вызываюсь прочитать их и что-то подправить, если нужно.

В один из уик-эндов мы встречаемся в Нью-Йорке и отправляемся на обед с моим отцом. Они с Джеком говорят о фондовом рынке, о кинозвездах, о спорте. Джек неторопливо потягивает один коктейль, в то время как папа опрокидывает четыре. Но они оба заказывают одно и то же блюдо – стейк, причем оба любят одинаковой прожарки. Мы сидим в просторном зале, солнечный свет бьет в высокие окна.

Они обсуждают меняющийся облик Нью-Йорка.

– Мы жили на Парк-авеню, когда Джеки была маленькой, – говорит отец. – А теперь я перебрался выше, в Ленокс-Хилл.

У меня сжимается сердце оттого, что в его голосе слышна некоторая неловкость – сожаление об утраченном благосостоянии. Он пытается показать, что легко переживает эту утрату. Отец всегда был очень расточительным, но даже если бы у него остался один пенни, он распилил бы его и отдал половину мне. Когда я училась в школе-интернате, он приезжал ко мне в выходные с горой подарков, чулками, журналами. Один раз привез букет гардений и положил его на снег под окном моей комнаты. Договорился, чтобы мою лошадь поставили в конюшне неподалеку от школы, чтобы я могла кататься с друзьями на санях. Весной он катал меня в своей маленькой двухместной машине. Я снова и снова радовалась веселому подпрыгиванию автомобиля и резкому ветру, встречающему нас, когда мы выезжали на широкое шоссе. Я была хранительницей его секретов. Он рассказывал мне о своих любовных похождениях.

– Что насчет вон той, папочка? – спрашивала я на каком-то школьном торжестве, указывая на одну из мамаш.

– Нет, с ней у меня ничего не было.

– А вот с той?

– А с той было.

Я смеялась. Мне казалось, что именно так положено реагировать.

– Следите, чтобы она почаще ездила верхом, – советует отец Джеку в тот день за обедом. – Тогда у нее всегда будет хорошее настроение.

Я не ожидала, что он станет говорить обо мне в таком тоне, будто бы давая и Джеку право рассуждать так же. Чуть не ответила что-то резкое, осадив обоих. Но официант приносит стейки. Отец принимается за свою порцию, изящно держа нож холеными руками с ухоженными ногтями. Он аккуратно и с неожиданным проворством отрезает очень тонкие кусочки. Мы с Джеком переглядываемся. Папа делает вид, что не замечает этого. Мы улыбаемся друг другу, и между нами мелькает искра – та самая, освещающая неожиданно ярким светом весь мир вокруг.

ВЕСНА 1953 ГОДА

– Так жаль, что сегодня идет дождь, – говорит Ли. В день своей свадьбы она нерадостна. Моя младшая сестра садится на пустой стул рядом со мной. Ее точеная фигура такая хрупкая, будто сделана из тонкого стекла. – Ненавижу плохую погоду, Джекс. Надо было дождаться июня.

Отец танцует с матерью, они кружатся неподалеку от нас. Папа изящно наклоняет партнершу, затем поднимает, галантно разворачивается. Мать успевает встретиться со мной взглядом прежде, чем их пара уносится дальше.

– У нее такой вид, будто она сейчас умрет, – замечаю я.

– Майкл хочет танцевать, – отвечает Ли, – но я не могу, пока они тут кружатся. Папочка ведет себя так, будто все еще любит ее.

– Это наигранное. Но он очень хотел быть в наилучшей форме на твоем празднике! Готовился несколько месяцев – бегал вокруг водохранилища в том дурацком резиновом костюме.

Она смотрит на меня.

– Жаль, что Джек не смог приехать.

– Сенатские дела. Но он пригласил меня на свадьбу Юнис в мае.

Я не признаюсь Ли, что редактор городских новостей Times-Herald только что предложил мне вести репортажи с церемонии коронации королевы Елизаветы. Я думала сразу отказаться. Ведь если поеду в Лондон, то пропущу свадьбу сестры Джека. В итоге я попросила у редактора несколько дней на размышление.

– Майклу предложили хорошую должность в посольстве, – произносит Ли, однако ее голос звучит неуверенно, будто она пытается убедить себя, что все отлично. – Я буду скучать по тебе, Джеки, когда мы переедем в Лондон.

– Тебе там понравится. Каждый вечер сможешь встречаться с интересными людьми, возбуждая тем самым во мне жгучую зависть, ведь я буду отчаянно скучать в этом болоте.

– Тебе, безусловно, надо ехать на коронацию, – заявляет мне мать через несколько дней. Мы в конюшне у стойла с лошадьми. Весеннее солнце проникает сквозь открытую дверь, заливая светом все вокруг.

– А как же свадьба Юнис? – спрашиваю я.

– У Джека достаточно времени, чтобы найти себе другую спутницу, если он того пожелает.

– Не уверена, что я этого желаю.

Мама хмурится. Ей не нравится Джек, она ему не доверяет. Но она вообще недоверчива. Например, не верит в мой ум и здравый смысл. Она называет все это упрямством. Сама она однажды ошиблась (так ей кажется), когда влюбилась без памяти в моего отца. Ее сердце было сначала разбито, а потом потеряло всякую чувствительность.

Мама отодвигает уздечку и проводит ладонью по лошадиной шее.

– Джеки, если ты действительно любишь этого человека, то сможешь больше узнать о его чувствах, когда окажешься далеко за океаном, занимаясь интересным делом, а не бегая за ним с пакетом с сэндвичами. – Она добавляет: – Айлин Боудин может поехать с тобой.

– Я не хочу об этом говорить.

– Просто позвони Джеку. Скажи, что тебе жаль, что придется пропустить свадьбу его сестры, и что вы обязательно увидитесь, когда ты вернешься.

Фотографии королевы Елизаветы развешаны повсюду в Англии – в окнах каждого дома, который проезжаешь на поезде, идущем из Саутхемптона в Лондон.

Я пишу короткие репортажи каждый день после обеда и отсылаю их авиапочтой в редакцию. Рассказываю о толпах американцев, наводнивших столицу Великобритании, о танцах в «400 Клаб», стены которого обиты бархатом. О шикарном приеме на морском берегу, который устроила Перл Места из Национальной женской партии – интеллектуалка и радушная хозяйка. О Лорен Бэколл, вальсирующей с генералом Омаром Брэдли, а затем танцующей фокстрот с маркизом Милфорд-Хейвеном. Лорен – первая красавица бала. Ее изящную фигуру элегантно обтягивало кружевное платье без бретелей. Она танцевала с маркизом весь вечер, пока не появился ее Боги¹³ в старом фраке и белом галстуке и не потребовал, чтобы ему вернули супругу.

Мы с Айлин Боудин живем в квартире подруги в старом лондонском квартале Мейфэр. В доме нет отопления, и, когда по ночам становится особенно холодно, мы набираем обжигающе горячую ванну, чтобы согреть ноги. Я таскаю Айлин по книжным магазинам, где ищу издания, которых нет в США. Олдос Хаксли, монографии о Черчилле, история Ирландии, маленький двухтомник британской поэзии. Я взяла с собой дополнительный чемодан для новых книг, но он оказывается заполнен еще до того, как мы начали собирать вещи перед отъездом.

– Для кого все эти книги, Джеки? – спрашивает Айлин, когда я усаживаюсь на крышку чемодана, пытаясь его защелкнуть.

– В основном для Хьюди.

В дверь стучат, и я вскакиваю, чтобы открыть.

– Телеграмма для мисс Бувье, – говорит посыльный.

Я благодарю его, захлопываю дверь бедром и вскрываю телеграмму. В воцарившейся тишине Айлин пристально смотрит на меня.

Статьи отличные.

Но тебя здесь не хватает.

Я сую телеграмму в карман.

– Это опять Джек?

– Да.

Я стою над упрямо не желающим закрываться переполненным чемоданом. Книги, книги, книги. Некоторые из них он будет читать просто для удовольствия. Из некоторых почерпнет полезные идеи. Приходится признать, что я стремлюсь быть полезной, стать необходимой ему. Все, что я купила, – для него. Не для мамы или Хьюди. И даже не для сводного брата Юши. Только для Джека.

Я отправляюсь на ужин в маленький ресторанчик со старым другом Деми Гейтсом. Мы случайно столкнулись на приеме после коронации в американском посольстве. Он приехал в Лондон из Испании, а завтра уедет в Париж. Мы делаем заказ и рассказываем друг другу новости про общих знакомых. Вспоминаем, как однажды летом встретились на юге Франции. Вспоминаем Юшу, мою подругу Соланж и ночной клуб, куда мы часто ходили танцевать.

– А помнишь, как там играли на скрипке? – спрашивает Деми. – В то лето все складывалось идеально.

– Я скучаю именно по Парижу, – признаюсь я. – Прогулки по Елисейским Полям в полночь, коктейль «Кузнечик», шумные сборища в «Ритц»…

– Поехали со мной на несколько дней, Джеки. Перед тем, как вернешься обратно. Походим по старым местам – «Шез аллард», «Элефан блан».

– Расскажи мне про Мадрид и про твою новую жизнь, – уклончиво отвечаю я.

Он рассказывает, что основал свой издательский дом, выпускающий комиксы и рекламу. А потом вдруг переводит разговор на другую тему:

– Поговаривают про тебя и Джека Кеннеди.

Моя вилка застывает в воздухе.

– Он ведет грязную игру, Джеки. А ты птица более высокого полета.

Он обрушивает на меня миллион историй о разных интрижках Джека с женщинами, стараясь отговорить меня от того, на что, как мне казалось, я еще и не решилась вовсе. Я сижу и слушаю, машинально ковыряя рыбу, пытаясь отделить филе от костей.

– Джеки, тебе не стоит выходить замуж за политика. Ты и не любишь политику. Это очень жестокий мир. Он не для тебя. В нем нет поэзии, красоты, искусства. Неужели все из-за денег?

Видимо, мне вечно будут на это указывать. У семьи Кеннеди есть капитал, значит, я гонюсь именно за ним. Я могла бы возразить, что у Джека вечно нет с собой ни цента. Я обычно сама плачу за билеты в кино, за такси, за обед. Могла бы объяснить, что с ним мне никогда не бывает скучно. Мне не надоедает слушать его рассуждения и с удивлением наблюдать за тем, что занимает этот смелый и причудливо работающий ум. Меня возбуждает его взгляд, его прикосновения, его губы на моей щеке или шее, его учащенное дыхание, которое смешивается с моим, я не устаю радоваться тайным моментам близости, жару страсти, переплетению тел.

Но разве кому-то есть дело до всего этого?

Хорошо помню тот день, когда мы оказались в маленькой детской спальне, и я стояла на коленях у низкой полки с книгами с потрепанными корешками: Байрон, Теннисон, «Король Артур и его рыцари». Джек сидел на кровати и рассказывал о тех историях, которые сформировали его личность. Книги о войне, об упорстве, о неудачах, о возвращении в строй помогли ему справиться с отчаянием, когда он болел в детстве и с трудом добирался от книжной полки до кровати. Так он научился свободе, вере, храбрости, столь необходимой для того, чтобы стать бойцом и оказаться на правильной стороне истории.

– Откуда в человеке берется настоящая смелость, Джеки? – спросил он меня тогда.

Его потенциал гораздо больше, чем видят окружаю щие. Он не просто наследник своего отца или преемник погибшего старшего брата. Он хочет большего и верит в лучшее.

Я не стану объяснять все это Деми. Он меня не услышит.

За окном ресторана сгущаются сумерки. Небо синеет, мокрый тротуар отражает городские фонари.

Я не последовала совету матери и не позвонила Джеку, чтобы сказать, что уезжаю в Лондон и не смогу быть на свадьбе его сестры. Я сообщила ему это лично в «Мартинс». Мы сидели за столиком, который он с недавних пор стал называть «нашим».

– Я понимаю, – сказал он. – Тебе следует ехать. – Но посмотрел на меня так, будто хочет добавить что-то еще. Пожал плечами и произнес: – Тебя будет не хватать.

– Ты хочешь сказать, что будешь скучать? – Эта фраза прозвучала ненавязчиво, почти шутливо. Но он смутился, посмотрел в сторону, пригладил вихор, глянул на меня тревожно и неуверенно. А потом улыбнулся.

– Да, именно так.

И, как всегда, я почувствовала, что от этой улыбки меня накрывает теплая волна.

•••

Джек встречает меня в аэропорту Бостона.

– Ну вот и ты, – говорит он.

– И ты.

Воцаряется неловкое молчание. Мимо нас снуют другие пассажиры, спешат по своим делам, домой или по другим надобностям, а кто-то, может, направляется на пересадку. Множество незнакомцев, и у каждого свои пути-дороги.

Но нам двоим кажется, будто мы увиделись в первый раз, – так ярки и остры впечатления от встречи.

– Ладно, Джеки, пойдем.

Он подхватывает мою сумку, берет меня за руку и увлекает за собой в зал прилета. Он двигается плавно и в то же время быстро, будто тело пытается догнать его мысль, которая устремлена в будущее, мне еще неизвестное. Мы, как речной поток, обтекаем людей с незнакомыми лицами, чужими голосами и судьбами. Но вдруг он останавливается и поворачивается ко мне. На лице его необычное выражение – растерянность, почти что страх, но с оттенком удивления, как это бывает у маленьких детей.

– Ты согласна, Джеки? Согласна, ведь правда?

– Согласна на что, Джек?

– Идти со мной.

Я улыбаюсь:

– Я хочу быть там, где ты.

•••

25 июня в The New York Times опубликовано объявление:

Свадьба сенатора Кеннеди состоится осенью.

Невеста сына бывшего посла —

мисс Жаклин Бувье, светская девушка из Ньюпорта.

Мне приходится уйти из Times-Herald. Я знала, что так надо. Вероятно, понимала с самого начала. Джек ни о чем меня не просит, и я ему за это благодарна. Я сама завожу разговор, чтобы избавить его от такой необходимости. Мы сидим в «Мартинс» за бранчем. За тем самым «нашим» столом. Деревья уже покрылись яркой зеленой листвой. Мы заказываем рутбир с мороженым, и я прошу положить мне побольше взбитых сливок.

– Знаю, что Элеонора Рузвельт вела свою колонку, – рассуждаю я, – но это другое. Внимание было иначе направлено. И потом, она была женой президента. Уверена, что ей давали четкие указания, что можно, а что нельзя говорить. Не могу представить, чтобы господину послу понравилось, если бы его или твои интересы входили в противоречие с тем, что «девушка с камерой» может спросить у людей на улице.

Он смеется, а потом признается:

– Папа действительно спросил, собираешься ли ты продолжать работать. Но я не хочу, чтобы ты считала, что обязана уйти из редакции.

– Я знаю.

•••

Джо собирает нас в Хайаннис-Порт. Он называет это «семейным уик-эндом». Когда мы приезжаем, он вскользь говорит, что пригласил нескольких корреспондентов из журнала Life. Так буднично, будто поясняет, почему сегодня на ужин зеленые бобы, а не брокколи.

– Они хотят написать статью о помолвке, – говорит господин посол.

– Вы хотите сказать, что вы хотите, чтобы они написали статью.

Он усмехается:

– Ну, отчасти так и есть.

Съемочная группа Life прибывает на следующий день. Мы с Джеком готовились и прихорашивались: одежда повседневная, но стильная, воротнички расстегнуты, кеды едва завязаны, волосы развеваются на ветру. Красиво, но в меру. Меня фотографируют с бейсбольной битой и футбольным мячом. Кто-то предлагает сделать снимок на яхте.

– Я не одета для морской прогулки, – возражаю я редактору.

– Нам нужен всего один кадр.

– Да, конечно, – соглашаюсь я, размышляя при этом, смогу ли когда-нибудь по-настоящему влиться в ту жизнь, принадлежность к которой так хорошо изображаю.

Мы забираемся на яхту и отплываем. Джек у руля, я рядом с ним, фотограф, согнувшись, на носу. Он просит Джека, если можно, развернуть судно так, чтобы казалось, будто мы в открытом море. Яхта накреняется, фотограф съезжает куда-то вниз.

– Завалит горизонт, – шепчу я.

– Изобрази счастливую улыбку, – отвечает Джек. – Мы почти закончили.

Через час, когда мы уже вернулись к дому, решено сделать несколько наших фотографий на лужайке. Джеку сначала велят взять меня за руку.

– Нет, лучше обнимите ее, – советует редактор. Поза неестественна, мои плечи словно схвачены железной клешней.

– Это так постановочно, – бормочет он еле слышно. – Я никогда так не стою. Ненавижу постановки.

– Тут все ненастоящее, Джек.

Он смеется, тут-то они и снимают нужный кадр.

В конце дня, после того как съемочная группа сложила штативы и камеры и уехала, я иду из кухни с книгой и стаканом воды и слышу голоса Бобби, Джека и Джо на веранде. Звучит мое имя. Обо мне говорят так, будто я какое-то имущество, актив или штат Род-Айленд. По спине бегут мурашки. Я сажусь.

Пока еще можно уйти.

Но ведь Джек такой необычный человек. У него яркий, нестандартный ум, поражающий воображение. Несколько раз он был на грани смерти. Он то нетерпелив, то беспечен. У него болезнь Аддисона, рецидивирующая малярия, проблемы с позвоночником. Левая часть тела несимметрична относительно правой – левое плечо ниже и нога короче. Он длинноногий, неуклюжий, с непослушной копной волос. При этом широко известны его сексуальные похождения. Все женщины смотрят только на него, когда он входит в комнату. За считаные секунды Джек приковывает к себе всеобщее внимание.

Уже в двадцать три года он опубликовал бестселлер «Почему Англия спала» о том, как демократическая держава не смогла вовремя распознать фашизм, поднимающий голову прямо посреди Европы. В двадцать шесть он стал героем войны. Сейчас ему тридцать шесть, и он уже сенатор. Однажды он сказал мне, что каждая минута жизни – это борьба против быстро вращающихся шестеренок времени. Он, как свеча у Эдны Сент-Винсент Миллей, горит ярко, но слишком быстро сгорает. Он скуп на романтические проявления и при этом фаталист, прекрасно понимающий, что счастье и здоровье непостоянны, а удача может отвернуться в один миг.

Я нужна ему, хотя, возможно, он сам не желает этого признавать. Я чувствую это, когда он вдруг ни с того ни с сего берет меня за руку или наклоняется ко мне и шепчет: «Скоро снова увидимся». Тепло его дыхания говорит мне о том, что я нужна. Я так люблю, когда среди толпы он ищет меня глазами и находит, и смотрит по-особенному, с такой жгучей жаждой во взгляде, что хочется бросить все и отдать ему душу.

Я люблю его.

Голоса с веранды больше не слышны. Я это понимаю за несколько мгновений до того, как Бобби, Джек и Джо выходят. Братья сразу направляются к окну, обсуждая поднявшийся ветер, который, вероятно, позволит завтра выйти в море. Но Джо задерживается в дверях и видит, что я сижу неподалеку. По его лицу понятно: он что-то прикидывает в уме. Я закрываю книгу и улыбаюсь, но этим его не обманешь.

– Я присмотрел тебе домик, Джеки, – говорит он.

Джек поворачивает голову:

– Что за домик?

– Маленькую розовую виллу в Акапулько, в которой твоя девушка с удовольствием проведет медовый месяц, но она не настолько наивна, чтобы выдавать кому-либо свои мысли. Ты ведь согласишься, что она имеет право получить желаемое?

Джо произносит все это смеясь, пытаясь таким образом разрядить обстановку и сломить мою волю. Он внимательно смотрит на меня, и я вижу: он все еще прикидывает, много ли я услышала и нужно ли с этим что-то делать.

– Да, я действительно хочу розовую виллу, – отвечаю я.

ЛЕТО 1953 ГОДА

В начале июля мы едем в Ньюпорт, на ферму Хаммерсмит, в дом моей матери, чудесный викторианский особняк, стоящий на холме над бухтой в Род-Айленде. Сады, вымощенные египетской плиткой, заросшие лилиями пруды, выложенные камнем дорожки. Гостевой дом и хранилище для лодок недалеко от пляжа.

Всего через несколько месяцев здесь же, в церкви Святой Марии, состоится церемония нашего бракосочетания. После этого будет прием на лужайке. Приедет более восьмисот гостей: только на то, чтобы поздороваться с каждым, уйдет два часа. Нас станут фотографировать. На мне будет платье цвета слоновой кости с открытым декольте и пышной юбкой, на которое ушло пятьдесят ярдов шелковой тафты. Хотя меня не покидает ощущение, что в этом наряде я похожа на абажур. Ведь изначально мне хотелось чего-то более узкого, строгого и элегантного. Во время фуршета под открытым небом будет играть оркестр Мейера Дэвиса, а потом мы исполним танец молодоженов под песню «I Married an Angel»¹⁴. Произнося тост, Джек скажет, что ему пришлось жениться на мне, чтобы я как представитель четвертой власти не написала в газете что-то, что разрушит его карьеру. На что я отвечу, что действительно ушла из редакции Times-Herald и теперь планирую написать роман. Будучи домохозяйкой, располагающей временем, я не вижу, почему бы мне не заняться писательским ремеслом.

Но все это будет потом. А в тот день, в июле, к нам в Хаммерсмит приезжает мать Джека, Роза. Они с моей матерью собираются обсудить свадьбу.

– Мы же им не нужны, правда? – спрашивает Джек. Мы с ним лежим на террасе. До этого я показала ему конюшни. Ему стало трудно дышать, мы ушли оттуда и теперь отдыхаем на теплом солнышке, овеваемые легким и свежим ветерком с моря.

– Дай-ка угадаю, Джек. Ты хочешь отправить наших мам обедать вдвоем, а мы тем временем поедем кататься на машине по окрестностям?

– Да уж лучше на машине, чем на лошади.

Мы долго хохочем, потом он закашливается, тут входит моя мать и объявляет, что Роза уже приехала и пора отправляться на побережье, там обедать и купаться. Мы лежим на диване, привалившись друг к другу, и пытаемся отдышаться от смеха и кашля, а моя мать стоит в дверях и строго смотрит на нас, поджав губы.

– Скажите, миссис Окинклосс, – произносит Джек, вставая, – как вы смотрите на то, что мы с Джеки искупаемся до обеда?

– Уже почти час, – отвечает она. – Надо сначала поесть.

– Я просто боюсь, что плавать с переполненным желудком будет тяжело. Но вы с моей матерью можете заказать обед для нас. А мы с Джеки быстренько искупаемся и придем еще до того, как принесут еду.

Мама слегка морщится:

– Думаю, можно сделать и так.

Потом подходит Роза, и мы все направляемся к машине. Мы с Джеком немного отстаем.

– Ты ведь знал, что она не захочет менять распорядок.

– Именно поэтому я и сказал, что после еды купаться вредно.

– Мне нравится, что она тебя немного побаивается, Джек.

– Не думаю. Мне кажется, она не одобряет все это.

– Нас с тобой?

– Меня.

Сердце мое сжалось. Наверное, он прав. Но я не хочу, чтобы он так думал.

– Дело не в этом, – возражаю я. – Она не может заставить тебя подчиняться, а она к такому не привыкла.

Мы забираемся на заднее сиденье машины, наши матери впереди. На их головах косынки, у каждой нить жемчуга на бледной шее. А мы, как два непослушных ребенка, шутим и смеемся сзади, пока они обсуждают все эти приемы, закуски, цветы. Навес на случай дождя.

– В сентябре погода такая переменчивая, – замечает моя мать.

Роза спрашивает, есть ли у нее соображения по поводу платьев для подружек невесты. Если нет, то она может рекомендовать отличную портниху.

– У меня есть одна девушка, – спокойно говорит моя мать. Горячее полуденное солнце освещает ее лицо через стекло машины.

– Джек, открой, пожалуйста, окно с твоей стороны, – прошу я.

– Это окно?

– Да, – я улыбаюсь. – Твое окно.

Он крутит ручку и озадаченно смотрит на меня.

– Кажется, оно не работает.

– Конечно, оно открывается. Ты просто крутишь не в ту сторону. По часовой стрелке. Нет, вернее, против часовой стрелки.

– Я попробовал в обе стороны.

Я тянусь через него, берусь за ручку и опускаю стекло.

– Что там у вас происходит? – спрашивает моя мать.

– У меня не получалось открыть окно, миссис Окинклосс.

– Зови меня Дженет.

– Дженет. Ручка не поддавалась. А Джеки мне помогла.

Его руки обнимают меня, пальцы бегут по моей талии, ребрам, груди. Морской ветерок врывается в открытое до половины окно. У летнего бриза есть свой особый привкус, не только соленый, но и сладковатый. Машина поворачивает на шоссе, идущее вдоль океана, мы на заднем сиденье накреняемся и со смехом падаем друг на друга, пытаемся сесть прямо, но особых усилий не прикладываем. Все это сопровождается холодным напряженным молчанием двух матрон впереди. В зеркале заднего вида я замечаю ледяной и острый, как лезвие ножа, взгляд моей матери.

У пляжного клуба мы вываливаемся из машины. Я хватаю сумку и полотенце.

– Закажите мне, пожалуйста, гамбургер, – прошу я.

– А мне клаб-сэндвич и чаудер, если у них есть. Спасибо, Дженет!

Мы несемся по ступенькам, ведущим к пляжу. Быстро скидываем на песок одежду. Вода холодная.

– Ныряй! – говорю я.

– Ты первая.

Я смотрю на него и спрашиваю…