Читать книгу: «Навести мосты»

Мы вовсе не хотим завоевывать космос, хотим только расширить Землю до его границ

Станислав Лем

Глава первая

2 мая 2134 в группу быстрого реагирования КЧС поступил сигнал SOS с экзопланеты М19. Лунная точка дислокации групп быстрого реагирования была ближайшей из тех, кто откликнулся и принял этот сигнал.

Като, командир этой лунной группы, майор КЧС – космический спецназ и немного скорая помощь, конечно же, не горел желанием срочно срываться и лететь в какую-то галактическую дыру или, как говорила спецура, в «…опу географии». И ничего в его гарнизонном расписании не предвещало сегодняшний вылет куда-либо вообще. Впрочем, как и про другие подобные вызовы, забросы, командировки – про них тоже никогда и ничего не было известно заранее. На эти случаи жизни было тревожное расписание и тревожный чемоданчик. Не чемоданчик, конечно, этот старый военный термин просто нравился Като, а космический рюкзак с жестким каркасом, для обеспечения стабильности и защите от ударов при движении в космосе, с системой автоматической стабилизации, с термостатом внутри и системой автоматического раскрытия для быстрого доступа к содержимому. Внутри рюкзака были отсеки для хранения личного оружия, различных девайсов, таких как скафандр, шлем, и прочего оборудования, а также НЗ продуктов, воды и медпак. В общем, все необходимое для личного пользования при срочном вылете, которого хватило бы как минимум на трое суток полной изоляции.

Романтика приключений у Като прошла достаточно давно – еще в самом начале его службы. И совсем не драйвила его. Но в то же время у него и не было такого отношения к службе, как у пожарного в известной байке, которого все устраивало: и зарплата, и коллектив, и график. И так вплоть до вызова на пожар. А как пожар, хоть увольняйся. Наверное, так было потому, что именно миссия и суть служения, как бы пафосно это ни звучало, отзывалась в его душе и цепляла его за какие-то тонкие струны – это помощь, решение проблем и спасение людей. Вот это всё: лететь туда непонятно куда, где ты очень-очень сильно и срочно нужен. Где тебя люди ждут. Где без тебя им будет очень плохо. Не зря его позывной был – Мост. Мосты он умел налаживать хоть куда. Во всех смыслах этого слова.

«Струна-12», корабль, в котором летела группа, для Като был больше, чем транспорт. Он стал продолжением его кредо – Моста между мирами. Корпус судна, обтекаемый и покрытый адаптивной камуфляжной плёнкой, выглядел очень экспрессивно и напоминал гигантскую иглу, готовую пронзить ткань реальности. Внутри – лабиринт модулей, где каждый сантиметр пространства использовался с прагматичной изобретательностью.

Минималистичный, с голографическим дисплеем, проецирующим карты всех известных бран¹, капитанский мостик – здесь Като любил и знал все: мигающие индикаторы, сенсоры, экраны – он мог закрыть глаза и точно сориентироваться, как и что нужно сделать, чтобы управить всей этой сложной, но привычной ему машиной. И ему нравилось это ощущение напряжения вместе с кораблем, которое приходило перед самым прыжком в пространство, напоминающее то самое кошачье напряжение всего тела, когда все подрагивает, накапливая энергию для мощного и быстрого рывка.

Като ценил «Струну» не за скорость и вооружение, а за предсказуемость в хаосе. Корабль не подводил, когда даже сама реальность трещала по швам. Он помнил, как во время прыжка через кипящую брану – той, где законы физики менялись каждую минуту, «Струна» стабилизировала системы, напевая и двигателем, и корпусом, и всем какую-то мелодию, похожую на колыбельную, которую Като, кажется, слышал когда-то давным-давно. Она напевала и в то же время продолжала неумолимо продираться к цели в другое измерение…

Перед прыжком к М19 Като провёл рукой по шву корпуса, где когда-то ремонтировали пробоину от астероида.

– Ну что, подружка, – прошептал он, – потанцуем?

Здесь, среди тишины рубки, прерываемой сигналами индикаторов и чуть уловимого запаха озона, Като чувствовал связь с этим мощным, почти живым механизмом. Каждый раз, касаясь холодного корпуса «Струны», он чувствовал под пальцами едва заметную вибрацию – словно внутри металла билось большое доброе сердце, скрытое за слоями адаптивной брони. Даже через перчатки он различал её шероховатости и шрамы: здесь – царапина от астероида, там – след плазмы, оставшийся после столкновения с кометой. Эти отметины были как страницы дневника, которые он перечитывал, проводя ладонью по корпусу.

Като отлично ориентировался даже по запахам и звукам корабля. Он знал, что, если пахнет как после дождя, запах, который почему-то называют петрикором, – значит, где-то есть протечка в системах жизнеобеспечения. Горьковатый озон возникал обычно после прыжков через пространство, и он смешивался со сладковатым дымком перегретых контактов. А если пахнет кофе – значит, кто-то решил побаловать себя и запустил кофейный аппарат, и не надо ничего выдумывать: кофе – это кофе. Да. И к этому добавлялся ещё едва уловимый аромат сада-регенератора: свежесть мяты с нотками пыльцы чужеродных цветов – гордость и забота женской части группы.

И все это, несмотря на мощную шумоизоляцию, сопровождалось звуками разной тональности и разной силы, но в этом хаосе шумов Като слышал свою гармонию. Когда «Струна» переходила в гиперпространство, звуки сливались в монотонный гул, и тогда казалось, будто корабль поёт. Не мелодию, а что-то древнее, вне языка – как будто сама ткань реальности вибрировала сквозь его корпус. Низкий голос ядра напоминал ему басовые ноты органа, а мелодичный писк голопанелей отдаленно походил на чириканье лесных птиц.

Конечно, он знал: «Струна» не живая. Но в ее тикающих схемах, в дрожи обшивки при входе в атмосферу, в том, как свет аварийных ламп мягко гасил тревогу, жила своя душа. Не человеческая, не машинная, а что-то третье.

– Поэтому после каждой посадки Като касался шлюза и шептал: – Спасибо, подруга, что снова нас подбросила!

И корабль, затихая, будто улыбался в ответ скрипом сочленений и тормозных механизмов.

И вот двигатель взревел, и «Струна» нырнула в разлом, оставляя за собой мерцающий след – словно мост в никуда, который тем не менее всегда приводил домой…

Быстрее космогрупп КЧС в обозримом пространстве не передвигался никто из известных ему подразделений – в заданной точке группа была уже через трое суток. Пришлось, конечно, воспользоваться маленькими КЧСовскими секретами и пройти через смежные измерения. При этом хватанули хорошую порцию излучения, но к такому Космический Спецназ специально готовили – подкачивали не только физику, но и на генном уровне меняли адаптивность и выживаемость. Генные инженеры с помощью искусственного интеллекта подбирали нужные сочетания ДНК, и здесь они постарались на славу – различную агрессивную среду КЧСовцы выдерживали на ура. В вакууме, например, запросто могли находиться без скафандра пару суток. Да и в группу по всем физическим, психическим и генным параметрам подбирали кандидатов через такой кастинг, что в президенты было попасть проще.

У Като был богатый опыт миссий в разных частях Вселенной, на разных планетах и в разных измерениях, но он никак не мог привыкнуть к панорамным видам обитаемых экзопланет. И при выходе в пространство планеты М19 тоже открылась такая панорама, что у него аж дух захватило. Похожая реакция была и у всей группы – возгласы удивления, восхищения, ахи, охи, присвистывание раздалось со всех штатных мест для размещения экипажа. Вся его команда была с опытом дальних забросов – одиннадцать спецов разной специализации, с навыками потенциального взаимозамещения:

Сам Като с позывным «Мост» – строгий, подтянутый тридцатилетний мужчина. Короткая стрижка и морщины у глаз – больше от напряжения, чем от возраста. Взгляд внимательный, оценивающий. Шрам над бровью в память об одной из прошлых миссий не портил его и не добавлял суровости, только напоминал о его опасном служении. Всегда безупречная форма. Даже в полевых условиях у него был вид, как будто он был на приеме у военного атташе. Командирский китель без излишеств, минимум нашивок – только звание и позывной.

Он именно сам подбирал всю свою команду и сам каждого персонально собеседовал. Благодаря его разнообразным специализациям, основными из которых были: пилот межгалактических сообщений, специалист по межбрановым операциям, навигатор в аномальных гравитационных зонах, специалист по артефактам древних цивилизаций, а также базовым навыкам экзобиологии и инженерии, он неплохо разбирался во многих областях и мог отличить хорошего профессионала от надувающего щеки дилетанта.

Каждый член команды имел боевые навыки и владел различными видами оружия, а наличие смежных навыков делало их способными заменять как минимум двух других членов экипажа – это позволяло группе адаптироваться даже при потере 30% состава. Как там говорили раньше: «Отряд не заметил потери бойца и песню свою допел до конца». У Като был такой пунктик – он любил собирать старые изречения, поговорки и слова с уже почти утраченными смыслами.

В общем, если говорить про команду, то она была максимально подготовлена к любым сюрпризам командировок, и каждый её участник точно знал, что он должен делать в отработанных стандартах, коим являлась и посадка на эту очередную планету. Но к такому культурному шоку, к этому буйству красок не был готов никто.

А посмотреть здесь было на что! С орбиты Иврил, так планету называли космобиологи, напоминала гигантский опал² в обрамлении кокона из света. Её атмосфера была словно ажурная вуаль с переливающимися слоями всех оттенков синего, фиолетового и серебряного. Сейчас гигантский шар планеты разделялся на две части —тёмную и светлую. День и ночь.

Дневная часть под лучами местного солнца, оранжевого карлика, мерцала всполохами аквамарина. Облачность, словно океан, омывала планетарные возвышенности, которые выглядели как непрозрачные темные кристаллы. Сквозь волны этого океана, словно водоросли, проглядывали тёмно-изумрудные завитки суши.

Это буйство красок плавно через закатную границу переходило на темную ночную сторону и превращалось в живой, подвижный волшебный фонарь. Биолюминесцентные³ споры в верхних слоях атмосферы вспыхивали градиентами⁴ – от пурпура у полюсов до нежно-розового на экваторе. Это было похоже на смесь полярного сияния и светящегося планктона, растянутого по всей планете.

Каждые несколько часов в атмосфере появлялись золотые трещины, а затем из них изливались реки света, похожие на лаву, но холодные и беззвучные. Так зарождались энергетические штормы. Сначала в облаках, а затем к поверхности эти дожди стекались, питая леса, и со стороны казалось, будто Иврил опутан сверкающими реками.

Кроме этой планетарной иллюминированной панорамы, Иврил еще обладал орбитальной аномалией. У него было две луны, и когда их было видно одновременно, эти две голубоватые сферы, испещренные трещинами и кратерами, как будто два призрачных спутника-телохранителя, стояли на страже этого изумительного, драгоценного гигантского опала.

Вокруг планеты вращались кольца из обломков древних осколков-артефактов⁵. В лучах солнца они сверкали, как браслет из сапфировой пыли. Иврил даже с такого расстояния выглядел обитаемым миром. Он был похож на зарождающуюся в яйце змею, пойманную в ловушку планетарной формы. Его красота гипнотизировала, но в этом гипнозе было что-то тревожное – словно планета дышала, наблюдала и.… ждала.

Като вспомнил, как о ней писал первый ее колонист, Элиас Вейн: «Это не планета, а волшебная шкатулка. И она показывает нам, что мы здесь не хозяева, а персонажи в чьей-то сказке».

-- Лишь бы не оказаться в этой сказке старшим братом Иванушки-дурачка с нулевыми способностями к адаптации, – подумал Като. Он как раз составлял маршрут к цели, используя данные о ближайших энергетических штормах: --Налево пойдешь – не в коня овес… или как там в ней говорилось-то?

Потратив на выражение восхищения столько времени, сколько хватило, чтобы перевести дух, каждый занялся своими прямыми обязанностями.

Грависпец и дублирующий пилот Мартин по кличке «Грава» проверял гравиплатформы – чтобы при посадке не отбить пятые точки. Его спокойный, даже задумчивый вид и крепкое телосложение, а особенно подстриженная окладистая борода и усы в стиле Гарибальди, придавали ему образ надежности, основательности и опытности, которого у него, двадцати восьмилетнего юноши, на самом деле было ещё не так много. В комбинезоне инженера с усиленными наколенниками и налокотниками и схематичным изображением гравитационного якоря на шевроне, он выглядел как заросший скалистый утес на берегу, и окружающим это давало уверенность, что приземление обязательно произойдет. Там, где надо и так, как надо и посадка будет мягкой.

Эрика, позывной Берн, спец по психозащите, создавала голограмму-отвлечение с функцией огородного пугала наоборот – с функцией приманки. Ее сосредоточенность на процессе была максимальной: взорвись рядом граната, она, наверное, бы и ухом не повела. В этом она была вся. И, видимо, такой подход был у неё ко всему, что в работе, что на отдыхе, что в еде – это, кстати, уже было немного заметно – ее округлое симпатичное личико выдавало любовь ко вкусненькому.

Она была, наверное, самым необычным членом экипажа – красные волосы, скрученные узлом на затылке и заколотые карандашом. Като где-то слышал, что к психологии тяготеют обычно те, кто немного сами – того, прибабахнутые. Но если говорить про Берн, то у нее это был довольно безобидный и милый вариант бзика, который выражался только во внешнем виде и на работу никак не влиял. Она со всеми находила общий язык, а ее рассудительность, не соответствующая ее возрасту, создавала ей образ приятного и интересного собеседника. «Веселая шиза» – так звали ее за глаза.

Эту голограмму она создавала на случай атаки реликтов, если, конечно, она повторится.

Про реликтов, аборигенов планеты, группа уже знала – пока летели, прошли краткий курс изучения особенностей М19. Эти местные аборигены натворили дел лет тридцать назад – тогда был зафиксирован единственный случай их нападения на людей. По информации из архивов КЧС, эта трагедия была связана с аномальной энергетической активностью Столпа и – это ещё один малоизученный, хотя так о нём говорить, наверное, было бы неправильно – времени и ресурсов на его изучение было потрачено немало, скорее недоизученный аномальный элемент планеты.

Про Столп группа знала из того же архива – что этот уникальный артефакт находится на Ивриле близко от станции, примерно в километре. Он был основным объектом исследования специалистов станции и был на земле Федерации, то есть в ее юрисдикции.

-- Кстати, понятно, почему эту аномалию назвали «Столпом», – подумал Като, – Судя по этимологии⁶ этого устаревшего слова, – а Като любил расшифровывать такие старые словеса, – наверное, это была наиболее близкая ассоциация визуального восприятия этого артефакта.

«Столп» – один из синонимов «столба» имел ещё и переносное значение – основа, надежная опора чего-либо. Выглядел он, конечно, основательно, но на самом деле ни на что привычное и понятное этот объект не походил. Кроме этого, вся аппаратура по мере приближения к нему сходила с ума, а часть ее просто выходила из строя.

Тогда, тридцать лет назад, погиб весь персонал станции. Случай этот был известен, изучен и положен на полку. Информацию по нему основательно засекретили: все, что было связано со Столпом, и раньше было гостайной Федерации, а после произошедшего статус секретности еще более повысился. Но для подготовки к экспедиции гостевой доступ команде все же дали. Судя по той информации, которую они прочитали, ситуация после катастрофы стабилизировалась и не представляла опасности. Архивы КЧС утверждали, что ситуация на Иврил стабильна, угрозы нет, объект законсервирован.

Это подкреплялось и отчетами Квазиленко, бывшего начальника станции «Омега-Странник», а ныне главы управления исследований экзопланет, которого во время нападения на станцию на ней уже не было – ушел на повышение в Управление на Землю. Отчеты последовательно доказывали, что:

• Реликтовый агент деактивирован и неактивен и не представляет угрозы ни внутри, ни вне станции.

• Станция – груда металла без особой научной ценности.

• Активность Столпа угасла, и Столп, в связи с отсутствием этой активности с момента инцидента, утратил исследовательский интерес. Доступ к нему на всякий случай закрыт, а станция, во избежание мародерства, законсервирована.

Тогда, уже после случившегося, на основании этих отчетов высшее руководство КЧС и Федерации приняло решение: исследования на Иврил нецелесообразны и не стоят затрат на них. Риски повторного заражения/активации, согласно Квазиленко, низки, а научный потенциал приближается к нулю. И при утверждении очередного годового бюджета исследований экзопланет деньги на Иврил не выделили. В то время, тридцать лет назад, в Федерации была существенная бюджетная экономия и были совсем другие приоритеты, не связанные с наукой по изучению артефактов инопланетного происхождения, а содержание колонии и возобновление исследований на столь отдаленной от солнечной орбиты станции требовало огромных средств. Эти средства тогда направлялись на более перспективные проекты или на военный флот для противостояния с наксами и другими их прокси.

Като здесь почему-то вспомнилась поговорка: Нет тела – нет дела. Точный смысл фразы был утрачен, или Като попросту его не знал, но он привносил свое понимание в такие устаревшие выражения: раз нет доказательств продолжающейся угрозы или ценных открытий, кроме Столпа, который табу, зачем тратить деньги и время?

В то же время катастрофа была настолько необъяснимой, а официальная версия о том, что это случайность и природная аномалия, настолько плохо укладывалась в голове, что это породило целый ряд легенд и различных слухов. Иврил стал проклятым местом в сознании многих, кто слышал его историю. И создалось мнение, что лучше обходить это место стороной. Лучше не тревожить.

Главное управление активно поддерживало этот статус-кво, блокируя любые инициативы по возобновлению работ под разными предлогами: нехватка ресурсов, отсутствие научного обоснования, потенциальный риск нарушения стабильности cистемы, секретность Столпа. В общем, почему-то был включен режим максимального препятствования человеческому присутствию на планете.

И тут вдруг неожиданный вызов из этой безлюдной точки галактики. Кто тогда дал этот сигнал SOS? Как командир группы по долгу службы Като должен был думать, и он думал и об источнике сигнала, и о потенциальных рисках, и кого, и от кого там нужно было спасать. Команда же не особенно сильно размышляла на эту тему, потому как получение любого активного сигнала SOS с любого объекта, особенно с законсервированного, особенно с печально известного, – это просто красный код для таких спасательных служб, как КЧС. Рутина. Протокол предписывал немедленное реагирование. Предполагалось, что тот, кто подал сигнал, ещё жив и находится в смертельной опасности прямо сейчас.

Хотя… как это… чудом выжившие и выживающие в течение целых тридцати лет? Като подумал, что это крайне маловероятно, но не невозможно: законсервированные капсулы, изолированные отсеки, анабиоз, в конце концов. Подобных случаев он не знал, и вероятность их возникновения, по его мнению, была очень низка. Но полностью исключать этого было нельзя.

А скорее всего, это могли быть нежеланные гости, несанкционированные посетители: контрабандисты, мародеры, сталкеры, авантюристы всех мастей, проникшие на станцию и попавшие в западню. Вот это, к сожалению, было не редкость. Ловля таких тараканов была одной из неприятных обязанностей группы. Такие случаи были преступлением: нарушением суверенных границ и взломом секретных объектов. И это было связано с потенциально опасной утечкой закрытых, секретных артефактов и технологий.

Вот эти экстремальные идиоты нередко попадались в ловушки. На техногенных объектах капканов было полно: не зная точного плана объекта, легко можно было попасть в неприятную ситуацию. Такие вызовы и вылеты на них в КЧС назывались: «Гуманитарная миссия по спасению дураков».

Спасать их не составляло ни удовольствия, ни особенного желания. Като даже иногда ловил себя на мысли, что каждый получает по заслугам – написано же было: DANGER! (ОПАСНО!). Но, по-моему, эта надпись на них уже действовала по-другому. Видимо, жажда наживы делала эту надпись необычайно привлекательной.

«Ну писали же раньше более понятно, – думал Като: – Не влезай – убьет! И изображение простреленной молнией Адамовой головы наглядно показывало, что будет, если влезешь. И это действовало намного лучше. Психология! У некоторых индивидов, видимо, плохо работает построение причинно-следственных связей – нужно показать, рассказать, разжевать, положить в рот, посмотреть, все ли проглотил, и отследить, как переварил. И если нормально не переварил, добавить интерактива – обычно легкий подзатыльник или, в случае объектной защиты, легкий удар током добавлял понимания».

А на закрытом секретном объекте, каковым являлась станция «Омега-Странник» совместно со Столпом, стояла такая защита, которую снять могли только специалисты Федерации. И куда там могли залезть эти мародеры?

Но, как бы то ни было, они не могли отказаться от таких миссий. Их игнорирование было бы преступной халатностью и нарушением галактических конвенций. КЧС и спасательные подразделения, такие как группа быстрого реагирования Като, оперативно откликались и немедленно вылетали на место событий. Мы получили сигнал – мы обязаны реагировать – железный принцип спасательных служб.

Основные риски в таких командировках, по опыту Като, были в технологических опасностях заброшенной станции: обрушения, остаточная радиация, утечки хладагента/топлива, поврежденные системы и прочее. С таким группы быстрого реагирования обычно справлялись в штатном порядке.

Планета мерцала внизу, словно гигантский космический организм, затянутый в паутину собственного света. Её спиральные леса, видимые даже с орбиты, извивались, как живые существа, а энергетические ливни оставляли за собой шрамы из радужной плазмы.

Като прижал ладонь к иллюминатору, ощущая холод стекла. «Волшебная шкатулка… – мысленно повторил он слова Вейна, – Но что там скрывается внутри? Сокровища или очередной сюрприз из ящика от любопытной бабушки Пандоры?»

Он вспомнил, как когда-то Ойген, его наставник и опекун, сказал: «Самые опасные ловушки – те, что красиво упакованы». Правда, говорил он это о женщинах, но это определение, по мнению Като, было вполне применимо в более широком смысле ко всему, что имело привлекательный вид. Возможно, Иврил была именно такой планетой с опасными сюрпризами. По крайней мере, предчувствие, интуиция, шестое-седьмое-восьмое чувство – как угодно это назови, но что-то подсказывало ему, что здесь будут проблемки.

Биолюминесцентные узоры Иврил напоминали нейронные сети, её леса пульсировали в ритме, который сводил с ума приборы… Казалось, что всё это не просто красивый космический пейзаж, а вызов, брошенный тем, кто осмелился назвать себя хозяевами космоса.

– Капитан, группа готова к посадке, – голос Флая, второго пилота, вывел его из раздумий.

Старше Като лет на двадцать, неторопливый, степенный, но точный в движениях Флай, а в миру Сэм, Сэм Сэмыч или просто Саныч, как его называли пилоты других групп, с усами и богатой шевелюрой и с уже пробивающейся сединой, сильно выделялся из примерно одновозрастного состава команды. Его тихая и неспешная речь, всегдашняя подтянутость, но без лоска, и старый жетон на шее выдавали в нём бывалого и опытного бойца КСН, хотя он больше был похож не на рядового бойца и не на замка – заместителя командира, а на старшину – душу, совесть и основу любого подразделения.

Като кивнул, не отрывая взгляда от экрана, где Вита «Вита» отмечала зоны потенциальных угроз – кристаллические реликты сканировались в радиусе 20 км. И они уже не спали. Они выждали и наблюдали.

Он невольно скользнул взглядом по ее изящной, в меру худой фигуре. Чуть раскосые, живые, любопытные глаза. Вечно немного взъерошенные волосы, длинные, спускающиеся чуть ниже плеча и часто убегающие из-под бейсболки. На щеке – небольшие крапинки от дружелюбного контакта с неизвестной флорой. Системный аналитик по основной специальности и специалист по экзогеологии по дополнительной специализации, ее полевой костюм из прочной, немаркой ткани и косморюкзак астрогеолога были увешаны пробоотборниками – они были готовы к посадке и жадно ждали наполнения.

– Проверь нейтрализаторы частот, – приказал он Искре.

Рэй, штатный инженер-энергетик группы, ещё один член команды, в точности соответствовал своему позывному, скорее даже прозвищу, «Искра». Поджарый, жилистый, с быстрыми и точными движениями. С рыжими волосами, часто торчащими в разные стороны – издали он казался вспышкой, сполохом дикого необузданного пламени. Его руки со следами ожогов – этими профессиональными отметинами энергетика – говорили о постоянном опасном соседстве с горячим сердцем корабля. В комбинезоне с термостойкими вставками, с мультитулом на поясе и оранжевыми электро-огнеупорными перчатками, дополняющими его пламенеющий вид, он действительно выглядел как пучок искр.

– Если наша посадка активирует реликтов – будет жарко, и нам понадобится резервный канал, – сказал Като.

– Уже настраиваю, – отозвался Искра, и его пальцы замелькали над голопанелью. – Но если их ядро синхронизировано с атмосферой, это будет…

– …как танцы на краю чёрной дыры, – закончил за него Като. – Знаю.

– Ниче… Справимся! – из полутемного угла донесся голос Болтуна, киберспециалиста и хакера группы.

Дмитрий «Болтун» – этот нехарактерный для своей профессии общительный, жизнерадостный и худой как глиста индивид, постоянно улыбающийся, с быстрой речью, на сто процентов соответствовавший своему позывному, юноша. С живым смеющимся взглядом, который становился острым при работе с программами. Имел при себе кибернетические импланты – глаз с HUD⁷ и порт на виске. Одет в кожаную куртку поверх стандартной формы, потому что это круто! Очки AR⁸ для работы с виртуальными интерфейсами. На пальцах – множество колец с флешками и чипами. Вечно что-то печатал на невидимой для других клавиатуре.

Като поймал взгляд Элен – медика группы, которая молча проверяла аптечки. Её приятное, чуть округлое, миловидное лицо, усыпанное непослушными веснушками и ямочками на щеках, выглядело бы безмятежным, если бы не сосредоточенный взгляд и сжатые до куриной гузки губы, что выдавало её напряжение.

«Пришла недавно, первая командировка и вот уже в теме, тоже чувствует опасность, – подумал Като. – Всё-таки у неё за плечами работа хирургом в команде по чрезвычайным ситуациям на Земле. Опыт участия в срочных вызовах и работа в полевых условиях сказываются – она не суетится и сосредоточена на своей задаче. Всё у неё аккуратно: волосы убраны в тугой, безупречный медицинский пучок, видна нарукавная повязка с датчиком жизненных показателей всей команды – в общем, всё говорит о том, что медицинский контроль будет соответствовать самому высокому уровню опасности».

Элен поймала ответный взгляд командира, её взор заметно смягчился и потеплел.

А планета не просто наблюдала. Она оценивала.

– Гравитационные аномалии в норме, – доложил Грава, – Но советую избегать зоны возле озера К-7. Там показания скачут, как пьяные обезьяны.

Като кивнул, отмечая координаты на карте. Внезапно экран завибрировал.

– Биолюминесценция усиливается. Кажется, они реагируют на наш корабль. – Шепот вывела данные в реальном времени.

Шёпот – по штату санмедик-снайпер Лин тут же подключила декодер. Лицо её не выражало никаких эмоций, но взгляд был очень внимательный и сосредоточенный. Для девушки среднего роста её телосложение было нестандартным и говорило о постоянных занятиях со специальными тренажерами, чему не мешала её очень короткая, мальчишеская прическа. Движения плавные, экономичные, почти бесшумные. Тактический бронескафандр с камуфляжем. Като казалось, что он никогда не видел её без оружия – было ощущение, что она спит с ним. Оружие была её слабость и сила; он знал, что у неё есть небольшая коллекция раритетных экземпляров огнестрела. Про неё в отряде говорили: говорит редко, бьёт метко. А лечит или нейтрализует – это зависит от настроения.

– Это не агрессия… Скорее, стресс. – без особой артикуляции проговорила она.

– Пусть не стрессуют, – усмехнулся Като, – солдат ребёнка не обидит.

Он отошёл к шлюзу, проверяя экзокостюм. Его нагрудник всё ещё хранил царапину от свидания с наксами – память о схватке на станции «Икар».

– …брат Иванушки-дурачка… – мысленно повторил он свою шутку.

Нужно было держать ухо востро. Он не мог позволить себе ошибку.

– Командир, – «Призрак» Тай возник рядом бесшумно, как тень. – Если реликты атакуют, мы сможем отвлечь их голограммами. Но надолго, скорее всего, не получится.

Тай, незаметный, среднего роста и телосложения, с ничем не примечательными чертами лица, умел появляться и исчезать почти бесшумно. Буквально растворяться в тени. Навык двигаться бесшумно и легкий маскировочный скафандр с активным камуфляжем делали его настоящим призраком. Его неожиданные появления часто пугали окружающих, что, несомненно, радовало его, но никак не отражалось на его лице. На его скафандре был минимум снаряжения – снаружи все убрано, ничего лишнего. На запястье – тонкий, почти невидимый планшет для взлома программируемых замков, с которым он и появился перед Като.

– Понял. Отлично! Это может понадобиться.

Като взглянул на команду. Одиннадцать пар глаз, одиннадцать специалистов, каждый – мастер своего дела. И всё же…

– Мы все здесь Иванушки, – подумал он. – А шкатулка вот-вот откроется. – Пора, – сказал он вслух, активируя шлем. – Нас ждёт сказка с сюрпризами. Надеюсь, у неё будет счастливый конец.

Корабль начал снижение, разрезая мерцающую атмосферу. Где-то внизу, среди спиралей и света, их ждала неизвестность.

Колебания атмосферы, связанные с их приземлением, были похожи на дыхание, как будто Иврил задышал глубже, готовясь к их встрече.

«Струна» плавно зависла над поверхностью, её антигравитационные подушки с шипением рассекали переливающуюся дымку атмосферы. Внизу простирались спиральные леса, и их биолюминесцентные стволы мерцали в такт энергетическим пульсациям планеты.

– Гравитационные аномалии в секторе посадки: 0.18G с отклонениями до 0.22 в эпицентре ливней. Стабилизирую платформы… Готово. Прижимаемся мягко, без рывков. – Грава сконцентрировано водил пальцами по панели управления, его голос звучал монотонно, как заведённый механизм.

– Грунт стабилен, но в радиусе 50 метров колония слизневиков. Выделяют слабую кислоту. Не наступать на голубые участки, – Вита тут же запустила сканеры, ее глаза бегали по показаниям, она метнула взгляд на экран, – И… да, как и предполагалось. Деревья здесь живые в прямом смысле. Их корни реагируют на вибрации. Рекомендую не шуметь, чтобы не нарушать экосистему.

– Ловушка готова. Если реликты клюнут – получат разряд в 50 000 вольт, если они такие умные, как в докладах, это должно их разозлить и направить всю агрессию на голограмму. – Берн щелкнула переключателем и развернула голограмму – трехмерную проекцию грузового модуля, который теперь маячил в сотне метров от реального корабля.

Като сверил маршрут с данными Виты. На карте мигали красные зоны – участки, где энергетические штормы бушевали с особой силой.

– Так. Идем по зеленому коридору, – сказал он, отмечая путь. – До станции один километр двести метров. Если слизневики не растворят нам ботинки – будем там через три часа.

– Вот дерь… Голограмма сработала. К нам движется что-то. —Призрак, в этот момент уже выдвинувшийся на разведку, тихо выругался в общий канал: – Вот дерь… Голограмма сработала. К нам движется что-то.

На периферии сканеров замигал малиновый сигнал. Что-то, состоящее из преломленного света и кристаллических пластин, медленно приближалось к ложной цели.

– Ну что ж… Добро пожаловать на Иврил! – иронично отреагировал Като, застегивая рюкзак.

Глава вторая

На экране замигали зелёные точки – гравиплатформы зафиксировали периметр, предотвращая рывки корабля.

– Держи вектор. Если ливень усилится, переходим на ручное. – бросил Като Флаю.

– Есть! – Флай перехватил управление.

Слон активировал энергобарьеры. Ещё один член команды – Джек позывной «Слон», инженер энергозащиты – был крупным, широкоплечим, настоящим бульдозером. Только его лицо не соответствовало ни его функционалу, ни его телосложению. Добродушное, иногда даже детское выражение лица и частая улыбка выдавали в нём добряка. И только сильные руки с потертыми костяшками кулаков чётко иллюстрировали старую поговорку, которую где-то вычитал Като: Добро должно быть с кулаками. Дополняла картину лысая, как бильярдный шар, голова, выступавшая из тяжёлого скафандра с увеличенными наплечниками и панелями брони. Человек-крепость с комплексом матери-наседки. Его щитовые барьеры были нерушимы, как и его желание всех защитить, накормить и укутать. Он был неостановим в желании нанести непоправимое добро:

– Купол установлен! Дышите глубже! … Как самочувствие? Настроение? Всем отличного дня! – Слон в своем репертуаре.

Синие волны света окутали корабль, отражая частицы плазмы из атмосферы.

– Барьер на 90%. Искра, подкинь энергии к кормовым щитам! – скомандовал Като.

– Перебрасываю. Через 5 секунд будет… Всё, готово. Щиты заряжены. – крикнул Искра, не отрываясь от настройки гиперкоммуникатора⁹.

– В семистах метрах на востоке есть подозрение на плывун¹⁰. Избегайте сектора E-7. – тихий, но уверенный голос Виты прозвучал в общий канал. Она внимательно изучала данные сканера.

– Вижу три тепловых сигнала. Похоже, это мелкие реликты. Не агрессивны… пока. – обозначила себя Шёпот, заняв позицию в верхней части рубки и разглядывая цель через термальный прицел фазового нейтрализатора.

– Всем перед высадкой инъекция №3. Противовирусная защита. – распорядилась Пульс проверяя аптечки, наполненные адаптогенами для местной атмосферы.

Корабль тряхнуло. Запищали индикаторы – энерголивень пробил барьер.

– Щиты на 40%! – доложил Слон.

– Искра, перезапусти энергосеть! Грава, удерживай нас! – крикнул Като.

Корабль дрогнул, опускаясь на поверхность. Под днищем зашипела трава-симбиот, выделяя облачко фосфоресцирующей пыльцы.

«Струна-12» приземлилась плавно, как на взлётную полосу аэродрома. Мартин активировал гравитационные якоря и пришпилил корабль к грунту.

– Энергосети стабильны. Связь с КЧС восстановлена. – доложил Искра.

Като вышел на трап, глядя на мерцающие спиральные леса.

– Команда: «стандартный патруль». Шепот и Призрак на разведку. Слон, прикрой их. Остальные закрепляемся на периметре. Ну! Поехали!

Приземление прошло почти в штатном порядке. На подлёте к посадочной площадке стало видно станцию колонистов. Она походила на жемчужину в паутине. Купол станции – гигантская прозрачная полусфера, покрытая сетью пульсирующих фиолетовых жил. Днём купол поглощал свет, становясь матово-белым, как лепестки магнолии. Ночью же он излучал мягкое свечение, подсвечивая спиральные леса снизу, отчего те отбрасывали на облака узоры, похожие на древние иероглифы. Станция заросла побегами неизвестных Като местных растений. Входные шлюзы не работали. Чтобы попасть внутрь, пришлось вскрывать её как консервную банку.

Осторожно, с оружием наизготовку, парами, прикрывая спины друг друга, группа проникла внутрь. Как в старые добрые времена, в первую очередь нужно было занять телефон, телеграф… то есть под контроль должны быть взяты все ключевые точки. Это энергоблок. Слон и Искра получили от Като назначение выдвинуться в том направлении. И, конечно, командный пункт станции – Като сам в сопровождении Болтуна устремился туда. Остальные обеспечивали защиту их перемещений.

Под ногами что-то активно хрустело – как будто кто-то жевал сухие завтраки. Като подумал, что пахнет нежилым, и этот запах был какой-то прелый, затхлый, как в погребе.

«Наверное, так пахнет в могиле – ни разу, правда, не нюхал, как там пахнет, но, наверное, именно так, – он ловил себя на мысли, что, – баба Яга из старых сказок тоже, зайдя в избушку, так начинала принюхиваться: здесь человечинкой пахнет… Но здесь человечинкой что-то не пахло…»

Командный центр станции был в полумраке. Только фосфоресцирующий свет от голографического ядра – вращающейся сферы размером с человека, испещренной мерцающими синими линиями данных, – подсвечивал углы помещения.

Болтун подошел к пульту управления – это сердце станции управлялось с простой сенсорной панели и дублировалось устаревшими аналоговыми тумблерами¹¹. Здесь Болтун был в своей стихии – он занял центральное место, и его пальцы запорхали над сенсорной панелью, а нейроинтерфейс на виске начал пульсировать обнадеживающе-зеленым.

Глава третья

Когда получаешь сигнал SOS, на месте событий ожидаешь увидеть разрушения, хаос, следы погрома, взрывов, разбитое оборудование, разгерметизацию – в общем, если не полный раздрай, то хотя бы какое-то соответствие аварийному состоянию. Но ничего такого не наблюдалось. Станция в полутьме помещений казалась целой. Внешний корпус не поврежден, давление и температура в норме, даже основные системы жизнеобеспечения частично работали. Но при этом было очень тихо. Необычно тихо. Като показалось, всё это очень неестественным, даже угрожающим.

И в воздухе витали пока ещё неозвученные вопросы, которые сама себе задавала команда: что здесь произошло? Инопланетная катастрофа? Техногенная авария? Но куда исчез персонал? И самое главное – кто подал сигнал SOS?

Сканеры жизненных форм выдавали какой-то хаос: нечеткие сигнатуры людей, размытые, статичные, распределенные по огромным площадям, везде – по стенам, полу, потолку. Биосигналы были очень низкой интенсивности. Сканеры материи показывали необъяснимые органические включения в металле и пластике.

– Это что? Сканеры глючат? – Призрак первый озвучил витавший в воздухе вопрос. – Энергетика сигналов… крайне странная. Похоже на гигантскую колонию плесени или лишайника, или даже мха. Как это у классика – «во мху я».

– Нет. Это не плесень. Плесень не дает такой картины. Это… как будто вся станция ожила, но без людей, только корпус. И эти сигналы… они слишком равномерные, неестественные. И ещё это похоже на биологическое заражение, но не обычное. Что-то интегрировалось в саму структуру станции. – осторожно прокомментировала Вита, перещелкивая режимы сканера

Воздух в скафандрах фильтровался нормально, но датчики показывали его аномальный состав – запредельно высокий кислород. И, как в оранжерее, следы хлорофилла¹² и неидентифицированных органических летучих соединений. Чувствовался сладковато-прелый, зеленый запах.

– Кислород 28%?! И эти органические маркеры¹³… Командир, это похоже на… массивный, бесконтрольный фотосинтез¹⁴. Внутри станции. Но из чего?! Это реальная растительная активность невиданного масштаба внутри герметичного техногенного объекта. Где источник? – послышался голос Элен по интеркому.

В тот момент, когда частично удалось восстановить энергетику и внезапно вспыхнул свет, взорам команды открылась поразительная, шокирующая картина: на стенах, полу, потолке – сеть тонких, похожих на корни темных жил или структур. Они прорастали из панелей, оплетали трубы, вплетались в кабельные трассы. На освещенных участках стен – зеленоватые, влажные пятна с неясной текстурой.

– Он… теплый. И пульсирует. Как живой. Като прикоснулся сканером-перчаткой к одному из них. Пятно в ответ слегка дрогнуло и выделило каплю вязкой слизи. – Станция заражена и перестраивается каким-то биологическим агентом. Эти структуры – часть этой системы.

Затем было обнаружено то, что раньше было персоналом, точнее то, что ими стало – фрагменты экипажа: не тела, а их части, интегрированные в корпус станции.

Кисть руки, наполовину растворенная в зеленой массе на стене, пальцы, превратившиеся в корешки.

Лицо, выступавшее из поверхности пола, глаза закрыты, кожа грубая, зеленовато-серая, рот был приоткрыт – из него тянулись тонкие нити.

У стены стоял комбинезон, заполненный не человеком, а густой, пульсирующей зеленой массой, прораставшей наружу через разрывы ткани.

– Черт… это… это же их медик? Комбез с шевроном… Но что внутри?! – Слон протянул руку к комбинезону:

– Не трогай его! – сказала Элен подрагивающим, но повелительным голосом. – Сканеры показывают… слабую остаточную жизнедеятельность. Но… это и не человек. Это… симбиоз. Или… поглощение.

И тут она увидела на своих медицинских сканерах ужасающую картину: растительные клетки внутри человеческих тканей, включенные в них, живые…

– Экипаж не убит, но и не живой в привычном для нас смысле. Он трансформирован. Встроен в эту биосистему. Это самый кошмарный симбиоз, который мне приходилось видеть!

– Это не инфекция. Это нападение. Но не то, что убивает. То, что захватывает и переделывает, порабощает. Эти… они не разрушили станцию. Они ее переработали. Включая людей. – Като с содроганием посмотрел на пульсирующую стену с остатками лица:

– Командир. Твое подозрение подтверждается. Биологические образцы… показали внедрение чужеродных фотосинтетических органелл¹⁵ прямо в клетки человека. Это невероятно. Клеточный материал… смешан с чем-то… Иммунный ответ полностью подавлен на фундаментальном уровне. Это не болезнь. Это… принудительный симбиогенез¹⁶. Они буквально переписали биологию экипажа, превратив их в… компоненты этой… биостанции. – просматривая биосканы¹⁷ на планшете и с каждой минутой все больше бледнея сказала Элен.

– И эта зараза активна. Она растет, питается светом и водой из системы… и разъедает структуры станции, добывая минералы. – Призрак показал на корни, проникшие в реакторный отсек, – Скоро она доберется, если уже не добралась до критических систем. И если она сможет… она распространится дальше. Через корабли… через порталы…

– Поздравляю, командир. Вы нашли не трупы, а живую оранжерею. Реликты создали саморасширяющуюся экосистему-паразита. Станция «Омега-Странник» больше не станция. Это – чумная клетка. Первая чумная клетка. И наш визит может стать удобрением для нее. – с мрачной иронией констатировал Флай.

И тут до Като дошло понимание ситуации: сейчас это уже не просто трагедия, которая произошла когда-то – это может быть началом эпидемии нового типа, способной превратить любую станцию, корабль или даже планету в подобный единый организм. Реликты заразили станцию «Омега-Странник» высокоадаптивным биологическим агентом, который принудительно перестроил биологию попавших в зону поражения разумных существ, встраивая фотосинтетические компоненты и подавляя сознание. Зараженные люди стали частью растущей симбиотической биосистемы, интегрированной в конструкцию станции, которая послужила инкубатором и плацдармом для дальнейшего распространения этой чумы перерождения. Станция – это не руины, а живой, растущий организм-паразит, созданный Реликтами.

Это понимание превратило его миссию из поисково-спасательной в операцию по контролируемому купированию биологической угрозы экзистенциального¹⁸ уровня, где любое промедление или ошибка могут привести к катастрофе планетарного или даже вселенского масштаба. Это угроза для всего человечества.

Среди острого ощущения опасности у Като мелькнула мысль: «Картина сюрреалистичная, достойная пера Дали!»

И действительно, ощущение нереального, вне времени и пространства погружения в страшный ночной кошмар: останки, проросшие в стенах, простенках, переборках, частично выступающие из них. В разных позах, как будто они играли в детскую игру «бурное море, замри!». Мягкие ткани на телах, уже позеленевшие, фактически ставшие частью интерьера. Средневековая готика в эпоху постмодернизма. Вся эта картина создавала впечатление ночного кошмара пациента специализированной клиники. Было ощущение, что персонал станции был застигнут во время их попытки убежать, был прижат и вдавлен в стену.

Группа столпилась и замерла перед фрагментом, где из грубой, похожей на лишайник биомассы выступало полурастворенное человеческое лицо. Элен только что озвучила свои медицинские выводы о принудительном симбиозе на клеточном уровне. В воздухе повисло тяжелое молчание, прерываемое только шипением скафандров и треском биопроводников.

В общем канале связи послышался голос Виты, сначала прозвучал отстраненно, но затем стала чувствоваться эмоция – изумление, переходящее в ужас:

– Данные Элен… они невероятны. И кошмарны. Коллега почти права. То, что мы видим – принудительный эндосимбиоз¹⁹ невиданной сложности и масштаба. Но позвольте мне добавить… – она приблизилась к лицу, не касаясь, ее сканер гудел, проецируя голограммы клеточных структур. – На Земле… да, на Земле существует единственный известный, естественный аналог. Морской слизень Elysia chlorotica. Он поедает водоросли Vaucheria litorea, но не переваривает их хлоропласты²⁰. Вместо этого он инкорпорирует²¹ эти хлоропласты в клетки своего пищеварительного тракта. И они… продолжают жить и фотосинтезировать²² внутри животной клетки! А организм слизня питается сахарами, которые хлоропласты производят. Фактически слизень переходит на питание солнечным светом! – она сделала паузу и голос потерял академическую ровность. – Но, коллеги… это НИЧТО по сравнению с тем, что происходит здесь! Во-первых, масштаб! У слизня – только клетки кишечника. Здесь… весь организм! Кожа, мышцы, возможно, даже нервная ткань… все перепрошито! Во-вторых, глубина интеграции. Слизень просто помещает чужие хлоропласты в себя, как в мешок. Здесь… сканеры показывают прямую гибридизацию геномов. Растительные гены встроены в человеческую ДНК, заставляя клетки хозяина самим производить необходимые для фотосинтеза белки и структуры, которые у слизня просто заимствуются у водорослей. Это не симбиоз – это генетическое поглощение!

Она указала на сеть корней, уходящих в стену.

– В-третьих, функциональность и контроль. – продолжила она свое ужасающее заключение. – Слизень получает сахар. И все. Здесь же… внедренные органеллы и гены делают гораздо больше! Они подавляют иммунитет на фундаментальном уровне, отключая механизмы отторжения. И, конечно, перепрограммируют метаболизм²³. Здесь жертва тоже полностью перестает нуждаться в пище, только в свете, воде и минералах. Кроме того, стимулирован морфогенез²⁴: клетки растут неестественным образом, сформированы эти… корни, фотосинтетические пластины, слившиеся с субстратом²⁵. Подавлена высшая нервная деятельность, оставлены лишь базовые вегетативные функции и инстинкт тяги к свету и минералам, – Вита отступила от стены, ее дыхание звучало прерывисто и учащенно, – и самое ужасное… это не природный феномен! На Земле такой симбиоз стал результатом миллионов лет слепой эволюции для одного вида слизня и одного вида водорослей в очень специфических условиях. А здесь… это сделано искусственно и применено массово к человеку за короткий срок!

– Командир, Элен права. – она повернулась к Като и её голос теперь был полон леденящего осознания. – Это не болезнь. Это какое-то биотехнологическое оружие непостижимого уровня. Реликты или тот, кто стоит за ними, не просто использовали редкое природное явление – они подняли его принцип с клеточного на генетический уровень, усилили его в миллиарды раз, преодолели видовой барьер между животными и растениями и создали универсального биологического перепрошивателя. Они превратили экипаж… в биокомпоненты для своей… своей живой станции-гербария.

– Вита, ты превратила мои подозрения в уверенность. – после недолгого раздумья сказал Като. – Ты не просто описала биологический кошмар, ты показала его неестественность, искусственность и технологическую изощрённость. Я думаю, всё однозначно указывает на Столп как на источник этой запредельной, противоестественной энергии, которая переписала саму суть биологии, суть жизни. Но у меня есть устойчивое ощущение, что его использовали…

Теория Виты моментально превратила очередное опасное задание в экзистенциально важную миссию – предотвращение распространения чумы перерождения любой ценой.

– Нужно срочно сообщить в центр. Тай, отправляй сообщение! – Като отреагировал. Здесь уже медлить было нельзя.

Глава четвертая

«Вот дерьмо…» – прошипел Болтун, когда экран взорвался предупреждениями:

! ОШИБКА СИСТЕМЫ: Обнаружено вмешательство в ядро

! РЕКОМЕНДАЦИЯ: Немедленная изоляция сектора 7

Он внедрялся в систему, которая усиленно сопротивлялась. Но постепенно своими умелыми действиями опытного программиста он заслужил доверие центрального процессора…

Болтун ввел команду:

sudo decrypt -t "Последний_день" –override

Ядро ответило волной боли – нейроинтерфейс ударил током, и на экране поплыли строки кода:

[18:00:00] ЗАПУСК: Протокол "Золотой Рассвет"

СТАТУС: Стандартная диагностика Столпа Соединения

ЭНЕРГИЯ: 12% → 38% (норма)

[18:03:11] ОБНАРУЖЕН: Пакет "Кровавый Феникс"

SOURCE: Сервер жизнеобеспечения (ID: MedBay-3)

СОДЕРЖИМОЕ:

– Перехват управления гравитационными клапанами

– Внедрение модифицированного кода реликтов

[18:05:47] КОМАНДА РЕЛИКТУ №7:

<<УГРОЗА ОБНАРУЖЕНА. КЛАСС: ОМЕГА.

ПРОТОКОЛ: ПОЛНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ>>

Покусывая палец на руке – дурацкая детская привычка, Болтун углубился в исходный код пакета «Красный Феникс». Среди шифров всплыло видео-сообщение – последняя запись:

Кадр 1: Один из сотрудников станции – худой, высокий, молодой парень с короткой стрижкой и с немного детскими чертами лица – вороватые движения, оглянулся, нервная улыбка. Вошел в серверную.

Кадр 2: В зеркальном отражении – маленький предмет в его руках, который он закрепил внутри сервера.

– Болтун замер: – Командир… Это Марк Кан, техник станции. Но смотрите на метаданные.

Он вывел окно поверх видео:

{

"author": "Марк Кан",

"coordinates": "Сектор А-7",

"forced_upload": TRUE,

"watcher_ID": "NGL-SKX-777"

Внезапно ядро взвыло. На всех экранах вспыхнуло:

[АКТИВИРОВАН «КРАСНЫЙ ФЕНИКС»]

[УНИЧТОЖЕНИЕ КОМАНДНОГО ПУНКТА ЧЕРЕЗ 00:59…]

– Это искусственный интеллект станции! – взвыл Болтун вцепившись в панель. – Видимо, вирус нарушил его протоколы. Для него сейчас командный пункт – враг номер один. С этого командного пункта его обычно ограничивают в действиях и дают ему команды, а значит, он должен КП уничтожить! Мои команды он воспринимает как атаки на него! Призрак, помоги!

– Взламываю брандмауэр.²⁶– Тай «Призрак» подключил к ядру квантовый дестабилизатор – … 30 секунд!

– Искра, Гравити – защитите серверную! Если КП взорвётся… мы получим неуправляемую ситуацию с ядром! – Като стоял прямо у главной консоли. Он выглядел как последний барьер между стабильностью и термоядерным адом. Он стоял и внимательно следил за тем, что делал Болтун на центральной панели.

Внезапно защитный экран на одном из критических узлов под напором огненной плазмы дал микротрещину. Гул ядра из ровного, мощного баса превратился в натужный, хриплый рев, так словно чудовище рвалось из клетки. К нему примешивался пронзительный, невыносимый визг перегруженных энергоприводов, похожий на миллион ножей по стеклу. Треск лопающихся панелей, лязг сорванных креплений. Где-то рядом со свистом порвался паропровод.

Резкий запах озона, как после сильной грозы, но в тысячу раз более едкий – щипал нос и горло. К металлическому запаху озона добавилась железистая пыль, поднятая вибрацией – как будто гвозди на языке. Где-то уже горела изоляция – сладковато-приторный, токсичный запах горящей пластмассы и резины начал пробиваться сквозь общую какофонию запахов и звуков.

Тут Като увидел, как трещина защитного экрана вспыхнула ослепительно-белым и расширилась. Он инстинктивно бросился вперед, пытаясь физически заблокировать выброс чем-то, чем угодно – корпусом скафандра, щитом, своим телом, лишь бы закрыть Дмитрия у центрального пульта и дать ему еще несколько мгновений на стабилизацию.

И в этот миг:

Вспышка еще более яркая – ярче тысячи звезд и ЩЕЛЧОК. Не просто громкий, а взрывной, как удар гигантского электрического хлыста прямо над головой или даже внутри головы. Это звук того самого разряда молнии, пробивающего воздух и всё, что находится у него на пути…

Но за доли секунды до вспышки он почувствовал резкий рывок – такое ощущение, как будто некая взрывная волна пришла раньше вспышки и убрала его с пути направления взрыва, и он не успел удивиться, как его сместило с места, где он стоял, на несколько метров в сторону. Сразу за этим последовал глухой, сокрушительный удар, как будто в него врезался грузовой шаттл²⁷. Это ударная волна от микровзрыва плазмы вдогонку ударила его в грудь и отшвырнула его еще дальше назад.

Струя перегретой плазмы и частично ионизированного металла, вырвавшаяся из бреши, шипела и трещала как масло на раскаленной сковороде, но в миллион раз громче. Она ударила по месту, где он стоял мгновение назад, и брызгами дотянулась до его ног.

Все внешние звуки на секунду заглохли, подавленные этим адским концертом, но затем пробился безумный, натужный вой аварийных сирен, сливающихся в один сплошной звук смерти.

В его собственных ушах стоял звон такой силы и высоты, что он заглушал все остальное. Как будто в голове каждую секунду разбивался хрустальный колокол. «Что-то слышу, – мелькнула мысль у него в голове, – Значит, ещё живой!»

Внешний мир звучал приглушенно, как под водой. Рев ядра, визг систем, вой сирен – все это было словно где-то далеко, за толстой стеной. Доминировал только высокий, не стихающий звон в ушах и хриплое, прерывистое собственное дыхание в шлеме, которое звучало неестественно громко. Был еще слышен треск каких-то искр или коротких замыканий рядом, но выделить и идентифицировать его из общего хаоса звуков было уже невозможно.

Горелая плоть и паленая синтетика заполняли его шлем, становясь невыносимыми. Он давился этим запахом. Это был его запах. Он и был этот запах. Озон уже не чувствовался, появился новый химический, сладковатый запах аварийных огнетушащих составов, которые начали распыляться в эпицентре взрыва.

Боль еще не пришла во всей полноте, но была ошеломляющая тяжесть во всем теле, особенно в груди. От удара волны в ногах чувствовалось онемение, перемежающееся со жжением в месте поражения, как от тысяч игл. Липкая влага внутри скафандра – пот или кровь? И невозможность вдохнуть полной грудью – как будто кто-то грузный наступил на нее и не снимает свой гигантский ботинок. Зрение плыло, в глазах всполохи и темные пятна.

Подумалось: «От блин… Неужели все? Сцука! Ну как же так? Вот так просто?»

И совсем уж несуразное: «А я так хотел летом к морю. Теперь не успею. М…м… как не вовремя!»

И тут внезапно, вместе с уходящим сознанием, пришло осознание потери. Потери всего, потери целого мира. Казалось, он только чуть заглянул в эту дверь, дожив до 30 лет. Если бы он мог распахнуть ее пошире! И тут, словно кто-то откликнулся его пожеланию, его сознание расширилось, и перед ним открылось все необъятное и невместимое, то, чего он даже еще не видел и не мог видеть.

И весь этот целый мир не вмещался в какой-то конкретный временной отрезок, в какое-то конкретное пространство, и он был так огромен, как другая брана, в которую нельзя было уйти из этой поврежденной реальности. Весь этот целый мир… И вдруг его восприятие взорвалось беспредельно и ещё расширилось. Неимоверно расширилось. Не физический мир вокруг, нет – он сузился до боли, тяжести и темных пятен. Нет. Мир внутри. Мир всей его жизни, его воспоминаний, его связей с людьми и его порой несовершенного бытия. Он вдруг стал огромным, необъятным. Каждая секунда из прошлого, каждая улыбка, каждая боль, каждая невысказанная мысль – всё развернулось перед ним с кристальной ясностью, как бескрайняя, сияющая вселенная. И он ощутил её масштаб, её неуловимость. Да она и была – та другая брана внутри него. Бесконечно сложная, живая, полная смысла и безмолвия одновременно, – но уйти в неё сейчас никак было нельзя. Она уже и так была здесь. В нём. Но она безвозвратно уплывала вместе с сознанием, а вместо неё приходило ещё что-то большее, намного большее, неимоверно большее…

И вместе с этим огромным миром… К нему пришло ослепительное понимание. Понимание несоизмеримой и дикой ценности всего, что он раньше принимал как данность, как само собой разумеющееся, как воздух, которым дышал, не замечая. Всё, что давалось просто так. Безусловно.

Свет солнца на лице. Когда это было в последний раз? Веселый заразительный смех Берн и других ребят после очередной удачно завершенной миссии. Терпкий вкус настоящего кофе. Спокойный голос Элен, докладывающий о состоянии экипажа. Даже хитрая ухмылка Ойгена! Всё это было чудом. Каждое мгновение. Каждое дыхание. Каждая возможность что-то чувствовать, думать, быть. Он осознал это с такой болезненной остротой, что сердце сжалось сильнее, чем от удара. Эта ценность была всегда рядом. Он был ею наполнен. И он… прожигал её. Гнал вперед, к целям, к опасностям, к будущему, которое теперь уплывало от него.

Эта ясность, как вспышка сверхновой, озарила его изнутри. И тут же начала уходить. Как песок сквозь пальцы. Как вода в бездонную воронку. Он почувствовал волну, уносящую и его, и весь этот мир. И тихо осел на пол…

Глава пятая

«Подключаю резерв!» – Болтун вырвал кабель из своего нейроинтерфейса²⁸, вставив его в консоль. Послышался треск, ослепительная вспышка, и экран погас.

Тишина.

Потом интерфейс мигнул зелёным – произошла перезагрузка и возврат к исходным настройкам.

Болтун облегченно выдохнул: «Йессс! Мы запилились и поймали этого крокодайла за хвост. Теперь станция наша. Мы здесь самые крутые перцы!»

На главном экране застыла последняя неповрежденная запись доктора Вейс, медика станции: «Если найдёте это… знайте: это не мы… это не наши эксперименты… Это вмешательство извне…».

Болтун, взъерошив свои чёрные волосы радостно воскликнул: «Командир, мы победили! Командир… Командир? Ты чего, командир? Командир ранен! База, база, нужна помощь – у нас "триста"²⁹…»

Удар плазменной волны был физически сокрушающим. Ребра треснули, легкие спазмировались от нехватки кислорода и ожога, сердце остановилось от шока и травмы. Сознание Като рухнуло в черную, беззвучную пустоту. Это была не просто потеря сознания, а преддверие небытия. Его тело лежало в искореженном коридоре, обожженное, залитое токсичной пеной тушения, рядом шипела и плавилась броня разорванного трубопровода.

И в этот момент, в этой абсолютной тьме и тишине смерти, что-то изменилось. Не появился свет, не раздался звук. Нет. Возникло ОЩУЩЕНИЕ. Словно сама ткань пустоты вокруг его угасающего «я» натянулась и задрожала. Как струна, тронутая незримой рукой.

Затем появилось БИЕНИЕ. Не звук, а вибрация. Как будто вибрация самой реальности. Глубокая, мощная, ритмичная. Она исходила и извне, и из самого центра его существа, и одновременно откуда-то из немыслимо дальнего и невероятно близкого. То там, то здесь, биение в движении. Это был ритм Столпа. Не звуковые волны, а колебания бранового барьера, фундаментальные частоты пространства-времени, которые Столп генерировал и с которыми он резонировал.

Вибрация нарастала. Ее влияние чувствовалось, и это не было ни теплом, ни светом, ни каким-то другим излучением в привычном смысле. Это было упорядочивание хаоса. Като находился между бытием и небытием, привычные чувства уже почти покинули его, но он чувствовал, как его тело как будто начало жить своей жизнью. Микроскопические разрывы в его тканях, клетках, ДНК, вызванные травмой и умиранием, начали сдвигаться, сшиваться, соединяться.

Не энергией, не излучением, а самим состоянием реальности пространство вокруг его молекул, внутри его клеток стабилизировалось. Энтропия³⁰, неумолимо тянувшая его к распаду, временно отступила под натиском внешнего волевого импульса. Как если бы локальный участок реальности вокруг Като насильно пытались вернуть в состояние «до взрыва», но только для его биологической оболочки.

Тело Като слабо мерцало не светом, а искривлением света вокруг себя – примерно это выглядело как видимо смещающийся и плавающий воздух над раскаленным асфальтом. И вокруг него на какие-то мгновения возникали странные, геометрически безупречные фрактальные³¹ узоры из то ли конденсата, то ли тумана, повторявшиеся паттерны³² бранового резонанса.

Первым вернулось ДЫХАНИЕ. Не плавный вдох, а мучительный стон. Обожженные легкие наполнились воздухом. Боль была адской, но это была боль ЖИЗНИ.

Следом – сердцебиение. Не ровный стук, а хаотичные, бешеные удары, как будто мотор запускали рывками. Каждый удар отдавался огнем в сломанной груди.

Сознание вернулось волной оглушающего шума: шипение плазмы, треск остывающего металла, вой аварийных сирен где-то вдалеке, собственный хриплый кашель. И сквозь весь этот хаос – неизгладимое, жгучее чувство ПРИСУТСТВИЯ. Оно висело в воздухе, тяжелое и древнее, как само гравитационное поле планеты. Это был отголосок внешней воли, Воли Столпа, только что вмешавшейся, чтобы удержать его здесь.

Он был жив, но сильно и страшно изувечен. Ожоги, переломы, внутренние повреждения. Спасение Столпа не исцелило его – оно остановило мгновение его смерти, лишь дало шанс выжить достаточно долго, чтобы получить помощь. Это был биологический стазис³³, навязанный извне.

В сознании отпечатался его РИТМ. Тот самый. Даже не ритм – Пульс. Он чувствовал его теперь физически, как второе сердцебиение где-то в глубине грудной клетки. Появилась смутная, но неистребимая тяга – не к месту, а к источнику этого ритма, к центру притяжения который находился в самом Столпе. И глубинный СТРАХ, смешанный с благоговением – страх перед силой, которая может так грубо переписать правила жизни и смерти, и благодарность за избавление.

Подсознательно Като почувствовал, что его жизнь теперь искусственно продлена и чем-то обязана этому гигантскому артефакту. Как будто между ними установилась и укрепилась незримая нить.

Это спасение – не конец испытаний Като, а скорее начало нового, еще более опасного этапа его пути, где его связь со Столпом может стать как его величайшей силой, так и величайшей уязвимостью.

Като срочно доставили на корабль. Операцию проводила Элен. Это была не просто хирургия – это была борьба со смертью. Операция длилась несколько часов, на грани возможного, на грани…

В моменты полузабытья, под действием сильнейших анестетиков и боли, смутно, как бы сквозь тусклое стекло, иногда совсем расплывчато, он видел ее лицо: сосредоточенные глаза над маской, иногда руки, движущиеся с хирургической точностью и, в то же время, с невероятной нежностью, когда она обрабатывала самые опасные участки его ран. Он слышал ее голос – не доклад, не рапорт, а шепот ободрения, адресованный только ему: «Держись, командир. Еще немного. Я тебя не отпущу».

В этот момент он уже не чувствовал себя командиром по отношению к ней – барьер «командир-подчиненный» был безвозвратно разрушен. Он увидел не просто медика, а женщину, которая борется за его жизнь с фанатичной преданностью. Его накрыла горячая волна благодарности и признательности, где-то уже переходящей в эмоциональную привязанность.

Для Элен это тоже была не просто какая-то очередная операция. Это борьба за жизнь человека, который для нее уже был не только командир, не просто командир. Вид его страданий, его абсолютное доверие к ней – он беспрекословно выполнял ее требования даже в полубреду – сломало ее профессиональную дистанцию. Она осознавала страх потерять его не как члена экипажа, а как уже не чужого ей человека.

После успешной операции, когда кризис миновал, она сидела у его постели в пустом медблоке, дрожащими руками держала стакан и пила воду, и тогда она поняла, что пересекла какую-то незримую грань и сделала все за этой гранью возможного, а ее руку направлял кто-то более опытный.

Глава шестая

При дальнейшем беглом внешнем осмотре станции нашли не полностью сохранившийся дневник одного из специалистов экспедиции – биоинженера Юки Кан мультипас³⁴ № 12621318, 26 лет от роду. С него и началось расследование гибели экспедиции. Прекрасная женская черта – записывать всё подряд – этому очень поспособствовала. События, описанные в этом дневнике, происходили более тридцати лет назад.

И Элен, пока состояние Като было стабилизировано, сидя у его биокапсулы, внимательно изучала повреждённый дневник. В журнале станции была фотография автора дневника. И Элен, читая дневник, представила себе образ этой хрупкой девушки: на худенькой, изящной шее покоилась аккуратная головка с короткими, чёрными как вороново крыло, волосами, которые обрамляли её лицо, придавая ему особую нежность. Её миндалевидные глаза притягивали своей необычной зелёной глубиной. В них мерцали оттенки задумчивости и лёгкой загадки; на фотографии это выглядело, будто она знала больше, чем хотела сказать. Её черты были утончёнными – маленький нос, плавные изгибы губ, в которых скрывалась невидимая улыбка как намёк на скрытую теплоту.

Записи в дневнике шли почти в хронологическом порядке. Периодически они прерывались комментариями, больше похожими на лирические отступления, которые писала, видимо, сама Юка. И местами эта дневниковая история прерывалась воспоминаниями из её детской жизни на Земле, этакими девчачьими романтическими историями, какими-то понравившимися изречениями неизвестных авторов и стихами, скорее всего, из тех же неизвестных источников. Иногда встречались сгенерированные ИИ картинки животных, пейзажики. В общем, полный ассортимент всей милоты, которая обычно была присуща любому женскому дневнику.

Описание самой катастрофы было датировано 2101 годом, а интересующие нас события в дневнике начинались с записей от 2 января.

Сохранившиеся фрагменты этих записей:

–-

(Голографическая запись идет с пометками ИИ-архивариуса 2134 года)

––

▶ Включить запись? (Y/N)

…

▷ Выбор: Y

…

Загрузка файла «Yka_Engineer_2101.diary» …

⚠ Повреждено 67% данных. Восстановление фрагментов:

––

Фрагмент 1: 2 января 2101

> «Сегодня 2 января 2101 город «Омега-Странник» впервые вырастил мост из живых корней без помощи людей. Мы праздновали. Пили комбучу³⁵ из воздушных кактусов и смеялись, пока небо не окрасилось в цвет ржавчины. Говорят, это предвестник пылевой бури. Но почему ИИ-садовники вдруг заиграли это вальс похожий на траурный?»

Между строк: детский рисунок – город с крыльями, подписанный «Омега-Странник-рай»

▷ Комментарий ИИ-архивариуса:

«Интересно, что пылевая буря упоминается только здесь. Согласно климатическим архивам, в 2101 году на станции не было атмосферных аномалий. Возможно, это какая-то метафора».

Фрагмент 2: 14 февраля 2101

> «Калеб назвал меня "куклой системы". А я назвала его варваром. Потом мы случайно коснулись рук у криокамеры… его шея в шрамах от кислоты. Странно: мои ожоги пульсируют в такт его дыханию. Может, это галовирус из вентиляции?»

На полях: голограмма розы, превращающейся в спираль ДНК

▷ Комментарий ИИ-архивариуса: «Калеб – член группы "Конкордат Симбиоза", экологические активисты. В архиве есть отчёт о его допросе. Странная деталь: оба имели шрамы от био-кислоты – возможно, ключ к симбиозу с биокуполом?»

––

Фрагмент 3: 8 марта 2101 (повреждено)

> «…Архитектор сказал, что моя аутичность³⁶ – дар. Что я вижу узоры, скрытые от других. Но почему тогда я не заметила, как начинаюшийся глобальный сбой системы…»

Прикреплён аудиофайл: детский смех, наложенный на шифрованный код. При декодировании возникает фраза "Спаси спящих в кристаллах"

▷ Комментарий ИИ-архивариуса:

«Архитектор – псевдоним создателя биокупола «Омега»-Странника. Исчез за 50 лет до этих событий. Галлюцинации Юки могут быть ранним симптомом цветения.

–

Фрагмент 4: 12 апреля 2101

> «Я беременна. Калеб хочет уехать на Землю, но ребёнок уже видит сны планеты. Вчера на ультразвуковом исследовании я видела его маленькое сердце…»

Следующая страница вырвана. Капля засохшей жидкости, анализ: ДНК Юки + неизвестный патоген.

▷ Комментарий ИИ-архивариуса: «Согласно медбазе, беременность Юки – первый зарегистрированный случай зачатия на «Омега-Страннике». Но как это связано с цветением тел экспедиции?»

Далее – помехи. При усилении сигнала слышен детский смех и гул кристаллов. Возможно, сбой поврежденной программы.

▷ Комментарий ИИ-архивариуса:

«Ничего нет страшнее детского смеха в космосе. Как в байке бывалого моряка про самую страшную морскую историю про перевозку партии говорящих игрушек: Начался страшный шторм. Корабль качнуло и десять тысяч детских голосов сказали: "МАМА!". Тогда поседела вся команда.»

«С чего это штатный ИИ станции написал такие лирические отступления, да ещё с такими бородатыми шутками? Видимо, действительно есть какой-то сбой в программе», – подумала Элен.

Диалог с голограммой матери – запись из архива Юки:

– Мама, я боюсь… Что если он родится таким же аутичным, как я?

– Не обязательно, Юка – это только твоя особенность. И мне кажется, ты смогла с этим справиться.

–

Фрагмент 5: 15 мая 2101

Я впервые чувствую, как ребёнок пинается.

– Я рисую на животе уравнения, словно пытаюсь запрограммировать его на выживание. Калеб называет меня удивительной сумасшедшей, шкатулкой с драгоценностью.

Фрагмент 7: 31 декабря 2101 (последняя запись)

> «Они (кто они? вопрос ИИ архивариуса) придут за моим ребенком. Ищите его… в СОХО… Ойген знает…»

С помощью «Логии» – искусственного интеллекта Стрелы-12 и искусственного интеллекта-архивариуса станции Болтун восстановил всё, что произошло по этим обрывкам описаний и воспоминаний, записям в журнале, записям с камер и другим сохранившимся разрозненным данным. А искусственный интеллект заполнил недостающие фрагменты произошедшего.

В результате полного восстановления сложилась следующая картина:

Сегодня было отличное утро понедельника. Юка чинила «купол-дыхание» станции – огромный биоорганизм, преобразующий CO₂ и метан в воздух, пригодный для дыхания. Он, как большая прозрачная медуза, полностью покрывал станцию и держался на уровне облаков. Вид этой матово-белой шапки всегда казался ей шерстью большого белого мультяшного барашка. Этот симбиотический организм – Вентилус Прайм, гибрид грибницы, медузы и фотосинтезирующего кристалла. Его мембрана, полупрозрачная и упругая, была пронизана жилами, пульсирующими фиолетовым светом.

Днём купол поглощал CO₂ и метан, ночью – излучал излишки энергии в виде мягкого свечения, превращая станцию в гигантский ночник. Если прикоснуться к нему, ощущалась лёгкая вибрация, словно он мурлыкал. Старожилы Иврила, к которым себя относила и Юка, верили, что Вентилус – дух планеты, и что его дыхание синхронизировано с ритмом спиральных лесов.

Её жизнь здесь, на Ивриле, очень сильно отличалась от земной, в первую очередь, из-за значительного различия в визуальном восприятии окружающего её пространства, что для неё, с её нестандартным мышлением, было постоянным стрессом. Ей пришлось долго адаптироваться к различиям между земной реальностью и миром Иврила. Юка знала, что само название «Иврил» на одном из наречий местной галактики означало «Место, где земля дышит с небом». И для неё это была не метафора.

Планета была окутана биолюминесцентной атмосферой, которая меняла оттенки в зависимости от времени суток. Если утром небо могло быть серебристо-жемчужным, к полудню оно менялось на аквамариновое³⁷, а на закате вспыхивало градиентом от пурпурного до индиго³⁸. Воздух был насыщен лёгкими кристаллическими частицами, которые мерцали, как микроскопические алмазы, создавая эффект вечного сияния. Дожди здесь не водяные – это ливни энергии: когда облака перенасыщаются, они создают искрящиеся потоки, похожие на северное сияние, питающие и почву, и леса.

Различие и непохожесть были буквально во всем. Вертикальные спиральные леса деревьев Спираис-Велис, в которые встраивались дома сотрудников станции, росли, закручиваясь в вертикальные барражирующие спирали, словно гигантские ДНК-цепочки. Их стволы были почти прозрачны, внутри были видны переливы соков: от изумрудного у корней до золотистого на верхушках. Листья этих деревьев, веерообразные пластины, испещрённые биолюминесцентными узорами, реагировали на прикосновение: если провести рукой, узоры оживают, складываясь в угловатые геометрические символы – словно листья этим предупреждают: «не ешь меня».

В воздухе летала мелкая местная живность, среди них вкраплениями в общую живую симфонию встречались дроны станции в форме колибри (колиброиды). Их крылья – маленькие солнечные панели – давали им энергию, а их клювы-сканеры собирали данные о качестве воздуха. Эти механизмы были замаскированы под местную фауну – мколибри-призраков – такая летающая суета, так назвали ее аборигены. Их прозрачные тельца со светящимися глазами вились вокруг станции, словно проверяли работу колонистов.

На деревьях попадались желеобразные существа – слизневики-симбиоты: они скользили по стволам Спираис и чистили кору от паразитов, а в обмен питались статическим электричеством от деревьев. Если справиться со своей брезгливостью и погладить их, выделялась слизь – фермент, заживляющий раны.

В верхних слоях купола, как киты в океане, плавали сгустки энергии. Они создавали низкие вибрации, от которых дрожали стёкла.

Дома колонистов также сильно отличались от земных. Стены из уплотнённой коры, выращенной через нанобиотехнологии. Окна – естественные пустоты в стволах, затянутые прозрачной плёнкой, похожей на крылья стрекозы. Насколько возможно, Юка пыталась привести в привычный для себя вид личное пространство внутри её дома – там, где она жила, чтобы хотя бы это напоминало ей её земную квартиру.

Непривычной была еще разница в силе тяжести. Сила притяжения в 0.18g – легче более чем в пять раз по сравнению с земной – меняла все движения и передвижения по поверхности. Правда, колонисты часто пользовались этой шикарной возможностью для релакса – и летали, словно птицы, безо всяких технических штучек, только за счет собственной силы мышц и композитных крыльев. А для повседневных перемещений обычно использовали гравиборды³⁹, это было удобней – руки были свободны для работы.

В общем, для нее поводов чувствовать себя не в своей тарелке было много. Она, внутренне напрягаясь, мирилась с этим, как с неизбежным злом, сопутствующим ее любимой работе.

Юка представляла, что Иврил – это не планета. Это живой организм, где каждая молекула – нота, составляющая блюзовую мелодию, и все поёт в унисон. Даже ремонт купола по утрам кажется здесь не работой, а медитацией. Будто латаешь дыры самой Вселенной и разговариваешь с мирозданием.

В ухе раздался голос ИИ-советника станции: «Уровень метана превышен. Искать источник?» Юка проигнорировала предупреждение – система часто ошибается, да и превышение уровня ее персональный датчик показывал некритичным. Не хотелось отвлекаться от ремонта структуры купола.

Но затем она заметила странное поведение колиброидов – их рой начал собираться в углу станции – там, где находился септик. Юка не придала этому большого значения – спонтанное движение колиброидов непредсказуемо. Если обращать внимание на все странности их поведения, некогда будет работать.

Затем боковым зрением Юка скорее почувствовала, чем увидела, – неясное движение в той стороне. Врожденный аутизм помогал ей видеть разные отклонения, включая даже неочевидные паттерны в биокодах и нарушение молекулярных цепочек. Сколько она себя помнила, ее всегда и везде считали странной. Коллеги в экспедиции тоже не были исключением. Кто-то, как, например, агротехник Келлог, сторонился ее, кто-то был снисходителен и даже пробовал опекать – как психолог мисс Вердана. Но она в этом точно не нуждалась. Ей нужно было всего лишь, чтобы никто не нарушал ее личное пространство и у нее был доступ к ее подопечным-малышам – генномодифицированным организмам, находящимся на службе станции. Вот они-то точно нуждались в опеке. Ее опеке.

Юка решила посмотреть, что привлекло внимание ее нестандартного восприятия, и она направила свой гравиборд туда, где рядом с септиком находилась подстанция и там же располагались основные серверные мощности. Огибая угол здания, она увидела распрямляющиеся после чьих-то шагов побеги экзорастения-эндемика⁴⁰. И когда она на скорости завернула за угол, все, что запечатлелось в последних кадрах ее сознания, – это что-то темное, что резко ударило ей в лицо… и все… как пишут на экранах: NO SIGNAL. Это ЧТО-ТО выключило ее процессор. Без сознания она начала падать…

Глава седьмая

От ИИ архиватора в одном информационном поле с Логией ИИ станции. Запись допроса.

Показания задержанного Калеба Идриса (11:30, 2 февраля 2101 года. Допрос задержанного провел начальник станции Квазиленко Владамир).

– Начальник станции Квазиленко: Представлюсь перед началом допроса. Я начальник станции «Омега-Странник», член редколлегий 25 ведущих международных научных журналов, Президент Международного Конгресса по Исследованиям Экзопланет, Почётный Гражданин Трёх Городов, Рыцарь Ордена Почётного Космогона, Командор Ордена Федерации, Обладатель Премии «Глобальная Мысль», Человек Года по версии журнала «Люди Года», выдающийся учёный и мыслитель современности, стоящий у истоков революции в области экзобиологии, заслуженный работник БАСВА, ветеран освоения космоса, награждённый соответствующим знаком, профессор Владамир Квазиленко. Здесь, на станции, я осуществляю функцию исполнительной власти. Я имею полномочия провести ваш допрос. Вы понимаете свои права, находясь на режимном объекте? Если нет, я вам их зачитаю: вы не имеете права хранить молчание и не отвечать на мои вопросы. Всё, что вы скажете, точно может быть использовано против вас. Вы имеете право на виртуального адвоката, но эта функция не встроена в нашу автономную систему. Теперь вы понимаете свои права?

– Калеб: Я думал, этот список регалий никогда не кончится. Вы уже начали применять пытки, а это негуманно. А интересно, с таким внушительным перечнем заслуг вы, вероятно, прямо светоч современной науки? И откуда, откуда у вас столько энергии и столько времени на всё это? Вы просто квазар какой-то! Я не удивлюсь, если вы ещё и поёте и по ночам книги пишете. И ещё: вероятнее всего, у вас нет ни семьи, ни близких друзей, которые отнимают время. Я угадал? Да и где их взять – таких достойных-то нет. Вы – одинокая роза на куче навоза. Даже не роза – нарцисс! А я, просто Калеб Идрис. И я с не меньшей гордостью это говорю. Я инспектор по экологии и являюсь членом группы экоактивистов.

– Начальник станции Квазиленко: Вы напрасно так иронизируете. Я бы даже сказал, опрометчиво. Я здесь шериф. Я здесь судья. Я здесь начальник тюрьмы. И, при необходимости, я же привожу в исполнение приговор в рамках Особого Уложения № 17 о космических станциях. Вы – неизвестный нарушитель. Возможно, террорист-садист. Может, вор-контрабандист. Далее, когда установим вашу личность и мотивы, я буду принимать решение, что с вами делать. Вы полностью в моей власти. Как и зачем вы проникли на станцию?

– Калеб: Я должен сейчас испугаться? Хорошо. Будем считать, что Вы меня сильно напугали – трясусь как дворняжка на морозе. В то же время, дрожа и бледнея, я Вам официально заявляю, что я проверяющий. Это проверка вашей станции на соблюдение вами экологических норм. А поскольку это проверка, а проверка, как война, всегда начинается вдруг, вас и не должны были предупреждать. Далее мне нет смысла что-то скрывать. Я член группы «Конкордат Симбиоза». Вот мои верительные грамоты⁴¹. – Калеб показал амулет с цифровым токеном. – Мы находимся под защитой Альянса. А проник я на вашу станцию через коллектор⁴². Вы плохо защищены со стороны заднего прохода.

– Начальник станции Квазиленко: Как смешно, просто обхохочешься! Во-первых, пока мне не подтвердят Ваши полномочия – Вы никто. Во-вторых, поскольку Вы никто и никто не предупреждал о Вас, я повторяю вопрос: расскажите мне об истинной цели Вашего проникновения на станцию.

– Калеб: Проникновение? Вы бы еще сказали пенетрация⁴³. У Вас очень образное мышление. Я так об этом не думал. Хотя. Наверное, в этом случае можно и так сказать. Забавно. Но опасно – пенетрация с перфорацией⁴⁴ приводит к дефлорации⁴⁵. Мой куратор поставил мне не такую задачу. Моя задача намного тривиальней – проверить и при необходимости скорректировать данные – наши спецы утверждают, что все экологи станций Федерации лживы по определению и всегда врут о балансе симбиоза с уникальной космической живностью. А за каждым нарушением стоит экологическая катастрофа планетарного масштаба. А по Вашей станции есть конкретный сигнал.

– Начальник станции Квазиленко: Я проигнорирую и Ваши эротические фантазии, и псевдоэкологические измышления, которыми Вы пытаетесь со мной говорить. Ну, так и почему же при таких благородных целях Вы напали на нашу сотрудницу, а потом очень поспешно пытались покинуть нас?

– Калеб: А это как в старом-старом фильме: «Привычка. Ты догоняешь, я удираю».

– Начальник станции Квазиленко: Очень интересно, но ничего не понятно. Так зачем же Вы напали на беззащитную девушку?

– Калеб: Я не напал. Я запал на нее. Она мне сразу понравилась! А если серьезно, то после того, как я понял, что обнаружен, пытаясь уйти, я случайно зацепил и активировал агродрон. Вы не можете не знать, что его процессор так запрограммирован, что он должен избегать близкого контакта с человеком. Когда я его задел, агродрон шарахнулся от меня, как раз навстречу этой красотке и сбил ее с гравиборда. А поскольку эта летающая Баба Яга в ступе, и здесь я не про вашу сотрудницу, а про агродрон, имеет большущий бак кислоты, мне пришлось спасать девушку. И Вы также не хуже меня знаете, что ожоги от био-кислоты, которую агродрон разносит по полям, не просто неприятная штука – она так токсична, что можно получить фатальную дозу. Или, как минимум, шрамы от ожогов этой кислоты будут вам обеспечены – живая ткань после них заживает очень хреново. В результате, и мне и ей досталось. Но в этом был и плюс – в конечном итоге я вместе с этой красоткой оказался в одном медблоке. По-моему, неплохой итог миссии!

– Начальник станции Квазиленко: Как знать. Как знать. Ну, хорошо. Сначала я сделаю запрос в Альянс – знают ли о Вас там, проверю вашу легенду, а позже мы продолжим. У нас будет мно-о-ого времени.

– Калеб: Буду ждать с нетерпением. Никуда не ухожу.

Глава восьмая

Юка увидела белый-белый потолок и не сразу узнала его, но потом поняла, что находится в медблоке станции. Из восстановительной капсулы, в которой она лежала была видна соседняя, в ней смуглое лицо незнакомого мужчины, которого ранее на станции она не видела никогда.

Она сопоставила дважды два.

– Кто вы? Почему вы напали на меня? И что вы делали на нашей станции? – требовательным тоном спросила она.

Молчание. Калеб лежал с открытыми глазами и разглядывал безупречный белый потолок медблока.

– А. Я поняла. Вы из тех, кто пытаются нападать на станции и мешают нам работать. Экозасранцы. Вы разрушители… вы ненавидите наш мир.

Глаза мужчины моргнули и Калеб, а это был он – его травмы были не критичны, но требовали ухода и восстановления.

– Посмотри на себя, Красотка, и ты увидишь, что мы вам не враги, ваши враги – это ваши кринжовые⁴⁶ технологии. И у тебя на всю жизнь останется напоминание об этом в виде шрама от ожога кислотой. – парировал он. – Как говорят: «Бог шельму метит». Это клеймо будет напоминанием о том, что это вы разрушители и вы несете хаос. Кстати, клеймо выглядит достаточно стильно. Этакий цветной витиеватый вензель с вкраплениями амальгамы⁴⁷. На Земле нанести такое тату стоит хороших денег.

– Но почему тогда вы спасли меня? Почему вы спасаете тех, кто строит и защищает этот мир?

– Ваш мир – фасад. Завтра эти стены потекут ядом, и вы будете благодарить меня, если я смогу помешать этому. – буднично произнес Калеб.

– Я вижу, Вы нешуточно ударились головой и несете какую-то чушь. О! Да и вам тоже досталась отметина на память – даже похожий узор получился. – ответный укол не заставил себя ждать.

Калеб подумал, что, несмотря на миловидное личико, она не лишена интеллекта: «Такая серьезная! Прямо не подступишься. Мягкие, почти невесомые движения так подчеркивают её природную грацию, придавая всему облику ощущение лёгкости и гармонии. Немного странная и необычная жестикуляция, ну а в целом симпатичная девчонка. Непонятно, откуда она родом, но кажется, такие утонченные черты обычно были присущи выходцам из страны утренней свежести⁴⁸. Маленький нос, плавные изгибы губ, в которых скрывалась невидимая улыбка с намёком на скрытую теплоту. Она казалась словно бы живым воплощением какого-то изящного весеннего цветка. Точно! Цветущей ветки сакуры – изящной, непостижимой и восхитительно прекрасной. «При других обстоятельствах я бы приударил за ней, – подумал Калеб. – Хотя, а в чем, собственно, проблема?..»

– Ничего не могу с собой поделать – так срабатывает мой мозг. Когда вижу аномалию, он дает сбой и начинает выдавать разные перлы. Сейчас он решил, что, видимо, нужно привлечь к себе внимание лозунгами из последней экоповестки. Такой самостоятельный у меня интеллект – подарок эволюции. Несет себе что хочет. – подтвердил Калеб.

– Какую аномалию?

– Девушки с такой красотой – это природная аномалия. А моя реакция – это наведенный эффект такой аномалии на мой мозг. Кроме того, Вы очень похожи на мою девушку. – совершенно серьезным тоном продолжил Калеб.

– На бывшую? – поинтересовалась Юка.

– Нет, на будущую. – не меняя тона ответил Калеб.

– У Вас на всех девушек такая реакция? – улыбаясь спросила Юка.

– Нет только с теми, кого спасаю, не щадя живота своего! Как там у классика: «Мы с тобой одной крови, и мы с тобой одной боли» – пора бы и нам перейти на ты. – Калеб явно вошёл во вкус.

– Юка подумала: – Интересный поворот в разговоре. Посмотрим, что он дальше скажет. – а вслух спросила. – И что там эти классики по такому поводу говорят?

– А что классики? Какие у них в то время были проблемы? Точно не вселенского масштаба. Но переживали они их очень романтично, – сказал он и глядя в потолок довольно сносно продекламировал:

«Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальний,

Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно

В волненьях новых и мятежных,

Твоей душе не даст оно

Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я». ⁴⁹

Юка приподнялась на локте, изучая Калеба сквозь дымку боли. Его шрам на запястье мерцал при свете ламп, словно живой – тот же переплетающийся узор, что и у нее. Она невольно коснулась своего ожога на шее, ощутив под пальцами шероховатость амальгамы.

– Вы говорите так, будто знаете будущее, – ее голос смягчился, но глаза все еще смотрели недоверчиво. – Но ваше вмешательство в работу станции – это ведь вредительство?

Калеб сел, медленно, будто каждое движение давалось через силу. Его рука непроизвольно потянулась к месту ожога, но он резко опустил ее, стиснув зубы.

– Эти узоры – не случайность. Ты даже не догадываешься… Они реагируют на изменения погоды, —сказал он, указывая на их шрамы. Она подумала: он опять шутит или нет? – А атмосферу и климат можно превратить в оружие.

Он встал, шатаясь, и Юка тоже невольно вскочила, чтобы поддержать его. Ладонь Калеба будто обожгла ее плечо, и они оба вздрогнули, когда их шрамы синхронно вспыхнули голубым. Мистика или блики от сверкающих звезд в иллюминаторе? – явно волшебство какое-то происходит.

– Видишь? – он улыбнулся, но в его взгляде не было насмешки. – Можно верить в провидение, можно в предначертанность, но мы уже связаны.

Юка отпрянула, но ее рука все еще дрожала от прикосновения. Она заметила, как он старается не опираться на левую ногу – кровь проступала сквозь повязку. Шрамы от кислоты не кровоточат – это была рваная рана ноги при столкновении с агродроном.

– Значит, он всё-таки пытался спасти меня и терпит молча. – подумала Юка.

Калеб замер, глядя на ее опущенные ресницы. Такая близкая. И такая недоступная…

– Ты права, – неожиданно сказал он, – мой способ попасть на станцию… был не лучшим. Но что делать? Это часть моей работы – появляться там, где меня не ждут и не хотят видеть, и появляться неожиданно. Но когда я увидел тебя в биокапсуле – с тем же замысловатым узором на шее – я понял одно: я не знаю, что будет дальше, но наша встреча не случайна. И она связана с тем Столпом Соединения, который находится от вас в километре. Все крутится вокруг него в прямом и переносном смысле. Ваши исследования его влияния на изменение климата на планетах, изменения состояния переходов между измерениями – все это имеет дурной привкус.

– Юка посмотрела на него недоумевающим взглядом. – Докажи. Покажи мне свою правду.

Калеб достал из кармана поврежденный голографический чип. При касании их шрамов изображение ожило – климатические карты, цифры, прогнозы… и их узоры, повторяющиеся в эпицентрах катаклизмов.

– Твой ожог – не только следствие атаки дрона, – его голос стал тише, – это метка системы, которая может уничтожить все, включая тебя. А я… – он нежно провел рукой по ее руке. – Я просто хотел успеть тебя спасти.

Юка коснулась голограммы. Данные пульсировали в ритме их дыхания.

– Ложь? Манипуляция? Но он, этот человек с глазами цвета космической тьмы, говорил так и с такой уверенностью, как будто знал что-то тайное и предвидел будущее. И почему-то мой шрам жгет именно сейчас, когда его пальцы вновь приблизились к моей руке…

– Хорошо, – она резко подняла голову, – допустим, я верю. Что дальше?

– Калеб улыбнулся – впервые искренне, почти мальчишески, – Дальше, Принцесса Шрамов, мы или защитим наш мир, или умрем. Или…

– Или что? – она скрестила руки на груди, но уголки губ уже дрогнули в преддверии улыбки, – или ты наконец спросишь мое имя, прежде чем начать спасать наш мир? Или по классику: «что тебе в имени моем, оно умрет как шум печальный…»

За стеклами медблока жил мир Иврила и не подозревающий об этих интригах, военных тайнах, нарушениях конвенций и прочих человеческих проблемах. И здесь, среди обломков надежд и массы противоречий, рождалось нечто хрупкое – союз двух шрамов, двух сердец, сплетенных в один шифр. И, возможно и вероятно это был ключ к самому счастливому будущему…

Глава девятая

Темная планета медленно, почти незаметно вращалась в иллюминаторах корабля – живой мемориал, где то тут, то там вспыхивали и светились всполохи молний, как постепенно проявляющиеся надписи на памятном барельефе.

Тишина на мостике была густой, тяжелой, пропитанной запахом озона, пота и невысказанного шока. Первые доклады в Центр ушли, сопровождаемые данными сканеров и записями внешних камер, запечатлевших чудовищные последствия катастрофы. И ответ пришел быстрее, чем кто-либо ожидал.

Флай стоял у центрального пульта, его обычно невозмутимое лицо было просто каменным. На экране горел приказ:

«ПРИКАЗ № 78/КЧС-ОМ»

Жесткий, безэмоциональный, безапелляционный текст. Суть сводилась к трем пунктам:

1. Подтверждается факт биологической катастрофы неясного генеза⁵⁰.

2. Обнаруженные биологические структуры, включая интегрированные человеческие останки, классифицируются как носители высокоопасного генетически модифицированного агента (ГМА) неизвестного происхождения.

3. Приказываем: Немедленное тотальное уничтожение ВСЕХ биологических материалов станции «Омега-странник» с применением бортового термального и кинетического оружия для предотвращения гипотетического распространения ГМА.

На основании заключения Специальной Комиссии по Изучению Аномалии «Столп» в составе:

Представитель Высшего Командования КЧС (генерал Кирулев) – председатель.

Начальник Управления Космической Биологии (академик Вольская).

Научный руководитель проекта «Иврил» (доктор физико-математических наук Орбели).

Представитель Службы Психической Безопасности (полковник Яценко).

К исполнению: ИО Командиру корабля «Струна-12» старшему лейтенанту Сэмюэлю А. Флайерсу.

После того как Флай зачитал приказ, тишина стала ледяной. Все замерли. Вита отвернулась к иллюминатору, ее плечи напряглись. Призрак замер, и его пальцы, судорожно сжавшие край консоли, от давления побелели в костяшках. Искра нервно потер переносицу, глядя на схемы энергопотоков станции, которые теперь казались кощунственными, разноцветными и несоответствовавшими мрачности ситуации. Болтун тихо выругался, отводя взгляд от экрана. Слон стоял, расставив ноги, с непроницаемым лицом, как охранник у VIP-персоны, но взгляд его выдавал всю палитру негативных эмоций, на какую только он был способен, и которая совсем была ему несвойственна.

Флай медленно поднял голову. Его голос, обычно спокойный, звучал низко и твердо, нарушая гнетущее молчание:

– Совет. Сейчас. В кают-компанию. Все, кроме дежурного на мостике. И медика в лазарете у Като, – он не стал ждать подтверждения, первым развернулся и пошел к выходу.

Приказ остался гореть на экране как немой вердикт и смертный приговор.

Кают-компания Струны была тесна для такой встречи. Воздух почти вибрировал от напряжения. Данные со станции проецировались на центральный экран: фрагменты тел, сросшихся со стенами; пульсирующая мозаика из костей и тканей; застывшие лица, вмороженные в биополимер. Это был материализованный живой памятник. Живой.

– Флай обвел взглядом команду: – Приказ получили. Специальная комиссия не оставила места для манёвра. Немедленное уничтожение! – он сделал паузу, давая словам осесть в мозгах подчиненных, – Я не выполняю. Пока. И вот почему.

– Он поднял три пальца: – Во-первых: Приказы в критической ситуации, падающие с самого верха как гром среди ясного неба, часто… мягко говоря, корректируются. И здесь мой опыт: у меня лично работает система ПВО. Погоди Выполнять – Отменят. Слишком много шума, слишком мало проверенных данных. Распоряжаться жизнью экипажа – одно. Мы давали присягу, живем с этими рисками и готовы к ним. Распорядиться жизнями сотен обычных людей, мирняка – дело другое. И не важно, что ты всего лишь исполняешь приказ, который может являться результатом чужой ошибки или подлости. Ты не слепое орудие – у тебя должна быть совесть. Ты в зеркало потом смотреться не сможешь.

– Из этого вытекает второе: Этот приказ… – Флай искал слова, его обычно ироничные глаза стали жесткими. – …воняет. От него несет гнилью. Я не Бог. Я не Судья. Я не вправе решать – жить или умереть сотням людей, которые фактически живы, пусть и в этом… кошмаре. Если они не угрожают нам или другим людям – это убийство. Массовое. Под прикрытием санитарной меры. Я давал клятву – спасать жизни, а не хоронить заживо.

– В-третьих: Мы нашли следы внешнего воздействия. Это диверсия, саботаж. Это не стихийная вспышка чумы. Угроза распространения? Возможно. Но гипотетическая. Станция изолирована. Агент, судя по всему, специфичен и скорее всего привязан к экосистеме, и его активность была тридцать лет назад, и она была связана с активностью Столпа. Нет доказательств, что он вырвется и сожрет нашу галактику. Уничтожать сейчас – уничтожить все следы диверсии. Тогда мы не узнаем всего того, что там произошло, и сыграем на руку тем, кто это устроил.

– Он опустил руку: – Като в лазарете, под наркозом – его совета не спросишь. Но я хочу слышать ваши голоса. Ваши мнения. Исполняем приказ? Игнорируем? Ищем третий путь? Говорите. Откровенно. Но окончательное решение – будет за мной.

Тишина взорвалась.

– Тай Призрак выступил вперед, его голос выдавал несвойственную ему нервозность, и глаза лихорадочно блестели. – Не выполнить приказ – это нарушение присяги. Что значит исполнять или нет? Приказы не обсуждаются, их выполняют. Кроме того, неисполнение приказа, Флай, это соучастие в кощунстве! Посмотрите на них! – Он указал пальцем на снимок искаженного лица, как будто вмерзшего в стену. – Это не жизнь! Это пытка, растянутая на годы! Они – памятники собственной муке! Их сознания нет, их «я» растворено в этом… зле. Продолжать это существование – значит осквернять память о людях, которыми они были! Милосердие – вот единственный выход! Освободить их! Прекратить страдания, даже если для этого нужен плазменный резак! Это не убийство – это эвтаназия⁵¹ по отношению к тому, что когда-то было человеком! Мы обязаны дать им покой!

Его слова повисли в воздухе, тяжелые, полные трудно оспоримой логики.

– Но тут же вскочил Слон, его крупное лицо и лысая как шар голова побагровели. – Милосердие говоришь?! Ни хрена себе милосердие! Ты прикрываешься красивыми словами – эвтаназия, дать им покой! Называй своими словами! Это убийство! Вот что это! – его голос гремел, сотрясая переборки. – Жизнь есть жизнь! Бьется сердце? Есть мозговая активность, пусть иная? Значит – ЖИВОЙ! Человек! Уродливый, измученный, но ЧЕЛОВЕК! Как сказал Флай – мы не боги, чтобы решать, чья жизнь достойна продолжения! Наша клятва – защищать жизнь! Любую! Исполнить этот приказ – переступить черту, стать монстрами хуже тех, кто это устроил! Мы должны искать способ помочь, а не хвататься за фугасы! Кроме того, это грех! Смертный грех! Может ты готов этот грех взять на себя? Что? Ты своими руками готов их… как загнанную лошадь пристрелить, как это когда-то делали, или усыпить как неизлечимо больное животное? Ты готов? Я – нет! Это не животные! И они не при смерти – тридцать лет уже в таком состоянии! Они еще тебя переживут!

– Шепот подняла руку, ее голос был тихим, но профессионально-холодным. – Помочь? Слон, чем им помочь? Каким скальпелем? Каким лекарством? – она покачала головой. – Я медик. Я вижу биологические процессы. Там, где был человек – теперь биологический раб, управляемый чужеродным агентом. Нервная система переплетена с чужими структурами, нейрохимия⁵² изменена до неузнаваемости. Сознание? Душа? Нет доказательств их присутствия. Есть биомасса в форме человека. – она посмотрела на Флая. – Уничтожение такой биомассы – не убийство. Это санитарная обработка и ликвидация опасного биологического материала. Как сжигают зараженный скот. Жестоко? Да. Необходимо? С точки зрения предотвращения риска я считаю – да.

Берн, до этого слушавшая молча, не выдержала и взорвалась. Она резко встала, стул с грохотом отъехал назад. Ее лицо, обычно веселое и улыбчивое, сейчас пылало и гневом, и отчаянной болью. А глаза блестели от слез ярости, которые она отчаянно сдерживала.

– САНИТАРНАЯ МЕРА?! – ее голос, обычно ровный и успокаивающий, гремел, перекрывая шум в тесной кают-компании. Она не смотрела на Флая, ее взгляд был обращен к Шепот, словно обвиняя именно ее в кощунстве. – Лин! Ты в своем уме? Ты медик! Ты же видела их. Не на сканерах. Не на срезах. Ты видела их своими глазами! – Берн тряхнула головой, красные волосы выбились из-под кепки. – Да, это кошмар! Но это ЖИВЫЕ ЛЮДИ, Лин! Или то, что от них осталось! Они дышат! Их сердца бьются! И они… они реагируют на боль! – голос Берн сорвался на высокой ноте. – Ты называешь это фоном? А я вижу в этом живых людей, запертых в этом… этом аду из плоти и боли! «Биомасса в упаковке»?! Это кощунство над их страданием!

– Она сделала полшага в сторону Лин, ее руки были сжаты в кулаки, и, губы дрожали, и она почти кричала. – Какой ты после этого врач? Клятва врача – «Не навреди!» И главный принцип – «не отчаивайся и не теряй надежду!» Да, я не знаю, как им помочь сейчас! Но я ЗНАЮ, что сжечь их как зараженный скот – это предательство! Предательство всего, во что мы верим! Это отказ от поиска ответа! Отказ от надежды! – Берн перевела дух, и невольная слеза покатилась по ее щеке. – Ты говоришь – нет доказательств сознания? А где доказательства, что его НЕТ? Где доказательства, что где-то, в глубине этого ада, не тлеет искра того, кем они были? Что если они все чувствуют? Что если они страдают и не могут крикнуть? Уничтожить их сейчас – значит стать их палачом! После того что ты сказала, к тебе, как врачу, я никогда не пойду! – Она резко повернулась к Флаю, ее глаза метали молнии. – Капитан! Я не знаю, что делать! Но я ЗНАЮ, что согласиться с Лин – значит предать саму суть того, кто я есть! Это не санитария, это убийство! И я не смогу жить с этим! Кроме этого, я ответственно заявляю вам, как специалист по психозащите, помимо того, что я оказываю психологическую поддержку, я еще отвечаю за микроклимат в команде, за ее боевой дух, в конце концов, так вот, я вам даже не заявляю – я вам гарантирую: если мы сделаем ЭТО – никакой команды больше не будет. Будет группировка, повязанная на убийстве. Вы как команда работать вместе больше не сможете!

– Вита фыркнула, нервно потирая виски, – Санитарная обработка? Сжечь как скот? Да вы с ума сошли! – Она обратилась к Флаю. – Капитан, они – часть системы станции! Активная часть! Если мы их тронем – вся эта… биомасса взбесится! Мы все видели реакцию реликтов при нашей посадке! Скоординированная агрессия! Кроме этого, такие взрывы могут спровоцировать активность Столпа, который находится рядом. И тогда ситуация станет неуправляемой. Уничтожение жертв – не решение проблемы, связанной с агентом, это эскалация конфликта! Нам нужно изучать их! Найти слабость агента! Понять, как он управляет материей! Эти… бывшие люди – ключ! Они – информационный ресурс для разгадки, а не мусор! Уничтожить их – значит лишить себя единственной возможности понять врага и найти способ его нейтрализовать точечно, а не ковровыми бомбардировками!

– Искра мрачно добавил, – И ты совершенно прав, Флай, нужно не забывать про причину – это внешнее воздействие. Кто-то сделал это. Уничтожив станцию, мы уничтожим и следы. Возможно, единственные улики против настоящих виновников. Приказ Комиссии… он слишком удобен для тех, кто хочет замести мусор под ковер.

Флай слушал. Его лицо было непроницаемой маской. Аргументы о милосердии резали душу по живому, но тогда нужно быть готовыми противостоять центру. Убежденность сторонников кардинальных мер тоже имела под собой основание, но вызывала внутреннее противление. Холодный расчет прагматиков казался единственно разумным… и одновременно чудовищно бесчеловечным. Приказ висел как заряженный на нужную высоту нож гильотины⁵³. А часики тикали… тикали…

Каждая минута промедления могла стоить карьеры, а то и свободы – за невыполнение боевого приказа не медали дают.

– Это испытание и для команды, и для меня лично, – размышлял Флай, – ну что ж – я готов. А вот в команде испытание, похоже, прошли не все.

А в лазарете боролся за жизнь Като, который был еще одной жертвой Иврила и для которого эта станция тоже была личным испытанием…

– Флай поднял голову. В его глазах отражались и боль, и решимость, и тяжесть предстоящего выбора: – Спасибо. Я услышал каждого. – Его голос был тих, но слышен всем. – Теперь мне нужно подумать. Разойтись по постам! Повышенная готовность! Слон, усилить наблюдение за станцией. Болтун, мониторь любые сигналы из Центра – особенно корректировки. Все. Ждите моего приказа.

Команда разошлась, оставив Флая одного в лаборатории перед мерцающими изображениями станции-саркофага⁵⁴. Груз решения давил на его плечи с нечеловеческой тяжестью. Для себя, внутренне, он решение уже принял. Перед Советом еще были размышления, сомнения, за и против. Но на совете в речах других он услышал, как звучат эти его внутренние сомнения. Это так покоробило его, что он понял: убить во имя милосердия – это несовместимо с его «Я». Здесь опять сработал хороший метод, который кто-то умный назвал: «подумать об другого человека».

Глава десятая

К Като постепенно возвращалось сознание. Совокупность причин: помощь Столпа, подготовленный постоянными тренировками организм и, конечно, генетика – своя и специальная КСНвская, медленно, но неуклонно возвращали его к жизни.

Тяжелый, пропитанный лекарствами воздух лазарета резал горло. Боль была тупым, всепоглощающим фоном, но ясность его мысли уже неуклонно пробивалась сквозь медикаментозный туман. И первое, что он увидел, – тревожное лицо Элен у монитора.

– Жив… – Като показалось, что он сказал это.

– Элен услышала только стон-хрип и повернулась к нему, – Молчи. Ты еле выкарабкался и еще слишком слаб. Со станцией проблемы. Комиссия прислала приказ… Тотальное уничтожение – и она кратко изложила суть.

Лицо Като, и без того бледное, стало землистым. Но не от страха. От ярости. Чистой, пламенной ярости.

– Связь… – прошипел Като. – Ойген… Срочно… Только Ойген…

Элен колебалась секунду и, видя накал в зеленых глазах Като, кивнула. Риск повторного кровотечения был очень высок, но игнорировать этот взгляд было никак нельзя. Она настроила защищенный канал на комм-панели у койки и помогла Като принять полусидячее положение. Экран ожил, высветив усталое, небритое лицо Ойгена в полумраке его кабинета.

– С воскресением, хотя сегодня четверг, – голос Ойгена был хриплым, но в глазах мелькнуло облегчение, – слухи о твоей кончине оказались… сильно преувеличенными. Весьма и весьма рад.

– Приказ… Комиссии… – Като говорил с усилием, игнорируя приветствие. – Там люди… Живые… И приказ… уничтожить… всех. Почему? – вопрос повис в эфире, как тяжелая гиря.

Ойген нахмурился, его обычная маска хитрована начала сползать, обнажив растущий гнев.

– Что-то слишком быстро собралась Комиссия. Слишком оперативно принято решение. Очень подозрительно. Этих бюрократов вместе обычно не соберешь, тем более так быстро – он невесело усмехнулся. – И слишком быстро принято ТАКОЕ решение, за которое наши, а тем более не наши медиа распнут всех подписавшихся. Слишком странно.

– Като перевел дух, его взгляд стал еще острее, и он прохрипел, – Помоги… Официально… Нужен… козырь… Флаю…

– Уже в процессе, – отмахнулся Ойген, его пальцы застучали по клавиатуре вне поля зрения камеры, – мои… дружелюбные гремлины в Службе Внутреннего Расследования Адмиралтейства – СВРцы, очень любят копаться в бумажках сильных мира сего… – он бросил взгляд куда-то в сторону. – Ага, вот и подтверждение пришло. Неофициальное, но железобетонное. Такая комиссия даже не собиралась. СВР уже открыла тихую проверочку. Тихую – ключевое слово. Официального опровержения прямо сейчас не будет. Это спугнет инициатора этого фейка. Но выполнение нужно остановить.

Като слабо кивнул. Даже этого было уже достаточно.

– Передай… Флаю… – он сглотнул, превозмогая боль. – Приказ… незаконен… Саботаж… Расследование… идет… Держаться…

– Уже инициирую шифровку от СВР на твой официальный канал, – буркнул Ойген, – твой зам получит ее немедленно, чтобы не сделал чего глупого от служебного рвения. А ты – ложись. Ты выглядишь хуже, чем мой старый диван после хорошей вечеринки. И береги себя. Ты теперь не просто больной – ты живое доказательство чужих амбиций и причин саботажа. И будь готов ко всему – наверняка те организовал такую фальсификацию могут захотеть сказать спасибо за срыв их планов по уничтожению.

Связь прервалась. Като откинулся на подушки, истощенный, но с тлеющим углем ярости в глазах. Он посмотрел на Элен. Подумал.

– И медленно сказал: Флаю… Передай… Срочно… – и сознание вновь его оставило.

Флай был по-прежнему на мостике – стоял у главного экрана, все еще отображавшего зловещую красоту Иврила. Он знал, что должен озвучить свое решение. Сейчас. Аргументы команды еще слышались в голове, сталкиваясь с железным текстом приказа. Внезапный сигнал из лазарета заставил его вздрогнуть. Это была Пульс. Она передавала данные с комм-панели Като.

Флай быстро пробежал глазами по шифровке. Сперва удивление, потом – леденящее осознание, и наконец – взрывная волна гнева, которую он едва сдержал. Только хрустнула и сломалась ручка в его руках.

Он резко развернулся к комлинку. Его голос, обычно сдержанный, гремел, наполненный холодной яростью и неоспоримой властью: – ВСЕМ ВНИМАНИЕ! – тишина наступила мгновенно. – Только что получена информация из СВР, – он подчеркнул каждое слово. – Приказ на уничтожение станции «Омега-Странник»… ФАЛЬШИВКА!

Ропот прокатился по мостику. Слон выпрямился, его глаза расширились. Шёпот замерла, а Болтун присвистнул.

– Такая Комиссия не собиралась и даже Совет Безопасности не рассматривал этот вопрос. Служба Внутреннего Расследования Адмиралтейства уже начала проверку! – Он сделал паузу, давая шокирующей новости впитаться. – Этот приказ – не защита Федерации. Это акт саботажа расследования причин катастрофы! И мы НЕ БУДЕМ ЕГО ВЫПОЛНЯТЬ!

Реакция команды была мгновенной – они привыкли быстро реагировать – это входило в часть их профессиональных навыков:

Берн стоявшая, облокотившись на стул выдохнула с таким облегчением, что чуть не упала. Снова слезы блеснули на ее глазах – ее доказательства, ее аргументы и гипотеза о Реликтах-жертвах… Люди были спасены от уничтожения!

– Слава Богу! Слава Богу! – прошептала она.

Слон – его лицо выражало целую гамму чувств. Его вера в незыблемость и необсуждаемость приказов впервые столкнулась с фактом их незаконности и явно преступного умысла.

– Он кивнул Флаю и жестким и решительным голосом проговорил: – Понял, капитан. Приказ не выполнять. Готов к защите корабля и станции! – его принцип защиты жизни неожиданно совпал с неповиновением.

«Прагматики» – Вита, Болтун, Искра обменялись взглядами, полными мрачного удовлетворения. Их аргументы о ценности данных и улик получили стопроцентное подтверждение.

– Болтун выкрикнул: – Я же говорил! Улики! Мы обязаны были их сохранить!

– Искра добавил: – И найти, кто за этим стоит. И кто за это заплатит.

Незаконный приказ, попытка уничтожить улики и потенциально погубить еще живых, пусть и в непривычной, уродливой форме, людей разобщили команду. Давление приказа сменилось и облегчением, и неловкостью. Им предстояло дальше как-то смотреть в глаза друг другу.

Флай наблюдал за этой трансформацией. Гнев в его глазах сменился жесткой уверенностью.

– Станция «Омега-Странник» переходит под нашу временную охрану, – объявил он. – Повышаем уровень боеготовности до «Альфа». Слон, все орудия – в режим активного сканирования и локального подавления угроз. Любой подозрительный объект, приближающийся к станции – предупредительный огонь. Болтун – немедленно передать в Центр, напрямую в НКЧА и канцелярию Верховного Адмирала формальный запрос следующего характера: запрашиваем подтверждение законности и санкции на приказ № 712-4С касательно объекта «Омега-Странник». Имеем информацию о возможном фальсификации и несанкционированном приказе на уничтожение объекта высокой научной ценности и потенциальных свидетелей катастрофы. Приложить копию самого приказа.

– Пульс, как Като?

– Держится, капитан. Уснул… – медик позволила себе слабую улыбку. – Ойген… молодец…

Флай кивнул. Он подошел к главному экрану, глядя на изуродованную станцию. Теперь это был не объект для уничтожения. Это был ключ к разоблачению, поле битвы за правду. Сфальсифицированный приказ дал им понимание что они находятся на острие удара, на передовой и это делает их мишенью. Те кто организовали это не простят такого удара по своим планам.

– Внимание всем, – сказал Флай тихо, но так, что все слышали, – мы только что вступили в игру, где ставки выше жизни. Будьте готовы. Враги теперь не только внешние – они, видимо, есть и внутри, у нас за спиной, в самом сердце Адмиралтейства. Держать строй. Призрак, Шёпот – готовьтесь к новой высадке. Нам нужны неопровержимые доказательства внешнего воздействия и образцы биологического материала, чтобы убедиться и доказать отсутствие текущей пандемической угрозы. И любые следы, указывающие на заказчика. Работаем быстро и осторожно.

Флай вернулся в привычную канву.

Глава одиннадцатая

Кабинет начальника станции.

– Квазиленко неохотно протягивая Калебу планшет с подтверждением: – Ну что ж, мистер Калеб… Альянс прислал подтверждение. Вы действительно их… эко-инспектор. – он произнес это слово так и сделал такое лицо, как будто попробовал на вкус что-то сомнительное. Тем не менее, он остался довольным: он знал, что прищучил, наступил на хвост, ущемил и даже подержал под арестом этого наглого выскочку.

– Ваша задача – следить, чтобы наши лапки не запачкались в грязи, в разных грехах и нарушениях постановлений и правил при возне с местной флорой-фауной. Прекрасно. Добро пожаловать в наш маленький заповедник бюрократии и биомассы. Свободны. Работайте. Но помните – я Вам не доверяю.

– Калеб, снимая с планшета данные на свой комлинк и с абсолютно серьезным видом: – Я переживу. И, не сомневайтесь, господин начальник. Я буду следить за каждой вашей… лапкой. С особым вниманием. И спасибо за теплый прием. У вас прямо как дома. Максимум дружелюбия и гостеприимства. Премного и весьма благодарен.

Работа Калеба превратилась в формальность. Его отчеты для Альянса были сухи и безупречны. Настоящая же его миссия проходила в тени лабораторий, на смотровых площадках у биокуполов и во время случайных обедов в кафетерии станции. Он собирал информацию.

Каждый сотрудник был на своем месте и занимался абсолютно понятными регламентными задачами. Но, почему-то, чаще всего Калебу на глаза попадалась Юка. Она часами колдовала над микроскопами, ее пальцы летали над голопанелями с данными о симбиотических связях Иврила. Он видел ее досаду, когда очередной резонатор давал сбой из-за дешевых комплектующих, и ее безмерную радость, когда удавалось стабилизировать клочок умирающего мха-симбиота.

И ещё. Они спорили. Спорили до хрипоты: Калеб – о рисках нарушения экологического баланса, Юка – о долге и тоже о хрупкости баланса. Он называл ее «фанатичкой-ботаничкой», она его – «циничным сухарем». Но в этих спорах росло уважение. Он ловил ее задумчивый взгляд, когда она думала, что он не видит. А она замечала, как его обычно саркастичные глаза смягчались, когда он смотрел на нее, увлеченную работой.

Их шрамы от знакомства с био-кислотой заживали медленно. Они стали частыми гостями медблока для перевязок. Эти короткие, болезненные сеансы под жужжание дронов-медиков стали их островками тишины и возможностью поговорить по душам. От коллег уже слышались шутки о клеймении, как о новом способе назначения свидания.

Когда срок командировки истек, Калеб уезжал с тяжелым сердцем. Юка провожала его до шлюза.

– Никаких громких признаний – только сжатые руки и фраза Юки: – Возвращайся, наш нарушитель спокойствия. Кто-то должен следить, чтобы я не нарушила твои драгоценные параграфы.

А в его кармане лежал кристаллик фосфоресцирующего мха с Иврила, подаренный ею.

Глава двенадцатая

За несколько минут до атаки, системы дальнего обнаружения «Струны» засекли слабый энергетический всплеск на границе дальнего сектора. Бортовой компьютер сначала классифицировал его как сбой датчиков.

Прямо из слепой зоны сканеров, используя помехи от самого Иврила, возник корабль. Это был не призрачный исполин наксов, а крейсер устаревшей модификации, знакомый системам распознавания по архивным базам.

Угловатый, блочный силуэт, характерный для кораблей 30-летней давности. Системы станции зависли на секунду, выдавая данные: «Неопознанный объект. Вероятность совпадения: 78% с крейсером класса Вепрь».

Корабли такого класса выпускались раньше Федерацией и продавались на внешний рынок, а сейчас они были устаревшими и либо стояли на приколе уже списанными, либо утилизировались.

Он появился из бранового разрыва. Его появление было дерзким и внезапным, но не сверхъестественным. Крейсер занял позицию для залпа. Он был старым, но явно тюнингованным – его энергетическая наводка была слишком быстрой и точной для «Вепря».

Но повышенная готовность команды Като позволила ей быстро отреагировать.

– Флай крикнул: – Энергетический щиты станции и «Струны» на максимум! Сконцентрировать на траектории залпа! Все неэссенциальные системы⁵⁵ питания на защиту!

Искра и Болтун в унисон работали за консолями, перенаправляя энергию.

– Дивертирую⁵⁶ мощность от искусственной гравитации секторов 4-7! – выкрикнул Болтун.

На экранах появилась вспышка атакующего залпа неизвестного агрессора. Она была направлена прямо на станцию.

– Слон своим мощным басом координировал работу орудий ПКО: – Огонь на подавление! Не дать им сделать второй залп!

Щит станции «Омега-Странник», подпитанный Струной и работающий на пределе, сумел парировать около 60% энергии залпа. По щиту пришелся основной удар, вызвав перегрузку и выведя из строя часть генераторов. Но остаточный удар все же прорвался, нанося видимый ущерб безупречному матовому корпусу станции.

Вместо тотального уничтожения сектора произошла серьезная разгерметизация и частичное разрушение в районе доков и одного из исследовательских отсеков. Угрозу мгновенной гибели станции предотвратили, но урон ей все же был нанесен.

Увидев, что удар не достиг полного успеха, а корабль противника готов перейти от активной обороны к атаке, крейсер-attacker не стал ввязываться в бой.

Он дал залп из всех орудий на отход, не столько для нанесения урона, сколько для создания помех и прикрытия. Затем, развернувшись на максимальной скорости, он ушел в глубь космоса, выбирая курс, ведущий к границам Полярного Альянса.

На мостике повисла тишина, нарушаемая лишь тревожными гудками и докладами о повреждениях.

– Болтун первым нарушил молчание, тыльной стороной ладони утирая испарину: – Это ни фига не «Вепрь». Слишком скоростной, и перезарядка орудий как по секундомеру. И система наведения… это не их софт⁵⁷. Это что-то новое, натянутое на старый каркас.

– Голос Искры по комлинку поддержал его: – Я видел их энергетическую сигнатуру. Залп. Энергия… чище и мощнее, чем должны выдавать их реакторы. Импульсный характер соответствует… наксонским технологиям. Но они не строили этот корабль. Они, скорее всего, его апгрейдили⁵⁸.

– Флай мрачно смотрел на экран потирая висок, словно у него болела голова: – Да это не наксы. Полноценный крейсер наксов мог бы смести станцию с лица планеты. Прокси-атака⁵⁹. Они нашли подставных исполнителей, отдали им свои технологии, чтобы те сделали грязную работу за них. Полярный Альянс… или наемники под их защитой.

– Они не остановятся. Следующий удар будет уже не из устаревшего «Вепря». – прошептала Берн с нотками обречённости в голосе.

– Флай услышал ее шепот и отреагировал: – Нет. Этот враг готов действовать только чужими руками, скрывая свое истинное лицо и технологии. Это делает его еще более неуловимым, но показывает слабость – они боятся прямой конфронтации. Но поскольку в этот конфликт втянуты третьи силы – это может спровоцировать масштабный политический кризис.

Команда Като слаженно сработала в бою и одержала тактическую победу, отбив эту первую атаку. Это укрепило их уверенность в себе, их способности противостоять врагу и показало весь масштаб угрозы.

В поврежденном исследовательском отсеке на станции «Омега-Странник», куда пришелся остаточный удар прокси-крейсера, по неудачному стечению обстоятельств, работали Призрак и Шёпот. Их задание было максимально деликатным: изъять образцы биологических материалов и интегрированных тканей, не повредив их и не спровоцировав агрессивную реакцию биосистемы станции.

Когда прозвучала тревога, они не бросились к спасательным капсулам. Их долг и профессиональная ответственность требовали закончить работу. Они были так близки к завершению…

Шёпот скальпелем аккуратно отделяла образец нервной ткани от стены, оплетенной жилами биомассы. Её с мальчишескими чертами лицо было сосредоточено, губы сжаты, движения буднично точны – привычная работа, правда, с непривычным материалом.

Призрак обеспечивал ей прикрытие и связь, его пальцы летали над портативным сканером, пытаясь заглушить исходящий от образца тревожный био-сигнал, который мог привлечь внимание.

Как раз в этот момент ударил луч, и они оказались в самом эпицентре удара. Взрывная волна от частично отраженного залпа вызвала мгновенную разгерметизацию отсека.

Шёпот никак не успела среагировать. Взрывом, вместе с частями внешнего корпуса, вместе с образцами, которые она только что извлекла, её выкинуло за пределы станции. Экипировка у неё не была рассчитана на прямой контакт с биосферой Иврила – это был облегчённый вариант для внутренних работ, и это было бы ещё полбеды, с этим можно было бы справиться, но, когда она оказалась вовне, в её груди, по самую рукоять, торчал её же скальпель. Последняя мысль, мелькнувшая в голове: «…прикольно…меня препарирует мой собственный инструмент…»

Призрак, находившийся чуть дальше, попытался встать, ухватившись за поручень и одновременно он пытался удержать находившийся у него в руках планшет – там заканчивался сеанс передачи данных сканирования на Струну. Возможно, ему это даже удалось. Но следующая доля секунды – обрушение потолка и взрыв консоли, рядом с которой он стоял. Его просто раздавило обломками. Их смерть была быстрой и страшной. Они погибли, выполняя приказ, с которым внутренне были не согласны.

Известие об их гибели пришло на мостик не сразу. Сначала был доклад о повреждениях, потом – узнали о потерях.

Болтун резко оборвал свой победный возглас по поводу успешного отражения атаки. Его лицо побледнело. Он был самый последний, кто общался с ними.

– Тай… передал… пакет данных. Успел. За секунду до… – голос сорвался, он не смог договорить, отвернулся к экрану, чтобы скрыть глаза.

Слон замер, услышав имена. Он отвечал за их безопасность. Его лицо добряка потекло. Он с силой ударил кулаком по консоли, оставляя вмятину.

– Сволочи… вот этими руками бы их… Ребята, простите нас! Вы были самые… – в его голосе чувствовался надрыв, готовый сорваться в крик.

Берн закрыла лицо руками. Она спорила с ними, сердилась на них за их жёсткость и даже, в её понимании, жестокость, но она любила их, как любят своих близких и родных, какими бы они ни были.

– Мы спорили, спасти или убить этих людей… а они погибли за них. Страшная и страшная ирония.

Флай выслушал весь доклад, и его, их победа моментально превратилась в ничто. В прах. Холодная ярость накатила на него.

– Его голос был тих и страшен: – Они убили наших. Не за станцию. Не за идею. Они убили их, чтобы скрыть правду. Чтобы мы молчали. Они пытались заткнуть нам рот!

Теперь команде предстояло не только с этим жить, но и доказывать, что их ребята погибли не зря. Нужно найти и наказать виновников. То, что за этим нападением стояли наксы, уже ни у кого не вызвало сомнений. Нужно было сделать всё, чтобы разоблачить их, их прокси и их затаившихся подсобников. Игра становилась многомерной.

Глава тринадцатая

До момента прибытия профильных служб больше никаких значимых происшествий не произошло. Образцы биологических материалов со станции были взяты. Через неделю группа Като сдала пост подразделению СВР, усиленному военными, и завершила свою миссию на Ивриле. Был написан отчет о происшедшем на станции. При генетическом сканировании того, во что преобразовался персонал станции не были обнаружены останки Марка, Калеба и Юки – их недосчитались и записали пропавшими без вести. Тела Призрака и Шепот поместили в криокамеру и подготовили для транспортировки на Землю.

Если по текущей ситуации все встало на свои места и стабилизировалось, то в расследовании инцидента произошедшего 30 лет назад на станции «Омега-Странник», оставалось много белых пятен. Основным подозреваемым на основании записей дневника Юки и ее свидетельства об отсканированных отпечатках пальцев и генетическом следе на найденном ею и Калебом маяке, считался техник станции Марк Кан. Наличие его отпечатков на найденном на станции маяке подтвердилось расследованием СВР.

Вроде бы и дело тридцатилетней давности почти раскрыто и нападение отбили, но никакого победного настроения в команде не было.

Тяжёлый груз потери давил на всех. Ребята погибли внезапно. И хотя в их профессии к этому вроде бы все должны были быть готовы – такая смерть шокировала.

Их потеря ощущалась почти физически – каждом шагу на корабле все напоминало о них: и мелкие безделушки на их рабочих местах, и их личный инструмент, и их служебные записи. В этих мелочах были частички памяти о них.

Флай, отдавая итоговый рапорт испытывал тошнотворное чувство неудовлетворенности и какой-то несправедливости. Но что здесь можно было исправить? Он стоял у иллюминатора и молча наблюдал, как уплывают в черноту космоса сверкающие звезды. Его грызло чувство, что в расследовании они упустили что-то важное. Что-то, что смотрело им прямо в лицо.

Слишком уж все было просто. И это просто плохо вязалось со стандартной логикой. Например, разве мало-мальски опытный диверсант, вредитель, преступник оставил бы свои отпечатки на месте преступления? Прямо на орудии преступления! Не вяжется это с логикой подготовленной диверсии…

Через два дня после отправленного Флаем рапорта, Вита нашла Флая в кают-компании, где он, Берн и Болтун в уютном полумраке молча пили кофе.

– Вопрос на засыпку, – тихо сказала она, подключая свой планшет к общему экрану. – а каким образом Марк, если мы считаем его виновником всего, две недели назад отправил с Земли сфальсифицированный приказ на уничтожение станции – ведь сам он непонятно где, а этот приказ пришел с авторизованного терминала Комитета Чрезвычайных Ситуаций. Это уровень доступа – «Альфа». У Марка же был всего лишь уровень «Гамма». У него нет и никогда не было доступа к таким каналам связи! – продолжала Вита, ее голос был расчетливо холоден.

На экране мигал тот самый злополучный фейковый приказ с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», поступивший за несколько часов до атаки наемников.

– Кроме того, а это уже Второй вопрос! Кто инициировал нападение на станцию? Нет, в целом я понимаю кто. Наверное, я неправильно задала свой вопрос. Правильно будет так: почему именно сейчас? Ни разу раньше за тридцать лет, а именно сейчас, после того как мы появились на объекте и дали информацию о катастрофе. Значит кто-то слил эту информацию или какой-то контроллер сработал, который известил кого надо, после чего немедленно возникло желание уничтожить объект?

В кают-компании повисла ещё более оглушительная тишина. Очевидная вещь, которую все упустили в пылу поиска виновного.

Вита системный аналитик даже не по специальности, а по призванию, не могла остановиться, пока в данных оставалась хоть одна нестыковка.

– Для меня и Калеб, и Юка куда более подозрительные персонажи, чем Марк Кан. В первую очередь Калеб. Экоинспектор Конкордата – этой мутной конторы, которая находится под Альянсом и им же финансируется. А ведь он, как проверяющий, имел доступ во все закутки станции. И ведь тоже не найдено никаких следов нынешнего пребывания самих Калеба и Юки. Их исчезновение тоже говорит против них. Почему мы в этом случае должны верить дневнику Юки и самой Юке как свидетелю? Но даже их участие в преступлении в качестве сообщников не снимает основного вопроса: кто дал этот приказ и как он мог прийти по официальным каналам связи? И кто способствовал утечке информации о нашем докладе в Управление о ситуации на станции «Омега-Странник»?

– Значит, – медленно проговорил Флай, – мы ухватились только за того, кто нажал на курок, но упустили того, кто вложил в его руку оружие и прицелился?

– Эх, допросить бы этого Марка, – с досадой добавил Болтун, – допросить бы его!

– Допросить-то можно, только где его найти. – это Слон внес свою лепту в диалог, входя в кают-компанию и услышав последнюю реплику Болтуна.

Заявление Виты все переворачивало с ног на голову. Ни одна из имеющихся у них версий не выдерживала этой элементарной логики. Дело не просто не закрывалось – версии расползались как червяки после дождя.

Пока команда просчитывала версии произошедшего на Ивриле и причастность к этому Марка, Калеба и Юки, в дело вмешался внешний фактор. В Управлении подняли архивы и всплыла информация, что тридцать лет назад за несколько месяцев до катастрофы, на станции по программе научного обмена работал доктор Армин Фассбендер, ксенобиолог из Объединенной Европейской Лиги (ОЕЛ).

Формально его миссия была вполне себе обычной – изучение биолюминесцентных симбиотов Иврила. В то время, эти обмены были в порядке вещей и не вызывали никаких вопросов.

Но теперь, в свете всего произошедшего, его присутствие на станции выглядело крайне подозрительно.

Доступ к данным и периферийным системам станции у него был практически неограниченный.

По-хорошему нужно было бы постараться разыскать его чтобы задать ему пару неудобных вопросов.

Болтун и Вита, начали искать следы присутствия Фассбендера в системе. И нашли! Они обнаружили в коде несколько алгоритмов, написанных в стилистике характерной для европейских хакерских школ.

Кажется, все сходилось. Наконец-то заговор раскрыт! Виновный найден. Это – иностранный шпион.

Служба безопасности КЧС сразу же ухватилась за эту версию. Это снимало подозрения и с собственных структур и позволяло списать все на происки внешнего врага.

Фассбендер был идеальным подозреваемым – либо он завербованный ученый, либо профессиональный шпион с легендой учёного.

Даже прагматичный и рассудительный Флай стал склоняться к этой версии: «Логично, – говорил он на совещании в Управлении КЧС – наксы наняли его, чтобы он оставил чёрные ходы в наших системах. Вероятнее всего он и есть тот самый архитектор диверсии…»

Глава четырнадцатая

«Можно немного выдохнуть – миссия закончилась и дело потихоньку разматывается. СВР свое не упустит – вон нарыли иностранный след,» – так думал Като, благо времени у него на больничной койке, если можно так назвать восстановительный бокс, на эти раздумья было предостаточно. Ему было плохо, но пик кризиса прошел, и он неуклонно шел на поправку.

Но, всё-таки Като как будто что-то зудело и подталкивало – в мозгу роились неотвеченные вопросы, и они не давали ему покоя. И в эти минуты он испытывал глухое беспокойство.

«Мы своё дело завершили и пост сдали, – думал Като, – а космобиолухи – так он за глаза называл космобиологов, спецов по инопланетным организмам, – пусть занимаются теми людьми, кто остался на станции в этом ужасающем состоянии. Проблема сама не уйдет, ее нужно будет решать. А нам ещё ребятам нужно отдать должное, оказать все почести и попрощаться. И с их родственниками нужно встретиться».

Но он понимал, что он пытается сам себя обмануть: «ничего они не завершили. И кому он это рассказывает? В первую очередь он сам на этом не успокоится».

Его не отпускало ни днём ни ночью – ему снова начали сниться странные сны. Как будто он находился в другом времени, в другом пространстве и в чужом теле. Давно этого с ним не было. Видимо и стресс, и травма на основательно повлияли и эти беспокойные сны возобновились.

Во время одного из таких своих сонных погружений он пережил момент невыносимой тоски по дому – ощущение, что судьба его закинула далеко от своей семьи и он тоскует по дому на побережье с пальмами и светло голубым прозрачным морем. Тоскует по жене и детям. Со всеми мельчайшими подробностями семейных отношений, взаимных чувств и воспитания малышей в их босоногом и безмятежном детстве.

Это чувство было не просто необычным для Като – оно было незнакомым для него ощущением чьей-то чужой жизни. У него никогда не было семьи и был не дом, а ведомственная квартира, и не на побережье, а там, где пальмы не выживают – на севере в Норильске. И была служба по гарнизонам и жизнь в командировках.

Элен, как всегда бодрая и подтянутая, утром вошла в медблок с очередной порцией медикаментов и перевязочных материалов.

– Доброе утро, командир! Как самочувствие? – немного озабоченно спросила она и как всегда, точными движениями начала раскладывать инструменты для его ежедневных утренних медицинских процедур.

– Настроение отличное! Но есть вопрос, который меня беспокоит. Элен… для консультации или совета.

Она подняла глаза, мгновенно считав напряжение в голосе Като.

– Ситуация на Ивриле вроде бы позади… но меня что-то беспокоит, – начал он, с трудом подбирая слова. – Ко мне вернулись сны. Не кошмары… которым, наверное, я бы в этой ситуации не удивился… Но странные… чужие сны… Я… я в чужом теле. В чужой жизни… в чуждой мне обстановке.

– Отличное начало для мистического фильма или сериала! Командир, в чужом теле! Надеюсь, не в теле женщины? – Элен обычно всегда серьезная не удержалась и прыснула в ладошку.

– Простите ради Бога, командир! Видимо психика уже не выдерживает … – тут же поправилась она.

– Да. Это был бы отличный повод посмеяться – начальник получил по башке и начал ощущать себя женщиной. Очень смешно. И очень креативно. Но не все так весело, хотя все очень непонятно. И я, чтобы ты понимала, не прошу тебя заниматься толкованием моих снов или делать мне приём психолога. Все-таки это не твой профиль. Мне просто нужно подумать вместе…

– Конечно рассказывайте! – и она с готовностью слушать облокотилась на восстановительную капсулу.

Он закрыл глаза, пытаясь воссоздать ощущение.

– Я стою у окна. За ним пальмы, светло-голубое прозрачное море. Рядом стоит моя жена, я обнимаю ее, чувствую ее тепло. Слышу радостные детские крики мальчика и девочки играющих во дворе …

И он полностью пересказал ей свой сон…

– Когда я просыпаюсь я продолжаю чувствовать их тепло, их запах, как будто только что обнимал их. И… тоска. Рвущая душу тоска по дому. По жене. По детям…

– Командир, может я что-нибудь про Вас не знаю? – Элен удивилась столь подробному описанию ощущений.

– Элен, у меня никогда не было ни жены, ни детей. Мой дом – это «Струна-12» и ведомственная квартира в Норильске. И пальмы там, насколько я знаю, пока не растут.

Элен слушала, ее зеленоватые глаза пристально и внимательно смотрели на Като.

– Вы описываете не сон, командир. Вы описываете чужие ощущения и чью-то жизнь. И здесь одно из двух: либо это Ваша проекция. Либо это антитеза⁶⁰. Знаете, был такой психолог Карл Юнг – он, в упрощенной для понимания форме, сейчас это все более углублённо объясняется, интерпретировал сновидения. Так вот, по Юнгу: проекция – это Ваши скрытые желания, и они таким образом через сон у вас проявляются, потому что в реальной жизни они у Вас по тем или иным причинам заблокированы и не реализуются, а выход через сон снимает эмоциональное напряжение, связанное с этой блокировкой. А антитеза – это, наоборот, полная Ваша противоположность и она как посторонний предмет, который организм пытается отторгнуть, тоже выходит через такого рода сон. Но в случае антитезы Вам ее кто-то наводит. Ваше сознание, после аварии на станции, ослабленное стрессом и травмой стало чувствительно настроенным приемником. Поэтому Вы получаете этот сигнал. А сознание через сон старается его вытолкнуть… Я не слишком заумно объясняю?

– Ну и кто мне этот сигнал посылает? И зачем? – с определенной долей обеспокоенности спросил Като приподнявшись на локте. – Почему мне снится какой-то обыватель, тоскующий по пляжу?

– Есть ещё и третий вариант, – Элен задумалась, подбирая слова. – Он на стыке. Не совсем наука, но и не мистика в чистом виде. Вы слышали о теории коллективного бессознательного?

– Като кивнул: – Что-то вроде общей базы данных всех человеческих переживаний?

– Примерно так. Юнг представлял его как глубокий океан, на дне которого лежат общие для всех архетипы, страхи, травмы… и, возможно, незавершенные эмоции. Огромные пласты опыта, к которым у обычного человека нет доступа… – она сделала паузу, глядя на Като с профессиональным интересом.

– Ваше сознание, командир, после пережитого на Ивриле… похоже, получило к этому океану своего рода расширенный доступ. Вы не просто видите сны. Вы начали подключаться к мощным, незавершенным эмоциональным паттернам, плавающим в этом общем поле.

– … паттернам чего? – спросил Като, чувствуя, как ее теория начинает обретать пугающую логику.

– Экзистенциальной тоски, – уверенно сказала Элен. – Паттерн человека, который оказался далеко от дома и тоскует. Он построил себе интересную жизнь, когда-то, видимо, очень желанную, о которой мечтал, но сейчас он разрывается, мучительно переживает чувства любви к жене и детям и разлуку.

– И я слышу эту боль?

– Вы не просто слышите ее. Вы ее проживаете. Ваша психика, ослабленная травмой, стала идеальным резонатором для этой конкретной, невероятно сильной частоты. Это не кто-то посылает вам сигнал. Это вы, сами того не желая, настроились на чужую, неразрешенную душевную боль, которая витает в эфире коллективной психики. Как радиоприемник, который вдруг начал ловить одну и ту же навязчивую, грустную песню.

Като молча переваривал услышанное. Это объяснение было менее сверхъестественным. А! Оказывается, все просто – он был антенной для чужих болезненных эмоций. Но от этого оно не было менее жутковатым.

– И что это значит? Зачем мне эта радость? – поинтересовался Като.

– Элен развела руками. – Не знаю. Возможно, это бессмысленный сбой, побочный эффект травмы и ваша настройка сдвинулась случайно. А возможно… – она посмотрела на него с легкой задумчивостью, – Возможно, эта боль ищет выхода. Завершения. И выбрала вас, потому что вы единственный, кто способен ее выдержать и, может быть, понять.

– Она положила руку на крышку капсулы. – Не ищите смысл в самом ощущении этой тоски по дому, по семье… Ищите источник. Конкретного человека. Командир, возможно, это ключ к чьей-то личности и возможно, к чему-то гораздо более важному. А может, всё-таки, подспудно Вас тянет на юга? Построить домик у моря, жениться, завести детей? – уже иронично поинтересовалась Элен и в ее взгляде появилось любопытство.

– Я не представляю зиму без снега. Терпеть не могу влажность и жару – это как жить в бане. И ещё, у нас говорят так: от холода можно спрятаться потеплее одевшись, а от жары не спрячешься. А по поводу жены: какой из меня муж? Я дома бываю по большим праздникам!

– Ну такой вот. Праздничный муж. – с улыбкой определила она.

– Элен я к тебе за советом, а ты, похоже, мне какой-то сеанс внушения устраиваешь. У меня и так ощущение, что кто-то мне это кино намерено крутит. Только я не могу понять кто и зачем, но это точно не моя история. – сказал он слегка раздраженным тоном.

– Тогда, если это не Ваши мечты, командир, Вам нужно найти источник этого чужого счастья – кто им с Вами делится…

Позже, оставшись один, Като снова почувствовал это ощущение. Чужая тоска висела на нем, как старый мокрый плащ. Он открыл жалюзи иллюминатора, глядя на безжизненные скалы проносящегося мимо астероида, начал перебирать с какой информацией он сталкивался и о чем приходилось думать в последнее время, пытаясь понять кому могли принадлежать те мысли и чувства, которые он испытывал ночью.

И ещё Като не отпускала мысль, и она назойливо жужжала в голове: «Надо переговорить с Ойгеном тет-а-тет и за рюмкой чая, и за душевным разговором выяснить у него всё про эту, мягко говоря, странную историю, ведь его имя тоже упоминалось в дневнике Юки, который Элен показала ему. – то, что это именно он, сомнений не вызывало – он знал только одного человека с таким именем и способностью неожиданно появляться в нужный момент в неожиданных местах. Может, это и было банальное любопытство, и оно выходило за рамки его служебных обязанностей, но Като никогда не чувствовал в себе такой острой потребности разгадать загадку, а повод пообщаться со старым другом и поблагодарить его за помощь с приказом, а также получить удовольствие от приятной беседы, сильно добавляло желание встретиться.

Ойген был не просто другом, он был близким для Като человеком – он был его опекуном до возраста совершеннолетия. А заведение «Клуб Сохо», где Ойген был владельцем, было известно тем, что в этом злачном месте всегда тусовались чиновники, олигархи, учёные на отдыхе. Шедевры авторской черноморской и новорусской кухни из сезонных и локальных продуктов с новыми технологиями в приготовлении, неповторимая атмосфера, безупречный сервис и ошеломительная подача были визитной карточкой заведения. Место для тайных встреч и веселых кутежей. Но без запрещенки! То ли Клуб держал статус, то ли у Ойгена были стойкие убеждения против drags⁶¹.

Ходили непроверенные слухи, что в этом заведении официанты – это агенты-невидимки, подобранные Ойгеном: бывшие разведчики, хакеры, медики, потерявшие лицензию, гении без признания. А столы, барные стойки и номера оборудованы скрытыми сенсорами, направленными микрофонами и анализаторами ДНК на подаваемой гостям посуде. Гости, под элитным алкоголем и фирменными авторскими коктейлями расслабляясь, выбалтывают разные тайны, коммерческие секреты, сплетни элит или элитные сплетни. Поэтому Ойген знает ВСЁ, что происходит в Федерации и в мире. Но, скорее всего, это конкуренты соседствующих ресторанных забегаловок распространяли эту полную чушь.

Ойген был большой человек во всех отношениях. Като знал, что, здороваясь с ним, можно через это рукопожатие стать знакомым с первыми лицами Альянса и Триады. Любитель и поесть, и приготовить. 180 килограмм неотразимого шарма – его большое тело прямо орало о плотских наслаждениях. Запоминающееся лицо с негроидными губами и большим носом-авокадо. Ни одна юбка не ускользала от его взгляда. Такой большой Громозека с «Третьей планеты». И в то же время те, кто его знал близко, и Като входил в их число, говорили, что это огромной души человек.

Клуб «СОХО» прятался в нижних уровнях Новой Пальмиры, одного из районов Партенита⁶². Как офицер КЧС в отставке получил в собственность клуб в таком месте – неизвестно. Или, как молодежь говорит про такое, история умалчивает. То ли по наследству он достался от дальних родственников, то ли в карты выиграл. У Ойгена все было возможно, и ничего нельзя было сказать наверняка. Его всегда окутывала какая-то тайна. А легенды о его похождениях в молодости, о которых можно было книги писать, только давали повод для дополнительного флёра притягательной таинственности, которой у него и так было хоть отбавляй.

В «Сохо» он чаще всего появлялся под видом консультанта по атмосфере. Все управление рестораном он вёл через доверенных лиц, и никто, кроме этих лиц, не знал, что у него винный погреб под рестораном сообщался скрытой дверью с катакомбами, где была оборудована обширная лаборатория анализа аномалий. Там хранились и обследовались артефакты с экзопланет, стояли сканеры, камеры и другие датчики со Столпа на Ивриле, например, и на некоторых других объектах. Здесь Ойген вместе с профильными учеными, числившимися у него официантами и получавшими за это солидную добавку к жалованью, изучал возможности и потенциальные угрозы этих уникальных объектов и искал способы защиты и варианты их использования.

А ещё ниже уровня крымских катакомб⁶³, прямо под лабораторией, находился георазлом, из которого Ойген черпал не только горячую воду и пар для своего спа-комплекса и ресторана, но и ряд реликтовых артефактов, подпитывавшихся через него. В общем, он неплохо устроился в Крыму и запустил свои щупальца далеко за пределы Федерации.

Какие-то доброжелатели распускали слухи, что он, используя своих помощников и свои связи, разными полулегальными, полукриминальными способами умело решал вопросы по всему освоенному человечеством пространству, и поэтому слыл умелым кукловодом и тем самым заслужил прозвище Архитектор. Ох уж эти доброжелатели!

Глава пятнадцатая

Чтобы попасть поближе к Ойгену, Като выбил для всей группы путёвки в крымский санаторий «Залив Космонавтов» – легендарное место, где, по слухам, когда-то отдыхал сам пионер космоса Гагарин. Иногда в ротациях⁶⁴ им удавалось попадать на разные курорты, но в этом райское месте они были впервые.

После месяцев службы на пограничных станциях этот уголок земли действительно казался настоящим раем. Да он, собственно, и был таковым. Залив встретил их тёплой весенней крымской погодой, лазурной гладью прозрачной воды, обрамленной причудливыми скалами буро-изумрудного цвета. Как только вышли из рейсового глайдера⁶⁵, в лицо ударил терпкий смоляной запах – можжевельником обросли все ближайшие возвышенности. Можжевельник рос прямо из расщелин скал, его корни, похожие на бронзовые щупальца, цепко обвивали каменистую почву. Крона этих небольших деревьев почти не давала тени, солнце легко пробивало её, создавая ажурные узоры на скалах. Его аромат был настолько густой, что, казалось, его можно было как кисель есть ложкой. И все это, конечно, перемешивалось с запахом моря.

У самой воды росли фисташковые деревья с узловатыми стволами, их листья отливали серебром на ветру. В расщелинах между камнями прятались заросли крымского чабреца, источавшие медовый аромат. В предгорьях горели алые озёра – это поля дикого мака, которые перемещались каждый год на новые места – они будто кочевники впитали в себя само крымское солнце.

И вода, вода из залива, уходящая в горизонт, была настолько и такой прозрачной, что в ней, как в аквариуме, даже на глубине можно было разглядеть стайки рыбок с розоватыми пятнышками. Местные называли этот тип рыбок – барабулька. Смешное и странное, как из мультфильма, название – говорят, что оно пошло от итальянского barbone – большая борода. Хотя бороды у них не было, зато были усы, которыми они работали как веником, разгребая придонный песок в поисках съедобного.

Глядя на рыбок, Като к чему-то вспомнил старую байку, в которой папа говорит дочери:

– Ты так на маму похожа, только усами отличаешься.

– Так у меня нет усов, – говорит дочь.

– У тебя нет – зато у мамы были.

«На отдыхе и голова, видимо, тоже отдыхает – всякая ерунда в голову лезет, – подумал с улыбкой Като, – усатые рыбки, усатые женщины».

У скалистого мыса одиноко росла старая сосна Палласа⁶⁶ – её ствол так изогнулся под ветрами, что было видно, сколько сил было положено этим могучим деревом, чтобы удержаться и выжить. Дерево как будто проходило службу на этом посту, удерживая занятый плацдарм. А приехавшая отдохнуть команда Като занимала свой плацдарм на этом красивейшем уголке планеты, но уже не по приказу, а в соответствии со своими вкусами и предпочтениями.

Команда, привыкшая к металлическим коридорам станций и безжизненным пейзажам экзопланет, жадно впитывала эту земную красоту. Может, именно за это буйство живой природы это место так полюбилось первому космонавту…

– Смотрите, – Вита показала рукой на сосну. – прямо как мы на той миссии у Пояса Астероидов. Тоже вгрызлись и держались, хотя всё шло к тому, что мы там должны были остаться навсегда.

– Только там мы хотя бы могли завершить свою миссию и улететь, – лениво уточнил Грава потягиваясь под теплыми лучами. Его обычно строгое лицо наконец расслабилось. – А этому бедолаге придется тут вечно биться со штормами.

– Ребята, давайте помянем светлые души наших и о всех тех пострадавших колонистах помолимся кто как может, – сказал Като, доставая бутылку массандровской мадеры из коляски, в которой его привезли. – Катите меня вон туда – там беседка есть.

Команда собралась. Кто-то сидит, кто-то стоит, прислонившись к столбу беседки. В центре на столе лежат два предмета: безупречно чистый хирургический скальпель Шёпот и минималистичный гаджет для взлома Призрака. Рядом – два наполовину полных стакана с кусочками хлеба на них.

Молчание затягивается. Его нарушает Элен. Она сидит, сгорбившись, сжимая в руках свой медицинский жетон. Говорит тихо, не смотря ни на кого, глядя куда-то в глубь себя, словно разглядывая там иные картины.

– Знаете, в психологии есть термин – синдром выжившего… – голос Элен тихий, но его слышно отлично. – Это когда после всех передряг ты наконец оказываешься в безопасности, но мыслями все еще остаешься там – на месте той трагедии, там, где погибли и пострадали люди. И несмотря на то, что эти люди… на станции… не по твоей вине… тебя там вообще не было в тот момент…

Она поднимает глаза, и её взгляд по очереди останавливается на каждом. В нем нет упрека, только разделенная со всеми общая боль.

– А нашим ребятам… хоть ты и был там, ты никак бы не смог бы помочь. Не смог бы. Даже если бы бросился туда в первую секунду, – она сжимает жетон так, что костяшки белеют. – Но это знание не помогает. Все равно это безмерное чувство потери… этих наших, родненьких… и этих совсем незнакомых людей со станции… давит на тебя и виначит тебя. Только за то, что ты живешь, а они – нет. – она проводит пальцами по холодному металлу стола, как бы ища хоть какой-то якорь. – Я сейчас это чувствую. Каждую секунду.

Молчание снова повисает в воздухе, но теперь оно не неловкое, а разделенное и объединенное общим сопереживанием общей болью.

Слон тяжело поднимается. Его огромная фигура кажется поникшей.

– Я отвечал за их безопасность. Это был мой долг, – его голос низкий, надтреснутый, глухой. – Но ты права, Пульс. Я не смог бы. Никто не смог. Они выполнили свою задачу до конца. Как солдаты. Как… герои. Наша боль… наша память и молитва о них… это единственная дань, которую мы можем отдать им прямо сейчас. Пока не отомстили.

– Болтун, обычно неугомонный, сидит, сжавшись в комок. – Тай… а ведь он успел передать мне данные. В последний момент. Он знал, что все… и сделал единственное, что мог. Чтобы его смерть… их смерть… не была напрасной… – он смотрит на гаджет Призрака. – Мы обязаны…, – у него комом сдавило горло, и он не произнес больше ни звука.

Вита тихо, почти шёпотом: – Лин… Шёпот… сегодня она отдала свою жизнь, чтобы, возможно, спасти другие. Чтобы мы поняли, с чем имеем дело. Это… не вина. Это долг. Долг – быть достойными их жертвы.

Като говорит последним. Он, сидя в коляске, пытается выпрямиться по стойке «смирно», его лицо – в противоожоговой маске, как у марионетки⁶⁷, не выражает никаких чувств, только мокрые глаза выдают его:

– Они были преданы своему делу, наверное, даже сильнее, чем мы. Их нет. А мы здесь. – он делает глубокий вдох. – Эта боль… этот синдром, о котором ты сказала, Элен… мы не будем его заглушать. Мы возьмем его с собой. Мы сделаем его своим топливом. Своей памятью. Своей злостью. – Его хриплый и слабый голос крепчает, и в нем снова появляется его привычная стальная интонация. – Они хотели замести следы. Они убили наших, чтобы мы замолчали. Так вот наш ответ: мы будем кричать об этом так громко, что они будут слышать этот крик в каждом уголке своей проклятой империи! Мы будем помнить. Мы посчитаемся с ними. За Призрака. За Шёпот. За всех.

Он берет свою кружку и медленно опустошает ее.

Один за другим, молча, все остальные члены команды делают то же самое. Это не поминки. Это – клятва. Клятва живых перед мёртвыми.

– Знаете что? Давайте просто помолчим. Помянем тех, кто погиб. И… запомним этот день.

И они молчали.

С этого момента их миссия изменилась. Она больше не о расследовании. Она – о возмездии. И синдром выжившего навсегда останется их тихим и яростным спутником.

Глава шестнадцатая

Даже всегда серьезный Грава расстелил полотенце на теплых камнях, закрыл глаза и подставив свое лицо солнцу расплылся в блаженной улыбке. Его суровый вид усатого бородача совсем не шел к этой безмятежной улыбке – это выглядело также странно как увидеть улыбающийся кактус. Крымское солнце растопило эту маску и подобрало к нему ключик. И выяснилось, что за этим суровым видом прятался романтичный юноша.

Като смотрел на этот окружающий пейзаж и думал, что иногда самые важные дороги – те, что возвращают нас к самим себе. Здесь он чувствовал себя как дома.

Берн тем временем уже залезла в воду по колено, брызгаясь, как ребенок.

– Эй, командир! – крикнула она, поднимая брызги. – А вы говорили, что на Земле нет ничего удивительного после Иврила? Ну как, впечатляет?

Като молча наблюдал за ними. Солнце грело его лицо под маской, ветер шевелил волосы, а в воздухе пахло морем и нагретой хвоей.

– Да, – он тихо ответил, больше себе, чем ей, – впечатляет. – но мысли его были далеко.

– Вита подошла к сосне, осторожно коснувшись коры: – Интересно, сколько ей лет? Возможно, она уже стояла здесь, когда Гагарин смотрел на эти же волны…

– Значит, она тоже что-то вроде мостика, – заметил Болтун, – между прошлым и настоящим.

Като посмотрел на дерево, потом на свою команду – грустящую, спорящую, живую – и почувствовал странное спокойствие.

– Значит, мы в правильной компании – среди верных и достойных людей, – подумал он, – хотя Флай сказал, что не все члены команды адекватно отреагировали на ситуацию на Ивриле. Надо будет тщательно с этим поработать. Это важно. Надо знать, чего можно ожидать от них в командировках. И нужно ещё не забыть получить психологические портреты команды. Берн делает очень нужное дело. Она неплохо видит личностные изменения, и с ее помощью нам вовремя удалось увидеть выгорание, которое привело к профнепригодности предыдущего медика – Элая. Его пришлось тогда отчислить из группы.

И в этот момент, под крики чаек и шум прибоя, Элен присела рядом с Като, сняв ботинки, чтобы ощутить песок под ногами.

Они сидели и просто молчали.

Где-то над заливом пролетела чайка, её крик, похожий на визгливый смех, смешался с шумом набегающей и откатывающейся назад волны. А старая сосна качнула ветвями, будто соглашаясь и одобряя их мысли. Като закрыл глаза и впервые за долгое время подумал, что дом – это вообще не место. Это люди. И те, кто ушел, и те, кто остался с нами.

Вечер второго дня в Крыму. Команда после ужина разбрелась по прибрежным достопримечательным местам. Дмитрий «Болтун» и Вита «Вита» оказались на краю скалистого мыса, где волны бились о древние камни.

– Дмитрий, блинчиком бросил плоский камень в воду: – Делай добро и бросай его в воду. В моем детстве здесь, в Крыму, я мог заставить такой камень прыгнуть больше десяти раз. Сейчас… три максимум. Прогресс налицо.

Вита молча подобрала свой камень, тщательно ощупала его пальцами. Бросила – камень скачет пять раз.

– Дмитрий рассмеялся: – Вот же незадача! Это мой земляк, должен быть за меня, а ты…

– Я не земляк. Я из Алма-Аты, – с серьезным видом поправила Вита и не чувствовалось, что она пошутила, хотя вроде бы пошутила.

– Ну значит, степной ветер тебе в помощь, – подмигнул ей Дмитрий, – А хочешь, я покажу, где в Евпатории делают лучший чебурек?

– Вита повернулась к нему, и в её обычно невозмутимых слегка раскосых глазах появилась озорная искорка: – Ты пятый раз пытаешься меня куда-то затащить.

– Шестой, если считать музей космонавтики в Москве, – не смутился Дмитрий, – но кто считает?

Вечерняя тишина. Даже волны и крики птиц, кажется, стали тише. Затем Вита неожиданно медленно начала двигаться – это не танец, но и не просто шаги. Её тело плавно повторяло ритм прибоя.

– Дмитрий завороженно: – Это… казахский?

– Нет. Мой, – она сделала ещё одно движение и ее рука описала дугу, – В степи так с ветром разговаривают.

Дмитрий вдруг встал и, копируя её жест, сделал неуклюжий шаг. Вита прыснула заразительным смехом-колокольчиком – и он рассыпался по всей набережной отражаясь от парапета и прыгая с камня на камень на полупустом пляже – это первый смех, который кто-либо из команды слышал от неё за последние дни.

– Ты как робот без смазки, – смеялась она.

– Зато какой старательный! – Дмитрий положил руку на сердце и с преувеличенным пафосом продолжал двигаться, нарочито неуклюже.

Вита неожиданно поймала его за руку и поправила ее положение: – Вот так. Так лучше ветер чувствуется.

Их руки на мгновение задержались прикасаясь друг к другу. Дмитрий вдруг на миг стал серьезным: – Знаешь, когда мы вернёмся домой…

– Мы вернёмся в гарнизон, – прервала его Вита, но не убрала руку, – а пока – покажи мне свой чебурек, земляк.

Вот опять. Вроде не шутила.

Они медленно пошли вдоль берега. Вдали маячил огонёк кафе. Дмитрий, жестикулируя, рассказывал что-то, Вита слушала молча и в походке появилась лёгкость, которой не было раньше.

На камне осталось лежать пять идеально плоских камешков, выложенных один на другой в балансирующий столбик – Вита собрала их раньше, но так и не бросила в воду.

Средиземноморский бриз принес запах жареной рыбы и морской соли. Где-то в темноте рассмеялась Эрика. Старая сосна на мысу покачала ветвями – может быть, в такт тому странному танцу, который только что родился и тут же исчез в крымской ночи.

Утро третьего дня. Команда собралась у старой набережной на утреннюю пробежку и заплыв. А там уже их ждали полосатые местные жители – они выстроились вдоль парапета, оценивающе наблюдая пришельцев.

– Искра, приседая перед рыжим котом: – О, смотрите! Настоящий крымский спецназ! На меня похож!

Кот, не моргнув глазом, лениво подставил живот для почесывания. Его шрамы на ухе красноречиво свидетельствовали о хорошем боевом опыте.

– А вон еще, – Берн показала на сиамскую кошку, греющующуюся на камнях: – Видишь вон ту? Это точная копия Ульки из моего детства. Только та была злющая – ее и погладить было нельзя, не то, что на руки взять.

Вита молча протянула руку. Кошка снисходительно позволила себя погладить, затем демонстративно ушла, высоко подняв хвост.

– Грава прорычал с улыбкой: – Ну что, команда, теперь мы знаем, кто здесь настоящие хозяева. Крымские коты – самый главный и самый распространенный вид хищников на полуострове.

В этот момент черный кот с белой манишкой внезапно запрыгнул на рюкзак сзади на коляске у Като и начал методично точить об него когти, словно пытаясь проверить снаряжение.

– Като, не шевелясь: – Тихо! Кажется, мы проходим досмотр и инспекцию.

– Пульс достала аптечку и пузырек с валерьянкой: – У них у всех идеальная физическая форма. Ни одного грамма лишнего веса, мышцы в тонусе. Можно немного и нарушить режим, – проговорила она, смачивая платок валерьянкой.

Кошки бодро повернули голову в ее сторону.

– В Севастополе есть целый корабельный кот-командир. Говорят, он предсказывает штормы лучше любого прибора. – Болтуну, как местному, явно нравилось то, что команда получала здесь максимум удовольствия. – Кстати, рекомендую посетить этот достойный город и осмотреть его достопримечательности, места Боевой Славы, а также его злачные места.

Вита вдруг улыбнулась – редкое, почти неуловимое изменение в ее обычно невозмутимом лице. Она достала из кармана кусочек сыра и положила его на камень. Через мгновение появилась серая кошка с изумрудными глазами, которая осторожно взяла угощение, затем долго смотрела на Вита, будто запоминая.

– Дмитрий тихо, только для Вита: – Ты ей понравилась. Это здесь высшая оценка!

Солнце поднялось выше, кошачий патруль, наигравшись с валерьяновой тряпочкой, постепенно растворился в утренних тенях, оставив после себя лишь следы лап на песке и ощущение, что команда действительно прошла какой-то важный, негласный ритуал принятия.

Где-то вдалеке звонил колокольчик на шее ещё одного коменданта пляжа. Ветер снова принес запах моря и едва уловимый аромат жареной рыбы. Болтун заметил, как Вита на обеде незаметно положила еще один кусочек сыра в карман – на всякий случай.

Глава семнадцатая

Как только Като стало немного лучше, и он стал самостоятельно передвигаться, он навестил своего старого друга Ойгена в его владениях.

Неон мерцал, смешиваясь с запахом жареного мяса, дорогих духов и запаха моря. Официантки в костюмах из светящейся полупрозрачной ткани скользили между столиками, как рыбки в аквариуме. Ойген восседал за барной стойкой, потроша гигантского атлантического омара. Его пальцы, толстые как сосиски, ловко отделяли мясо от панциря. Умело препарируемый омар расставался с последними иллюзиями.

– Като, дружок! – голос его гремел, как шаттл на старте. – Я слышал, ты стал героем и КЧС тебя медалями засыпал. Как ты снизошел до меня, старого грешника?

Като приветственно отсалютовал и дал понять, что есть серьезный разговор.

Ойген сделал взмах рукой, и вокруг сгустилась тишина – звуконепроницаемый барьер.

Като подумал: Технология или что-то иное?

– Рассказывай, что гложет. Вижу, глаза горят, как у молодого щенка перед первой случкой. – Ойген был в своем репертуаре – шуточки на грани фола.

Като начал с общеизвестной информации: станция на М-19, реликты, пропавшие специалисты экспедиции… А главное – упоминание о нем, Ойгене, в дневнике. Но Ойген прервал его, вытащив из-за пазухи потертый медальон. В нём – фото двух людей: он сам, молодой, стройный, в мундире и без ста килограммов излишков, и ещё незнакомый мужчина, которого он где-то видел.

– Знакомые лица, а? – он хмыкнул. – Это я, а с этим человеком ты ещё не знаком. Знакомься, это твой папаша Калеб, лет за тридцать до того, как космический фастфуд сделал меня шедевром позднего барокко. Фото на память при о-очень приятных обстоятельствах.

Като обомлел. Он видел это лицо на фото, пропавших без вести – и мужчину и женщину. Мужчина был Калеб – он на фото был легко узнаваем.

– Папаша? О чем это ты?

Тут было о чем поговорить.

Исповедь была за иван-чаем с чабрецом и медом. Ойген налил этот духмяный напиток цвета ночи. Чай пахнул и чабрецом, и ещё чем-то – может, местные душистые травы, а может, просто морской бриз внес свою нотку в купаж и порадовал вкусовые и обонятельные рецепторы собеседников.

– Невольно я в неоплатном долгу у твоих родителей, – глаза Ойгена подозрительно заблестели. – Калеб звонил мне перед самой катастрофой, рассказал, что готовится провокация. Просил помочь. Но я не очень поверил тогда. А как я мог поверить? Я его недостаточно хорошо знал. Совместное распитие алкоголя на одной из конференций у нормальных людей, безусловно, располагает к доверительным отношениям, но не на столько. Поэтому я стал проверять ту информацию, о которой он рассказал, но или я был слишком медленным, или события развивались слишком быстро – я не успел. Когда уже на скрытых датчиках у Столпа я увидел аномально высокие показатели активности – я понял, что кто-то явно лезет к нему или дразнит его. Тогда я вылетел, и всё, что я смог сделать для них – это забрать тебя оттуда. Спасти тебя. Прости меня.

– За что? – удивился Като.

– Хочешь узнать больше про причину их гибели? – Ойген перевел тему. – В команде станции был предатель. Он сдал их наксам. Все последующие события результат его действий.

Глава восемнадцатая

Вернувшись в штаб своего эко-отряда, Калеб погрузился в рутину. Но тоска по Иврилу и Юке грызла его. И вот, во время рутинной проверки шифрованных каналов спонсоров, тех самых, что финансировали его собственный отряд и являлись поставщиком экодатчиков на станцию «Омега-Странник», он наткнулся на обрывки перехвата. Сперва – непонятные технические термины, координаты. Потом – имя «Иврил». Потом – фраза, заставившая кровь стынуть в жилах: «…фаза подготовки завершена. Объект «Cockrouch-Таракан» готов к активации по сигналу «Шторм». Цель – дискредитация Федерации через катастрофу с последующим предъявлением доказательств их варварских экспериментов с эндемиками Иврила. Персонал «Омега-Странник» – идеальные козлы отпущения. Операция по сценарию «Несчастный случай» после триггера возможна и желательна».

Калеб все понял мгновенно. Его отряд, станция «Омега-Странник», Юка… ВСЕ они были пешками в игре наксов. Цель – не защита экологии, а чудовищная провокация против Федерации, где гибель станции и ее персонала – часть плана. Юка была в опасности.

Калеб влетел в кабинет своего куратора Рериха, бледный, с комлинком в дрожащей руке.

– Босс! Наксы! Они используют Иврил! Они хотят устроить катастрофу и свалить на Федерацию! Все, кто на станции… Они убьют их!

– Рерих, холодно посмотрел на него. – Доказательства, Калеб? Обрывки перехвата? Это ни о чем не говорит. Наксы – наши… сложные партнеры, но открытой агрессии они не допустят. Вы видимо переутомились. Возьмите выходной за свой счет. Отдохните. И забудьте об Ивриле. А потом работать. Работать, Калеб. Только работа защищает нас от психоза!

Но Калеб не сдался. Он использовал все свои связи, все ресурсы, чтобы получить официальную командировку обратно на «Омега-Странник» под предлогом дополнительной проверки по новым данным Альянса. Его встреча с Юкой была стремительной – он выложил ей все, что узнал, показал расшифрованные обрывки. Он видел, как она, сначала обрадовавшаяся его возвращению, испугалась.

– Глядя на данные, Юка прошептала: – Нет… Это невозможно. Они же дают нам оборудование, ресурсы… Они говорят о сохранении экологии…

– Калеб взял ее за руки и намеренно резко сказал: – Сохранении – до нужного момента! Они сохраняют Иврил, как патрон в обойме! Чтобы выстрелить им по Федерации! А вас… вас просто сотрут, Юка! Как ошибку!

Они пошли к Квазиленко. Калеб, сдерживая негодование, изложил факты. Юка, твердо, поддержала его, хоть и побаивалась своего босса.

Квазиленко выслушал их и снисходительно покачал головой.

– Мистер Калеб и моя драгоценная Юка… Ваше… усердие достойно лучшего применения. Ваши фантазии о каком-то заговоре – бред. Смешно даже думать, что наксы будут заниматься этим! Они флагман освоения космоса! Их технологии, их инвестиции – двигатель развития галактики! Они не опустятся до такой ерунды! Никто в наше время уже не нападает на соседние государства – это средневековье какое-то. А наша станция – это территория Федерации! – он говорил с убежденностью истинного либерала. – Их методы исключают агрессию. В худшем случае – старый добрый промышленный шпионаж: воруй, копируй, компилируй, применяй! Это просто какое-то неправильное толкование расшифрованного текста и некачественный перевод! Ваши страхи – это плод нездоровой атмосферы на станции, навязанных бредовых политических нарративов и.… личной привязанности, мистер Калеб. Советую сосредоточиться на своей работе. Убрать эмоции и чувства. И не сеять здесь панику.

– Калеб невольно сжал кулаки, злость стала проступать через с трудом сдерживаемую маску, и он сквозь зубы проговорил: – Они планируют вашу смерть, Квазиленко! Смерть всех здесь! Ради своей прогрессивной цели!

– Квазиленко отрезвляюще холодно: – Это клевета. Доказательств – ноль. Покажите мне неопровержимые доказательства их злого умысла – тогда поговорим. А пока – свободны. И помните о своем статусе проверяющего, а не паникера и саботажника. Не то я вынужден буду создать вам проблемы. Ваше начальство в курсе чем вы тут занимаетесь? Калеб, будьте любезны заниматься своим делом. Все. Свободны.

Квазиленко, хоть внешне и выражал недоверие, но одновременно с этим было видно, что он нервничает. Но выгнать Калеба он не мог – его защищал официальный статус экологического инспектора.

Калеб и Юка тоже оказались в ловушке: они знали о смертельной угрозе, но не могли ничего сделать официально. Их единственным оружием стало их неофициальное расследование.

Внешне ничего не поменялось: Калеб писал формальные отчеты, Юка работала с резонаторами. Но втайне они искали улики и следы присутствия наксов. Калеб использовал свои навыки для незаметного сканирования сетей станции, поиска скрытых передатчиков и иных сюрпризов спонсоров. Юка, пользуясь доступом к биологическим и энергетическим системам, искала аномалии, скрытые коды в ПО⁶⁸ резонаторов, следы несанкционированных изменений.

Их внимание постепенно начал привлекать Марк, инженер-энергетик, племянник Юки. Слишком часто он задерживался после смены у особого оборудования, присланного спонсорами. Слишком нервно он реагировал на вопросы Юки о странных колебаниях энергии в стабилизаторах. Слишком хорошо он жил на скромную зарплату станционного инженера. Калеб случайно заметил дорогой имплант в его комлинке⁶⁹ – явно импортный и явно недешевый. Но Юка не верила, что ее родная кровь может предать.

Расследование продолжалось и нужны были улики, чтобы на вопрос руководства – Какие ваши доказательства? Ответ был бы в виде железобетонного фактического подтверждения. Тем не менее, они понимали, что даже при наличии этих самых, что ни на есть железобетонных доказательствах, их могут просто проигнорировать, и официальные запросы просто прятать под сукно.

Тут Калеб припомнил: «На одном из мероприятий по экологии, которые проводил Альянс три года, назад он столкнулся с интересным персонажем с необычным именем. Это был официальный представитель КЧС от Федерации на мероприятии. У него еще звание какое-то было… а звали его… Ойген. Точно Ойген! На мероприятии они сидели рядом и как-то зацепились языками. В той командировке после официальной части нужно было как-то убить вечер, и они завалились в хороший ресторан. Ойген был не дурак выпить и закусить, а собеседник он был просто отменный. Хотя это уже было достаточно давно и не факт, что он его помнил, но это был его единственный контакт в официозе Федерации. А что? С него не убудет – надо набрать и попытать счастья».

На удивление, Ойген ответил быстро. Они плотно пообщались по закрытому линку. Ойген сказал, что сейчас он не у дел, в отставке. Но по своим каналам попробует узнать, чем можно делу помочь. И договорились созвониться позже, как у него информация появится.

Пока шло их расследование, сознание смертельной опасности сближало Калеба и Юку невероятно быстро. Их связь стала глотком воздуха в этой удушающей атмосфере лжи и страха. Подлинность чувств, рожденных в этой опасности, была огненной. Однажды, после особенно рискованной попытки получить доступ к зашифрованному серверу спонсоров, который чуть не закончился провалом, они оказались в её каюте. Дрожащие руки, сброшенная форма, шёпот признаний. Их близость была не побегом от реальности, а актом сопротивления и жизни перед лицом запланированной гибели. И Любви! Это был момент чистой, хрупкой надежды, вырванной у отчаяния.

Именно после этой ночи, проверяя аномалию, на которую указала Юка, Калеб в вентиляционной шахте рядом с основным реактором нашёл спрятанный наксонский маяк экстренной связи «Чёрный Лебедь» – устройство, способное послать мощный закодированный сигнал, невидимый для обычных сканеров станции. Рядом были следы частого посещения этого маяка человеком. Отпечатки, которые Калеб снял, совпали с отпечатками Марка из базы отдела кадров станции. Это был первый неопровержимый кусочек пазла. Прямая связь предателя с наксами.

– Калеб, указывая Юке на найденный маяк: – Вот он, сигнал к началу конца. «Чёрный Лебедь». А Марк – это курок, который должен быть спущен в условленный момент. Мы нашли ниточку, Юка. Теперь нужно добраться до всего клубка. До того, как они нажмут на курок.

Юка посмотрела на зловещее устройство, потом на Калеба.

В её глазах был обида: «Как он мог? Я его крёстная мать, как можно предать свою маму? Я ведь ему помогала во всём. Я поддерживала его, когда он потерял родителей. Я поддерживала его, когда он расстался со своей первой любовью и до сих пор помогаю их общей дочери – девочка родилась светлая, солнечная, особенная. Я устроила его сюда на свою работу и под свою ответственность. А как я могла упустить его, допустить что он станет предателем? Он как слепое пятно всегда был рядом и всегда вне поля зрения и видимо я вовремя не увидела изменения, происходившие в нем. Видимо я просто его не замечала в силу своей постоянной занятости и увлеченности своими ксенобиологическими заботами. Но это никак меня не оправдывает. И пусть это будет моим внутренним горем – никто, кроме тебя, никогда об этом не узнает, даже если это именно он предатель. Но от нас зависит жизнь сотрудников станции. А это более серьёзно! И он здесь – начало ниточки целой паучьей сети».

– Пошли рвать эту паутину. – можешь на меня рассчитывать.

Но они не успели…

Глава девятнадцатая

Заражённые коридоры станции вели к Шахте Столпа. Воздух в них был густой, весь обсаженный спорами, стены пульсировали живыми прожилками новообразований, и где-то близко были слышны панические крики заражённого персонала станции.

Юка и Калеб ввалились в Шахту, ведущую к Столпу, едва живые. Калеб из последних оставшихся сил опирался на Юку, пытаясь двигаться, но поле его битвы было уже не только за жизнь его любимой и его ребёнка, битва уже шла и за его тело. Он был достаточно сильным мужчиной, но теперь его походка плохо им контролировалась, замедленные, время от времени непроизвольные движения напоминали судорогу. Его левая рука уже двигалась независимо от его воли, рывками. Пальцы сжимались в кулак, и ногти впивались в ладонь. Зелёная сеть чужеродных вен покрыла половину лица.

– Левее! За угол! Там… сервисный лифт… к Шахте! – Калеб захрипел, пытаясь контролировать голос, который периодически срывался на фальцет, его левая нога подкосилась, он едва удержал равновесие.

Он задыхался, но его глаза яростно искали активный портальный вихрь – возможный спасительный проход на Землю.

– Там! Видишь? Стабильный… кажется! – Юка, тяжело дыша, указала на мерцающий вихрь размером с шаттл. – На Земле… в Центре… у них наверняка есть антидот! Они смогут… найти противоядие! Держись, Калеб!

– Держись! Мы почти… там! Ой! Мой мальчик бьётся! – она положила руку на живот, где под её сердцем трепетало сердечко их малыша – она была на последнем триместре.

До окончания девятимесячного срока осталось последних три месяца. Её лицо было в грязи и слезах, и только её живые миндалевидные глаза блестели дикой решимостью. Ей было тяжело – худенькая как веточка, она тащила тяжёлый груз – её большой живот тянул её вниз, и каждый шаг вместе с опирающимся на неё Калебом становился для неё испытанием воли. Но надежда придавала ей силы – её битва за мужа и за ребёнка была ещё не проиграна.

–А-а-аргх! Стой! Не подходи! – вскрикнул вдруг Калеб и вскрикнул и упал на колени сжимая голову руками, но его левая рука вырвалась и потянулась к глазу, словно захотела его выдавить. – Оно… во мне… моё тело уже не слушается меня! Всё внутри горит! Юка… беги!

– НЕТ! Вместе! Я тебя не оставлю! Вставай! – Юка резко обернулась и её лицо исказилось ужасом и любовью. Она попыталась его поднять, но это ей было уже не по силам. Его глаза как ряской затянуло мутной зелёной плёнкой, и он упал.

– С невероятным усилием воли он оттолкнул ее и хриплым шепотом, полным агонии, прошелестел: – Слушай меня! Оно меня ломает. Скоро оно полностью подчинит меня. – он посмотрел на свою левую руку, которая была уже не его – пальцы неестественно выкручены, кожа потемнела и покрылась хитиновым налетом. – Ты можешь спастись. Наш ребенок. Не тащи меня, это твой шанс. Столп! Беги!

– Не могу! Я не брошу тебя! Я люблю тебя! – зарыдала Юка и она почувствовала, как внутри нее одно маленькое сердце забилось еще сильнее, будто подгоняя ее.

А биомасса по стенам медленно, но неудержимо ползла в их сторону.

В глазах Калеба на мгновения появился отблеск прежнего взгляда – это он, настоящий, любящий. Он был еще здесь.

– Он прохрипел с видимым усилием: – Защити его. Назови Като. Как мечтали. Он особенный. Наша звездочка. – Его голос прервался резким спазмом. Левая рука задергалась и впилась ногтями в его же плечо, царапая ткань и кожу. – он закричал от боли и ярости: – БЕГИ, ЮКА! РАДИ НЕГО! СЕЙЧАС ЖЕ!

– Калеб захрипел, но тише добавил непохожим измененным голосом уже теряя человеческие ноты и резонируя со Столпом: – Юка, слушай. Он не враг. – кивок на Столп. – Как радиация, она может вредить, а может… Мы не поняли, он может дать жизнь, новую. – он посмотрел на свои руки, кожа твердела, как кора, а пальцы начали пускать побеги. – Он даст мне время, бесконечное, но не нашу жизнь. Беги! К тому вихрю! – он указал на другой, меньший, но стабильный вихрь.

– Для Като! – он положил свою стремительно деревенеющую руку ей на живот. Глаза – последний островок его сознания в море чужеродной зелени – полны любви и невероятной грусти. Шепот, похожий на шелест листьев: – Люблю… всегда…

Его тело начало буквально прорастать в пол Шахты, корни уходили в кристаллическую решетку, руки потянулись к потолку, как ветви. Он не умер. Он стал частью места, частью Столпа, частью планеты. Его пост здесь. Теперь он вечный страж у подножия Столпа.

Он захрипел, захлебываясь, но его последний вздох – не крик, а едва слышное имя: – Ю…ка…

Юка бросила последний взгляд в его глаза, где еще теплилась любовь, но уже побеждала иная плоть.

– Я люблю тебя! И всегда буду любить! – она покрестила его лоб и раздался ее глубокий, разрывающий душу вдох, похожий на стон.

Потом она развернулась и бросилась вперед по коридору, уже не оглядываясь. В ее животе уже начинался пожар.

Юка бежала, спотыкаясь и рыдая, чувствуя, как что-то рвется внутри нее – это порвалась ее плацента⁷⁰, и воды начали отходить. Боль потери смешивалась с болями схваток. Она бежала, уже не оглядываясь на жуткие звуки позади – бульканье, сливающееся с шипением биомассы. Впереди она увидела массивные гермоворота Шахты Столпа. Она знала, как открыть их. Из щели лился не свет, а само искаженное пространство – мерцающая, пульсирующая дымка, за которой угадывались невероятные структуры. Столп. Единственное спасение. И она вбежала в это сияние…

Глава двадцатая

На Ивриле это был первый случай беременности человека, но, несмотря на это, все необходимые обследования, начиная с эмбрионального, Юка получала, как будто здесь был действующий перинатальный⁷¹ центр. В полном объеме. Для этого на станции имелось все необходимое оборудование, и медицина здесь была на высоте.

Она уже знала о том, что у нее в утробе развивались два дизиготных эмбриона-близнеца⁷² – это выявили на самых ранних сроках. Каждый эмбрион нес свой уникальный геном. Но потом что-то произошло, и плод остался один. Она не осознала, что здесь сказалось влияние Столпа, его экзотических полей, нарушающих стандартные биологические процессы на фундаментальном уровне – влияние на митоз⁷³, репарацию ДНК⁷⁴ и апоптоз⁷⁵. Произошло невероятное: энергия Столпа подействовала как мутаген⁷⁶ и катализатор клеточных процессов одновременно. Он резко ускорил деление клеток обоих эмбрионов, и это ускорение усилило для эмбрионов естественную конкуренцию за жизненные ресурсы в ограниченном пространстве матки – кислород, питательные вещества. Наступил такой дефицит ресурсов, что двоим эмбрионам было уже не выжить. Поскольку один из них, будущий Като, обладал более стабильным и адаптивным геномом, и его клетки эффективнее поглощали ресурсы, лучше репарировали повреждения ДНК, вызванные полями Столпа, и, что самое главное, они были активнее – второй эмбрион уступил.

К моменту кульминации всех этих событий у Столпа выжил и продолжил развитие только один зародыш – Като. Но его тело к тому моменту уже не было чистым. Оно стало истинной химерой⁷⁷. Ядро каждой его клетки содержало и его собственное ДНК, и в значительной части его клеток присутствовали органеллы и фрагменты генетического материала его не названного брата, создавая настоящую геномную мозаику.

Юка, прижавшись к леденящему кристаллу у основания Столпа, чувствовала не только внешнюю бурю энергии – внутри нее шла борьба за выживание. Крошечное сердце ее защитника, порожденного ею и Калебом, билось в бешеном ритме, навязанном космическим монолитом, и в унисон с ним. Она ощущала это как адскую дробь кузнечного молоточка по наковальне ее чрева, как схватки, но в тысячу раз тоньше и поэтому страшнее. Столп не просто ускорял жизнь – он разрывал ее изнутри, превращая священное пространство материнства в поле боя за эволюционное право родиться.

Клетки того, кого в будущем назовут Като, несущие ядро его удвоенного генома, уже вели захват освободившейся территории внутри матери. А его неродившийся брат вплетал нити своего ДНК в это общее тело. Человечество никогда не знало теснее братских уз. А когда Като родился, его первый крик был не только глотком воздуха – он был победным воплем выжившего.

Как только он появился, на его теле Ойгеном был замечен фрактал, видимо, возникший под влиянием Столпа. Эти замысловатые узоры на коже поразили Ойгена, но постепенно они начали размываться, как переводная картинка под струей воды, пока не исчезли совсем. Уже было понятно, что тело Като было не просто человеческим. Оно было живым архивом битвы: в каждой клетке таились обрывки вплетенного генома близнеца, как трофей, как щит, как свидетельство братской любви и братской поддержки. И в дополнение к этому он получил свой уникальный отпечаток близости артефакта.

И эта химерная суть встала на защиту от случайно произведенного ударом Реликтов Биоагента, действовавшего как высокоспециализированный геномный паразит. Его механизм заражения был рассчитан на стандартную человеческую ДНК. Агент искал привычные последовательности ДНК, характерные для нормального человеческого генома, чтобы внедрить свой генетический код и перепрограммировать клетку.

Но геном Като был фундаментально иным: из-за слияния двух разных ДНК и последующего стресса от полей Столпа он был крайне нестабилен и уникально непохож на обычный – ключевые последовательности были мутированы до неузнаваемости.

Присутствие фрагментов брата создавало в клетках Като и, следовательно, в кровотоке Юки кашу из генетической информации. И Агент Симбиот не смог выделить нужные ему человеческие мишени в этом хаосе и не смог корректно запуститься. Этот генетический коктейль с его аномалиями и избытком информации создал матери и ребенку молекулярный щит: Агент, пытаясь заразить клетки Юки, сталкивался с интерференцией со стороны циркулирующих химерных молекул от плода. Его механизмы распознавания хозяина давали сбой, не находя чистого человеческого профиля.

И этот щит сработал! Агрессор, рвущийся к Юке и младенцу, натыкался на генетическую стену хаоса. Его изощренные молекулярные ключи скользили по ДНК Като, не находя привычных замков. Избыток информации, гипервариабельность⁷⁸, искаженные сигнальные пути – геном химеры был неприступной крепостью, построенной в горниле⁷⁹ Столпа из кирпичей двух жизней. Он был слишком странным, слишком сложным, слишком чужим для паразита, настроенного на стандартного человека. А фетальные⁸⁰ клетки Като в крови Юки стали ее невидимым кольчужным покровом, сбивая с толку агрессора еще на молекулярном уровне. Биоагент бушевал вокруг них, как ядовитый туман, но внутрь проникнуть он уже не мог.

Их спасло не чудо, а слепая, безжалостная логика эволюции, разогнанная до космических скоростей, силой, для которой люди еще не придумали название. Като стал дитем не только любви Юки и Калеба и своего неродившегося брата, но и дитем Столпа и, в первой войне своей жизни, дитем Победы. Победы в войне за право родиться и выжить, хотя у него все было наоборот: сначала выжить, а потом родиться.

Из тени за колонной, за всем этим наблюдал Ойген. Он видел конец Калеба. Но, понимая неизбежность происходящего, не вмешивался до определенного момента. Он видел, как биомасса отшатнулась от Юки. Он видел, как Столп принял ее. Теперь он был должен спасти то, что осталось – мать и дитя.

Глава двадцать первая

Громада артефакта уходила ввысь, теряясь в мерцающих энергетических вихрях, пульсируя титанической энергией. Вокруг его основания бились, как сердца, нестабильные портальные вихри – окна в иные браны, создаваемые и гаснущие в такт неведомым ритмам. Воздух звенел от статики, и пахнуло озоном и чем-то неописуемо древним. Это был не просто артефакт – это был плохо изученный узел реальности, инструмент космических масштабов, с которым человечество играло, как младенец с термоядерным зарядом.

Воздух гудел низкой частотой, вибрировала каждая молекула. Вместо пола под ногами Юки была поликристаллическая решетка, излучающая тепло. А свечение Столпа не освещало – оно искажало восприятие реальности, окутывая все в золотисто-лиловую дымку, ту, где тени жили своей жизнью.

Юка упала на колени у самого основания Столпа, обессиленная бегом, стрессом и горем потери. Внезапная тишина Шахты, контрастирующая с адским шумом станции, оглушила ее, но эта тишина была обманчива. Энергия Столпа пронизывала ее насквозь. Она чувствовала, как ее живот сжимался – это цунами боли, спровоцированное иными внешними силами. Столп ускорял все биологические процессы в ее теле с безжалостной быстротой и эффективностью. Часы родов были сжаты в минуты.

Сердце Юки бешено колотилось, пытаясь угнаться за метаболизмом, разогнанным до предела. Ее дыхание было быстрым и прерывистым, легкие горели, и из-за острой боли в животе она не успевала вдохнуть полной грудью. Края ее зрения темнели, а фигура Ойгена, выскочившего из тени у контрольной консоли, двоилась и расплывалась.

– Его крик: – Юка! Держись! – доносился как сквозь голосовой фильтр.

– Задыхаясь и прижимая руки к чудовищно пульсирующему животу, Юка бормотала, не обращая внимания на появление постороннего и его крики: – Нет… не так… скоро… Слишком… быстро! Калеб…

Хотя она сознавала, что помощи от него никакой уже не будет. Только Столп и чужой, большой как гора, человек в просторном балахоне, метавшийся рядом.

– Дыши! Я здесь! Я помогу! – Ойген, рывком срывая перчатки, упал рядом.

Его глаза были полны сопереживания и ужаса – он видел, как кожа Юки начала светиться изнутри по линиям вен, и как ее лицо исказилось из-за нечеловечески сильных схваток. Он знал азы акушерства, но происходящее находилось за гранью его понимания. Too much – это был перебор. И он впервые почувствовал себя беспомощным.

Роды проходили со скоростью кошмара. Юка уже не кричала – ей уже не хватало воздуха. Ее тело выгнулось в немой судороге. Ойген, стиснув зубы и действуя инстинктивно, поймал появившегося младенца в свои дрожащие волосатые руки.

Като появился с громким воплем, видимо, оповещая мир о своем прибытии. Его крошечное тело на мгновение окутал золотистый ореол искаженного пространства, идентичный свечению Столпа. Здесь Ойген и обратил внимание на постепенно исчезающие упорядоченные знаки, выглядевшие как узоры на его теле. Его кожа была теплая, почти горячая.

Юка еще успела увидеть своего сына. Ее глаза, затуманенные болью и близостью ухода, вспыхивали с любовью, облегчением и изумлением. Она попыталась протянуть руку к своему ребёнку, но силы покинули ее.

– Она прошептала бледными посиневшими губами, в которых уже не было крови: – Като… мой… свет… Прости… что не… Люби…

Ее рука упала. Голова безвольно склонилась. И ее маленькое тело, лишенное энергии жизни, казалось очень хрупким и беззащитным на фоне громадного инопланетного колосса и огромной фигуры Ойгена.

Ойген замер, держа на руках теплый, тихо сопящий комочек. Он посмотрел на тело Юки, на гигантский Столп, на ребенка, чье появление нарушило все законы биологии. В его душе смешались чувства – и буря, и ужас, и сострадание. Но инстинкт хранителя, тот самый, что привел его сюда, взял верх. Он видел постепенно исчезающий фрактал на лбу Като – как напоминание о своем долге.

В этот момент Столп издал глубокий, резонирующий гул. Волна чистой созидающей энергии омыла Ойгена и ребенка. Ойген почувствовал жар в груди, как будто его сердце синхронизировалось с ритмом артефакта. А Като… Като вдруг открыл глаза. Не мутно-синие глаза новорожденного, а ясные, не по возрасту осознанные. И в них на миг отразилась мерцающая структура самого Столпа. Он не плакал. Он смотрел на Ойгена.

– Ойген чувствовал, не мыслью, а именно всем своим существом тихую волю, исходящую и от ребенка, и от Столпа одновременно: – Защити. Сохрани.

Ойген крепче прижал Като к груди, заворачивая и пряча его в складках своих просторных одежд.

– Ладно… Договорились. Ты дал ему жизнь и отметил его. Я дам ему… шанс. – пробормотал он сквозь стиснутые зубы, глядя на Столп и тело Юки.

Он стал ангелом-хранителем и по своему состраданию, и по долгу, навязанному ему судьбой и молчаливым приказом древнего артефакта. Он поднялся, оставляя Юку у подножия Столпа. Он уже ничего не мог сделать для неё, нужно было спасать дитя. А её погребальным саваном⁸¹ может стать сияние Столпа. Он устремился прочь из Шахты, прижимая к себе самое ценное и самое необычное существо в галактике. Ребенок спал. Фрактал на его лбу едва светился, уже почти исчез. Хранитель обрел свою ношу-сокровище.

Глава двадцать вторая

– Она доверила тебя мне, понимаешь? – голос Ойгена внезапно охрип и потерял всю браваду. – Я вовремя оказался у Столпа, и Юка успела передать тебя мне. Ты плакал, такой крохотный, а в твое ДНК уже проникал симбионт.

В голове вспыхнули обрывки снов: огромные руки, качающие колыбель, запах корицы и масла, голос, напевающий: Спи, мост между мирами. Пазл начал складываться.

– Ты был моим…

– Ангелом-хранителем? – он фыркнул. – Называй меня как хочешь, только в шти⁸² не клади. Родина поручила мне много секретов, ты один из них. Просто присматриваю за тобой. И я действительно смотрел за тобой круглосуточно. Историю каждого твоего шрама, каждую твою рану я знаю. – он вдруг встал, и его тень на стене стала нечеловечески огромной. – Ты думал, почему тебя не убили в ту миссию на Церере? Или как тогда ты вырвался из лап этих мерзавцев-контрабандистов на Марсе? А ещё, неужели ты не почувствовал дружеский пинок на Ивриле, когда чуть не разнесло реактор…

Правда за шестой рюмкой. Ойген достал голопроектор.

Кадры: Като, младенец, в инкубаторе с надписью «Бран-гибрид 001». Рядом – он, в форме капитана КЧС, вносящий данные в панель инкубатора⁸³.

– Они хотели супероружие. У тебя есть связь со Столпом, и ты можешь стать ключом к межбрановым войнам. Но Калеб и Юка… – он впервые запнулся, – они верили, что смогут спасти мир. И что ты станешь их продолжателем.

После паузы, прерванной только тяжелым дыханием Като и тихим поскрипыванием кресла, и потрескиванием дров в камине, Ойген, притворно вздыхая, потер виски, а в уголках его рта почувствовалась хитрая усмешка.

– Ну что, юный Бран-гибрид номер раз, готов к уроку политической геометрии? Углы здесь все тупые, а фигуры – сплошь гнусные. – Ойген активировал проектор, на стене появились схемы. – Они, видишь ли, не просто Столп хотели прибрать. Нет, это было бы слишком банально. Как украсть конфетку у ребенка. Они замахнулись на высокое искусство политической подлянки.

– Ойген указал на схему энергопотоков, и его голос прозвучал энергично и с придыханием: – Вирус? А, это был не просто вирус, а целый сложносочинённый троянский конь, который выскочил случайно. Зачем они всё это затеяли? Им нужен был доступ к Столпу. И не просто доступ, а бесконтрольный. Чтобы поколдовать там, когда никто не видит, и максимально использовать все его возможности, например, качнуть с него энергию, но не только. Да, даже с таким уровнем энергетического ресурса можно наделать делов, например, перенаправить хорошую порцию импульса нашего Чуда прямиком в жерло этой… своей громкой космической погремушки. Представь: они заряжают свою пукалку нашим же добром, чтобы потом жахнуть в сторону неугодных, под которыми подразумеваемся тоже как раз мы. Ну не наглецы ли?

– Ойген продолжил: – Но космический бандитизм – это только полдела! Настоящие мастера пиара знают: нужно с элегантностью трёхлетнего малыша свалить вину на дядю. Смотри, какая прелесть, – сказал он, показывая электронный документ: – «Эксперименты Федерации по укрощению реликтов». Это псевдо-исследование с такими примерами опытов Федерации, что даже я на секунду поверил. Они, вероятно, считали, что наши учёные вместо кофе пьют чистый кокаин и ощущают себя в другой реальности – в этакой кокаиновой бране. И творят что хотят. Наксы хотели, чтобы вся галактика хором запела в наш адрес: – Смотрите, гуманисты-садисты-убийцы! Спасите нас, добрые и справедливые наксы! – он сделал по-детски наивные глаза. – Это их фирменная логика – Миролюбивые отношения Федерации с реликтами притворны – это просто способ добраться до своей выгоды. Я послушал, что по этому поводу вещает их медиа – у меня зачесалось в самых нескромных местах. Врали так, что у меня приёмник начал морщиться. – Покажем галактике, что скрывается за их гуманизмом и как он убивает! Блестяще! Сотворили глобальную катастрофу и свалили всё это на нас. Опасный цирк с психованными клоунами. Это клоуны-психопаты, очень опасные. Не зря херои их любимых книг и популярных муви⁸⁴ – долбанутые клоуны Пеннивайз, Джокер, Гейси и др. Культурный код такой!

– Хочется. Хочется иногда дать им по сопатке. Огреть хорошей увесистой дубиной. Но ведь нельзя! Межгалактический пакт о неприменении термояда, любых ядрёных фишек и прочих старых и добрых эффективных средств.

– А им можно? Подзарядиться от Столпа и получить возможность придумывать погоду на любой планете, в любой галактике и на любой Бране. «Творцы реальности» – так они сами себя называют. А «Творцам» можно моделировать катаклизмы и под страхом этого выворачивать и руки, и карманы у суверенных и почти суверенных государств и республик. Только если они и творцы, то не от слова творить.

Ойген выключил проектор, его палец еще секунду висел в воздухе, будто тыкая в невидимого оппонента. Затем он повернулся к Като, и его возмущенный вид и его улыбка потеплели.

– А теперь – сюрприз для главного героя. Твоя уникальная… – он делает театральную паузу, разглядывая Като как редкий экспонат, – биология не просто ой-ё-ёй, это мутант. Нет. Для них, для этих мастеров политической подлянки ты – не человек. Ты – потенциальный ключик. К чему? А к самой веселой забаве во Вселенной – к межбрановым разборкам. Представь масштабы! Гораздо эпичнее, чем просто сжечь пару миров. Ты – живая отмычка для дверей, которые лучше держать на сварке. И они знают или очень хотят верить, что ты можешь эти двери… приоткрыть. Сознательно или нет – не важно. Сама твоя суть для них – casus belli⁸⁵, удобный предлог, чтобы рвануть туда, куда им хочется, и свалить последствия на нестабильный артефакт Федерации. Это ж целое шоу «Кто кого переимпериалит на соседнем пространственно-временном листке!» – он плюхнулся в кресло и закинул ноги на стол.

– Вот только перед тем, как использовать ключ, неплохо бы найти замок, к которому он точно бы подходил. Знать, как повернуть ключ. И ещё суметь этим воспользоваться.

– Като подумав прервал монолог своего друга: – Это точно. У меня, например, даже идей нет, где я могу быть использован. Все говорят – он такой, он сякой, а у меня в голове сидит старая поговорка, уж не помню откуда: говорили, он Лев Толстой, а оказался хрен пустой. Уже даже развился синдром самозванца, хотя психологические метания мне не свойственны.

– Ладно. Насчет тебя у меня есть идеи. Но об этом позже. Теперь давай про Политический расклад, юный гибрид. Он нынче… как эти сфальсифицированные кокаиновые ученые, немного не в себе. – он жестом рисует в воздухе символ безумия. – Осталось-то реальных игроков, не считая сонма планет-статистических погрешностей, – раз, два, три… и обчелся. Могу легко их перечислить:

1. Наксы. Наши милые партнеры с «Гневом Сатурна» и комплексом бога. Их девиз: Выше нас только звезды. Если не можешь быть самым умным – стань самым вооруженным. Или самым наглым – по принципу все должны соблюдать правила, а правила устанавливаем мы, а для себя мы сделаем исключение – нам можно всё. Я помню, такой прикол был в детстве, мы называли его «игра в Бангладеш»:

– Загадай число от одного до десяти, я тоже загадаю и у кого больше — тот выиграл. Сколько у тебя?

– Десять.

– А у меня одиннадцать. Я выиграл.

– Как это?

– А это тебе можно было до десяти загадывать, а мне можно до одиннадцати. Моя игра – мои правила. Дурачок получи щелчок!

И у них тоже такие приколы получаются блестяще. Такие пираты-рэкетиры с орбитальной дубиной, – вздыхает. – И да, им можно пока – пока нет дубины покрупнее.

2. Хитрая Срединная Империя, которым нету дела до наших разборок – они деньги зарабатывают. Как они говорят: надо пересидеть бурю в тихой заводи и подождать, пока по реке проплывёт труп твоего врага.

3. Румелиды. Вечные середнячки-хитрованы. Всегда между струек пролазят, как таракан между плиткой. То с нами шепчутся, то с наксами чай пьют. Их стратегия – везде быть посредниками и снимать сливки с чужих авантюр. Мастера выжидать и вовремя подсуетиться, и захватить то, что плохо лежит. Такие Табаки современности. Надежны, как змея под подушкой.

4. Наша родненькая Федерация. – голос Ойгена становится нарочито сентиментальным, затем резко циничным. – Ах, наш повсеместный симбиоз и сотрудничество! Пытаемся держаться за идеалы, пока нас режут по живому. Иногда успешно. Иногда – как сегодня, с потерями. Ресурсы есть, технологии – тоже, но политическая воля… хм, она порой напоминает желе. Вкусное, но не особо эффективное в драке. Но в то же время мы держим слово, чтим заветы и память предков. И верим в то, что самые важные вопросы решаются не здесь. А здесь мы проходим всего лишь испытательный срок.

5. Полярный Альянс или Порноальянс, как я их называю. Гордые до поноса и независимые… от суверенитета. Сборище юрисдикций, которые слишком мизерны, чтобы быть серьезными игроками, но слишком горды, чтобы быть просто хорошими соседями. Вечно потявкивают на нас, оглядываясь, есть ли за спиной поддержка – тень наксов и крейсер покрупнее. Их сила – в способности неожиданно больно куснуть за жопку, когда они думают, что им за это точно ничего не будет. Мелкие вонючие клопы с галактическими амбициями.

– Внезапно голос Ойгена становится ледяным, а усмешка – острой как бритва: – А еще есть… призраки. Фантомы былых империй с их великими национальными идеями. Пыль архивов, шелест старых знамен в головах у особо… укушенных индивидов, – он презрительно щелкнул пальцами, – Этакая великонациональная гордость, которая посещает некоторые одноклеточные мозги. Чем ты гордишься, дебил? Нечем больше гордиться, кроме привилегии родиться от правильных родителей? – Он пожал плечами с преувеличенным недоумением. – Ты гордишься, что сперматозоидом попал куда надо, считая других, кому так не повезло, ниже себя. И приводит это к чему? Правильно! К вырождению любой нации. Пустой звук. Но звук, который иногда неплохо резонирует в таких же пустых головах, необремененных интеллектом. Но если кто-то попытается этот звук… материализовать… – Его взгляд снова тяжело лег на Като, полный мрачного смысла. – Тогда снова запылают деревни и города, и снова зажгутся печи. А мелкие лавочники и футбольные фанаты на улице начнут сжигать книги и поджигать дома инакомыслящих.

– Вот такой вот зоопарк. И в этом зоопарке, ты, Като, – он указывает на него пальцем, – не просто новый зверь. Ты – дикий джокер. Уникальный экземпляр. Для наксов ты ключ к войне, которая перевернет все клетки и загонит остальных в угол. А для кого-то еще – ты можешь быть символом надежды. – он фыркнул. – Хотя надежда – это не по моей части. Для призраков прошлого – ты и вовсе… ну, скажем так, живое доказательство того, что старые правила больше не работают. Или работают слишком хорошо? – он встал, и его тень нависла над столом. – Так что, Бран-гибрид номер раз … Добро пожаловать в самую грязную песочницу галактики. Где твоя уникальная биология – это либо билет на трибуну чемпионов, либо мишень на спине. Или, что вероятнее, и то, и другое одновременно. Весело, правда? – его улыбка в этот момент была очень заразительна, но не предвещала ничего хорошего.

– Спасибо тебе, друг. У меня теперь немного прояснилось в голове. Хотя бы возникли какие-то очертания и ориентиры. А то мы там, в наших командировках, упускаем все новости и все нюансы мирового расклада. Хотя картину ты нарисовал не очень радужную.

– Вот и хорошо, что у нас случился повод поговорить с тобой на эту очень важную тему. – Ойген замолчал, и его взгляд на мгновение потерялся, а усмешка потускнела. Он смотрел не на Като, а как будто сквозь него и как будто вдалеке что-то видел.

Когда он снова заговорил, его голос уже потерял часть циничной брони, стал чуть тише, проникновеннее, и в нем появилась какая-то проникновенная запинка, легкое, почти незаметное заикание. Но он тут же попытался натянуть свою привычную маску гедонического циника обратно.

– Но твои… родители… Калеб и Юка. – короткая пауза, он откашлялся, как будто что-то застряло в горле, и снова с привычной хитрой усмешкой, но уже не с такой уверенной. – Ага, те самые романтики. Они… – махнул рукой, как бы отмахиваясь от глупости, – …они, видишь ли, верили, что Столп не ключ к Апокалипсису, а… – запнулся и начал искать слово, смотря куда-то в сторону, – …замысел Творца, который пока не понят… и возможно, это путь к мировому Объединению. И в этом замысле заложена идея Создателя, о которой нам только предстоит узнать… А может быть, это просто путь к дальнейшему вечному поиску Истины, в котором и цель важна, и сам Путь тоже… – он фыркнул, но без прежней иронии. – Да-да, вот такое вот чудо. Они верили, что с помощью него можно найти другой путь – и это не путь кровопролитных войн и мировых противостояний. – пожал плечами, делая вид, что это абсурд, но в глазах, все-таки, видна была тень, отблеск той самой веры, которую он не мог до конца высмеять. – Ну, знаешь ли, это вечная болезнь идеалистов. И она заразительна, черт возьми. Даже я чуть не прослезился… хотя, наверное, это от пыли в проекторе.

Ойген отвернулся, делая вид, что проверяет показания какого-то прибора на столе, но по его спине читались его переживания.

– По-моему Ойген, ты сейчас глубоко копнул – уже можешь книги писать. Я пока, наверное, не дорос до таких глубоких мыслей.

Като понимал, о чем говорит Ойген. Эти слова находили у него отклик, но, как всегда, когда разговор принимал сокровенный, можно сказать, даже интимный смысл, ему проще было перевести его в шутку.

– Да, люди часто более прозаичны: зачем познание недостижимой и непонятной истины? Для многих истина уже постигнута – власть и деньги. – Ойген усмехнулся своей привычной лукавой усмешкой. – Тогда происходит то, что произошло на Ивриле, и это неизбежность.

Като всё ещё стоял, переваривая лавину информации. Смешение чувств сменилось на привычную концентрацию. Его голос, когда он начал наконец говорить, был низкий и ровный, в нём не было уже прежних эмоций.

– Неизбежность? – он произнес это слово медленно, как будто пробуя его на вкус. – Неизбежность? Скажи мне, а за что пострадали люди? За то, чтобы кому-то открылась дорога к Столпу. Но он ведь нестабилен и не даёт ни денег, ни власти – это может быть бомба замедленного действия, а может быть отмычкой к чему-то непонятно к чему и не всегда хорошему. И это оправдание для любой резни? – он посмотрел прямо на спину Ойгена. – Они… наксы… Они, спровоцировав это нападение, сознательно пошли на этот ужас на «Омега-Страннике»?

Ойген, не оборачиваясь, приглушённым голосом и мягким, вкрадчивым тембром: – Да, может быть и то, и другое, или безграничные ресурсы – что в конечном итоге те же деньги или та же власть. Знали ли они, что будут жертвы? Конечно. Для них это просто сопутствующий ущерб. Знали ли они, что будет такой кошмар? Вряд ли. Но сейчас для них это уже не важно. Случившегося уже достаточно, чтобы использовать это в своих интересах. Им нужно было из Федерации сделать козла отпущения, и реликты, и персонал станции подошли для этого в качестве средств идеально! Страшные, чужие, полуживые, но которые не могут возразить, рассказать. А гипотеза Виты… – он оборачивается, его лицо снова под контролем, но глаза серьёзны. – …она неудобна. Она превратила спасительный удар по заразной станции в… акт массового геноцида. Это портит весь их благородный нарратив⁸⁶. Поэтому её данные постараются похоронить глубже земного ядра, если, конечно, они до них доберутся. Но здесь мы. И мы им этого не дадим. И твоя роль становится здесь очень важной. Ты приманка – Дитя Столпа, несущее неизвестную угрозу, – это весомая страшилка для них.

Голубые глаза Като горели в полумраке кабинета, он сделал нетерпеливое движение, насколько ему позволяла его коляска.

– Значит… план прост? Не дать им захватить контроль над Столпом. Выманить их на меня, но не дать им мною воспользоваться. Да. И попутно, если удастся, не дать им меня грохнуть. У меня отличная персональная перспектива! Правда, непонятно, как и где все это можно провернуть, а главное, что делать с ними, когда мы их выманим, и… – он замер, глядя на старые фото Калеба и Ойгена на столе, которые Ойген так и не убрал. – В общем, вопросов… вопросов, а спросить, в общем-то не у кого. А так, конечно, все очень симпатично выглядит.

На губах Ойгена снова появилась его фирменная, чуть уловимая хитрая усмешка, но теперь в ней больше горечи, чем цинизма и иронии, и тень чего-то, что могло бы быть надеждой.

– Ну что ж, юный Бран-гибрид номер раз. Похоже, ты только что получил свое первое настоящее задание. И оно, как и вся эта чертова история, – полный ад. Добро пожаловать в реальную галактику с реальными творцами реальности. – он взял со стола стакан с чем-то крепким, отпил. – Теперь иди. И помни: пыль в проекторе – это единственное, чему тут можно верить безоговорочно. Все остальное… требует проверки. В том числе проверки временем. Особенно надежда.

Като кивнул, последний раз бросая взгляд на фото родителей, и развернул свою коляску к выходу. У него появилась цель. Страшная, невероятная, но его.

Он повернул голову и напоследок сказал: – Дружище, сделай мне копию этого фото.

– Не вопрос, – ответил Ойген.

Он долго смотрел ему вслед. И, размышляя, поставил стакан на стол с глухим стуком.

– Неизбежность… Чертовы идеалисты. Это заразно. – и, усмехнувшись, откинулся на спинку кресла.

Глава двадцать третья

Когда-то Като выбрал Элен медиком в группу из списка предварительно отобранных кандидатов только благодаря ее блестящим характеристикам и рекомендациям. Практикующий хирург – у нее был опыт работы на скоряке, так называли работу в секторе медицины катастроф. Она была слишком молода для вакансии в КЧС, но это с лихвой компенсировалось ее опытом работы в чрезвычайных ситуациях. Даже на предварительном отборе она заслужила уважение приемной комиссии представленными ею кейсами работы в самых экстремальных условиях.

Уже во время первых командировок при совместной работе как на мостике, так и в медотсеке, и тем более в гарнизоне, общение между ней и командиром было поставлено как строго формальное и исключительно деловое. Даже обращение было на «Вы», что для работы в КЧС было совсем не характерным.

«Чувствуешь себя как на приеме у врача, – как-то поймал себя на мысли Като, – Сразу хочется раздеться, и чтобы она приступила к обследованию. Э… Смотри, куда мысль побежала. Стоп, стоп… Брэк».

И только легкая, почти незаметная улыбка, время от времени появлявшаяся на красивых полнокровных губах Элен, говорила об отсутствии черствости характера и о том, что она еще не заработала профессиональной деформации и не приобрела тот самый медицинский цинизм, от которого начинает черстветь душа. Ее спокойный и уверенный голос, докладывающий о состоянии экипажа, всегда на всех действовал умиротворяюще.

Като замечал ее очаровательную привычку закусывать губу, сосредоточенно изучая сложную биосигнатуру⁸⁷ на мониторе. И, несмотря на симпатию, которую он чувствовал к ней как к молодой и очаровательной женщине – это был как раз тот тип женщин, которые ему нравились – он не допускал и мысли о каком-то даже безобидном, ничего не значащем флирте. Было только растущее взаимное уважение и, наверное, та самая, пускай и совсем небольшая искра, которую уже все видят и которой пока еще не придают значение.

В санатории, благодаря чудесным свойствам крымского воздуха, наполненного ароматами цветущих растений и фитонцидами⁸⁸ хвойных деревьев, морской соли и водорослей, Като быстро начал поправляться. Неусыпное наблюдение Элен за ним было вполне уместно в том состоянии, в котором находился Като, но для него оно было наполнено необъяснимым напряжением. Ее прикосновения, перевязки, инъекции – рутинные процедуры становились для него и мучительной пыткой, и наслаждением. Ее прикосновения будто горели на его коже. И после всего происшедшего с ним на Ивриле он уже смотрел на нее иначе: не как командир на подчиненного, а как мужчина на женщину, которая спасла ему и жизнь, и здоровье.

Элен, видимо, это чувствовала и поэтому старалась быть холоднее и как можно формальнее с ним разговаривала. Кроме этого, она часто перепоручала уход за ним младшему медперсоналу санатория. Но это уже выглядело не совсем естественно и только усиливало напряжение между ними. Като болезненно чувствовал это формальное отдаление, в то же время понимая, что по-другому на службе между ними и быть не может.

Если они говорили, то говорили обо всем – о миссиях, о корабле, о разных глупостях – старались избегать личного, но все равно иногда слова застревали в горле, заменяясь продолжительными взглядами. А тогда любое затишье в разговоре грозило прорваться признанием.

Глава двадцать четвертая

Так плохо Като не было ещё никогда. Хотелось выругаться, но, как говорили когда-то давно: воспитание не позволяет. Да, у него были ранения, травмы и раньше, что при его профессии было немудрено. Но последствия этой командировки на Иврил двойной тяжестью давили на него – под ударом находилось и физическое, и психическое здоровье.

С физическими травмами, полученными на «Омега-Страннике», его уникальная химерная биология справлялась почти стоически. Ожоги, повреждение внутренних органов, переломы, которые убили бы любого другого, на нём заживали как царапины у подростка, вызывая у медиков удивление. При обследовании, глядя на его жизненные показатели и экраны мониторов диагностической аппаратуры, они только шептались и изумленно переглядывались.

Но всё-таки заживление не давалось так просто – оно было мучительным процессом перестройки организма. Ускоренная регенерация поглощала повреждённые клетки, нервная система перестраивалась через болезненные мышечные спазмы, а истощение сменялось приступами гиперактивности, будто его внутренний двигатель работал на опасно высоких оборотах. Он выглядел измождённым, но его показатели упрямо стремились к норме, словно сама реальность отказывалась применять к нему привычные законы.

С психикой же всё обстояло иначе.

Он узнал, что был на том месте, где произошла трагедия с его родителями. Его мать погибла, давая ему жизнь у подножия Столпа. Он узнал, что отец его жив, но превратился в часть инопланетной биосферы, в вечный, собственный немой памятник.

Это знание обрушилось на него неожиданно и натянуло его нервы, как струну. Посттравматический синдром и осознание личной трагедии, и все мысли об этом заставляли его снова и снова переживать, и проживать случившееся и как гитарным колком закручивать эту струну, угрожая порвать её напрочь. Совсем.

А ещё это неосознанное, подспудное чувство вины – оно грызло его изнутри как мелкий и нудный грызун: это он виновник, это его рождение стоило жизни матери. Неизбывная горечь потери смешивалась с тоской – отец, которого он не знал и которого ему в детстве так не хватало, которого он мечтал увидеть, был совсем рядом, в каждой частице этой проклятой станции, но поговорить с ним, обнять его было невозможно. Ему очень хотелось вернуться туда и отдать им должное. Да хотя бы просто побыть с ними рядом, наедине. Но какой там лететь? Он был в таком состоянии, что не то, что космический перелёт – самостоятельная прогулка по парку была для него серьёзным испытанием.

И над всем этим витал экзистенциальный ужас от осознания собственной природы. Он был химерой, дитем аномалии и был соединен с силами, которые сам до конца не мог понять. Вопросы «Кто я?» и «Зачем я?», которые люди обычно задают себе в юном возрасте, он задавал себе снова – они вернулись к нему и с удесятеренной силой преследовали его в мыслях и в ночных сновидениях.

И словно этого было мало, к внутренним демонам добавился еще один – его детская, давно забытая мнительность. В санатории ему повсюду чудились недоверчивые взгляды и шепот за спиной: Смотрите, это тот самый парень с Иврила. С ним что-то нечисто, Чудом выживший феномен, Ходячая аномалия, Урод.

Он давно, еще подростком, научился справляться с этой мыслью, что он не такой, как все. Но теперь это знание о своей инаковости стало оголенным проводом под током, который постоянно прожигал его изнутри.

Он стал чувствовать за собой слежку, и он даже очень сильно надеялся, что это именно слежка, а не признаки паранойи⁸⁹, а в этом его состоянии все было возможно. На самом деле такое наблюдение велось, и это было скорее даже не наблюдение, а охрана. Он проявился как феномен, ценный актив – и благодаря случившемуся стал известен не только в Федерации, но и за ее пределами. И уже нужно было учитывать риск активных действий наксов, для которых Като из гипотетической цели превратился в реальную угрозу и приоритетную добычу.

Очередной кризис в состоянии Като случился, когда он, еще не полностью оправившийся, попробовал заниматься в реабилитационном центре при санатории. У него поднялась температура и появился жар. Элен стала дежурить у его постели в палате. К вечеру его состояние серьезно ухудшилось.

Следующей ночью Като уже метался в полубреду. Элен не отходила от него, пытаясь его успокоить. Внезапно он схватил ее руку и с неожиданной силой сжал ее. Его широко открытые глаза прямо смотрели на нее, в полумраке палаты сверкая лихорадочным блеском.

– Элен… Не уходи. Пожалуйста. Видеть тебя хочу… каждый раз… И, если я выживу, я не смогу… командовать… зная, что ты в опасности – сказал он прерывисто, почти прохрипел.

Это был крик души. Почти неосознанно, он обнажил всю свою уязвимость и глубину чувств. Всё, что скрывалось за внешней оболочкой кадрового офицера спецназа, открылось ей внезапно и поразило её в самое сердце несмотря на то, что она уже догадывалась об этом.

Элен замерла. Все барьеры рушились под напором его слов и её собственных чувств. Она не отняла руку. Глаза её наполнились слезами. Тихо, сдавленно она сказала: – А я… я не могу не быть там. Мне нужно… чтобы быть рядом… когда я тебе снова понадоблюсь… моя помощь… всё, что я могу.

Это было почти признание в своём, ещё только зарождающемся чувстве к нему и в невозможности оставить его.

Утром им обоим было неловко от сказанного. Но было и облегчение – напряжение, которое уже достигло пика, получило развязку. Больше об этом они не говорили. Не было случая. Да и присутствие поблизости медперсонала санатория не способствовало таким откровенным разговорам.

Через два дня после случившегося разговора Като, уже почти совсем оправившийся – его сильный организм не дал болезни взять верх, – вышел подышать воздухом. На полупустом санаторном пляже он увидел одинокую фигуру, бредущую на фоне красивой одноактной сцены заката, разыгранной только для них двоих и ещё для нескольких редких любителей вечерней рыбной ловли.

Като медленно подошёл к Элен – это была именно она. Он был собран и сосредоточен, и в его глазах было видно, что уже принято какое-то решение.

– Элен. То, что было вчера… Я уже не возьму свои слова назад. – Като проговорил твёрдо и с болью в голосе. – То, что вылетело – не поймаешь. Я бы не сказал их никогда. Но я… беспокоюсь за тебя. И беспокоюсь больше, чем должен. Больше, чем могу себе позволить, как твой командир.

– Като… – Элен посмотрела ему в глаза, бледнея.

– Именно поэтому ты должна уйти. Уйти со службы. И с этого корабля. – Като перебил её очень твёрдым голосом и очень жёстко.

– Что?! Но… моя работа… команда… ТЫ! Почему? – Элен была шокирована его словами.

– Я НЕ МОГУ! Понимаешь? Видеть тебя в команде рядом, когда вокруг всё может рухнуть – я не могу? Зная, что в любой момент ты можешь погибнуть, я в бою не смогу принять верное решение, потому что буду думать о твоей безопасности, а не о миссии и не о всех остальных – я не могу! Я буду слаб как командир. Для тебя. Для команды. Для нас всех. От моего решения зависят люди. Это опасно. Это смерть! – Като говорил горячо, с отчаянием, почти крича.

– Ты сейчас манипулируешь. Это я во всём виновата? Поэтому ты хочешь выгнать меня вон с моей любимой работы? Ты предлагаешь мне бросить дело всей моей жизни, бросить моих друзей… потому что тебе ТРУДНО любить меня и быть командиром? Это нечестно, Като, это эгоизм! – голос Элен дрожал от гнева и обиды.

– Да! Это эгоизм! Эгоизм человека, который не хочет терять самое дорогое в своей жизни! Который видел, как теряли близких, который сам потерял их… Я не прошу забыть. Я прошу… жить. В безопасности. Чтобы я знал, что ты есть. Что ты ЖИВА. Даже если я никогда больше тебя не увижу. Это лучше, чем… чем твоя смерть на моих глазах из-за моей слабости или просто… жестокости ситуации. – уже тише добавил Като.

В его глазах читалась и мольба, и абсолютная убежденность, что это единственный выход.

Элен посмотрела на него, как на незнакомца, как на чужого. Ее мир рухнул. Только зарождавшееся чувство обернулось жестоким и неожиданным разрывом. Его ультиматум был ей понятен – она видела его боль. Но в то же время и его непоколебимое решение пожертвовать их счастьем ради ее физической безопасности и ради безопасности его экипажа больно кололо ей сердце.

Она не дала ответа. Она молча пошла в санаторий. Между ними теперь был не только барьер субординации, но и пропасть из его чувства долга, ее любви к работе и горечи от того, что он видел в ней прежде всего уязвимость, а не поддержку.

Они больше не возвращались к этому разговору. Конфликт был заморожен, но не решен. Като погрузился в работу по собственному восстановлению с удвоенной жесткостью к себе. Элен стала еще более замкнутой и профессионально безупречной. Это стало их тайной и болью – еще один груз на и без того перегруженном задачами корабле. Пока они оба служат на этом корабле, их отношения будут обречены на страдание. Решение Элен уйти или остаться будет поворотным моментом не только для их личных чувств, но и, возможно, для судьбы всего экипажа.

Глава двадцать пятая

Между ними проходили недели тягостного молчания. Элен старалась избегать Като, но при этом ее профессиональная маска была безупречна, правда, глаза были совсем потухшие, опустошенные. По лицу Като было не определить, переживает ли он. А Элен проводила бессонные ночи: гнев на Като – «Эгоист! Трус!» – боролся с холодной логикой. Ведь его страх реален – он потерял родителей и сам не раз балансировал на грани гибели. И ещё эта его уникальность – она стала как магнит для опасности. Любой, кто был рядом, тоже мог стать мишенью. Его требование было скорее вымученным криком отчаяния, чем самодурством.

И она боялась тоже. Не столько за себя, сколько за него. Боялась, что в решающий момент его чувство к ней помешает ему принять правильное решение. Боялась стать его Ахиллесовой пятой. И… боялась увидеть, как он умрет у нее на глазах или у нее на хирургическом столе по-настоящему.

Ее долг – спасать жизни экипажа. Но и ее любовь к Като – тоже часть ее жизни. Отказ от этого – предательство самой себя. Но и игнорировать его боль ради своих чувств – тоже предательство. Она совсем запуталась.

Решение пришло неожиданно. Она не пришла к Като с белым флагом. Она пришла с расчетом и условием.

Элен поздно вечером без стука вошла в палату Като. Она была бледна и собрана, в ее глазах горела решимость.

– Я уйду, – сказала четко и без предисловий.

– Элен… – Като вздрогнул и поднял голову.

– Не благодаря твоему ультиматуму. А вопреки. – Элен, перебив его, продолжила. – Я ухожу не потому, что боюсь или подчиняюсь. Я ухожу, потому что вижу две катастрофы. – она сделала шаг вперед. – Катастрофа первая: если я останусь, ты сломаешься. Ты будешь метаться между долгом и страхом за меня. И однажды ошибёшься. И умрут люди. Возможно, и ты. Из-за меня. Катастрофа вторая: если я уйду просто так, бросив все… мы оба сломаемся иначе. Я возненавижу себя за слабость. Ты будешь винить себя за то, что отнял у нас наше будущее. Это отравит нам жизнь. Поэтому я ухожу сюда. – она положила перед ним планшет с заявлением о переводе в ведомственный госпиталь КСН «Спутник» в Ялте. Там освободилась должность заведующего терапевтическим отделением. Это не бегство, для меня это и повышение, и это новая миссия. Лечить не только раны после боя, а ещё и причину этих ран – изможденных разведчиков, перегруженных оперативников до того, как они сгорят. Это тоже спасение жизней. В том числе и наших ребят тоже, Като. А главное, это дает нам шанс. Шанс быть вместе не как командир и медик, а как Като и Элен. Ты сможешь прилетать. На проверки, на лечение, на… просто так. Я буду в безопасности. Ты будешь знать, что я ЖИВА и ДЕЛАЮ важное дело. И, возможно… со временем… твой страх утихнет достаточно, чтобы мы могли построить что-то настоящее. Без тени корабля и без скафандров на нас.

Тишина. Като посмотрел на планшет, потом на нее. На его обычно бесстрастном лице отразилась вся палитра чувств – гордость за ее поступок – она не сломалась, она нашла решение СИЛЬНОГО, облегчение и неловкость за свой ультиматум, и новая, еще более острая любовь.

– Он ответил тихо, с чуть заметной хрипотцой: – Да ты моя хорошая, я почти безумен от радости. «Спутник»… Да. Это… идеально. – он подписал приказ. – Когда?

– Уже с завтрашнего дня – я обо всём договорилась.

Пауза. Но уже ничего не нужно было говорить – все читалось в их глазах. И он молча обнял ее.

Глава двадцать шестая

Восстановление Като пошло своим чередом. Он, как военспец, должен был проходить медицинскую комиссию в госпитале – комиссия давала заключение о его годности к полётам и к дальнейшей службе.

Первоначальный вердикт комиссии был суров: напуганные рапортом Като, показаниями его группы, да и самим масштабом инцидента, её члены проголосовали за изоляцию в спецсанатории всей группы – по сути, мягкую тюрьму для неудобных секретов. Но и здесь Ойген нашёл рычаг для того, чтобы повлиять на ситуацию и вовремя вмешался.

В военно-медицинской комиссии главной фигурой был доктор Аркадий Людвиг. Этот уважаемый господин частенько посещал «Сохо» и использовал изысканную атмосферу ресторана не столько для гастрономических удовольствий, а больше для решения вопросов, связанных с его личным благосостоянием. Здесь, за бокалом дорогого вина, он заключал теневые контракты на поставки медикаментов и оборудования и с благодарностью принимал вознаграждения от фармкомпаний. Компромат на него стал тонкими нитями, которыми виртуозно управлял Ойген.

По звонку Ойгена Людвиг блестяще справился с задачей и изменил ту участь, которую уготовили команде Като.

Он выступил перед комиссией с речью, полной прагматичного цинизма:

– Господа, мы можем запереть этот уникальный ресурс в четырёх стенах, а можем использовать его с максимальной эффективностью! Опыт, полученный группой Като на Ивриле – это бесценный кладезь данных. А его собственный организм – ключ к пониманию механизмов резистентности, о которых мы раньше только мечтали. Они должны быть под пристальным присмотром, но не в клетке.

– Я предлагаю для Като контролируемую реабилитацию в штабной работе. В Управлении Аномальных Угроз. Под моим личным наблюдением. Он будет изучать ситуацию на Ивриле, изучать себя… а мы будем изучать его. Это беспроигрышный вариант. Группу тоже будем держать под контролем: карантинчик они прошли. Ещё с полгодика пусть под нашим присмотром пройдут переобучение по смежным отраслям – это им не повредит, не повредит. А в это время, безусловно, наш строгий медицинский контроль! Из-под нашего присмотра не выйдет никто. Мы их не выпустим.

Козырем Людвига стал ещё намёк на последствия, которые вызовет отставка героя – ненужные вопросы у СМИ и общества: «Почему героя прячут?», в то время как перевод в Центр можно будет подать как награду и возвращение в строй с использованием бесценного оперативного опыта.

Тем самым цели Ойгена были достигнуты: он вытащил Като из изоляции, дал ему доступ к закрытой секретной информации и даже старт его штабной карьере.

Он посадил его в то самое место в центре управления, где вращались все данные по различным угрозам и там, где где-то находился крот. И, конечно, его рост теперь означал рост влияния самого Ойгена тоже.

Ирония судьбы: Като листал отчеты с Иврила, которые сам же и писал, и он видел, что они были отредактированы, кастрированы, урезаны и обезличены. Его работа превратилась в особую форму его испытания:

Он видел знакомые сигнатуры и аномалии, пытался вносить правки и предупреждения, но начальство, пока по неясным ему причинам, их игнорировало или отклоняло.

Его заставляли составлять сухие, отстранённые отчёты о потенциальных сценариях развития биологической угрозы, в то время как он знал, что это уже давно состоявшаяся и устоявшаяся стабилизированная реальность.

Участие в совещаниях в роли живого экспоната – куда его выводили, чтобы он поделился уникальным опытом, но, на самом деле видимо, какие-то важные люди приходили просто собачку говорящую посмотреть⁹⁰, а его слова аккуратно упаковывали в бюрократический жаргон и клали под сукно.

Эта должность стала для него и спасением, и золочёной клеткой бюрократии, где его заставляли хоронить правду об Ивриле собственными руками.

Эта работа – адская форма терапии. Он вынужден интеллектуализировать и систематизировать собственный кошмар, смотреть на трагедию родителей и свою боль как на клинический случай и стратегические данные. Это ломало его сильнее, чем физические раны. Он чувствовал себя предателем, профанирующим память погибших.

Но Ойген передал Като:

– Играй в их игру. Пиши их глупые отчеты. Но знай правду. И жди. Твоё время придет. Эта должность – твой наблюдательный пост, а не тюрьма. Знай, что самый опасный крокодил – тот, которого ты не видишь. Поэтому твоя задача – научиться видеть врага в его собственной системе.

Глава двадцать седьмая

Через некоторое время произошло то, что должно было произойти, но не произошло бы, если бы не его Величество Случай. Хотя Като больше верил в правдивость старинного изречения: «Случайность – это псевдоним Бога, когда он не хочет подписываться своим именем»,⁹¹ – это выражение и красиво, и витиевато отражало его действительное отношение к таким случайностям.

А произошла утечка информации в медиа: как-то шефы известных СМИ обедали в Сохо, и кто-то, конечно, случайно завёл разговор о том, что произошло на Ивриле. И вот через доверенных журналистов, чьи шефы ужинали в Сохо, в СМИ попала отредактированная, но впечатляющая версия событий, произошедших на Ивриле.

Акцент в СМИ был сделан на подвиге. Федерации нужны герои! «Командир ГБР Като, жертвуя собой, заслонил товарища от смертоносного выброса плазмы и предотвратил взрыв станции. Дал отпор террористам, пытавшимся уничтожить станцию».

В этих публикациях не было слов о Реликтах, людях, ещё живых и членах команды погибших на станции и о Столпе. Зачем пугать людей? История подавалась как героическая борьба с техногенной катастрофой и атакой террористов.

Тем не менее, история захватила общественное воображение. Като – идеальный герой: скромный, мужественный командир, выживший в аду и победивший врагов. Его лицо, не обезображенное полученными шрамами, мелькало на всех новостных каналах.

Хештег #НесжигаемыйКато trending.

Увидев общественный резонанс, пресс-служба Президента Федерации Волкова тоже не сплоховала, и Президент принял гениальное политическое решение – публичное награждение героя!

Это и:

– Повод для единения нации.

– Сильный ход против коррупционеров в правительстве, удар по пятой колонне и возможным скрытым ячейкам сети наксов.

– Личный пиар как президента, чествующего героизм.

Церемония прошла в Зале Славы Федерации: торжественная обстановка, телетрансляция, выстроенный почетный караул, чиновники, генералы, журналисты.

Монолог Президента был прекрасен:

– Капитан Като… нет, уже майор Като! Сегодня Федерация отдаёт должное Вам как Герою, совершившему Подвиг. То, что сделали Вы и Ваша команда на окраине нашей Галактики… это не просто исполнение воинского долга. Это пример несгибаемой воли, товарищества и высшей формы мужества!

Вы не отступили перед лицом опасности, вы сказали «нет». Вы остались.

Когда плазма готовилась поглотить вашего товарища, вы не раздумывали – вы заслонили его собой.

И сегодня мы видим результат: станция цела и сотни жизней спасены.

Ваше тело, иссеченное шрамами, говорит нам красноречивее любых слов. Врачи не верят, что можно было выжить в том аду. Но вы выжили. Вы – воплощение стойкости человеческого духа. Вы – «Несжигаемый». И сегодня Федерация гордо вписывает ваше имя в историю, вручая вам Звезду Героя Федерации – высшую награду нашего государства!

Волков под вспышки камер приколол золотую Звезду Героя на китель Като.

– Служу Федерации!

И они пожали друг другу руки.

Като стоял по стойке «смирно», его лицо было как каменная маска, но внутри он испытывал смешанные чувства: гордость за себя и свою команду соседствовала со знанием того, что правда гораздо страшнее и сложнее этого красивого спича. Он принял славу за историю, в которой его роль была гораздо и скромнее, и трагичнее. Он получил звезду, а его родители – лишь строчки в официальных отчетах.

Теперь от него будут ждать постоянного героизма. Он должен будет соответствовать легенде, которую создал не он.

Снова этот синдром самозванца и чувство того, что все напутали – он не достоин этой награды. Казалось, сейчас из зала встанет ветеран, который сидит во втором ряду прямо напротив, его только что чествовали за доблестный труд, и скажет: «Вы кого награждаете? Он же просто в лазарете провалялся, когда его люди погибли». Он чувствовал себя крайне неудобно.

Но для всех он – герой-легенда. Для общества появился символ надежды и стойкости. История «Несжигаемого» вдохновляла.

Его тут же повысили до майора, а затем и до полковника. Двери всех кабинетов для него открылись. Его мнение по вопросам безопасности стало весомым.

Для Ойгена – это также и его величайшая выигранная партия. Он превратил скромного вояку, травмированного аналитика, в живой щит и самый ценный актив. Теперь у него появились дополнительные возможности, связанные с Като, который теперь обладал реальной властью и влиянием.

Для его врагов – это поражение. Их цель – замять правду об Ивриле, дискредитировать или устранить Като – теперь недостижима. «Несжигаемый» стал слишком публичен. Им придется менять все планы. Но это только одна партия в очень и очень длинном турнире политических интриг. И они надеются еще взять свое!

Его прозвище «Несжигаемый» обрело грозный двойной смысл. Он выжил не только в плазме, но и в горниле политических интриг и публичной славы. Самая большая угроза для него теперь – груз этой навязанной легенды и ожидания миллионов.

И он осознавал, что против него теперь будут не только традиционные геополитические враги, но и вся теневая оппозиция Федерации. Его настоящая битва только начиналась.

Глава двадцать восьмая

Като собрал всю оставшуюся команду Струны-12 у себя в квартире в Норильске. Для полного состава не хватало только Элен и погибших ребят – Шепот и Призрака.

В этот момент на его лице, теперь уже бывшего для них командира не было обычной маски начальника, а было отражение усталости от всего произошедшего за этот достаточно короткий срок. Усталости пробивавшейся через шрамы последней аварии – к его старой отметине над бровью добавился шрам во всю щеку – от правого уха до подбородка, который, впрочем, совсем не портил его.

– Друзья, спасибо что собрались. Наш сбор неофициален и никого ни к чему не обязывает. Я хочу сообщить вам, что начинаю собственное самостоятельное расследование всего, что произошло на Ивриле. Тех из вас, кто захочет ко мне присоединиться я должен сразу предупредить, если мы провалимся, нас не простят и нам точно влетит. Накажут и за своеволие, и за самоуправство. Можем схлопотать служебное несоответствие со всеми вытекающими. Но я считаю, что, если мы пройдем мимо и сделаем вид, что ничего не было… мы потом сами себя не простим. Каждый раз, как только закроем глаза, будем видеть лица наших погибших товарищей и тех, кто безвременно ушел в другое состояние и чьей памяти мы оказались недостойны. И это наказание для нас тоже будет безвременное.

Именно поэтому я пойду до конца. Не ради медали или повышения. А ради того, чтобы я мог сказать себе: если я и не смог все исправить, то хотя бы не дал похоронить правду и выгрыз этого паразитирующего на нашем горе гада – того, кто это сделал. И это точно стоит всех моих рисков.

Он, сказал всё это специально так эмоционально, чтобы зацепить их чувства, но мотивация команды «Струны» найти этого «архитектора» была и так запредельной.

Они проголосовали за участие и проголосовали все единогласно.

И они начали это самостоятельное расследование неофициально, в обход всех инструкций даже не потому, что очень сильно хотели этого, а потому что не могли иначе.

Для них это был даже не служебный долг, а нечто гораздо более глубокое и личное. Для каждого из них, включая Като, это перестало быть просто рядовым заданием ещё в тот момент, когда они потеряли своих друзей, а Като своих родителей.

– Сейчас дело просто пытаются списать, – его голос был тихим, но каждое его слово тяжело ложилось на душу каждого члена команды, – Кто-то подталкивает ЦУП чтобы поставить на этом точку. И дело практически уже закрыто. Назначены виновники – это Марк как исполнитель, и пропавший Фассбендер как его куратор. Да. Я не сказал вам, несколько дней назад пришла информация – Фассбендер пропал в сельве Амазонки в экспедиции по изучению эндемиков Амазонии. В условленное время они не вышли на связь и это было две недели назад. Эти субтропические леса плохо проходимые и малоизученные.

– Не знал, что такие места на Земле ещё есть. – удивился Слон.

– Что ты! На земле полно таких мест. Ближний космос лучше изучен чем наша старушка Земля. – ответила Берн.

– А может он так следы заметает? Как только почувствовал опасность – раз! И растворился в лесах, где концов не найдешь. А где-нибудь всплывет уже под другой личиной и с другими документами. – Искра не верил такому совпадению.

– Вот это нам и предстоит выяснить! Это в Управлении уже все ясно – уже есть отчеты, которые можно подшить в папку и закрыть дело. А нам не ясно! У нас… – он обвел команду взглядом. – …у нас есть безвинно пострадавшие на закрытом объекте люди и две пустые койки на корабле. И мы знаем, что где-то там, в теплом месте, сидит тот, кто эти койки опустошил и этих людей отправил в безвременное небытие. И он дышит с нами одним воздухом.

– Ну а теперь давайте разбираться. У любого дела есть основной набор ролей: «Заказчик», «Организатор» и «Исполнитель». Начнем с одного из главных подозреваемых – Марка. Против него достаточно серьезные улики, но я думаю всем понятно, что здесь он только исполнитель. Заказчики тоже понятны – после нападения их прокси они достаточно хорошо проявились. Нам неизвестен только организатор или организаторы, если он был не один. Управление нам подкинуло кандидатуру. Хоть интуиция мне и подсказывает, что Фассбендер здесь, как говорят, не при делах, но со счетов мы его сбрасывать не будем и добросовестно отработаем и эту версию.

– И так, допустим, Фассбендер архитектор событий на Ивриле, – продолжил Като. – Я попросил Берн поднять картотеку личных данных Фассбендера. Он, являясь гражданином Полярного Альянса постоянно проживал на Кубе в Варадеро. Женат, двое детей. На Иврил была одна из его обычных научных командировок. Берн дай расклад по этому персонажу.

– Итак, профессор Армин Фассбендер, – Берн подхватила эстафету и на большом экране в центре командного зала «Струны-12» появилось досье. – Гражданин Полярного Альянса, ведущий ксенобиолог. Находился на «Омега-Страннике» за 34 дня до катастрофы с официальным визитом по обмену опытом. Идеальная ширма для шпионажа.

– Он имел полный доступ ко всем системам станции, включая защитные, – продолжила Берн, листая данные. – Его научная работа как раз касалась симбиотических биосистем. Скорее всего он понимал принцип работы Столпа и Реликтов лучше, чем кто-либо другой. Кроме того, акцентирую ваше внимание – симбиотические процессы научная специализация Фассбендера. Все мы помним в результате чего пострадали люди на «Омега-Страннике».

– Като кивнул, его лицо было непроницаемым. – Ну что ж, поехали. Болт, Вита вот вам точка входа – фальшивый приказ на уничтожение пришел через серверы маршрутизации на Луне. Ищите любые следы, внешнего вмешательства.

Работа закипела. С этого дня Болт и Вита погрузились в цифровые архивы. Они искали совпадения: IP-адреса, сигнатуры шифрования, стилистику кода.

Наконец-то нашлась первая зацепка: Болт обнаружил, что за неделю до катастрофы с серверов Полярного Альянса на орбите Иврила был осуществлен запуск скрытого сканирующего зонда, нацеленный на коммуникационный узел «Омега-Странника».

– Смотрите! – воскликнул он. – Они поставили зонд! Готовили почву для диверсии!

Команда оживилась – это явно было уже что-то похожее на след еще не прямое, но косвенное указание на диверсию извне.

Для поведенческого анализа Берн подключила бортовой ИИ «Логию». Используя дневник Юки и служебные записи станции, сначала восстановили модель поведения Фассбендера.

– Вывод №1, – озвучила «Логия» холодным электронным голосом, – Профессор Фассбендер проявлял повышенный, но академический интерес к Столпу. Его записи полны гипотез, но отсутствует прагматизм обычно присущий диверсанту. Он хотел его изучать, а не использовать как оружие.

– Вывод №2: Стиль взлома, использованный для отправки приказа, – грубый – в лоб. Фассбендер, судя по его цифровым следам, предпочитал более тонкие, элегантные решения. Это не его почерк.

Затем Като и Болт, используя выкладки «Логии» и дневник Юки анализировали последние дни активности техника Марка.

– Юка писала, что Марк стал замкнутым, нервным и начал квасить после визита Фассбендера, – размышлял вслух Болт. – Но посмотрите на временные метки. Фассбендер улетел, а Марк сломался только через три недели после его отлета. Это слишком большой временной разрыв. Вербовка – это же давление, а давление обычно ослабевает с отъездом вербовщика. Или до Марка все так долго доходит? И его накатило только почти через месяц, после того как он попал в оборот?

– По Марку – любопытно, но не факт. Психика у всех разная. И проверить здесь мы не сможем – ни Марк ни Фассбендер недоступны. Поэтому, не отвлекаемся на художественные домыслы. А по Фассбендеру данные слишком идеальны, – сказал Като, потирая лицо. – Следы софта Альянса, его научный бэкграунд. Как будто нам его подкладывают. Но «Логия» здесь права – почерк не тот.

– Но кто же тогда? – спросила Вита. – Кто имел доступ, ресурс и мотив?

– Вот именно, начнем с доступа – Като понимал, что в отсутствии твердых улик, одна версия – это не версия и нужно расширять поиск.

После анализа информации по доступу и возможностям преступника они составили его профиль. Их противник – не обычный рядовой сотрудник-колонист. Они понимали с каким противником имеют дело – каким должен был быть его уровень доступа, уровень подготовки, его ресурсы и возможности.

И они начали составлять портрет преступника.

Это тот, кто:

1. Имел доступ к системам уровня «Альфа» – критические командные и исследовательские функции.

2. Имел глубокие знания в кибербезопасности и архитектуре сетей станции.

3. Имел доступ к служебным отчетам и данным, включая личные, таким образом он мог манипулировать этой информацией.

4. Имел достаточно высокий ранг, прикрывавший его от подозрений.

Вита, движимая почти охотничьим азартом, решила просчитать вариант, учитывающий интуицию Като по поводу Фассбендера и пошла обходным путем. Она перестала искать следы Фассбендера и начала искать следы тех, кто работал рядом с ним. И она нашла повторяющиеся нестыковки.

– Смотрите, – голос Виты дрожал от возбуждения, – этот аноним использует его как живой щит! Все, что мы нашли на Фассбендера, Аноним ему подбросил, зная, что мы рано или поздно на это выйдем! Фассбендер – это прикрытие. Фиговый листок. Настоящий призрак – это Аноним, который создал себе идеального двойника.

В logs⁹² обслуживания серверов она увидела, что в период визита Фассбендера, его профилю доступа вторили действия какого-то анонимного аккаунта. Причем этот анонимный аккаунт не просто наблюдал – он активно демаскировал часть действий Фассбендера, делая их более заметными, и в то же время скрытно устанавливал свои собственные инструменты, пряча их в тени активности иностранца.

Они снова собрались на квартире у Като на мозговой штурм.

Теперь у команды было доказательство сложной, многоходовой манипуляции. Этот Аноним не просто саботировал – он заранее подготовил для себя маскировку в лице иностранного специалиста. Это уровень работы, который пугал больше всего.

С учетом всей последней информации был составлен предполагаемый список подозреваемых по убыванию вероятности:

ИО начальника станции «Омега-Странник» Бабржрина Ксения. Она имела доступ ко всему на станции.

Начальник службы кибербезопасности и связи Мыльник Андрей

Его должность – прямая проекция составленного профиля. Он имел максимальный доступ, глубокие знания и полный контроль над всеми цифровыми следами. Он мог фабриковать доказательства и подставлять других, пользуясь своими полномочиями.

Старший системный администратор / Руководитель IT-отдела Никитин Антон

Почему под подозрением: обладал почти таким же уровнем доступа к серверам и сетевым журналам, как и начальник кибербезопасности. Мог осуществлять скрытые операции, маскируя их под рутинное обслуживание. Мог бы быть техническим исполнителем, если бы этот Аноним действовал как стратег.

Руководитель проекта «Столп» Старший научный сотрудник Алиев Сарвар

Почему под подозрением: имел доступ к самым секретным исследовательским данным и, вероятно, к выделенным каналам связи с ЦУПом уровня «Альфа». Мотивом могла бы быть жажда славы, желание скрыть научную ошибку или идеологическая приверженность, например, вера в то, что наксы лучше поймут ценность Столпа.

Начальник смены / Старший офицер станции Мухамедьяров Мансур

Почему под подозрением: имел оперативный доступ ко всем системам станции в рамках своего дежурства. Мог злоупотребить доверием и использовать свои широкие полномочия для координации диверсии.

Главный инженер станции Хромов Семен

Почему под подозрением: контролировал все жизненно важные системы (энергия, жизнеобеспечение, щиты). Обладал глубокими техническими знаниями, чтобы саботировать оборудование и замаскировать это под технический сбой. Его доступ к физической инфраструктуре мог быть ключевым для установки закладок.

Таким образом, круг подозреваемых был очень узким – всего несколько человек, самая вершина иерархии управления станции «Омега-Странник».

Проблема была в том, что все они сейчас были недосягаемы для допроса – они остались на станции в виде постоянных несменяемых ее обитателей и ни с кем из них пока нельзя было поговорить. Като посмотрел на список имен, которые подходили под этот профиль.

– Да. Негусто. И что толку в этих подозреваемых? Он прошелся глазами и в самом верху списка его глаза уперлись в надпись «ИО начальника станции… Бабржрина Ксения»… А что случилось с начальником станции? Почему здесь указан только исполняющий его обязанности? Почему начальник отсутствует в этом списке?

– Потому что за полгода до гибели станции начальник ушел на повышение. И сейчас бывший начальник станции «Омега-Странник» – сотрудник Центрального Управления КЧС на Земле. Некий Квазиленко Владамир – сказала Вита.

– Взгляд Като заострился и в его глазах пролетела знакомая искорка: – Кажется, наша лабораторная крыса замахнулась на святое и собирается укусить кота. А этот кот очень высоко сидит на дереве.

– Это не может быть он – доподлинно же известно, что маяк установлен позже… – начал Грава, но его перебили.

– А у нас нет привилегированных и неприкасаемых, Мой Дорогой, мы никому не доверяем после получения на Ивриле такого самого что ни на есть официального приказа по самым секретным и официальным каналам! – резким раздраженным тоном вмешался Флай, подчеркивая голосом обращение мой дорогой.

– Хорошо сказано! – Берн начала ходить из угла в угол по гостиной, после их прихода казавшейся очень маленькой. – Давайте к этому ещё добавим холодный расчет и порассуждаем. Предположим, это Квазиленко. Ну и что мы можем ему предъявить? Подобьем баланс. – она начала загибать пальцы, и с каждым пунктом настроение в кают-компании начало падать.

– Загибаю палец раз, – и она вместо того, чтобы загнуть, показала маленький палец с аккуратно подстриженным и ухоженным ноготком, – он убыл с «Омега-Странника» за полгода до катастрофы. Значит для трибунала у него железное алиби.

– Загибаю палец два, – и появился второй аккуратный пальчик, – все следы, предусмотрительно уничтожены. СВР там на Ивриле все очень скрупулезно просмотрели. Вещественных доказательств, кроме отпечатков Марка, никаких нет.

– Три, – количество пальцев увеличилось ещё на один, – прошло тридцать лет. Любые показания свидетелей, даже если бы они были, это сейчас воспоминания о воспоминаниях. Суд их в грош не поставит.

– Четыре, – и на руке, которую она показывала всем, только большой палец остался не виден за тыльной стороной маленькой ладони, отмеченной необычными, но изящными белыми пятнами следами необычной генетики – Я слышала про того, на кого мы хотим замахнуться – он сейчас на очень хорошем счету в ЦУПе. Его карьера на взлете. Чистый, с незапятнанной репутацией, проверенный сотрудник. А мы – команда следователей-дилетантов занимающаяся самодеятельным сыском. Кому из нас больше поверят? А?

– И наконец пять, —появился большой палец, зато остальные спрятались обратно в кулак. – Кто послал сигнал SOS?

Искра мрачно хмыкнул, не отрываясь от своего терминала.

– Если это он – то он гений! Он написал себе идеальный сценарий. Он – призрак, который разбил вазу, улетев из комнаты за полгода до этого. А через тридцать лет вернулся и позвонил в колокольчик, чтобы потроллить нас. И доказать, что это был он, невозможно.

– Но это был он! – тихо, но с железной уверенностью сказал Слон. – Я тоже это чувствую. Здесь слишком много его почерка. Слишком чисто и слишком подло.

– Чувства – не доказательства, Слон, – напомнил Като, потирая шрам на щеке. – И в данном случае они не только бесполезны – они вредны, поскольку мешают нам замечать детали и думать. «Много почерка» – это тоже так себе аргумент. Нам нужен факт. Железный и неоспоримый.

– И тут слово взяла Вита. До этого она молча перебирала данные: – Вы все мыслите линейно. Предъявить – это для суда. А нам нужно сначала самим убедиться, что это он. Убедиться на сто процентов. И для этого нам не нужен суд. Нам нужна провокация.

– Как это? – удивился Слон.

– А я понял. Нужен хороший розыгрыш. Пранк. – Искра похоже ухватил саму суть задачи. – Но такой, на который он бы точно повелся. В институте мы так шутили над нашими преподами – мы генерировали голос их начальства. Кого хочешь – из управления образования, ректора, министра просвещения. Их срочно вызывали на ковёр, на совещание, а мы прогуливали уроки.

– А что? Классная идея! Мне нравится! – поддержал его Болт.

И началась подготовка. Подобрали нужные голосовые образцы: Берн и Вита, используя архивы трансляций добыли чистые голосовые образцы одного из самых известных голосов. Нейросеть, обученная на этих образцах, теперь могла трансформировать любую сказанную в микрофон фразу с интонациями и тембром этого голоса и транслировать ее в выбранный канал связи.

– Болт пробуя как работает система набрал номер Виты и в ее телефоне раздался голос Президента Федерации Волкова: – Госпожа Асель Витовтона Вы, являясь женой генерала от инфантерии Болтовского начиная с сегодняшнего дня становитесь первой статс-дамой нашего двора!

– Дурак! – коротко отреагировала Вита, не меняя выражения лица.

Като, используя свои связи в управлении, кто ж откажет Герою Федерации, обеспечил белый номер, который при звонке определялся как секретариат президента. Все выглядело как будто вызов идет через внутреннюю, зашифрованную линию КЧС высшего приоритета.

Они продумали и создали идеальную приманку – Президентское решение по итогам миссии на Ивриле. Согласно этой легенде, президент лично заинтересовался феноменом Столпа и хочет создать сверхсекретную рабочую группу под своим личным контролем. И перевезти якобы хранящийся на «Стреле-12», припаркованной в ангаре на лунной базе, артефакт от Столпа и вещдоки на Землю на одну из военных баз для дальнейших исследований.

Глава двадцать девятая

Квазиленко находился в своем кабинете в ЦУПе, когда на его защищенный терминал поступил вызов с грифом «Красный-1» – высший приоритет. На экране замигал герб Федерации.

– Он принял звонок, голос его был собранным и почтительным: – Квазиленко слушает.

Голос в трубке был абсолютно узнаваемым – низкий, властный, с характерными паузами. Голос президента Волкова.

– Владамир, здравствуйте. Говорит Волков. У меня к вам есть особое поручение, выходящее за рамки стандартных процедур.

Квазиленко невольно выпрямился в кресле и его пальцы также непроизвольно сжали край стола.

– Слушаю Вас, господин президент.

– Материалы по объекту «Столп», доставленные экипажем «Струны-12», с Иврила указывают на беспрецедентный характер феномена. Кроме того, в них содержатся следы причин возникновения биокатастрофы на станции «Омега-Странник». Эти следы ведут в Управление КЧС. Есть предположение, что у нас работает агент иностранной разведки. Поэтому я создаю закрытую группу «Вершина» для анализа и выработки стратегии использования материалов и расследования дела для поимки агента под прикрытием. Вам, поскольку Вы занимались Столпом в свою бытность начальником станции на Ивриле отводится ключевая роль – курировать техническую и аналитическую часть. Это вопрос национальной безопасности высшего порядка. Официального приказа не будет, все общение – только через этот канал. Вы готовы приступить?

Сердце Квазиленко забилось чаще – он свято верил, что все следы ведущие к нему были им умело сокрыты: но неизвестно, что там за информацию удалось добыть этим со Струны. Кроме того там, в этом грузе будут секретные артефакты, которые впервые вывозятся с Иврила. Надо чтобы этот груз обязательно перехватили. Времени для подготовки перехвата будет мало, потому нужно уведомить зарубежных партнеров немедленно. А как только я получу информацию о дате и времени, сообщу им отдельно.

– Безусловно, господин президент. Я готов и польщен оказанным доверием.

– Отлично. Первые данные вы получите в течение 24 часов. Экстренная связь по этому закрытому каналу. Все. Конец связи.

Линия отключилась, Квазиленко слегка потряхивало от возбуждения.

– САМ позвонил! Теперь у меня появился прямой выход на главного! Личное доверие! Офигеть! Это можно будет использовать!

– Почему я? А почему нет? У меня безупречная репутация. Хороший послужной. Меня давно уже должны были повысить!

Он понимал, что его кураторы должны оценить, на каком уровне он теперь работает! Он должен продемонстрировать им свою новую возросшую ценность и, конечно, повысить ставки.

Квазиленко активировал аварийный канал. Его сообщение было наполнено торжеством и сквозило пафосом:

– Срочно! Только что получил прямое поручение от Президента Волкова! Вхожу в закрытую группу по «Столпу» на уровне президента Федерации. Ожидаю получение сверхсекретных данных о перемещении секретного артефакта с Луны на Землю в ближайшие сутки. Нужно перехватить этот груз. Это шанс получить сверхсекретную информацию о закрытом объекте и действующий артефакт с Иврила.

В этот самый момент в кают-компании «Струны» раздался тихий, но радостный щелчок. Вита, перехватившая шифрованное сообщение, щелкнула пальцами и подняла большой палец вверх.

– Попался, – прошептала она. – Он клюнул. Сообщение ушло по скрытому каналу. Он точно не своей бабушке привет отправлял.

– Като мрачно ухмыльнулся. – Поздравляю, господин резидент. Вы только что получили повышение. И выходите прямо на другой уровень.

Все. Они заставили его самого, добровольно и с гордостью, подтвердить свою вину, выдав государственную тайну высшего порядка прямо в руки врага. Теперь у них было не просто подозрение. У них была запись его преступления, совершенного в реальном времени. Нужно было разработать сценарий поимки. Но здесь уже без федеральных ресурсов было не справиться. Нужна поддержка от управления СВР.

– Напоминаю, что все что мы здесь делали, мы делали неофициально и для суда эта запись никакая не улика. – чуть слышно заметила Берн.

Все взгляды устремились на нее.

– Берн права, – заметил Като. – Мы ничего не докажем. Но мы можем уведомить об этом контрразведку, а они возьмут его в разработку. И у меня есть идея как его взять за жабры, которая наверняка понравится ребятам из СВР.

– Он сделал многозначительную паузу, а затем не выдержал и продолжил: – Я на досуге с помощью нашей Логии составил профиль Квазиленко. Он нарцисс с развившимися на поле его скрытной деятельности параноидальными наклонностями. Он выстроил свою защиту идеально. Но идеальная защита – это и есть его главная уязвимость.

– Как это? – не понял Слон.

– Он слишком ценит идеальность своего построения, абсолютную неуязвимость своей конструкции, свой статус, свою репутацию, свою легенду. И если мы создадим угрозу именно для этой, выстроенной им реальности… он не сможет не отреагировать. Он будет вынужден защищать ее. И в этот момент он должен совершить ошибку.

– Какую угрозу? – спросил Слон, и в его глазах вспыхнул огонёк азарта.

– Он думает, что он один такой гений, а остальные просто прогуляться вышли, – сказал Като. – Давайте покажем ему, что это не так. Не напрямую. Не криками Мы тебя поймали! А точечно. Создадим утечку, которая намекнет, что дыра в его безупречном прошлом основательно свистит. Намек, который поймет только он. И посмотрим, куда он побежит эту дыру затыкать. Как только он побежит – он наш. Если проигнорирует… значит, нужно будет придумывать что-то ещё. Но судя по его профилю и смоделированной мною при помощи Логии ситуации – это наш клиент.

– Слон озорно улыбнулся: – Значит, наш план такой: ударить палкой по воде и поднять этого жирного карася из ила прямо в бредень – это мой излюбленный способ ловли. Люблю рыбалку. Мне такая штука по нраву!

– Это не честный бой и даже не рыбалка – это охота. – поправил Като. – Карась при всем желании тебя укусить не сможет, а эта дичь запросто, Слон. И у нас в этой охоте нет ружья. Но есть капкан. И надо подумать, как загнать туда эту дичь.

Команда снова погрузилась в молчание и это было сосредоточенное, рабочее молчание. Они осознали всю глубину затеи и нашли интересный вариант решения, который должен был сработать.

Они ещё раз его спровоцируют на новое проявление.

Сидели ещё полночи и набросали подробный сценарий и план действий.

План был дерзким, почти безумным, но именно поэтому он и мог сработать против человека, который считал себя умнее всех.

Глава тридцатая

Ребята из СВР, с которыми Като свёл знакомство на банкете после награждения, где ему вручили Звезду Героя были толковыми – все быстро поняли, согласовали со своим руководством и включились в игру.

Чтобы выявить спящих агентов наксов в верхних эшелонах власти, ими был запущен точечный дезинформационный вброс.

В защищенные каналы служебной переписки Управления под грифом «совершенно секретно», было отправлено фальшивое донесение. В нем содержался короткий список агентов якобы раскрытых при хакерском взломе базы данных наксов. В донесении были перечислены кодовые имена шпионов и агентов наксовской разведки из этого списка, с крайне скудной информацией о них.

Это было как впрыск дозы нейротоксина⁹³ для всех, инородных тел в Управлении. Среди нескольких ничего не значащих кличек, вроде Вереск, Гроза, Весы, Магнат, было несколько имён уже раскрытых агентов и конечно было и кодовое имя «Президент».

Для СВР это было не просто случайное слово, выбранное за свой громкий статус. Кодовое имя им было подсказано Като. Приснилось оно ему или это была просто его интуиция – им было неизвестно.

Квазиленко, чья система мониторинга официальных каналов была безупречна, увидел этот вброс уже через несколько минут. В этом списке он наткнулся на то имя, которое он сам себе выбирал, когда его вербовали. Это было как удар дубиной по затылку. По сути это был смертный приговор. Законы Федерации с предателями на этот счёт не церемонились.

Его мозг мгновенно проанализировал ситуацию: «Они знают. Следующим шагом будет обыск и моя полная изоляция. И, конечно, они сейчас уже должны мониторить все мои контакты. Мне нельзя делать резких движений и проявляться раньше того времени, пока я не буду в безопасности. Уже нельзя искать срочного контакта с моими наксовскими кураторами. Сейчас все это слишком рискованно».

Его паранойя, которая всегда была его главной защитой, на этот раз сработала на опережение и как он потом понял сыграла с ним злую шутку. Но в тот момент он посчитал, что его карта в Федерации бита – это провал. И его не спасет даже личный контакт с Волковым.

Глава тридцать первая

В отличие от панического бегства, которое ожидали бы от раскрытого агента, Квазиленко начал действовать как его альтер эго⁹⁴ – «Президент»: расчетливо, хладнокровно и с соблюдением всех процедур. Он воспользовался экстренным каналом связи и напрямую с Президентом Волковым согласовал командировку на Луну для организации отправки груза.

Ровно в 08:00 по служебному времени он подал в департамент электронное заявление на срочную командировку. Вся процедура заняла 4,3 секунды и полностью соответствовала регламенту оформления срочных командировок служащих Управления.

В течение следующих 24 часов, пока оформлялись документы, он провел тотальную зачистку. Его цифровые следы исчезали с наносекундной быстротой, словно их стирала невидимая рука. Он не бежал, оставляя за собой дымящиеся серверы, – он растворился в системе, оставив после себя лишь безупречные, но абсолютно пустые логи, как идеально чистую комнату после ухода педантичного хозяина.

Далее рейсовым экспрессом он отбыл на Луну.

Оттуда используя заранее подготовленные каналы и документы, он достиг частного космопорта. Там он зарегистрировался на рейс космического сафари на ничем не примечательном судне «Эксплорер-7».

Конечная точка этого рейса значилась как Сент-Вермуды. Этот офшорный астероидный кластер должен был стать его идеальным убежищем. Полная экстерриториальность, анонимные банковские ячейки, отсутствие лишних вопросов. Здесь «Президент» мог перегруппироваться, оценить обстановку и начать новую партию, уже из абсолютной тени.

Квазиленко как персона перестал быть цифровой сущностью – его след остыл до абсолютного нуля.

Берн, реконструировав по крупицам его последние действия, констатировала:

– Он не бежал. Он… выполнил плановый вывод актива. Поставил точку. Мы стали свидетелями ювелирно исполненной операции отхода. Вброс СВР стал для него триггером для отработки финальной фазы, и он отработал ее безупречно.

Глава тридцать вторая

Ойген стоял на краю обрыва, глядя на неспокойное море с белыми барашками всплесков, и теплый ветер, дул ему в лицо.

– Ты слышал, что Квазиленко сбежал? – голос Ойгена был совсем тихим.

– Нет, мы на периферии, выпали из информационного поля, и в наш тихий уголок плохо доходят новости дворцовых переворотов, – Като не удивился, что Ойген заговорил об этом. Но в силу высокой секретности темы не стал говорить ему, что он не только в курсе этой новости, но и принимал в ней непосредственное участие.

– СВР вычислили самого опасного противника, но не смогли задержать его. Квазиленко на свободе – сейчас он богат, умен, обладает секретами Федерации и не ограничен никакими правилами. Я все правильно отметил?

– Хочу пофилософствовать на эту тему, – Ойген глубоко вздохнул, – А точнее, излить избыток желчи, который выжигает мне грудь. Вот мы слышим: глобализация, космическая экспансия, понятие лояльности к своему государству и даже, не побоюсь этого ругательного нынче слова: Патриотизм. А в конце концов, что это? Это все архаика⁹⁵? Это все должно отмереть как ненужный атавизм⁹⁶? И побег Квазиленко на Сент-Вермуды через инвестиционный паспорт – это показатель, результат, квинтэссенция этих очень популярных мнений и предупреждение всем нам, троглодитам и неандертальцам, тем, кто живет этими устаревшими понятиями? Так? Ну нет. Сейчас мы препарируем этого октопуса, я уже закусил удила и меня понесло!

– Люди типа Квазиленко, – продолжил Ойген. – это люди с расколотой идентичностью – Граждане Мира. Что у него было второе гражданство, было известно давно. За это его преследовать? Это не противозаконно.

– Но смотри, какая штука: человек с множественным гражданством физически и юридически привязан к разным полюсам силы и интересов. Его благополучие зависит от нескольких государств. Правильно? Можешь не отвечать.

– И где гарантия, что в кризис из этих полюсов он выберет именно Федерацию? Как только у этого индивида загорится жопа, он моментально использует Запасной Аэродром. И наличие такой лазейки в виде второго гражданства уже само по себе создает психологическую установку на это отступление. Зачем гореть на работе или жертвовать собой ради Федерации, если при первой серьезной угрозе можно сквозануть и комфортно релаксировать на Сент-Вермудах? Это нивелирует саму идею лояльности и гражданского долга перед обществом и людьми там, где живешь.

Кроме этого, это идеальная почва для предательства, и Квазиленко этому хрестоматийный пример. Доступ к гостайнам плюс легальная возможность мгновенно исчезнуть в недружественной или нейтральной к Федерации юрисдикции и двойное гражданство для любого государственного чиновника – это готовый инструмент для измены.

Страна второго гражданства, особенно мелкая, коррумпированная или зависимая от третьих сил, например, как Сент-Вермуды, легко может давить на бипатрида⁹⁷, угрожая лишить его статуса, имущества или даже свободы, если он не передаст секреты. Или, элементарно, его могут просто купить.

И здрасьте – образовался Троянский Конь⁹⁸ в элитах. Допуск лиц с двойным гражданством к рычагам власти, особенно в силовых структурах, разведке, науке, гостайны – это системная брешь. Квазиленко подтвердил это рукотворным кошмаром на Ивриле.

Кроме этого, такие Золотые Паспорта, как привилегия богатых, сами по себе являются раскалывающим и разрушающим общество феноменом. Гражданство за инвестиции в недвижимость, за деньги доступно только сверхбогатым или коррумпированным чиновникам, наворовавшим вроде Квазиленко или крупным коммерсантам, совершившим налоговые преступления, которые они считают удачной экономией. Это создает касту неприкасаемых, живущих по другим правилам, выше закона и долга. Их дети тоже наследуют эту страховку.

И получается, что самые умные, богатые, предприимчивые и влиятельные граждане Федерации имеют легальный механизм для бегства капиталов, семей и самих себя при любых трудностях и не обязательно это измена, это может быть просто кризис или просто высокие налоги. Это ослабляет ОБЩЕСТВО в долгосрочной перспективе.

Отсутствие ОБЩЕЙ Судьбы у Общества, в самом названии которого заложено это понятие, делает это сочетание слов оксюмороном⁹⁹ – таким, как «горячий снег» или «горький сахар». Общество, где элита имеет запасные варианты, а простые граждане – нет, теряет сплоченность. Возникает вопрос: за что мне бороться с риском для жизни, если твои генералы и олигархи давно припарковали свои яхты у берегов Сент-Вермудов? История Квазиленко – символ предательства элит. Народное доверие к власти, к институтам, к самой идее Федерации может быть подорвано. «Все они там с паспортами Сент-Вермуды!» – уже можно делать расхожим мемом. А? Как тебе? Сильно?

– Соглашусь с тобой на всю тысячу процентов, – Като кивнул. – Имея властные рычаги, я бы сделал следующее:

– Запрет на множественное гражданство для госслужащих, силовиков, ученых с доступом к гостайнам и коммерсантов, имеющих доступ к госконтрактам, или отказ от второго паспорта как условие допуска. Уголовное преследование за сокрытие второго гражданства при работе с секретами. Конфискация активов в Федерации для беглецов-предателей вроде Квазиленко, но ему это уже не грозит – его деньги уже на Сент-Вермудах…

– Стигматизация¹⁰⁰ бипатридов в элитах: звание «Гражданин Сент-Вермуды» станет синонимом «ненадежный», «потенциальный беглец». Это неизбежно создаст давление на формальные элиты и отказа от второго гражданства для них будет способствовать сплочению нашего общества. Требование «Жить одним Домом»: лозунги вроде «Наш дом – Федерация! Одного паспорта достаточно!» Патриотическая пропаганда, основанная на истории Квазиленко.

Пересмотр концепции гражданства в космической эре: возможно, нужна единая Федеративная Идентичность, подавляющая старые национализмы и схемы вроде золотых паспортов. Но как этого добиться?

Чтобы у людей не было желания искать запасной аэродром нужно сделать жизнь в Федерации справедливой, безопасной и привлекательной для всех.

Чтобы вера в Федерацию была сильнее соблазна сбежать».

– Э, батенька, да ты идеалист! – удивленно посмотрел и улыбнулся Ойген. – Конечно, история Квазиленко доказывает: допуск лиц с двойным гражданством и запасными аэродромами к гостайнам – это игра в русскую рулетку с заряженным револьвером. Его предательство станет веским аргументом для сторонников железного занавеса в космосе. Но найдет ли Федерация разумный баланс между безопасностью и свободой, или скатится в паранойю и изоляцию? Это следующий большой вопрос.

– И это уже предвыборная программа Като! – Ойген посмотрел на него другими глазами. – Кроме шуток, Като, тебе надо серьезно задуматься над этим. Такие люди как ты, должны иметь возможность изменять нашу среду обитания. Но по поводу Квазиленко я спешу тебя утешить. У него будет не все так радужно. Он действительно стал мемом – его судьба скорее всего может стать горькой иллюстрацией истинной ценности предателя.

– Доступа к реальной власти, информации или деньгам наксов у него уже НЕТ. Его будут держать на периферии, как трофей, а не как союзника. Уже здесь он почувствует холодок перемен – его перестанут звать на важные встречи и затянут с компенсацией за услуги.

– И причина охлаждения отношений будет проста: Квазиленко – действительно администратор, а не творец. Его научные труды – компиляции отчетов настоящих ученых, которые на него работали и как вьючные животные тащили на себе этот нелегкий труд, а для него были научными рабами. Как он там говорил: сканируй, копируй, продуцируй или как там? Ну, смысл понятен. А наксам нужны инженеры, способные использовать возможности Столпа, или генетики, способные повторить феномен Като. Квазиленко к этому неспособен. Он не сможет им дать ничего нового. Он пустой. А ценность его как политического беженца тоже почти нулевая.

Как только наксы выжмут из него ВСЕ – пароли, схемы контактов в Федерации, нюансы работы Столпа, данные по Иврилу, а его имя перестанет быть информационной бомбой, интерес к нему угаснет.

Через некоторое время начнется оптимизация его активов. Наксы и их вермутские партнеры начнут их отжимать.

Я наверняка не знаю как они будут действовать, но алгоритм понятен – скрипач не нужен. В его сделках с купленной им недвижимостью могут найти юридические просчеты, наложить арест за подозрительное происхождение средств. Счета заморозить на время проверки Финмониторингом Сент-Вермудов, который контролируется наксами. А его обвинить в отмывании.

Квазиленко может попытаться судиться, но его юристы, как и все, очень любят деньги – они с удовольствием сольют дела за отдельное вознаграждение, которое простимулируется наксами.

Местные СМИ контролируемые наксами начнут кампанию: «Бывший коррумпированный чиновник Федерации пытается украсть у честных вермудцев!» И он станет персоной нон грата даже среди беглых олигархов.

Обещанные миллионы в качестве награды за предательство потеряются в бюрократической машине. Этот вопрос наксы умело закатают в вату – зачем платить за уже сломанную игрушку.

И здесь предупреждение получим не только мы, но и потенциальные перебежчики, мечтающие сквозануть в вермутскую лагуну. История Квазиленко покажет: бегство – это не спасение, а прыжок в бездну. Настоящая сила и безопасность – только внутри сильной и справедливой системы, которую нужно строить самим.

И я не нострадамус, но повангую, что может его ожидать дальше:

Финал первый, унизительный: Он доживает свой век в дешевом пансионате для неимущих эмигрантов на окраине столицы Сент-Вермудов. Бывшие коллеги-перебежчики его презирают как неудачника. Местные ненавидят как наглого иностранца. Он продает скупщикам жалкие остатки роскоши – часы, запонки. Пишет мемуары, которые никто не издает – наксы обязательно это будут блокировать. И тонет в алкоголе или дешевых наркотиках, пытаясь забыть, как он променял реальную власть в Федерации на это жалкое существование. Его смерть от болезни, передоза или руки наемного убийцы наксов, для чистоты, останется незамеченной.

Финал второй, поэтично-справедливый: В отчаянии он пытается шантажировать наксов, угрожая рассказать об их преступлениях. Это фатальная ошибка. Его находят интегрированным в какую-нибудь биотехнологическую лабораторию наксов – не как ученого, а как подопытного для испытаний нового биоагента или нейроинтерфейса. Ирония: он становится даже не научным негром, а подопытным кроликом, и его эксплуатируют соответственно. Его крики никто не слышит.

Это логичные завершения предательства. Предатель – расходный материал. Его ценность – ситуативна и мимолетна, как у бабочки-однодневки. И это урок всем будущим перебежчикам.

И вот такое наказание соответствует его греху.

Он предал ради статуса и богатства – лишился и того, и другого.

Он эксплуатировал ученых – и сам стал подопытным кроликом и опустился ниже тех, кого презирал.

Он считал себя хозяином системы – узнал, что был всего лишь пешкой в чужой игре.

Глава тридцать третья

Квазиленко конечно же ничего не знал об этом разговоре и для себя он спланировал совсем другой финал. И ему было глубоко наплевать на мнение кого бы то ни было в этой Федерации – сейчас он уже наслаждался полученной свободой:

– Как изумительно пахнет морем! Настоящий запах морского бриза! Солёненький! Этот запах йода и гниющих водорослей ни с чем не спутаешь! Правда, он с ароматом хлорки из бассейна и сладковатой примесью ванили от орхидей из холла – тот еще букет! Но сейчас меня это не раздражает. Я потерплю. – Квазиленко стоял у панорамного окна номера люкс отеля «Вермуда Плаза» и наслаждался видом на заходящее над побережьем солнце.

Радостные мысли вертелись у него в голове:

– Я сделал это! Я ловко и долго водил их за нос, а затем растворился в воздухе как призрак. Я стал недосягаем для этих ищеек! Я красавчик!

– Они бы никогда не смогли даже вычислить меня, если бы не эти идиоты из наксовской разведки. Нужно лучше защищать свой актив, свои сервера с секретной информацией и своих тайных влиятельных друзей. Я бы еще немало полезной информации мог достать, если бы не этот банальный хакерский взлом. Мне бы не было равных в их шпионских играх! Хотя я и так Красавчик и мне равных, итак, нет!

– А за окном – инопланетный закат. Удивительный! Правда, скорее всего, отлитый из силиконовых светодиодов, но он прекрасен, потому что он непривычный и чужой – а это лучшее доказательство того, что я свободен!

Номер был чист и безупречен. Он проверил всё: датчики, сети, даже вентиляцию и сортир. Идеально стерильно – жучки отсутствовали. Тишина. Лишь был слышен приглушенный гул систем жизнеобеспечения. Он отправил кураторам сигнал: «Президент в овальном кабинете». Ответ пришел почти мгновенно. Они ждут.

Он откинулся на подушки и провалялся так уже почти шесть часов: – Могу себе это позволить и не только это! Как приятно расслабиться и никуда не торопиться и ни о чем не думать. Впервые за много лет.

В этот момент пришла мысль о маме: – Мамочка, единственная моя. Моя страсть, моя радость, мой свет жизни. Ни бабы – которых у меня всегда было полно, ни друзья – где их взять-то настоящих, людей моего уровня? Да и на что они мне? Только моя мамочка – мой самый близкий человек. Именно она – моя единственная радость в жизни. Рано овдовевшая, но вложившая в меня все! Все свои чувства, силы. Вырастила меня. Вывела в люди. Моя карьера, мои деньги, мой статус – все для нее и ради нее. Чтобы она гордилась мной. Чтобы она ни в чем себе не отказывала! Чтобы у нее всё было самое лучшее! Последнее время она так неважно себя чувствовала! Как сильно она постарела за эти несколько последних лет!

– Как она там? Я не могу ей позвонить и узнать. А она так и не научилась пользоваться современными каналами межпланетарной связи. Я не могу с ней поговорить, объяснить… И уж точно сейчас я уже не смогу к ней приехать.

– Во что превратится ее жизнь после моего бегства? Эти мысли жгут мне сердце и разъедают меня изнутри сильнее любых моих личных проблем…

– У меня есть какое-то странное ощущение… какое-то странное чувство… Слишком как-то все безупречно. Слишком… тихо. Слишком… – он начал припоминать лица людей в аэропорту. И сейчас ему показалось подозрительным, что они были какие-то неестественно спокойные. Никакой суеты офшора, никакой суматохи свойственной туристическим аэропортам. Все эмоционально стерильно. Как в больнице.

– Может это со мной играет шутку моя выработанная годами осторожность? А может на Сент Вермудах всегда так? Я не знаю. Я раньше здесь не был. А может это мои нервы уже ни к черту? Или я просто совсем разучился отдыхать?

– Нет. Надо расслабиться и получить заслуженный релакс! Все. Нужен хороший виски. Не это синтетическое пойло из дешевых забегаловок, а настоящий Macallan. Здесь наверняка такой есть. Но это все потом, сейчас надо попробовать уснуть, пока не откликнулся связной.

Через некоторое время Квазиленко снова очнулся от этой беспокойной дремоты: – Нет это не сон, это морок какой-то. Прошло уже около десяти часов после прилета, а я никак не могу нормально уснуть. Не отпускает. В крови столько адреналина, что на нем можно чемпионат по бегу выиграть. Наверное, это и мешает мне расслабиться, хотя я вымотался капитально!

Вдруг он услышал пронзительный зуммер. Этот ненавистный звук был ему знаком, знаком до боли, до сердечного приступа! Его ни с чем нельзя было спутать! Звук вымораживал и колол ему висок как ледяной иглой. Это служебный оповещатель КЧС, который он захватил с собой. – Без покрытия здесь он был абсолютно безопасен и бесполезен. Просто взял его как сувенир на память. Красивый такой – титановый корпус планшета с серебряным гербом Федерации – в КЧС это был один из атрибутов его статуса. Далеко не у всех в Управлении были такие девайсы. Только у тех, у кого был уровень допуска «Альфа»!

– Но здесь же не должно было быть таких звонков! Покрытие такой связью было только на Земле. Здесь он должен был лежать мертвым грузом! Нет. Этого просто не может быть!

Он заглянул в чемодан: на экране служебного планшета, горел текст. Красный, как свежая кровь.

«СБ КЧС – ВСЕМ ПОСТАМ. ЛИКВИДИРОВАТЬ ПРИ КОНТАКТЕ».

Приказ на уничтожение. Его фото. Его данные. И координаты – гостиница, номер.

– Ссуки. Они всё-таки меня достали! Это месть! Они не просто пытаются найти меня. Они уже вынесли приговор и разослали его ликвидаторам. – Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Мысли путались и холодный пот потёк по спине: Я всегда был на два шага впереди. Но сейчас я чувствую себя как загнанная крыса.

И тут за дверью он услышал: – …в сорок седьмом. Жду группу… – голос на русском.

Здесь, в сердце офшорной зоны.

Ужас сковал все его мысли: – Они уже здесь…

Время остановилось.

Мысль одна. Острая, как лезвие: – Я не умру здесь, как животное! Если уж гореть, то и сжечь все дотла.

Его пальцы сами набрали обусловленную последовательность. Канал, который он берег на самый край. Голос с той стороны – безликий безэмоциональный синтезатор.

– Срочно! Меня взяли! Начинайте «Возмездие»! Передаю коды «Зениту»!

Он выпалил цифры. Каждая цифра как кинжал в спину Федерации – это секретные коды ракетных установок на станциях и спутниках. Он хотел продать их наксам позже и подороже. Сейчас он просто отдал их прокси-группе, которая у наксов выполняла всю чёрную работу. Она с отдельным рвением возьмется за утилизацию этих военных объектов в ближнем космосе.

– Хотели меня уничтожить? Получите войну! – он почувствовал странное, опьяняющее безумие. Может он и проиграл, но он успеет нанести последний, сокрушительный удар.

Последняя цифра. Тишина. Он тяжело дышал, прислушиваясь к шагам в коридоре. Ждал удара, ломающего дверь. Вместо этого – плавный щелчок замка.

Дверь открылась. Не сломалась, а открылась, как для своих. На пороге – двое в дорогих костюмах. Зашли к нему в номер как к себе домой. Не палачи. Следователи. У одного в руках планшет. На нем такой же герб Федерации. Такой же планшет-близнец, какой лежал у него в чемодане.

– Спасибо за подарок, Владамир Михайлович – за данные по «Зениту». Мы давно хотели их заполучить. Ещё задолго до того, когда Вы вместе с ними пытались уничтожить станцию «Омега-Странник» на Ивриле. Но тогда вам помешали.

У него все поплыло перед глазами. Он почувствовал, что все начало происходить как в замедленном кино: вот из-за спины следователей КЧС вышла группа захвата и направилась к нему. Вот ему надели наручники и начали выводить его из номера в позе бегущего страуса. Они даже не закрыли ему лицо, как обычно делалось в СВР при поимке агента. Только вели, сковав руки за спиной наклонив его тело и придерживая голову, предупреждая от возможных резких движений.

Вот его начали выводить из отеля. В холле никто не обратил внимание на эту странную процессию – ни персонал на ресепшн, ни посетители отеля, как будто здесь такое происходило каждый день.

Вот его повели через центральный вход. Двери автоматически открылись, они начали выходить из гостиницы. На выходе ему дали поднять голову в последний раз, взглянуть на свободу… и…

У него снова все ускорилось и его мир опрокинулся.

Изображение курорта исчезло. Он увидел огромный павильон, в котором было разыграно это представление. Теперь он все понял. Все встало на свои места. И безэмоциональные лица посетителей и постояльцев отеля. И стюардесса в джете, которая никак не отреагировала на его шуточки. Видимо не было никакого перелета на частном рейсе. Не было никакой охоты за ним лично. Не было никакого хакерского взлома. Был спектакль. И он, как последний дурак, сыграл в нем главную роль.

– Квазиленко! – Он услышал грубый уверенный голос, обращавшийся к нему, голос человека в штатском, стоявшего у открытой двери спецмашины СВР, видимо старшего группы захвата. Он стоял рядом с военным в строгом летном кителе со шрамом во всю щеку, лицо которого ему показалось очень знакомым. – Ваша командировка будет проходить в другом месте. Добро пожаловать в гости к СВР. У нас с вами будет очень тесное знакомство. И длительное удовольствие от общения. Да! Официально вы в командировке. Все Ваши сообщения нашим противникам мы перехватили. Соответственно, мы с вами вместе ещё поработаем. Я надеюсь, мы продолжим эту увлекательную игру, которую вы начали.

Он понял. Его переиграли. Они не шли напролом. Они просто ждали, когда он дозреет и сам свалится к ним в руки. Они использовали его единственный инструмент, который мог эффективно сработать против него самого – его мозг. Его паранойя работала как орудие его же уничтожения.

Он смотрел через окно спецмашины на то, что было этим курортным раем. И видел за этим окном голые стены павильона и голографическую сетку и свою глупость, такую огромную, что не натянешь ни на один глобус. И она не уже помещалась у него в голове.

Он полетит домой. Туда, где его будет ждать не шикарная жизнь чиновника высокого ранга, а бетонная камера и тихий, профессиональный допрос. Возможно, двойная игра. Это было возможно, но не обязательно – его будущее теперь от него не зависело.

Здесь Ойген не ошибся в главном – Квазиленко был президентом, архитектором, стал строительным мусором. Самое страшное наказание – не смерть, а осознание того, что ты со своим гениальным умом и непомерным самомнением, всего лишь игрушка в чужих, куда более искусных руках.

Глава тридцать четвертая

Квазиленко пошел навстречу всем пожеланиям контрразведки Федерации – альтернатива этой совместной работе, озвученная ему, сильно ему не понравилась.

Он рассказал все. В том числе и подробности операции тридцатилетней давности.

Катастрофа на станции «Омега-Странник» была завершением цепочки действий, предпринятых наксами.

Он сам установил на станции устройство, замаскированное под стандартный высокоемкий накопитель. Тот самый накопитель, который держал в руках Марк – его отпечатки на маяке Квазиленко предусмотрительно сохранил.

Это замечательное высокотехнологичное Устройство начало не только собирать данные – это была только часть его функций. Оно в определенный момент, где-то через полгода после установки, когда Квазиленко уже отбыл на новое место службы – в Управление КЧС, активировало мощный, скрытый нейтринный субпространственный маяк¹⁰¹. Этот маяк был не для передачи данных на сервер наксов. Его цель была – излучать специфический сигнал. Сигнал, имитирующий атаку на Столп и вторжение в его запретную зону.

Предполагалось, что этот маяк станет триггером¹⁰² активации защитных действий Реликтов. Как только мирные аборигены-защитники, обнаружат сигнал-провокацию, они приблизятся к станции и в качестве защиты атакуют ее внешние системы: щиты, сенсоры, антенны, нанося видимый, но не катастрофический ущерб. А скрытые датчики и камеры наксов зафиксировали бы, но не эту атаку Реликтов, а ту агрессию персонала станции, которая была бы естественной ответной попыткой защититься. И тогда мировая общественность, и все институты экозащиты узнали бы об этих агрессорах Федерации из грамотно поданной информационной кампании!

Тогда был бы поставлен вопрос о нахождении станции Федерации на Ивриле, о контроле за их деятельностью, возможно, и о введении миротворческого контингента Альянса или какой-нибудь другой структуры, подконтрольной наксам – это первое, что хотелось бы осуществить наксам чтобы оказаться поближе к Столпу.

Кроме того, ожидание наксов было, что и на остальных освоенных планетах тоже появилась бы возможность подвинуть Федерацию.

Но Реликты показали себя отнюдь не немощными мирными аборигенами, а сущностями с мощными, высокоразвитыми и непредсказуемыми технологиями. Их система защиты Столпа была гораздо сложнее и агрессивнее. Они мгновенно засекли мощный провокационный сигнал, исходящий от станции «Омега-Странник». Станция была идентифицирована ими как непосредственный источник угрозы Столпу. И вместо демонстративного предупреждения или блокировки, система защиты Реликтов запустила точечный превентивный контрудар. Это был не энергетический луч, это было что-то вроде высокочастотного импульса или микроволнового разряда, направленного в источник сигнала – в серверную и узел связи, куда было подключено установленное устройство.

Их заряд был направлен не на уничтожение станции целиком, а на нейтрализацию конкретной угрозы – маяка и карантин источника по своим протоколам.

Мощный, сфокусированный удар Реликтов попал точно в серверную. Но часть энергии всё-таки зацепила лабораторию, которая была рядом с серверной, и нарушила герметичность модуля, в котором находились подопытные слизневики-симбиоты. Ничего катастрофического, только биозащита капсулы была повреждена и, видимо, слизневики и другая инопланетная фауна, находившаяся на исследованиях там же, тоже приняли какую-то часть излучения на себя. В целом, это не повредило им, а только подтолкнуло их эволюционное развитие – катализировало¹⁰³ их эволюционный скачок. То, что при обычных условиях произошло бы за миллионы лет, произошло мгновенно и слизневики мутировали в этого Биологического агента – биосимбионта. С этого момента уже и началась реакция заражения персонала станции, и катализатором этой реакции тоже была остаточная часть энергии от удара Столпа.

Что же в результате получили наксы – идеологи и инициаторы этой акции? Их скрытые датчики зафиксировали выброс энергии со стороны Реликтов, направленный на станцию. Эта часть плана была выполнена. Но вместо акта защиты, который можно было преподнести как акт агрессии персонала станции против Реликтов, их датчики зафиксировали начало внутренней биокатастрофы невероятного масштаба, спровоцированной ударом. Кадры показали не нападение людей на беззащитных обитателей планеты Иврил, а ужасающую биологическую трансформацию этих самых людей в каких-то ужасных монстров.

Зафиксированные последствия были слишком чудовищны, чтобы можно было предъявить их как геноцид аборигенов. Это было уже невозможно. Это выглядело как осуществленная Реликтами дикая и неадекватная жестокость против беззащитных людей, и они выглядели уже не жертвами, а сверхопасными, неконтролируемыми монстрами.

Кроме того, риск раскрытия, что это именно их устройство-провокатор вызвало эту катастрофу, был не нулевой. Если бы вскрылась биокатастрофа, и они могли бы предстать виновниками гибели сотен людей – это был бы очередной -gate¹⁰⁴. И ситуацию пришлось бы уже гасить и нивелировать в галактических масштабах.

В общем, все вышло далеко за рамки запланированной провокации. Станция превратилась в опасный артефакт, а не в удобный политический инструмент.

Нужно было поменять тактику. И вместо обвинений в Космосовете наксы перешли к зачистке и сокрытию следов. Под присмотр были взяты все медийные источники и осуществлен повсеместный контроль, докуда смогли дотянуться руки – контроль за новостями об «Омега-Страннике».

На всякий случай, под соусом уничтожения опасного генетически модифицированного вируса, был отработан вариант тотального уничтожения этого образовавшегося овощехранилища, как удачно выразился лорд Синклер. Этот сценарий запускался в случае реальной угрозы обнаружения доказательств их провокации.

Желательно ещё было сделать это с дискредитацией исследовательской деятельности Федерации – обвинить Федерацию, что она заигралась с исследованиями и перешла на очень опасные эксперименты и это именно их бесчеловечные опыты на станции привели к непоправимым последствиям – человеческим жертвам.

Но и этому не суждено было сбыться. Эволюционировавший персонал станции «дотянулся» до аварийной кнопки – на это ушло долгих тридцать лет. Вот тогда прилетевшая на вызов команда Като обнаружила место трагедии и уже окончательно нарушила все их планы.

Глава тридцать пятая

После допросов Квазиленко стала понятна роль Марка в событиях на «Омега-Страннике».

История Марка на станции началась после того, как Юка, будучи его родной тетей и его крёстной. устроила его к себе на работу. Сначала стажёром, помощником техника станции, потом он прошёл обучение по автоматизации сетей.

А после известной катастрофы на Марсе в январе 2091 года у него не осталось родных кроме нее. В тот день, когда произошла эта катастрофа навсегда врезался в его детскую память: солнечная буря, выжгла весь куст добычи¹⁰⁵ за минуты. Магнитный шторм превратил каньон в долине Маринера в гигантскую микроволновку, оставив от родителей, работавших на буровых установках лишь пепел и оплавленные жетоны.

На «Омега-Страннике» ему сначала всё казалось чудом: бескрайние коридоры, роботы-техники, голограммы, прорастающие из стен, как цифровые цветы. Юка, занятая исследованиями, дала ему полную свободу – даже слишком много этой свободы. И его живой, пытливый ум воспользовался этим по полной.

Мечты о кресле начальника станции или славе ксенокодера¹⁰⁶, как у друга детства, казались ему детскими. Ему хотелось большего – реального богатства, а не должностей и званий. С самого детства Марк презирал бумажные достижения. Звания, грамоты, должности – всё это казалось ему фантиками, которыми взрослые заманивали наивных. Он помнил, как на Марсе, после гибели родителей, местный администратор отдал ему хранящуюся в архиве медаль отца «За доблестный труд» – блестящий кружок с гравировкой, который даже нельзя было продать. Тогда, в десять лет, он швырнул его в мусорный контейнер, пробормотав:

– Дурачок, получи значок.

Его первая сделка случилась в 14 лет. На марсианской станции «Красный рассвет» он подслушал, как инженеры жаловались на нехватку термостабилизаторов. Через неделю он нашёл ящик с деталями в заброшенном ангаре и продал им их втридорога. Когда начальник сектора, потёртый временем и дорогами мужчина в годах с медалью «За безупречную службу», попытался его отчитать, Марк парировал:

– Вы плакали из-за отсутствия этих болванок, а я их достал. Кто из нас «безупречный»?

Тот лишь оторопел от такой наглости, молча повернулся и ушёл. С тех пор Марк знал: реальное богатство – это не титулы и звания, а умение превращать чужие проблемы в свои возможности.

На «Омега-Страннике» его презрение к формальностям только укрепилось. Когда Юка, сияя, показывала ему сертификат о присвоении ей звания «Ведущий ксенобиолог сектора», Марк едва сдержал усмешку.

– Поздравляю, – сказал он, разглядывая голограмму с гербом КЧС, – Орден "сутулого 3-й степени". Теперь ты официально можешь работать за троих.

Юка не поняла сарказма.

А он уже мечтал о другом – о грузовом модуле, полном краденых кристаллов с Шеола, которые он сможет обменять на целое состояние. Он очень хотел получить новый современный глайдер, который он купит на эти деньги. Его друг детства еще учился кодингу¹⁰⁷ и о каких-то приобретениях вообще не помышлял, и ему хотелось показать его своему другу. Важно было доказать ему, что таким способом не достигнуть успешного успеха.

И судьба подкинула ему еще один удачный шанс на Марсе: тогда он постоянно крутился среди прибывающих на планету, продавал им сувениры местных умельцев или обменивал их на что-нибудь ценное инопланетного происхождения. Там он встретил Золтана – так его звали или это была кличка, одному богу было известно. Здоровяк с красным лицом и с нагловатым взглядом, с крутым имплантом вместо глаза ценой в годовой бюджет станции.

Судя по всему – по его прикиду и манере держаться, он, видимо, был контрабандист. Его взгляд сверху вниз и быстрая речь с мягкими согласными понравилась Марку. В этом флибустьере чувствовалась этакая матерость бывалого хищника. Марк случайно столкнулся с ним у здания космопорта. Золтан крикнул ему:

– Поберегись, урод! – но, увидев, что это всего лишь тощий как дрыщ¹⁰⁸ подросток, смягчился, – Чем промышляешь, салабон? Сувенирчики? Ха! – усмехнулся он. – Ты бы лучше нейрочип притащил. Наверняка у вас на станции их пруд пруди. А я в долгу не останусь.

И Марк быстро освоил правила игры. Нейрочипы, ксенобиообразцы¹⁰⁹, даже данные сканов браны – всё имело цену на чёрном рынке. Золтан, его наставник, смеялся:

– Ты как таракан, Марк. Проскользнешь в любую щель. Ты, конечно, своего рода редкий гений, – сказал Золтан, отсчитывая кредиты, – А! Все равно, рано или поздно тебя поймают, – продолжил подначивать его Золтан.

– Пусть попробуют, – Марк ухмыльнулся, разглядывая новый имплант для взлома, – Они верят в звания и знания, а я – в то, что на том, что плохо положено, можно неплохо заработать.

Марк стал полезным волчонком и для станции. Когда на «Омега-Страннике» не хватало торийных¹¹⁰ стержней или биочипов, он договаривался с Золтаном. Квазиленко хвалил его, вручая премии, а в карманах Марка оседали кредиты¹¹¹, драгоценные, как звёздная пыль. Но даже эти сделки не утоляли его голод.

И он расширил свою деятельность: заимствовал уже десятки нейрочипов со склада.

– Их же тысячи, кто заметит наличие отсутствия несколько штук? – убеждал он себя.

Потом пошли в ход образцы ксенобиоматериалов, списанные как брак. Каждый чип, проданный Золтану, приближал его к мечте: кораблю, экипажу, свободе.

Но однажды Юка застала его с поличным – пропали биоматериалы, которыми ранее занималась она, но отложила их на склад для дозревания. В камере хранения недавно установили видеокамеру для отслеживания роста образцов. И образцы пропали. Решив проверить записи, она была поражена.

На следующий день вместо того, чтобы сдать его особистам, она договорилась с начальником станции Квазиленко и оформила его перевод техником в свой отдел, где у него уже не было доступа к исследованиям, а потом позвала его на разговор, обняла и сказала:

– Ты мой крестный сын. Ты моя семья. Я даю тебе шанс всё исправить.

Ее шанс стал для него унижением. Та, кого он ещё любил, но считал неудачницей, сделала ему одолжение и снисходительно помиловала его. Он много думал об этом и злился на нее:

– Как она посмела оказать мне такое пренебрежение? Так со мной обойтись?

Наксы нашли его в баре «Сломанный Шлюз», где он топил свою зарождающуюся ненависть в синтетическом виски. Страсть жгла его изнутри. И его попранная гордость говорила в нём:

– Я ещё покажу всем, и Юке тоже. Я стану богатым, и она ещё будет смотреть на меня как на бога и завидовать мне. И тогда я скажу ей, что в благодарность за то, что она так много сделала для меня – привела в космические исследования и дала доступ к дальнейшему моему продвижению, – я подарю ей розовый глайдер… Нет. Она не очень любит управлять транспортом. Нет. Подарю ей собственное жильё на Земле… А зачем оно ей? Она там практически не бывает – только на учёбу ездит время от времени… В общем, я потом придумаю.

Человек в чёрном плаще с голограммой вместо лица вошёл в бар и сразу направился к нему:

– Верни себе уважение, – просипел он негромко. – Дай нам доступ к системам, и мы сделаем тебя правителем Новой Вавилонии. Тебе осталась роль слуги, верни себе уважение. – шептал голос в его импланте.

– Подключи это устройство, – агент наксов показал ему магнитную пластинку с чёрным треугольником. – И оно сделает всю работу за тебя. Нам нужна лишь информация об исследованиях и чип соберет ее наилучшим образом и никакой связи с тобой – никто про тебя не узнает, даже если чип обнаружат.

– В голове Марка пронеслись крамольные мысли: – А что в этом особенного? Очередная сделка по продаже. Что тут такого? Просто промышленный шпионаж, и есть возможность неплохо заработать. Как там шеф говорит: сэмплируй, профилируй. А в этом случае даже хлопот меньше – передавать ничего не надо с риском быть пойманным, изделие скопирует то, что нужно и передаст кому надо. А я получу достойное вознаграждение – это отличная возможность поправить дела! – эти мысли в голове Марка совокупно с парами алкоголя приятно будоражили его сознание.

Марк понял, что чип содержит или вирус или вредоносную программу. Он взял в руки и сжал магнитную пластинку в своей ладони. Она была холодной и тяжелой, несоразмерно тяжелой для своих габаритов. Фраза «правитель Новой Вавилонии» плясала в его сознании, сливаясь с золотыми видениями собственного корабля. Он мысленно примерял корону, чувствуя ее сладкую тяжесть. Он видел лица тех, кто его презирал и начальство с Омеги, – теперь униженно склоняющиеся перед ним. Это был самый легкий путь к тому, о чем он всегда мечтал. Просто подключить устройство. Одна маленькая пластинка – и врата к власти распахнутся.

Тем не менее для себя решение он уже принял…

Сквозь этот хмель мщения и алчности пробивалось отрезвляющее видение. Он вспомнил Юку. Не ту, что помиловала его оскорбив, а ту, что сутками не отходила от микроскопа, пытаясь понять «Плант». Ее усталое, озаренное синим светом монитора лицо, когда она впервые увидела структуру вируса.

– Это не просто патоген, Марк, – говорила она, и в ее глазах горел не страх, а жадное любопытство ученого. – Это… письмо. Письмо от самой планеты. Мы должны его прочесть.

Он вспомнил своего отца и мать, которые погибли во время магнитной бури, но остались навечно в списках героев космоса. Может они и были простыми работягами. Но они были честными и чтимыми гражданами Федерации.

Пластинка в его руке вдруг показалась ему не ключом к богатству, а орудием, которое стирает лица. Лицо Юки, лица погибших родителей, его собственное лицо. Оно превращало его из полезного волчонка в винтик. В расходный материал в чужой игре, разменную монету в расчетах врагов Федерации. Им дела нет до его обид и его мечтаний. Они просто используют его как инструмент для нанесения максимального ущерба его родине и всем тем близким, которые всегда были рядом.

Человек в плаще что-то просипел в имплант, настаивая. Но Марк уже не слышал. Он видел перед собой не корону, а пепел. Пепел сожженых родителей и пепел своей собственной жизни.

Он медленно разжал пальцы. Магнитная пластинка с черным треугольником упала на барную стойку с глухим, негромким стуком, который прозвучал в тишине громче любого выстрела.

– Пошел ты, ссука… Убирайся к черту, пока не получил по роже…, – тихо, но отчетливо произнес Марк. В его голосе чувствовалась усталая, каменная уверенность и угроза. – Я может быть воришка. Может быть, я даже подлец. Но я не Иуда-предатель.

Он оттолкнул от себя стакан с недопитым виски, встал и, не оглядываясь на агента, вышел из бара.

Он не стал героем. Он не искупил своих прошлых грехов. Но в тот момент, отпустив пластинку, он перестал быть просто полезным волчонком. Он впервые за долгое время почувствовал себя человеком, который сам решил, где проходит его красная линия, через которую он не переступит. И эта линия оказалась прочнее всех кредитов и всех обид…

…Когда всё началось, он стоял в доках, бессильно наблюдая, как экраны взрываются алыми предупреждениями.

– Что ты наделал? – Юка ворвалась в серверную. За ней бежал Калеб с импульсным излучателем.

Марк молчал.

– Бегите, – наконец выдавил он, – здесь уже ничего не спасти….

Калеб выстрелил, но Марк уже прыгнул в грузовой лифт. Последнее, что он услышал крик Юки: – ПОЧЕМУ?!

В тот день, когда станция погибала, Юка посмотрела на него с таким же разочарованием, как и марсианский начальник и он понял, что-то самое дорогое, что у него было – он почти потерял. Почти. И это самое дорогое содержало часть его собственной души. С осознанием этого, с сожалением и невозможностью ничего исправить, он разделил судьбу всех, кто был на станции и кого он иногда презирал…

А в кармане всё ещё лежала та самая медаль «За доблестный труд», которую он когда-то вытащил из мусорного контейнера. Это всё, что у него осталось от отца.

…он успел сбежать со станции, потому что раньше всех понял, что происходит. Но далеко убежать не удалось – изменения нагнали его примерно в километре от купола. И только через тридцать лет он смог дотянуться своей видоизмененной новой рукой и нажать на тревожную кнопку на станции, чтобы дать тот самый сигнал SOS, с которого и началась вся эта история.

Глава тридцать шестая

Память – странная штука.

Почему так – если ли что-то врезается в сознание, то избавиться от этого воспоминания по собственному желанию бывает очень сложно, почти невозможно, а съел что-то непотребное – организм справится сам выбрав один из двух естественных путей.

Хотя порой сознание тоже спасает нас, стирая начисто самое страшное, неприемлемое, способное навредить нашей психике и избавляется от воспоминания, словно форматируя диск или время постепенно превращает это воспоминание в блеклые пятна, но это иключение. чаще память цепко держит всё. Ведь именно она – хранитель нашей личности. Мы и есть то, что мы о себе помним. Потерять память – значит потерять себя, раствориться, потерять идентичность.

Като, как боец спецназа, прошедший углубленную подготовку по когнитивной нейробиологии, знал об этом больше многих. Он понимал: память – не архив, а живой, постоянно обновляющийся организм. Вспоминая, мы не воспроизводим старую запись, а каждый раз конструируем событие заново, незаметно перезаписывая его поверх предыдущей версии. Окружение, настроение, чужие слова в момент воспоминания – всё это может вторгаться в процесс и редактировать воспоминание.

Вот ты думаешь, что достаёшь свое воспоминание как с полки старую, потрёпанную книгу, ан нет – в руках у тебя уже новодел, свежий оттиск, созданный мозгом в тот момент, когда ты доставал эту потрепанную книгу последний раз, а первый экземпляр безвозвратно утрачен.

Кажется, ты помнишь всё ясно – хоть сейчас под присягой свидетельствуй. Но проходит время. Ты вспоминаешь снова. И, листая страницы, незаметно дописываешь новые строки, меняешь акценты, а то и целые главы. И всё – воспоминание перезаписано. Набело.

Но это ещё полбеды. Хуже, когда ты делишься своим – вроде бы кристально чистым – воспоминанием, а в ответ слышишь:

– Что ты! Всё было совсем не так!

Или:

– А! Да-да, я помню… тогда было вот так…

И воспроизводятся вроде бы те же события, но с иными нюансами, с чужими деталями, которых в твоей версии не было и не могло быть.

А если таких соавторов несколько, их разноголосый хор начинает подсвечивать целую альтернативную реальность! И твой мозг, сомневаясь и рефлексируя, подстраивается, впитывает чужие правды. Здравствуй, новая, отредактированная память!

Так рождаются коллективные иллюзии.

Например, известный вопрос: почему белые медведи едят всё, что попадается, но не едят пингвинов? – многих ставит в тупик. Ответ же до смешного прост. Отнюдь не потому, что они дружат, как нам показывают в сказках, кино и мультфильмах. А друзей не едят! Просто они не могут найти друг друга, потому что живут на разных полюсах Земли. Говоря современнее: их планеты вращаются на разных орбитах, и они никогда не пересекаются.

Точнее не так. В природе они встречаются друг с другом, но только в зоопарках.

Но в коллективном воображении они стали соседями по ледяной пустыне, будто сошедшими с одного детского рисунка. Их поместили в сознание рядышком – и память целого поколения приняла эту картинку за истину.

Или миф о дельфинах-спасателях. Кто этот миф тиражирует? Те, кого выбросило на берег. Ихтиологи же давно разобрались: дельфины не спасают, а играют с плавающим предметом, иногда по случайности выталкивая его на мелководье. Но нам-то рассказали свидетели спасения – а им нужно верить. Про это писали книги, снимали фильмы. И мы так запомнили: дельфины – друзья человека.

Но есть и куда более опасные заблуждения, внедренные в массовое сознание намеренно. Но об этом – не в этот раз… А то подумаете, что я пустился в пространные рассуждения, не имеющие отношения к нашим героям.

Но не судите строго – это лишь начало новой большой истории.

Данные с «Омега-Странника» приходили регулярно. Колонисты… нет… обитатели станции – оставались в своём прежнем состоянии. Но прежнее не значило неизменное. И эти изменения настораживали.

Надо ли говорить, что Като не мог выкинуть Иврил из головы и его тянуло туда, несмотря на тяжесть там с ним происшедшего? И это были не просто желания и мысли – это была почти физическая тяга, исходящая из самой глубины его души. Засевшая и мучившая его заноза.

Осознанно он понимал: ему нужно просто отдать дань своим предкам – ступить на землю, где его мать отдала за него жизнь, где его отец, Калеб, навсегда стал частью того странного, иного мира.

А помимо осознанной боли и долга, было ещё другое чувство – глубинное, подсознательное. Чувство, что Иврил – это его место силы. Единственная точка в холодном космосе, где его химерная, искалеченная природа могла обрести целостность, где она обретала смысл, силу и покой. Где пустота внутри него могла наполниться… чем-то бóльшим.

В общем, тянуло его вернуться туда посильнее притяжения черной дыры. Но снова Като попадет на Иврил только через год, когда уже достаточно оправится и получит допуск к полетам.

Год ожидания и с этого момента начнется уже другая история.

Новосибирск август 2025