Читать книгу: «Хроники пикирующего жука»

Глава 1. Жук между жалюзи.

Меня зовут Луиджи, и я – бронзовка. *Cetonia aurata,* если вам непременно нужна латынь, хотя лично я считаю, что латынь лучше оставить мёртвым языкам и живым монахам. В узких кругах меня называют Луиджи Великолепным. Правда, сейчас, застряв между деревянными жалюзи старой виллы где-то на холмах Тосканы, с отломанным коготком на левой передней лапе и подозрительным пятном масла на надкрылье, я чувствую себя не столько великолепным, сколько переосмысляющим жизнь.

Философии способствует замкнутое пространство. Проверено поколениями.

Рядом со мной лежит Паоло. Он – моль. Точнее, то, что от неё осталось: одно крыло и невыразимое достоинство. Паоло молчит уже третий день, что само по себе красноречиво. Я иногда с ним разговариваю, когда совсем невмоготу, но честно отвечать за него не берусь.

Вилла называется «Ла Верде» – Зелёная. Не знаю, кто давал названия тосканским виллам, но у этого человека, судя по всему, была богатая фантазия и неограниченный доступ к местному вину. Зеленого здесь ровно столько, сколько везде: оливковые деревья, кипарисы, виноград и тот самый куст розмарина за северной стеной, в котором я провёл лучшие два месяца своей жизни. Запах розмарина – это запах безопасности, покоя и раннего июня. Запах пространства между жалюзи – это запах пыли, ошибок и того, что называется «поспешишь – людей насмешишь», хотя люди меня здесь не видят и, следовательно, не смеются. Что, впрочем, унижает даже больше.

На вилле живут три человека и один кот. Начну с кота, потому что он важнее.

Нерон – рыжий, толстый, неправдоподобно самодовольный персидский кот, которому дали имя римского императора не по ошибке. Нерон поджигал Рим. Этот поджигает моих нервы, что, согласитесь, масштаб меньший, но с точки зрения жертвы не менее болезненный. Он охотится не из голода – упаси Боже, это существо не знает, что такое голод, – а из принципа. Из любви к процессу. Из эстетических соображений. Когда Нерон идёт через сад, он несёт свой хвост вертикально, как знамя побеждающей армии, и каждое его движение говорит: «Я здесь. И вы все – декорации».

Он чуть не поймал меня позавчера. Или три дня назад. Время между жалюзи течет иначе.

Синьора Бьянка – хозяйка виллы. Пожилая, с белыми волосами, которые она укладывает каждое утро с такой серьёзностью, будто готовится к дипломатическому приёму. У неё есть привычка оставлять на подоконниках еду – блюдце с печеньем, чашку кофе, однажды даже стакан просекко – и потом забывать о нём на несколько часов. С точки зрения насекомого, это не рассеянность, это меценатство. Это покровительство искусств в чистом виде. Синьора Бьянка – наш Медичи.

Её внук Лео живёт тут на лето. Ему лет двенадцать, волосы вечно торчат в разные стороны, и он носит в кармане камушки – коллекционирует. Лео единственный из людей в доме, кто видит маленькое. Он может остановиться посреди дорожки и десять минут смотреть, как муравей тащит крошку, – и не от скуки, а от искреннего интереса. Если бы я был другим жуком, я бы даже слегка ему доверял. Но я – Луиджи Великолепный, и сантиментам не поддаюсь.

Ещё в доме есть Томмазо – садовник, приходящий три раза в неделю. Он приносит с собой транзисторное радио, по которому орёт футбол, и запах табака. Томмазо медлительный, добродушный, с руками цвета тёмного дерева. Единственная его опасность – привычка переворачивать перчаткой камни и коряги, под которыми обычно прячется всё, что хочет жить тихо и незаметно. Сколько судеб было сломано этим движением, сколько привычных жизней опрокинуто наружу Томмазо об этом не думает. Он просто ищет вредителей.

Под «вредителями» в этом саду, разумеется, подразумеваемся мы.

Теперь о более высоких материях. О том, как именно я оказался между жалюзи.

Был тихий тосканский полдень, нагретый и ленивый, как кот Нерон после обеда. На террасе второго этажа синьора Бьянка оставила фарфоровую чашечку с остатками крема из маскарпоне. Я учуял её с расстояния в двадцать метров – нос жука устроен так, что маскарпоне в радиусе квартала не спрячешь. Это был аромат высшего порядка, аромат, ради которого стоило преодолевать воздушные потоки, ориентироваться по солнцу и уворачиваться от Нерона.

Я взлетел с куста розмарина в 13:47 по местному времени. Это я определяю по положению солнца – чувство, которое дано нам вместо часов и работает надёжнее. Ветер был умеренный, юго-западный, гудение моих надкрылий слилось с полуденной тишиной сада, и первые несколько секунд полёта были прекрасны. Я был изумрудная точка в синем небе, маленький летний метеор.

А потом Нерон прыгнул.

Не знаю, как он оказался на перголе. Не знаю, как кот ростом с небольшой чемодан может перемещаться неслышно. Возможно, у него есть договор с гравитацией, которого нет у остальных. Его лапа прошла мимо моего надкрылья на расстоянии ровно одного миллиметра. Я это знаю точно, потому что почувствовал воздух от удара.

Мой маневр уклонения был великолепен и катастрофичен одновременно. Я ушёл вправо, вверх, вбок, потерял ориентацию, снизился, задел деревянную планку жалюзи – и провалился в щель.

*Crac*.

Вот и всё. Вот и начало нынешней главы моей жизни.

Снаружи – тосканский вечер. Солнце уже сползает за холм, и свет делается густым, янтарным, почти жидким. Сад пахнет нагретой землёй и розмарином. Где-то далеко поёт дрозд с такой самоуверенностью, что сразу ясно: птица никогда не сидела в щели между жалюзи. Нерон лениво бредёт по дорожке внизу, делая вид, что ничего не произошло и что он не промазал по добыче. Ложь, облечённая в рыжий мех.

Паоло молчит.

Я пробовал выбраться. Три раза. Щель слишком узкая справа, слишком пыльная снизу, слишком твёрдая сверху. Мои надкрылья мешают – для полёта они хороши, для побега из деревянного плена бесполезны. Я пытался позвать на помощь, но в насекомьем мире крик о помощи звучит одинаково со звуком «добыча здесь» – последствия этой орфографической путаницы предсказуемы.

И всё же. Я – Луиджи Великолепный. Мне в этом теле уже несколько месяцев от яйца, и за это время я пережил дождь, трёх пауков, мальчика с банкой и одну газонокосилку. Ситуации хуже бывали. Или не бывали. Но в любом случае, врать самому себе – это последнее, что у нас есть.

Тосканское небо темнеет. С запада тянутся тучи, тяжёлые и фиолетовые, как переспелый инжир. Воздух стал плотнее, потерял своё послеполуденное легкомыслие. Дрозд замолчал. Даже Нерон, поднявшись на террасу, смотрит на небо с профессиональным беспокойством.

Гроза.

Старая вилла скрипит в ожидании. Жалюзи подрагивают. Я слышу, как расшатывается деревянная планка, в которой застрял: дерево старое, разбухает от влаги, сжимается от жары – и нынешней ночью, судя по тому, что творится на горизонте, оно получит такое, что любые планки расступятся.

Первая капля ударяет по черепице с чистым, одиноким звуком.

А снизу, из-под плинтуса, я слышу нечто новое. Тихий, ритмичный гул, как будто кто-то работает ночью, размеренно и целенаправленно. Кто-то там строит. Или роет. Или готовится.

Паоло молчит. Гроза нарастает.

Жизнь, похоже, готовится предложить мне продолжение.

Глава 2. Побег под аккомпанемент грозы.

Гроза пришла в полночь. Настоящая тосканская гроза – это не то, что вы, возможно, называете этим словом в других широтах. Это не дождик с громом. Это библейский аргумент. Это небо, которое окончательно устало от собственного достоинства и решило высказаться.

Первая молния ударила в кипарис на краю холма. Я увидел её сквозь щель жалюзи – белую, мгновенную, как мысль, которую не успеваешь додумать. Свет выжег мир на секунду дочиста: сад, черепицу, одинокий горшок с геранью на террасе – всё это вдруг стало чётким и плоским, как иллюстрация в детской книге. Потом темнота вернулась, и вслед за ней грянул гром.

Вилла «Ла Верде» ответила всеми своими суставами сразу.

Жалюзи задрожали. Деревянная планка, которая двое суток держала меня в плену, пронзительно крякнула. Ещё один порыв – и дерево, разбухшее за месяцы тосканской влажности, сдвинулось на полсантиметра вправо.

Полсантиметра – это немного для человека. Для бронзовки это дверь.

Я почувствовал, как пространство вокруг меня изменилось. Стало чуть больше. Совсем чуть. Я сделал то, что делает любой узник, почуявший слабину в стене: я уперся в неё всеми шестью лапами одновременно и надавил. Жук может давить с усилием, несоразмерным своему размеру, – это один из немногих наших козырей в мире, где всё остальное против нас.

Планка скрипнула. Качнулась. Ещё гром – настолько близкий, что завибрировало всё вокруг, включая воздух.

– *Coraggio*, Луиджи, – прошептал я сам себе.

И вылетел.

Не вышел, не выполз – именно вылетел, по дуге, потому что деревяшка разошлась резче, чем я рассчитывал. Миг полной, абсолютной свободы – воздух, ночь, дождь, запах озона и мокрой земли – и ровно через треть секунды я приземлился на черепичную крышу виллы.

Тосканская черепица в дождь – это поверхность, которую, видимо, специально проектировали как полигон для испытания на предмет «насколько срочно вы хотите жить». Она выпуклая, скользкая, холодная, и уходит вниз под углом примерно в тридцать градусов. Тридцать градусов – звучит скромно. Но когда у тебя шесть лап и ни одного когтя нормальной длины (напоминаю: левый передний отломан во время катастрофы с жалюзи), тридцать градусов мокрой черепицы – это Эйгер.

Я поехал вниз.

Поехал – точное слово. Не упал, не покатился, а именно поехал, как лист по луже, как монета по наклонной поверхности, описывая дугу с угрожающим изяществом. Я пытался затормозить, растопырив все лапы, но эффект был примерно такой же, как если бы вы попытались остановить сани, растопырив пальцы.

В последний момент я зацепился за мох.

Мох рос в щели между двумя черепицами – маленький, тёмно-зелёный, живущий своей тихой жизнью, не ожидавший, что однажды ночью станет якорем спасения для жука с экзистенциальными проблемами. Я висел над краем крыши, держась за мох, как альпинист за последний уступ, и смотрел вниз.

Далеко внизу была мощёная дорожка. Камень. Твёрдый.

Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Не нервно, не неприятно – именно страшно, чисто и ясно, как та первая молния. Страх – честная эмоция. Он ничего не преувеличивает, просто суммирует ситуацию и подаёт итог без украшений.

Итог был: если я отпущу мох, история Луиджи Великолепного закончится в главе второй, что для девятнадцатиглавной повести несколько преждевременно.

Я не отпустил.

Дождь хлестал уже в полную силу – горизонтальный, настойчивый, лично ко мне расположенный. Вода текла по черепице потоками, огибала меня, создавала маленький водоворот вокруг моих лап. Гроза входила в ту фазу, когда небо перестаёт притворяться, что у него есть чувство меры.

Я медленно, по сантиметру, начал карабкаться вбок – туда, где над краем крыши нависал водосточный жёлоб. Старый, позеленевший, медный. Если добраться до него, можно зацепиться за крепление. Потом, может быть, найти путь к чердачному окну. Потом.

Потом я поскользнулся снова.

На этот раз мох предательски оторвался от черепицы – не весь, маленький клочок, ровно тот, за который я держался. Я поехал с удвоенной скоростью, кувыркаясь, потеряв ориентацию, – небо, черепица, небо, черепица, – и в самом конце, у края, сделал единственное разумное в этой ситуации: расправил надкрылья.

Взлететь в ливень – это примерно как взлететь в кофемолке. Ветер швырял меня из стороны в сторону, дождевые капли – каждая размером с приличную лужу с точки зрения бронзовки – хлопали по надкрыльям с такой силой, что каждый удар звучал как выстрел. Я не летел – меня несло. Я был не пилот, я был боеголовка без системы наведения.

Молния снова разрезала небо. В её свете я увидел террасу – ту самую, где днём синьора Бьянка оставляла чашку с маскарпоне. Там стоял горшок с геранью, привязанный к перилам верёвкой, и в нём была земля. Мягкая, тёмная, влажная земля.

В тот момент она казалась мне раем.

Я прицелился. Слово «прицелился» в данном контексте означает, что я закрыл глаза и очень сильно захотел попасть именно туда, а не в мощёную дорожку внизу. Иногда желание и физика совпадают. Редко, но случается.

Я упал в горшок с геранью.

Земля приняла меня с мягким чавкающим звуком, обволокла со всех сторон, холодная и плотная. Я лежал в ней, как семечко, и несколько секунд просто дышал. Дождь барабанил по цветочным лепесткам над головой. Запах сырой земли был густой, настоящий, живой – запах, от которого в жуке просыпается что-то древнее и спокойное. Где-то там, в глубине, начинается наш мир. Не на крышах, не между жалюзи, не в борьбе с котами. В земле.

Я лежал и думал, что, пожалуй, план с маскарпоне можно было продумать лучше.

Гроза начала затихать раньше, чем я успел полностью прийти в себя. Тучи двигались быстро – так всегда бывает в Тоскане: погода не задерживается, у неё есть дела в другом месте. Дождь перешёл в морось, морось – в тишину. Остался только запах: трава, земля, мокрый камень и далекий розмарин.

Я выбрался из земли и сел на край горшка.

Ночной сад был другим. Дневной сад – это декорация, подсвеченная для людей. Ночной – это сам сад, без прикрас. Тёмные кипарисы стояли как колонны заброшенного храма. Оливковые деревья серебрились влагой. Где-то в траве пел сверчок – один, монотонно, будто диктовал письмо.

И тут я снова услышал тот гул.

Тот самый, который слышал из-за плинтуса перед грозой. Сейчас он шёл снизу, из-под террасы, ритмичный и тихий – не механический, а органический, живой. Как будто кто-то жевал дерево. Или прокладывал путь. Методично, без спешки, как будто куда-то спешить вовсе не нужно, потому что работа важнее срока.

Я свесился с края горшка и посмотрел вниз.

В стыке между каменной плитой террасы и деревянным плинтусом виллы была щель. Совсем небольшая, но достаточная, чтобы разглядеть кое-что: тоннель. Идеально ровный, диаметром в два пальца. Вокруг входа – маленькие холмики земли, аккуратные, как будто кто-то специально следил за порядком на строительной площадке.

Муравьи так не работают – у них другой стиль, хаотичнее и энергичнее. Это было что-то другое. Что-то, работающее в ночную смену, с планом и терпением.

Нерон появился бесшумно – разумеется – и уселся в двух метрах от меня на перилах террасы. Его глаза светились в темноте ровным зелёным светом, холодным и внимательным. Он смотрел на меня без всякой срочности. Нерон никогда не торопится. Зачем торопиться, когда ты – вершина пищевой цепочки, а жертва никуда не денется?

– *Buona sera*, – сказал я ему. Вежливость – последнее оружие безоружного.

Нерон моргнул. Медленно. Почти презрительно.

Я посмотрел налево: перила террасы уходили в угол, там росли ещё два горшка – один с базиликом, один с петрушкой. За петрушкой начиналась стена, а в стене было приоткрытое окно – чердачное, маленькое, но достаточное.

Я посмотрел на Нерона. Нерон посмотрел на меня.

Между нами было ровно два метра перил. Кот не двигался. Я не двигался. Где-то в траве сверчок продолжал своё бесстрастное диктование.

Потом под террасой снова раздался тот ритмичный гул, и на этот раз – я готов поклясться своим изумрудным панцирем – он был громче. Как будто там, внизу, строительство вышло на новую фазу.

Нерон покосился вниз с лёгким беспокойством – настолько лёгким, насколько персидский кот вообще способен на беспокойство. Этой секунды мне хватило.

Я рванул по перилам.

Базилик, петрушка, стена, окно. Я не думал, не планировал – просто летел на уровне досок, слишком низко для кошачьей лапы, слишком быстро для ночного сада. За спиной – Нерон, который, судя по звуку, всё же спрыгнул с перил и пошёл следом. Не побежал – пошёл. Потому что он знал что-то, чего я ещё не знал.

Окно было приоткрыто ровно настолько, чтобы я пролез.

Я пролез.

Темнота. Запах старого дерева, пыли и чего-то сладкого – слабо, но узнаваемо. Чердак был пуст, если не считать нескольких ящиков, старого кресла без одной ножки и того, на что я чуть не наступил сразу же при входе.

Паутина.

Свежая, крупноячеистая, натянутая между ящиком и балкой так, как натягивают охотничью сеть – с пониманием дела и уважением к геометрии.

В центре паутины сидел паук. Крупный, тёмный, неподвижный. Он не смотрел на меня – он просто был. Так сидят те, у кого достаточно времени.

Снаружи Нерон потрогал лапой оконную раму. Изнутри на меня смотрел паук.

Я огляделся. Ящики, кресло, балки, пыль. И – в самом дальнем углу чердака – ещё одна щель. Тоннель. Такой же аккуратный, такой же ровный, как тот, что я видел снизу.

Гул под полом усилился. Теперь он был совсем близко.

– Ну хорошо, – сказал я вслух, потому что иногда важно произнести вещи вслух. – Посмотрим, что там строят.

Паоло не ответил. Паоло остался между жалюзи. Паоло, наверное, был умнее.

Глава 3. Подоконное метро.

Тоннель уходил вниз под углом примерно двадцать градусов. Для тех, кто не любит геометрию: это значит – достаточно круто, чтобы скользить, и недостаточно круто, чтобы считать происходящее падением. Я полз по нему медленно, ощупывая каждый сантиметр лапами, и чем глубже я спускался, тем отчётливее становились три вещи: гул, запах и ощущение, что меня уже видят.

Запах был специфический. Кислый, чёткий, деловой. Если у муравьёв есть фирменный парфюм, то он именно такой: «Феромон № 5» – одновременно сигнал, адрес и должностная инструкция в одном флаконе. Я знал этот запах. Я слышал его над цветочными клумбами, над кусками хлеба на дорожке, над трещинами в камне. Запах означал: здесь работают, здесь серьёзно, здесь с вами поговорят только по предварительной записи.

На полпути тоннель разветвился. Три хода: прямо, влево и вправо. На месте разветвления в стенку был вдавлен маленький кусок сосновой смолы – янтарно-жёлтый, идеально отполированный. Видимо, указатель. Без всяких обозначений, потому что те, кому нужны обозначения, сюда не приглашены.

Я выбрал прямо – по принципу, который меня ещё ни разу не подводил: если выбора нет, делай вид, что знаешь, куда идёшь.

Тоннель расширился. Я почти не успел осознать, как узкая нора превратилась сначала в коридор, потом в нечто, что другим словом, кроме как «зал», назвать было нельзя. Потолок уходил вверх на добрых семь сантиметров – то есть для меня это был Исаакиевский собор. Стены были укреплены щепками и фрагментами старого паркета, уложенными с поразительной тщательностью. По полу шли два параллельных паза – ровные, отполированные, совсем как рельсы.

По этим рельсам, мимо меня, не снижая скорости и не поворачивая головы, пробежал муравей. За ним – ещё один. Потом трое сразу, в ряд. Потом пятёрка навстречу. Они двигались с такой слаженностью, с таким полным отсутствием суеты – но при этом не медленно – что я несколько секунд просто стоял и смотрел, открыв жвала.

Я никогда не любил слово «муравейник» в переносном смысле. Люди используют его для обозначения хаоса, толчеи, бессмысленной суеты. Те, кто употребляет это слово именно так, явно никогда не бывали внутри настоящего. Потому что это – полная противоположность хаосу. Это математика, воплощённая в живых существах. Это расписание, работающее без диспетчера.

– Стоять, – сказали мне.

Я остановился. Хотя, строго говоря, я и так стоял.

Передо мной оказался муравей, отличавшийся от остальных. Не размером – он был ровно таким же, как все. Но у него на голове был маленький кусочек белой древесной коры, укреплённый между усиками. Это был либо знак различия, либо головной убор. Я решил отнестись к нему серьёзно в обоих случаях.

– Документы, – сказал муравей. Коротко, без интонации.

– Прошу прощения? – осведомился я.

– До-ку-мен-ты, – повторил он, разбив слово на слоги с той особой усталостью человека, который повторял одно и то же уже несколько тысяч раз сегодня.

– Видите ли, – начал я, стараясь выглядеть дружелюбно и по возможности не шпионски, – я попал к вам несколько случайно. Я жук. Бронзовка. Я жил между жалюзи, потом была гроза, потом кот, потом.

– Вид, – перебил муравей. – Бронзовка. Зафиксировано. Цель визита?

– Я собственно, изучаю местность. Любознательный жук. Турист, если угодно.

Муравей смотрел на меня. Если у муравьёв бывает выражение «я слышал это уже сто раз, и все сто раз оно предшествовало неприятностям», то оно было именно сейчас на его лице.

– Туристы, – произнёс он в пространство, – к нам не ходят. У нас нет достопримечательностей. Официальной туристической программы нет. Буклетов нет. Подождите здесь.

Он исчез в боковом ответвлении с такой скоростью, что я не успел возразить.

Я остался стоять посреди зала. Мимо продолжали нестись муравьи – никто на меня не смотрел, никто не останавливался. Я был, судя по всему, штатной ситуацией в разделе «временно задержанные посторонние», и протокол в отношении таких ситуаций был отработан до автоматизма.

Потом меня заметил ребёнок.

Не человеческий ребёнок – маленький муравей-рабочий, совсем молодой, у которого хитин ещё не набрал той плотной матовой поверхности, которая бывает у взрослых. Он остановился, нарушив поток, и уставился на меня огромными фасеточными глазами.

– Ты блестишь, – сказал он.

– Знаю, – сказал я.

– Почему?

– Это хитин с металлическим отливом. Структурная окраска. Свет интерферирует на поверхности чешуек надкрылий и.

– Красиво, – перебил молодой муравей с той интонацией, с которой заканчивают разговоры, когда суть уже схвачена, а детали неважны.

– Ему нельзя разговаривать с субъектом, – раздался сухой голос из-за угла.

Молодой муравей немедленно исчез. Я огляделся.

Из бокового хода вышли двое. Мой первый собеседник с корой на голове – и ещё один, которого я сразу выделил из общей массы. У этого кора была большего размера, уложена аккуратнее, и вся его осанка говорила о том, что он привык заканчивать разговоры, а не начинать их.

– Луиджи, – произнёс второй муравей, и это было неожиданно: имя в его исполнении прозвучало как пункт обвинительного заключения. – Бронзовка. Cetonia aurata. Проживал в жалюзи северного крыла. Ранее замечен в розмариновом кусте. До этого – неизвестно.

– Вы за мной следили, – сказал я.

– Мы отслеживаем поверхность, – поправил он. – Это не слежка. Это мониторинг.

– Разница?

– Слежка предполагает интерес к конкретной особи. Мониторинг – систематический сбор данных обо всём. Вы просто часть «всего».

Я проглотил это замечание. Оно было унизительным, но логически безупречным.

– Меня зовут Антонио, – сказал муравей, и это прозвучало не как представление, а как одолжение. – Я курирую периметр северного и западного секторов. Ваше появление в тоннеле без предварительного запроса является нарушением пункта семнадцатого Протокола поверхностного взаимодействия.

– Я не знал о Протоколе.

– Незнание Протокола не освобождает от.

–..ответственности, – закончил я. – Да, это я слышал. Слушайте, Антонио, я не шпион, не диверсант и не конкурент. Я просто жук, которого занесло в ваш тоннель. Можно я выйду, и мы сделаем вид, что этого не было?

Антонио переглянулся с первым муравьём. Между ними произошёл обмен феромонными сигналами – короткий, стремительный, совершенно непроницаемый для постороннего. Это был разговор без слов, в котором, судя по последующей паузе, было сказано довольно много.

– Нет, – сказал Антонио наконец. – Вы уже внутри. Это создаёт процедурные сложности. Тех, кто вошёл, нельзя просто выпустить – это прецедент. Прецеденты ведут к прецедентам, а прецеденты ведут к хаосу. Нам нужно время на оформление.

– Оформление чего?

– Временного статуса. Есть три варианта: задержанный, гость или контрагент. Задержанный – это ограничение передвижения и обязательный допрос. Гость – это сопровождение в любое время и запрет на самостоятельное перемещение. Контрагент – это соглашение, права и обязанности.

Я подумал секунду.

– Что даёт статус контрагента?

– Доступ к части тоннелей, – сказал Антонио, и в его голосе появилась новая нотка – не теплее, но определённо более предметная. – Информация об угрозах в вашем секторе поверхности. Защита от ряда хищников. В пределах нашей юрисдикции, разумеется.

– А что взамен?

– Данные. Вы – поверхностный агент с хорошим радиусом полёта и, что немаловажно, с оптическими свойствами, позволяющими отвлекать внимание. Нам нужна информация о человеческой активности на террасе и в кухонной зоне. Периодически – отвлекающие манёвры.

Я оглядел зал, тоннели, снующих муравьёв, рельсы на полу, янтарный указатель на развилке. Я оглядел Антонио с его корой и первого муравья, который всё это время стоял чуть позади и молчал с видом человека, которому платят именно за это молчание.

– Это называется работа, – сказал я.

– Это называется взаимовыгодное сотрудничество, – сказал Антонио.

– А если я откажусь?

– Статус задержанного. Допрос. Потом выдворение через южный выход – он выходит прямо под оливковым деревом, где обычно спит кот Нерон.

Я снова подумал. На этот раз быстрее.

– Где подписывать?

Контракт был заключён на кусочке берёзовой коры – не тосканской, привозной, что само по себе говорило о логистических возможностях этой организации. Вместо подписи – след феромона, который мне объяснили, как оставить. Церемония была краткой и деловой. Антонио пожал мне лапу – именно пожал, по-человечески, что меня почему-то поразило больше всего остального.

– Добро пожаловать в Сеть, – сказал он.

– У вас есть название? – спросил я.

– Рабочее. «Сеть северного сектора». Сокращённо – ССС.

– Звучит угрожающе.

– Это задумано, – сказал Антонио без тени улыбки.

После подписания меня провели по части тоннелей – не всей, «не по протоколу», – и я увидел достаточно, чтобы замолчать на несколько минут. Это был целый город. Склады с семенами, разложенными по фракциям. Камеры, в которых что-то перерабатывалось – я не спросил, что. Тоннели с движением в обе стороны, никогда не пересекающимся. Перекрёстки, на которых, клянусь, кто-то регулировал потоки: стоял и слегка пошевеливал усиками, и потоки меняли скорость. Я видел архивы – маленькие углубления в стенах, заполненные кусочками янтаря разной прозрачности. Каждый, судя по всему, что-то кодировал.

– Что в архивах? – спросил я у своего сопровождающего – первого муравья, которого звали Чезаре и который за всё время произнёс не больше десяти слов.

– История, – сказал Чезаре.

– Долгая?

– Длиннее, чем вилла.

Это был самый поэтичный ответ, который я от него получил. Я решил не давить.

Меня вывели через боковой тоннель, который заканчивался в щели под цветочным ящиком на террасе – том самом, в котором я прятался от грозы несколько часов назад. Рассвет уже окрашивал небо в тот негромкий розовый цвет, который в Тоскане бывает только в июне и только недолго. Сад пах свежестью и просыпающейся землёй.

– Ваш первый доклад через двое суток, – сказал Чезаре, и дырка в ящике, из которой мы вышли, немедленно закрылась изнутри кусочком земли. Абсолютно незаметно.

Я сидел на краю ящика и смотрел на просыпающийся сад. Нерон где-то спал – видимо, простил мне ночной побег или просто отложил месть до более удобного времени. Синьора Бьянка скоро выйдет на террасу с утренним кофе. Лео побежит по дорожкам с карманами, полными камушков. Томмазо приедет с радио и табаком.

Я был агентом. Контрагентом. Сотрудником организации с тоннелями, архивами, протоколами и Антонио.

Жизнь в розмариновом кусте казалась теперь очень далёкой.

– Надо было оставаться между жалюзи, – сказал я вслух.

Но это была ложь, и я это знал. Луиджи Великолепный не создан для щелей.

Снизу, из-под ящика, пришёл едва слышный ритмичный гул. Стройка продолжалась. Что-то там расширялось, углублялось, разрасталось. Сеть северного сектора жила своей жизнью – параллельной, точной, бесконечной.

Кофе синьоры Бьянки я учую через несколько минут. Первый рабочий день начинался.