Читать книгу: «Трое суток в аду»
Война сладка для тех, кто ее не знает
Эразм Роттердамский (1469-1536)
От автора
Эту историю я услышал задолго до написания рассказа. Тогда я был удивлён героизмом танкистов.
Относительно недавно я прочитал произведение одного автора (не буду указывать его имя). Онопоказалось мне крайне сентиментальным и скучным. В нём недоставалоскорости развития сюжета. «Ведь можно же совместить насыщенность с чувственностью», – подумаля. Тогда я и вспомнил эту историю.
Я досконально изучил материалы в Интернете, чтобы сделать рассказ наиболее приближённым к действительности. Конечно, в нём имеет место художественный вымысел. Он нужен, чтобы сделать историю ярче. Так, главныйгерой рассказа, от чьего имени ведётся повествование, полностью вымышлен. Он заменил собой рядового Эрнста Хейтона, так как о нём не удалось найти никакой информации.
При поиске материалов я использовал Википедию, воспоминания внуков Дональда Ричардсона и Роберта Миссена, а также архивные документы танкового музея в Бовингтоне, Дорсет (а конкретнее, письменный отчёт экипажа танка и аэрофотоснимок тех событий).
В книге присутствует лёгкая аллюзия на книгу "На Западном фронте без перемен" Эриха Марии Ремарка. Её обязательно заметит внимательный читатель.
Важно отметить, что вымышленные мной имена выбраны не случайно. Так, "Магнус" означает "выдающийся, великий", "Бойс" – "человек, живущий в лесу, бирюк", "Дави" – "любимый, любимец", "Кроуфорд" – "ворона, перелетевшая через реку"
Экипаж танка «Фрей Бентос» стал самым награждённым танковым экипажем Первой Мировой войны.
Желаю приятного прочтения.
1.
Шёл двадцатый, а может быть, двадцать первый день битвы при Пашендейле. Эта крохотная бельгийская деревушка, расположенная среди непроходимых болот, суливших смерть неопытному путнику, сошедшему с дороги, среди густых лесов, изобилующих дикими животными, не видевшими людей ни разу в жизни, жила размеренной жизнью глубинки. Там рождались и умирали, женились и разводились люди. Но так было до войны. Теперь, в 1917 году, это богом забытое место играло ключевую роль в истории. От того, кто возьмёт Пашендейль, зависела судьба не только Европы, но и всего человечества в целом. Поэтому бои здесь не прекращались ни на минуту.
Дело в том, что неподалёку от селения располагался город Ипр. Контроль над ним давал прекрасный плацдарм для ударов по немецким портам, расположенным на бельгийском побережье.
Объединённые войска Антанты намеревались захватить Ипр а зетем разгромить эти порты, помешав кайзеру применить доктрину «безграничной подводной войны».
Ежечасно расходовались сотни килограммов армейского инвентаря от медикаментов до боеприпасов. Несмотря на кровопролитные бои, дни тянулись однообразно. Спокойным считалось время, когда позиции просто обстреливали пара пулемётов и десяток – другой гаубиц. По всему периметру работали снайперы. Поэтому из траншей нельзя было высунуться ни на секунду. Все они стреляли не в конкретных людей, а просто в противника, в надежде, что вражеская воля наконец-то будет сломлена: не могут же они, на другой стороне баррикад не спать, не есть, не отдыхать. Но солдаты привыкали к этому и делали это даже под обстрелами.
Хуже того было состояние укреплений. Некогда ровные линии окопов были превращены в бесформенное месиво из дерева, металла, грязи и колючей проволоки. Этому способствовали как разрушительная сила артиллерии, так и дождливый, сырой климат севера Европы. Именно из-за постоянных ливней и туманов, обилия грунтовых вод и, в целом, холодного воздуха многие солдаты отправлялись в госпиталь не из-за пули или осколка, а из-за обморожений ног. Это явление даже получило название «траншейная стопа».
Но сегодня всё изменилось, по крайней мере, лично для меня. Я, рядовой Магнус Бойс, родился в семье фермера в такой же маленькой деревушке, как и этот проклятый Пашендейль. Она располагалась на севере Шотландии, поэтому мой организм уже успел привыкнуть к сырости. Отец мой был не слишком богатым, но имел поголовье из 30 овец. Я часто пас их, и регулярно отбивался от волков. Тогда я начал проявлять неплохую меткость. В 15 лет я начал подрабатывать охотой, чем принёс в семью неплохие деньги и ещё лучше развил свои стрелковые навыки. Помимо этого, родители часто посылали меня в лес за дровами. Перенос тяжестей и частая работа топором выработали во мне выносливость, силу и скорость сокращения мышц. Так, сам того не подозревая, я буквально был заточен под эту войну. Но тогда я и не думал о фронте. Когда я впервые принёс домой деньги, заработанные охотой, родители единогласно отложили половину и велели мне копить на учёбу. В 17 лет они добавили к моим сбережениям ещё столько же, и я успешно поступил в медицинский университет.
Там я проучился полгода, как вдруг где-то за тысячи миль от моего дома один безумец застрелил австрийского герцога Франца Фердинанда. Это послужило началом новой войны невероятных масштабов. Немцы провели стремительное наступление, почти сломив оборону Франции. Вскоре и многие другие страны, в том числе Британская империя, вступили в войну. Однако, несмотря на добровольческие полки, пёстрые плакаты в газетах и на улицах, я не отправился на фронт.
Между тем, я всё больше замечал, что моя жизнь казалась мне скучной, а учёба перестала приносить радость или интерес. Она стала сводиться к простому желанию избежать отчисления: я перестал читать интересные мне статьи учёных, книги, чтобы сэкономить время на выполнение рутинного составления конспектов. Многие хорошие преподаватели отправились на войну добровольцами, и заменили их совершенно унылые люди, порой даже не разбиравшиеся в преподаваемых предметах.
С личной жизнью тоже не вязалось. У меня не было ни семьи, ни друзей. Люди смотрели с презрением на молодого человека, который всё ещё не на фронте. Некоторые девушки даже открыто заявляли, что не хотят иметь знакомств с трусом. Это же чувствовалось и среди преподавателей. В кругу семьи постоянно обсуждали людей, отправившихся на поля сражений. В том числе и соседского сына, Дави Кроуфорда, ставшего "добровольцем" по приказу отца. Все считали его героем. Это мнение подкрепляли приходившие письма, повествующие о его подвигах. Автором этих писем, конечно же, был сам Дави.
Внутри меня теплилось чувство, странное и порой пугающее. Я как будто хотел поехать на фронт, однако, заявить это прямым текстом самому себе не хватало сил. Я не желал ни побед, ни славы, ни крови врагов. Просто моя обычгая жизнь казалась мне скучной, я устал от неё. Она не дарила мне ни радости, ни азарта. Проживание в городской квартире сильно контрастировала с жизнью на ферме, поэтому я чувствовал себя в клетке. Всё, что я делал быстро надоедало мне. Мне было не с кем погулять или сходить в кафе. Я чуствовал одиночество. Война могла бы это исправить. Ведь это мырши, яростные сражения, героизм. Всё это не давало бы мне соскучиться. Там у меня появились бы настоящие друзья на всю оставшуюся жизнь. Ну и наконец ме было бы что вспомнить в старости.
Но было и другое чувство. Оно тормозило меня, уговаривало остаться. Я не мог сказать, что я боялся фронта, но что-то отталкивало меня от пункта сбора добровольцев.
Но вдруг, в январе 1916 английское правительство издало Закон о военной службе. По нему все одинокие мужчины в возрасте от 18 до 40 лет призывались на фронт. Поскольку собственной семьи у меня не было, я был мобилизован.
В тот день я взял газету по дороге в университет, чтобы, как обычно, почитать в перерыве. Увидев этот заголовок, я был счастлив. Дальнейшее происходило как во сне. Я собрал некоторые вещи, отправил письмо домой и направился в пункт сбора. Вот то, что откроет мне светлую жизнь.
В трясущемся, переполненном вагоне поезда, идущего на юг, я говорил себе: «У Германии нет ни достойных союзников, ни колоний. Не могут же они победить вставшую против них Европу? Наступление немцев уже захлебнулось, а значит, скоро мы победим!». Во время движения по территории Англии нас встречала ясная погода. Снег блестел в солнечных лучах, деревья стояли в своих белых нарядах как офицеры, провожающие нас. Солдаты пели, смеялись и шутили. Так было и по дороге во французском тылу и во время переправы через Ла-Манш. Однако по мере приближения к передовой погода ухудшалась.
Над нами нависали свинцовые облака, было холодно и сыро. Никто больше не пел и не шутил, все словно чувствовали дыхание смерти. Оно было в колоннах раненых, идущих нам навстречу, в раскатах и грохоте орудий, изуродованных трупах лошадей на обочинах дорог, в людях, роющих новую братскую могилу. Встречающиеся солдаты смотрели на нас с сожалением, если они могли смотреть. У некоторых раненых были перевязаны глаза – скорее всего они уже никогда не смогут видеть, у некоторых кровь спеклась на лице, перекрывая обзор, другие были в бреду или под действием морфия, поэтому им было не до рассматривания нового пополнения, четвёртые и вовсе были мертвы.
Не так я представлял себе фронт…
2.
Многие солдаты жалеют своих противников. Многие испытывают суеверный страх, видя винтовку в руках врага. Некоторые просто отчаиваются, превращаясь в безвольную массу. Они желают, лишь бы это быстрее закончилось, но не сражаются так ожесточённо, как следовало бы. Такие люди сидят в своих укреплениях, как звери в норах, и плачут, когда мысленно, а когда и вслух о том, как они скучают по дому и семье. Конечно, и их можно понять, но они как будто не знают, что нужно сделать, чтобы быстрее вернуться с фронта.
А я знаю ответ. Нужно побеждать врага, как в крупных сражениях, так и в мелких столкновениях. Смерть каждого немецкого солдата приближает мою встречу с мамой и папой, с родной деревушкой, с любимым делом, медициной. Возможно, вы могли подумать, что меня сделали военным врачом. Если бы! В армии Британской империи не так велика смертность среди докторов, поэтому их и без меня хватает. А вот пехоты недостаёт. Поэтому я сижу в воронке от взрыва, с винтовкой в руках, по колено в грязи и с неоконченным медицинским образованием.
Но сегодня моя судьба изменилась. В недавнем штурме я повиновался своим инстинктам и дрался как лев. Из нашей роты я первым оказался в окопе врага и продержался там около трёх минут в полном одиночестве. Это отвлекло внимание немецких солдат и позволило избежать больших жертв среди моих боевых товарищей. За это время я в упор подстрелил одного немца и ещё двоим раздробил головы окопной дубиной.
Подобное орудие, представлявшее собой палку из твёрдых пород дерева с расширяющимся концом, обмотанным колючей проволокой и усиленным 200-миллиметровыми гвоздями для увеличения убойной силы, было распространено в этой войне. Все солдаты в нашей дивизии обладали чем-то подобным. Дубинка была не слишком длинной по сравнению с заводским штыком-ножом, поэтому лучше подходила для рукопашных боёв в ограниченных пространствах окопов. Более того, она обладала большим останавливающим действием, чем штык-нож, поэтому одного удара таким орудием было достаточно, чтобы лишить врага боеспособности.
Но даже после захвата укреплений бой продолжился. Подоспело немецкое подкрепление. Обороняя новую позицию, мы с нашим командиром оказались рядом. На его глазах я застрелил нескольких атакующих бойцов. Но силы были неравны. Мы уже собирались отступить, но вдруг рядом с нами раздался оглушительный взрыв. Меня ранило осколком в плечё. Но хуже было то, что командиру, отцу троих детей, серьёзно повредило ногу. Всё от бедра до стопы было превращено в кровавую кашу. Он кричал, что не чувствовал пальцев. Лицо было изуродовано, на теле зияло ещё несколько ран. Как медик я понял, что спасти его ещё возможно. Он требовал бросить его и спасаться самим, и так поступили остальные бойцы. Но не я. Я взвалил его на плечи и, вопреки его приказам понёс сквозь огонь и стальной шквал.
К моему везению, мы добрались до своих позиций. Оттуда нас обоих эвакуировали в госпиталь. На этом наши пути разошлись. Я пролежал там около недели и направился на передовую. Его же отправили домой. Перед самим выходом я спросил, как он. Врачи сказали, что его состояние нормализовалось, но воевать он больше не способен. Я ехал в кузове грузовика и размышлял: «Даже хорошо, что он больше не боеспособен и не вернётся в ад этих боёв». Помимо этого, меня переполняло чувство гордости за спасение чужой жизни.
В госпитале я встретил того самого Дави Кроуфорда. Он лежал в палате и читал журнал. Выяснилось, что причиной его попадания в госпиталь стало ранение в ногу.
Несмотря на некоторую неприязнь к нему, я расспрашивал его о фронте и слышал героические истории о мужестве рассказчика.
Так продолжалось около суток, пока в госпиталь не прибыл капитан, очевидно, управлявший частью, в которой служил Кроуфорд. Он сходу велел вызвать врача, а сам направился к Дави.
–Эта собака, – кричал он доктору, – за год работы почтальоном в моей части не выполняла свою работу и месяца. Каждые пару недель у него происходит какая-то беда, и он отправляется в госпиталь. И сейчас, я уверен, ранение ненастоящее.
Доктор явно прибежал после операции, в руках у него был скальпель, который он второпях положил на тумбочку рядом с койкой Дави.
Капитан откинул рубашку почтальона и снял бинты.
–Ага, здесь есть пороховой ожог, – прорычал он, – он подстрелил себя сам! Отправлю тебя, дружок, в самое пекло, как оклемаешься. Это будет для тебя наказанием за дезертирство!
– Действительно, – задумался доктор, – как я сразу не приметил, что тыловик не мог получить ранение в упор в бою. Ладно, не будем тратить время на него, куда делся мой скальпель?
Он начал оглядываться, ощупывать карманы. В это время подбежала медсестра и сообщила, что в операционную прибыл боец с разбитой ключицой, и хирург сразу же бросился туда, забыв про потерю инструмента.
Ночь была тёмная. Я спал перед окном, смотревшим на передовую. Виднелись осветительные ракеты, вспышки взрывов. Вскоре мне удалось уснуть, но сон этот не был спокойным. Дурное предчувствие не отпускало меня. Вдруг я услышал крики и звуки металла, вонзающегося в плоть. В палате включили свет. Дави наносил удары скальпелем в собственное колено. В его глазах, несмотря на стоны, читалась остервенелая злость и безумие.
К тому моменту, как его скрутили, он разбил себе левое колено и серьёзно повредил правое. Лёжа на полу, он кричал: «Я туда больше не вернусь!». На следующее утро его вывезли на носилках без одной ноги: восстановить сустав было невозможно.
3.
Вскоре я вернулся на передовую.
Прошло несколько дней, пара штурмов удачных или не очень. Здесь трудно сказать, какое сражение удалось: одна и та же позиция переходила из рук в руки. Кажется, всё, продвинулись, но через 2-3 часа вы снова отступаете. Можно ли считать такой штурм успешным? Так тянулись дни, пока однажды полевой почтальон не доставил мне судьбоносное письмо из штаба.
Магнусу Бойсу.
За проявленный героизм и самоотверженность в сражениях вы переводитесь в бронетанковые войска. Просьба предъявить письмо действующему офицеру и отправиться в штаб, для дальнейшего распределения в тренировочный лагерь.
Я был рад. В наших солдатских кругах ходили легенды о непобедимости нового английского оружия, танков. От них отскакивали пули, и они могли с лёгкостью преодолевать траншеи и колючую проволоку. А несколько пушек и пулемётов эффективно изничтожали врага во всём круговом секторе.
Я поспешил последовать инструкциям и уже к вечеру того дня прибыл в штаб дивизии. Два дня и я просидел в землянке, проведя большую часть времени в кровати. Потом за мной приехал грузовик, который собирал таких же бойцов, как и я по всему фронту.
В кузове я познакомился с будущими товарищами по обучению. Их личности не заслуживают особого внимания, ведь пробыл я с ними всего пару недель. Меня назначили пулемётчиком. В моём экипаже было ещё 7 человек: второй лейтенант Джордж Хилл, сержант Роберт Миссен, артиллеристы Уильям Морри, Фредерик Артурс, Перси Бадд, Джеймс Бинли и Эрнст Бреди. Я обязан рассказать отдельно о нашем будущем командире. Его звали Дональд Ричардсон. Он был капитаном по званию, то есть стоял выше нас. Но это не мешало ему относиться к своим подчинённым как к друзьям, он не считал себя лучше других членов экипажа. В родном для него Ноттингеме он был бакалейщиком. Его жизнерадостный характер не давал понять, что он является бывалым военным.
Жизнь в лагере была спокойной, мы обучались всему, что нужно было знать танкисту. 18 августа нам сообщили, что мы будем участвовать в прорыве под Пашендейлем.
Конкретнее, нашей задачей было поддержать наступление 61-ой дивизии вблизи Сен-Жульена. В ходе наступления мы должны были захватить городок Менен, находящийся на границе Франции и Бельгии всего в восьми километрах от печально известного Ипра. Таким образом наша операция являлась составной частью Третьей битвы за этот город.
«Возвращаешься к началу», – усмехнулся Дональд. Всё его состояние не давало понять его волнения, хотя он, как и все, понимал важность нашей роли на поле боя. Ответственность за жизни других солдат, вчерашних боевых товарищей, лежала у нас на плечах, и этот груз не давал покоя ни ему, ни нам. Более того, это был наш первый бой на танке.
4.
21 августа мы прибыли на фронт. Тогда нам выдали наш танк- «самец» танка Mark.4. В отличие от «самки» он обладал только четырьмя пулемётами 7.7 мм Льюиса вместо шести. Но это с лихвой окупалось двумя шестифунтовыми пушками 57-мм Гочкиса. Он обладал мощностью двигателя 125 лошадиных сил при 1000 оборотах в минуту, что позволяло машине при боевой массе в 28 тонн и лобовой броне 16 мм разгоняться до 6.4 километров в час. Ромбовидная форма корпуса преодолевала траншеи до 3-х метров в ширину, стенки до 1.2 метров в высоту и броды до 0.6 метров в глубину. Один внешний вид машины вызывал трепет. Стальной гигант длинной 7930 мм, шириной 3900 мм, высотой 2610 мм казался невероятно большим. Складывалось впечатление, ничто не сможет его остановить. Конкретно наш танк мы назвали «Фрай Бентос» в честь полюбившейся нам фирмы тушёнки, которая к тому же принадлежала Дональду Ричардсону.
Перед боем все спали, как убитые. Конечно, все мы волновались, но за столько времени уже привыкли к кровопролитию, поэтому притупили страх.
Утром 22 августа мы собирались в атаку. Дональд Ричардсон, по обыкновению, шутил и подбадривал нас, хотя в его движениях проглядывалось волнение. Мы нанесли название на борт танка, загрузили внутрь боекомплект, несколько винтовок и револьверов, две канистры с водой и ещё одну с горючим, немного еды.
За час перед боем развели костёр около танка и стали завтракать. Ели мы молча, каждый думал о своём: о доме, о семье, о предстоящем сражении. Небо было пасмурным, а воздух влажным. Это не редкость для здешних мест. Но опыт подсказывал, будет дождь. Мы ели в тишине, пока Дональд не заговорил. Он шутил, а мы старались поддерживать его старания приободрить нас.
5.
Но вот по рации поступил сигнал к началу боя. Мы оперативно сели по местам. Механик-водитель по имени Джордж Хилл завёл двигатель и неспешно сел за руль, как будто поднимая градус накала своей неторопливостью. В салон тот час же повалили клубы выхлопных газов. Не стоит этому удивляться. Двигатель располагался прямо вместе с экипажем, без какой-либо перегородки. Поэтому, несмотря на выхлопную трубу и систему водяного охлаждения, в салоне было, как в бане. Ситуацию усугубляла тряска. Ни о какой подвеске не было и речи, поэтому каждая кочка на пути отдавала в позвоночник. Я надел защитный шлем, но поднял кольчужные «шторки» на нём, призванные защитить мои глаза от осколков, попадающих в смотровую щель. Бронестекла не было, поэтому брызги свинца часто лишали танкистов зрения.
Примерно в 4 часа 40 минут мы проехали прямо над нашими окопами. Дональд видел, как за нами поднимаются пехотинцы, такие же солдаты, как и мы когда-то. Это усиливало чувство ответственности.
Пейзаж вокруг мог шокировать неподготовленного зрителя. Но для бывалого бойца он был уже обыденностью. По сторонам были воронки от снарядов, заполненные грязью до краёв, в этой же гнилой жиже лежали тела погибших здесь людей, а иногда можно было увидеть лошадей, отдавших жизнь ради человечества. Кое-где торчали обугленные стволы деревьев, чудом не срезанные осколками и пулями. Они были молчаливым напоминанием красоты здешних лесов до войны. Встречались искорёженные останки бронеавтомобилей. До принятия на вооружение гусеничных танков они должны были прикрывать пехоту, но в такой грязи колёса моментально застревали и автомобиль превращался в удобную мишень для артиллерии.
Мы двигались медленно. Я сидел за главным пулемётом, расположенным в носовой части машины. Рядом со мной сидел мехвод Джордж. Я видел всё перед танком, но что происходило с флангов, я не знал. Едва мы пересекли наши окопы, я надел «шторки» и прильнул к «Льюису».
Стоило нам проехать 50-60 метров, по нам открыли шквальный огонь. Пехота пряталась за танком. По нашей броне барабанной дробью стучали пули. Неподалёку от нас то и дело вздымаливзмывалив воздух столбы грязи и огня—взрывы вражеских снарядов. Естественно, мы стали мишенью номер один для артиллеристов кайзера.
–Фредерик, орудие противника на 2 часа! Оно замаскировано под дом фермера! – прокричал Дональд
–Вижу сэр, можете не уточнять, что делать,—ответил, усмехнувшись, он.
Я присмотрелся туда и действительно, оно было там. Выстрел. Снаряд попал метрах в пяти.
–Стоп, машина,– скомандовал Ричардсон, понимая, что на таких ухабах практически невозможно прицелиться.
Выстрел. Точно в цель. Командир велел продолжить наступление.
Я стрелял длинными очередями. Видны были вспышки винтовок противника. Я старался стрелять точно в них.
Конечно, целиться было практически невозможно, но процент, должно быть, был высоким.
Примерно в километре от нас шли другие танки. Я не знал, как у них дела. Я видел лишь позиции врага. До них оставалось около 150 метров.
–Мы ведем атаку за собой! – радостно крикнул Дональд, – будем первыми, кто пересечёт окопы немцев!
–Ура! – в один голос отозвались танкисты.
В азарте сражения мы уже не замечали ни страха, ни жары, достигшей уже 50 градусов, ни задымлённости помещения. Мы стали забывать об опасностях на поле боя, нам казалось, что мы были неуязвимы. Я с улыбкой собирал свой кровавый урожай.
Мы пересекли три линии траншей противника. Казалось, мы пробили панцирь и вошли в мягкое подбрюшье "черепахи" немецой обороны. Пехота отстала от нас, но это не заставило нас остановиться, ибо мы уже не встречали никакого сопротивления.
И вдруг всё резко изменилось. Из фермы "Галлиполи" по нам открыли пулемётный огонь. Танк остановился для выстрела, и мы почувствовали, как почва под нами проседает. Механник-водитель начал разворачивать машину, как вдруг в лобовой бронелист попал снаряд. Чудовищный грохот прозвучал перед моей головой, в смотровую щель полетели куски стали, но кольчуга спасла мои глаза. Что-то тяжёлое, но мягкое упало мне на колени.
Попадание было прямой наводкой. Из-за чудовищной энергии снаряда и взрыва броня треснула изнутри, и Джорджа ранило в шею осколком брони, он потерял сознание. Кроме него, осколки задели Перси и Уильяма, однако их ранения были не столь серьёзны. Механик-водитель упал мне на колени, надавив своей ногой на рычаг. Танк начал резко поворачивать. Дональд сел на его место и попытался выровнять танк. Но было уже поздно. Фрай Бентос накренился и съехал в воронку с грязью. Весь левый борт, включая спансон, оказались под водой. Поэтому орудие и пулемёт на нём вышли из строя. Несколько человек ушиблись при падениии и рассекли себе кожу о внутренности танка. Канистра с водой раскрылась и залила рацию. Мы остались без связи.
Я услышал:
–Небольшие технические трудности,– постарался пошутить Ричардсон. – Скоро мы выберемся отсюда и продолжим бой.
–Боюсь, но застряли мы тут намертво, – сказал я шутя.
Танки были тогда относительно новым изобретением, поэтому нельзя было дать врагу захватить его. Предстояла длительная осада. Более того, наша позиция оказалась костью в горле для немцев. Ни о каком наступлении с их стороны не могло быть и речи, пока мы находились здесь. Это значило, что немцы применят все силы, чтобы избавиться от нас.
Тут я почувствовал страх. Впервые за довольно долгое время меня сковывал суеверный ужас. Осознание безысходности и уязвимости, несбывшихся надежд и грядущих бед, всё это встало в одну картину у меня в голове. Я не могу сказать, что я был абсолютно бесстрашным всё время пребывания на фронте, однако, к настоящему моменту оно буквально атрофировалось по причине ненадобности. Человек боится, потому что не хочет выполнить действия, ведущие к неудаче, в нашем случае к смерти. Но на фронте большая часть твоей живучести заключается в везении. И поэтому мало что зависит от солдата. А значит, зачем бояться, ведь снаряд всё равно прилетит тебе под ноги или шальная пуля ударит в голову. Но сейчас я чувствовал страх, вытеснивший рациональную сторону мышления из моей головы. Я осознал, что я ещё чувствую, что я всё ещё жив.
6.
Мы наблюдали в бойницы и смотровые щели за действиями союзных сил. Танки вязли в болоте, немецкие артиллеристы подбивали их. Пехота ползла по грязи, как облако ядовитого тумана. Мы ждали, что сейчас англичане настигнут нас. Я волновался, наши боевые товарищи остались без поддержки. Из-за крена танка пушка правого спансона не могла ,навестись на противника. Лобовой пулемёт был уничтожен осколками. Мы не могли ничем помочь. Это чувство бессилия не давало мне покоя. Наша судьба была предоставлена пехоте. Но очереди немецких пулемётов заставляли их снова и снова прижиматься к земле.
Вдруг меня осенила идея. Я рассказал о ней другим членам экипажа. Они поддержали её. Мы сняли пулемёты с кармы и правого спансона и начали стрелять из них через бойницы для личного оружия. Это не принесло плоды. Очевидно, вражеский пулемёт находился в защищенной огневой точке и стрелковым оружием его было не достать. Более того, его поддерживали отступающие части ведя фронтальный огонь на подавление.
На крыше танка располагались балки для самовытаскивания. Роберт решил воспользоваться ими. Он начал вылазить из левой спансонной двери, но заметил немца, целевшегося в него. Он нырнул в танк и вылез через правую дверь, спрятанную в воронке. Тем временем Ернст решил помочь ему. Он вылез через левую и тут же был застрелен. Времени для скорби не было, а пулемётный огонь не позволял даже добраться до его тела. Пришлось оставить его там.
В одиночку, под огнём и по колено в грязи Роберт не смог установить балку и залез обратно в танк.
Примерно в 7 часов утра войска повернули назад и засели в занятых траншеях, оставив нас на произвол судьбы. Вероятно, потери были слишком велики. Многих убегающих догнали пули, несмотря на то, что мы продолжили стрелять по позициям немцев и по пулемётной точке.
Бой был окончен, но не для нас.
«Не стрелять, пусть думают, что мы подбиты», – скомандовал Дональд.
Мы так и сделали, стали ждать. Пошёл дождь, и вода сочилась изовсех щелей танка. Более того, ещё 31 июля 1917 года в результате 24-дневного обстрела была уничтожена Британская дренажная система. Ничто не боролось с обильными грунтовыми водами. Танк начал медленно тонуть.
Все занялись своим делом. Дональд и Бреди наблюдали за происходящим вокруг через смотровые щели. Перси и Джеймс сложили боекомплект от пушек в одно место, принесли туда горючее в канистре. Также они слили топливо с двигателя в пустую канистру из-под воды. Всё это лежало рядом, чтобы в случае чего поджечь снаряды и взорвать танк. Уильям решил подсчитать, что у нас есть. Того было 5 винтовок, 3 револьвера 8 штык-ножей, еды на 4-5 дней осады, воды на 3-4 дня. Я оказывал первую помощь Джорджу. Он не был серьёзно ранен, однако, парацарапин средней глубины имелась. Их необходимо было промыть, поэтому мы израсходовали много чистой воды. В таких условиях даже лёгкое ранение могло привести к гангрене и стать смертельным. Поэтому было не до экономии.
Внезапно Бреди поднял тревогу и открыл огонь из Льюиса. Выяснилось, что немцы решили окружить наш танк с целью захвата. Огонь открыла и наша пехота, поэтому попытка врага перекрыть нам отход к основным силам провылилась.
Однако немцы смогли подобраться к нам почти в плотную, расположившись в старой траншее. Углы наводки нашего пулемётна не позволяли достать их, однако мы прекрастно разили их из винтовки через приоткрытый люк. Этот огонь очень быстро дал им понять, что такая позиция совершенно не выгодна, и немцы отступили.
Прошло два часа. Дождь и не думал прекращаться, поэтому воды уже было по щиколотку. Мы старались сидеть на возвышенностях, например, на двигателе, чтобы не отморозить стопы. Был час ночи. Кромешная тьма окутывала поле боя, и только трассеры освещали тела погибших в недавнем штурме. Среди этих тел лежал и Ернст Бреди. Ещё вчера он говорил с нами. А сегдня он лежит в этой грязи. Мы даже не можем похоронить его. Тело Ернста отделяют от нас всего 2-3 метра, но сковь них не пройти.
Обе стороны и не думали преращать огонь по нам. Хотя их тактика сменилась: они перестали забрасывать нас градом пуль и начали выцеливать движение и бить точно в него. Очевидно, британцы думали, что нас уже захватили, а немцы решили не игнорировать шанс заполучить наш танк малой кровью. Это исключало возможность выбраться. Поэтому Роберт вызвался рискнуть: добраться в одиночку до позиций Антанты и предупредить их о нас, а может быть даже вызвать подмогу. В случае успеха, мы получали хоть какой-то шанс на спасение. Он выбрался через правую спансонную дверь, прикрытую сводами воронки и пополз в сторону английских позиций. Я не могу знать, как сложилась его дальнейшая судьба, но огонь по нам со строны Антанты прекратился. Трудно предстваить, как тяжело было ему ползти сквозь грязь к дружественным траншеям, но ему удалось.
7.
—Джеймс, – обратился капитан, – выйди наружу, осмотрись, подозрительно мало пуль ударяют нашу броню со стороны Бошей. Да и пушки замолчали. Не к добру это.
Джеймс вылез через правую спансонную дверь и увидел немцев в нескольких метрах. Те открыли огонь из револьверов по нему. Винтовок за их спинами не было. Он, как молния, запрыгнул в танк и захлопнул дверь.
По крыше раздался топот ног. Немцы решили взять нас голыми руками в ближнем бою. Я посмотрел на верхний люк и прислушался. По звуку скрипа металла о металл стало понятно, что в щель пробирается монтировка. Я сообщил всем, и мы приготовились к бою. Я вместе с Дональдом направил винтовку и револьвер прямо на люк. В следующую секунду немцы вырвали замок и открыли себе путь внутрь танка.
Я увидел прямо перед собой немецкого солдата с гранатой в руках. Он бросил её в бевое отделение танка, и в туже секунду я застрелил его. Дональд, стоявший рядом, схватил гранату и выбросил наружу. Я уже видел, как один из нападавших собирался спуститься в танк, но его убило осколками их гранаты.
– Выходим наружу, – прокричал капитан что было сил,– боши могли заминировать нас.
Он рванул в люк и, выскочив, сделал 2-3 выстрела из револьвера. Я последовал за ним. Когда я высунулся из танка с винтовкой в левой и штыком в правой, я увидел, как надо мной немец замахивался на спину Дональда дубиной. Я вонзил клинок в икру врага и тот упал с танка в грязь. Оказавшись наверху, я молниеносно убрал штык-нож в ножны и взял винтовку в боевое положение.
В следующее мгновение краем глаза я увидел движущийся на меня сверху кинжал. Остановил его серединой винтовки и прикладом ударил в челюсть немца. Тот упал с танка лицом в грязь, попытался встать, но две мои пули настигли его в спину.
Я сделал ещё 5 выстрелов, но ни разу не попал. Краем глаза я заметил идущего на меня вражеского офицера. Он гордо убрал левую руку за спину, вскинул новый, по тем временам, Люггер Парабеллум, прицелился мне в глаз и уже собрался выстрелить, но я опередил его. Моя пуля прошила его голову снизу вверх, раздробив череп. Падая, он успел нажать на курок, и я услышал свист около уха. Когда он достиг земли я произвёл ещё один, контрольный выстрел.
Над Уильямом навис немец, я захотел его убить, но щелчок дал мне понять, что патронов у меня нет. Не было времени перезаряжаться, поэтому я кинул винтовку внутрь танка и обнажил штык. В один прыжок я добрался до Уильяма и остановил руку немца с сапёрной лопаткой.
Он пытался отбиться от меня, и мы закружились как вальсирующая пара, держа друг друга за запястья. Ему было лет 18, но телосложением он был слабее. Немец щурил напуганные глаза. Вероятно плохо видел и носил очки. На безымянном пальце было обручальное кольцо. В глазах врага виделся ужас.
В один момент я выкрутил руку и уже замахнулся, но чья-то железная хватка остановила меня. Я обернулся. Там был другой боец, лет тридцати пяти. Он был гораздо крупнее не только первого врага, но и меня. Мне показалось, что эти два немца были похожи. Через секунду моя левая нога оказалась буквально в капкане. Третий солдат тянул меня назад. Я извернулся, подскочил правой ногой, повис на врагах и всей тяжестью тела ударил пяткой стопу здорового немца. Пользуясь замешательством в долю секунды, я вырвал руку и ударил молодого солдата штыком прямо в горло. И тут же оказался на земле.
Как будто предвидя удар ногой, я отодвинул голову в сторону и пяткой «лягнул» вставшего врага в челюсть, как конь копытом. Видимо, он держал меня снизу. Немец закричал, схватился за челюсть и, падая, оставил на броне танка кроваво-красный след. Я снова сдвинул тело, уклоняясь от удара ногой. Но на этот раз она попала ещё ближе и грязь забрызгала мне лицо. Я наощупь схватил её и массой тела свалил немца в грязь. Падая, он выронил кинжал и уже потянулся за ним. Я настиг его и, ударив кулаком по лицу, начал душить двумя руками. Нападающий тоже обхватил моё горло да ещё и обнял меня ногами. Мы кувыркались в грязи, и я снова оказался наверху. Немец сжимал мои рёбра ногами, будто пресс, и я не мог дышать. Но и голова его оказалась полностью под водой. Хват немца слабел, и жить ему оставалось пару секунд, как вдруг удар по моей голове чем-то тяжёлым отправил меня в небытиё. Ну, вот и всё, подумал я…
8.
Я стоял около своей двери. На мне была чистая форма и опознавательные знаки лейтенанта. Я держал в руках цветы. Ключ почему-то не подошёл к замку, поэтому я просто постучался в дверь. Мне открыла мама. Она в своём обычном домашнем облачении. Мама посмотрела на меня и сказала:
–Кто ты такой? Убирайся вон отсюда! Gunter, töte diese Briten. [нем. "Гюнтер, убей этого британца."]
В комнату вошёл тот немец, которого я заколол. Он был в форме застреленного офицера. Немец достал такой же новый Люггер, убрал руку за спину, прошёл ко мне почти маршевым шагом, на вытянутой руке поднёс пистолет к моему глазу и, гордо держа голову, выстрелил.
Я проснулся в холодном поту в нашем танке. Жутко болела голова. На ней был намотан бинт. Часы показывали два часа дня. Напротив меня сидел Дональд и точил штык-нож. Рядом с ним чистил винтовку Уильям. Джордж отмечал уровень воды. Её было уже больше чем по колено.
– Что случилось? – спросил я.
– Ударили сапёрной лопаткой по голове, если бы не шлем, фильтровали бы мозги от грязи,– ответил Джордж, не отрываясь от своего дела.—Фридерик высунулся из люка наполовину и расстрелял фрицев из пулемёта. Они и так были напуганы нашими действиями, поэтому кинулись бежать. Тут ещё человек 10 расстреляли в спину, и наши из окопов их накрыли. Того человек 30 здесь осталось.
– В любом случае, – подхватил Уильям, не отвлекаясь от своего занятия, – расслабляться некогда.
Я молча кивнул. По танку градом со всех сторон били пули. Немецкая артиллерия не оставляла нас в покое. Осколками брони танка, пока я спал, ранило Перси и Уильяма. Но они не отходили от своих позиций.
Перси и Джеймс стреляли из винтовки и пулемёта по позициям противника. Из-за непрекращаюшегося огня жара стояла невыносимая.
Один из пулемётов вышел из строя из-за грязи. Вода кончилась. Я допил последний глоток.
Вдруг Уильям крикнул:
– Вижу движение!
Мы все схватили винтовки и револьверы. На этот раз немцы решили использовать штурмтруперов. Это были элитные части, сформированные по указу самого кайзера. Они вооружались укороченными и облегчёнными винтовками Mauser Karabiner 98a, которые были лучше приспособлены для ближнего боя, чем их «братья» 98k. Основное отличие заключалось в меньшей длине ствола и облегченной конструкции. Это позволяло лучше вести бой в условиях узких пространств траншей. Торс штурмтрупера прикрывался броненагрудником, выдерживающим попадания осколков, холодного оружия и пистолетных калибров. Для ближнего боя у них были заводские дубины и окопные кинжалы. От стандартного штык-ножа "Seitengewehr 98" с длиной клинка около 500 мм, больше походившего на шпагу, кайзеровские генералы отказались. Эти новые траншейные клинки представляли собой кортик с лезвием всего около 150 мм, но рукояткой, совмещенной с кастетом, что давало больший спектр действий, особенно в условиях ограниченного пространства. Штурмтруперов специально обучали для ближнего боя, поэтому шансов победить их в рукопашную не было.
Мы прильнули к бойницам и начали стрелять. Враги прильнули к земле. Вдруг пламя объяло носовую часть танка. Они использовали огнемёт. По корпусу забарабанили пули из карабинов. Они явно целились в бойницы. Свинцовые брызги залетали в боевое отделение.
Мы отхлынули от позиций, сквозь которые прорывались огненные языки. Температура внутри начала стремительно расти. Но вдруг раздались крики, и пламя стихло. Мы снова прильнули к бойницам. Видимо, сработал британский или французский снайпер. Одним выстрелом он поразил огнемётчика.
Мы начали перестрелку со штурмтруперами. У нас хватало патрон, была защита. Снова идти в ближний бой немцы не хотели, поэтому они стреляли где-то с пятидесяти метров. Более того, враги подогнали к нам миномёты. Снаряды падали сверху, попадая в самое уязвимое место танка – крышу. Пробить броню им не удавалось, зато создать ужасный грохот и засыпать всё боевое отделение отколами собственной брони – вполне. Но надо отметить, что из-за конструктивных особенностей миномёта точность немцев оставляла желать лучшего. Из 10 снарядов в цель попадал только один. Но этого снаряда хватало, чтобы оставить чудовищную вмятину и заставить броню трещать по швам.
Вскоре подоспело подкрепление – на этот раз уже простая пехота. В нас летели гранаты, пули, мины, но что из этого не пробивало защиту.
Так продолжалось несколько часов. Я не знаю, скольких немцев настигли мои пули, сколько боеприпасов враги потратили на нас. Фредерик и Уильям сняли рычаги управления, а так же какие-то трубы и забаррикадировали ими все входы в танк.
Воды было уже по пояс, но пить её было нельзя. Вокруг танка лежало несколько тел убитых. Из-за нехватки воды Джордж пробил штыком резервуар охлаждения двигателя. Мы пили оттуда. Вода была отвратительной на вкус, но только она могла спасти нам жизнь. Отдыхали мы по очереди.
Всё дно танка было усыпано гильзами. Казалось, этому не будет конца.
9.
Так продолжалось до самого вечера. Ещё две винтовки и один револьвер вышли из строя. Примерно в девять часов ночи немцы наконец-то отступили. Неизвестно, кончились ли у них патроны или измотался личный состав.
Мы спали как убитые, но посменные караулы сохранились. Ночью температура в танке упала до нуля. Мороз пробирал до костей. Чтобы согреться, мы попытались завести двигатель. Бесполезно, вода стояла слишком высоко.
Этой ночью мне приснился сон. Я снова оказался в том бою, после которого меня повысили и назначили в этот танк. Тогда я видел всё как азартный хищник, не ведающий страха или сожаления. Но этой ночью я будто разглядел обратную сторону. Передо мной предстал рукопашный бой. Вот на меня летит клинок, я разворачиваюсь и бью дубиной наотмашь. Враг упал, сжимая руку, каска слетела, и он перевернулся на спину. Я только сейчас смог разглядеть его. Это был парень примерно 17 лет, на его лице ещё был юношеский пушок. Из места удара струилась кровь, скорее всего кость была раздроблена. Он смотрел на меня с испугом, что-то бормотал, надеялся на пощаду. Сейчас он был неопасен. Нельзя было оставлять его в живых, решил я. Он вернётся на фронт и убьёт ещё кого-нибудь, рана не смертельная. Поэтому я размахнулся и нанёс ещё один удар в голову. Бормотание стихло. Я не колебался, не нервничал, поэтому нанёс лишь один хладнокровный удар. После этого я как ни в чём не бывало вновь ринулся в бой…
Утром охлаждающая жидкость в радиаторе закончилась. Больше невозможно было обороняться. Почти треть боезапаса отсырела. Ещё одна винтовка намертво заржавела, и два револьвера мы попросту потеряли в танке. В общем счёте осталось только 3 ствола и пулемёт Льюиса.
–Немцы не пытаются нас атаковать, – заявил Дональд,– видимо, они поняли, что это бесполезно. Давайте оставим танк и вернёмся к своим. Он практически утонул и ремонту не подлежит.
Было решено дождаться ночи и выбраться под прикрытием мглы.
Примерно в 9 часов вечера мы начали отступление. Фредерик надел свою каску на винтовку и начал высовывать её из правой спансонной двери. В ту же секунду в неё попала пуля. Снайпер, сразу понял я. Немцы рассчитывали, что мы решим вылезти. Они оставили стрелков, чтобы перебить нас, когда мы решим выбраться. Скорее всего водяной блеск каски в темноте выдал её, поэтому снайпер смог точно прицелиться.
Оставалась дверь левого спансона. Но она была полностью затоплена грунтовыми водами. Выхода не было. Дональд полез первым. Мы условились, что когда он окажется на воле, он ударит по броне три раза.
Время тянулось долго, Дональда не было целую вечность! Но вот долгожданные три коротких удара возвестили об успехе. Я полез следующим. Болотная жидкость не была водой. Приходилось прокладывать себе путь руками. В один момент мне показалось, что я задохнусь, но вдруг чья-то рука схватила меня и с силой вытянула наружу. Это был Дональд. Он снова сделал три удара и начал встречать следующего. Я же на четвереньках прополз к спансонной двери и трижды ударил в неё. Дверь открылась, и оттуда рука Перси передала мне винтовки, револьвер и пулемёт. Мы решили забрать и его, чтобы он не достался врагу. Также мы забрали некоторые медикаменты, а именно: спирт в запечатанных ампулах и стерильные герметичные бинты. Мы распределили это снаряжение. Мне отдали пулемёт, револьвер, две банки спирта и один моток бинта.
Когда вылезли все танкисты, мы отправились в сторону наших позиций. Ползти нужно было около пятисот метров. Идти в рост было верным самоубийством: работали снайперы, да и чудовищная плотность огня не оставляла в воздухе свободного от пуль пространства. На пути постоянно встречались воронки с водой, некоторые приходилось переплывать. Каждый метр давался всё тяжелее и тяжелее. Рассудок начинал мутнеть. Одолевал кашель. Мы решили переночевать, ибо силы окончательно оставили нас.
Утром мы продолжили путь. Продвижение шло стабильно, но вдруг раздался оглушительный хлопок. Мы метнулись в разные стороны. Второй, третий. Над головой засвистели трассеры. Стало понятно, враг понял, где мы. Скорее всего они приняли нас за штурмовую группу или разведчиков, поэтому проявляли такую ожесточённость. Оставаться на месте было нельзя, так как артиллерия меня рано или поздно достала бы. Найти товарищей также не представлялось возможным. Выбора не было, я побежал в неизвестном направлении. Снаряды гремели рядом, я то и дело спотыкался, падая в грязь. В один из таких моментов я выронил пулемёт в болото. Достать его было невозможно.
Через пару десятков метров я окончательно обессилел. Пришлось спрятаться в воронке от взрыва. Я откинулся на спину, расставил руки, но вдруг почувствовавчто-то тёплое и влажное. В ужасе я обернулся и увидел раненого немецкого солдата. На ноге в районе икры виднелась сквозная колотая рана. Я сразу вспомнил, кто это. Именно этот немец хотел убить Дональда в рукопашной схватке. Я вскочил и выхватил револьвер. Моментально раздалась стрельба, и я прильнул к противоположному склону воронки. Револьвер был нацелен, я взвёл курок. В голове промелькнул сон, рукопашный бой. Я снова стоял как победитель перед безоружным раненым врагом. Рана вновь была легкая. Однако, если не оказать помощь, он умрёт. Оглядевшись, я заметил несколько тел рядом. Все они имели осколочные повреждения. Скорее всего, эти люди пытались эвакуировать раненого товарища, но их настиг снаряд не то британский, не то немецкий.
Я не знал, что делать, как вспомнил о двух баночках спирта и мотке стерильного бинта, взятых из танка. Проверив карман, выяснилось, что одна из ампул разбилась, а вот вторая была невредима и герметична. С бинтом тоже было все в порядке. Я подошёл к немцу, не убирая револьвер. Сняв то, что осталось от старого бинта, промыл рану спиртом и наложил новый.
Немец был удивлён таким поведением. Скорее всего он ждал смерти, были видны первые признаки лихорадки. И наверняка он не расчитывал на помощь от британца, направившего на него револьвер. Теперь нужно было как-то его эвакуировать. Тащить к позициям мне не хватало сил. Я начал осматривать тела других бойцов и нашёл сигнальный пистолет. Ракета выглядела целой. Выстрелил в воздух, выдав сразу обеим сторонам своё местоположение. Дальше оставаться здесь было нельзя. Скорее всего сюда уже идут немцы или британцы, а может, наводятся их орудия. Поэтому я побежал к британским окопам, не разгибаясь в полный рост.
Внезапно я обратил внимание на пейзаж. Он настолько поразил меня, что я остановил движение и расположился в каком-то углублении ландшафта. Светало. Облака, некогда мрачные и свинцовые, сулившие нам слякоть и холод, стали яркими, розовыми какими-то мирными и доброжелательными. Солнце плавно и величественно всходило над изрезанным пейзажем нейтральной полосы. Несмотря на кровь, смешанную с грязью на этих полях, на тела вчерашних врагов, ставших соседями друг для друга на всю оставшуюся вечность, на жестокость и беспощадность, происходящие здесь, оно было чистым, добрым и незапятнанным, дарившим мне тепло и доброту. Эта звезда показалась мне символом возрождения, символом реабилитации и оживления души человеческой, прошедшей через преступную безжалостность, и оттого считаемой мной умерщвлённой и разрушенной за эти месяцы и годы. Эта душа ещё была способна жить, любить и чувствовать.
Но нужно было продолжить путь. Через пару минут движения я снова выдохся. Искать своих товарищей-танкистов было бессмысленно. Вокруг меня простирались гектары грязи и болот, изрезанных долгими боями и огнём артиллерии. Поэтому я поплелся к позициям, которые уже были отчётливо различимы.
Силы покидали меня, одежда была пропитана грязью и кровью. Я потерял револьвер. Точнее, я был не в силах дальше его нести, поэтому выкинул в воронку с водой. Такая же участь постигла и другое снаряжение, которое хоть сколько-нибудь весило.
Когда до наших позиций оставалось 30-40 метров, я окончательно обессилел. Мне ничего не оставалось, как позвать на помощь. Я крикнул изо всех сил и стал ждать, лёжа на спине. Голоса, звуки, воспоминая, поплыли у меня в голове. Я в очередной раз простился с жизнью.
10.
Вдруг кто-то схватил меня за китель и рывками потащил в сторону британских позиций. Потом я почувствовал перепад высоты, означавший, что я уже в окопе. Меня взяли за подмышки и за ноги и понесли, через пару десятков метров переложили на носилки. Снова понесли. Ещё через 4-5 минут я уже был в грузовике.
Меня доставили в госпиталь через час. Там я сразу уснул. Проснулся я только на следующий день. Помещение было сухое и чистое. В палате была ещё пара коек, но они пустовали. Вскоре пришёл доктор. Мне диагностировали воспаление лёгких. Первым делом я спросил, как дела у других танкистов, живы ли они. Оказалось, они были разбросаны по госпиталю. Но медсестры помогли навестить каждого. Все были рады меня видеть. Каждый думал, что товарищи уже мертвы и что он остался один. Но как же хорошо, что мы ошибались! По итогу мы потеряли лишь одного человека. Конечно, все кроме Джеймса были так или иначе изувечены, но эти потери были ничтожны в подобной ситуации.
11.
В госпитале наши пути разошлись. Я отправился домой, женился. Реабилитация составляла два года, и к моему полному выздоровлению уже закончилась война. О судьбах других танкистов мне неизвестно. Знаю только, что капитан Дональд Ричардсон успел повоевать в Первой Мировой войне на танке «Фрай Бентос 2».
К началу Второй Мировой войны я уже не попадал под призыв в силу возраста и семейного положения. В госпитале мы договорились, что встретимся на месте нашего танкового боя через 25 лет. Но тогда уже шла новая война, поэтому посетить Пашендейль не удалось.
Как только закончилась Вторая Мировая, я сразу же поехал туда, но боевых товарищей я там не встретил.
12.
И так происходит каждую ночь на протяжении последних сорока пяти лет. Каждый раз когда я ложусь спать, я прокручиваю у себя перед глазами ту войну. Я был прав, теперь мне есть что вспомнить. Но я бы с радостью забыл эту часть своей жизни.
У меня есть семья, дети. я живу в неплохом доме на Хаверстон-Хилл в Лондоне. Моя жизнь налажена. Но воспоминания о тех днях не дают мне покоя и по сей день. Всё-таки посттравматическое расстройства не лечится.
Я одеваюсь, выхожу на улицу, сажусь в свою машину и еду по городу.
Очень скоро я заезжаю в Ист-Энд. Здесь мого бедных, нуждающихся людей. Может показаться, что ездить по такому раону ночью небезопасно. Но на этот случай в моём бардачке лежит револьвер Webley. Именно из такого оружия я чуть не убил раненого немца.
Я еду по улицам Ист-Энда. На стенах я вижу граффити. В переулках ошиваются бездомные. Кое-где встречаются хиппи, явно употребившие наркотики. Некоторые делают это прямо сейчас. Кругом грязь, греховность, похоть – плоды культурной революции.
Я выезжаю на набережную Темзы. На часах 2:48. До рассвета ещё далеко. Река встречает меня своим молчаливым и спокойным величием.
Моя рука тянется к револьверу. Я подношу его к голове. Неужели всё так и закончится? Меня не смогли убить ни пушки, ни гаубицы, выпускавшие в меня взрывчатку и сталь, ни десятки обученных солдат Рейхсвера, ни сама природа. Неужели я умру от своих рук, в машине на набержной в 2:48?
Нет! Я вспоминаю свою семью, детей и внуков. Разве я вцеплялся в эту жизнь для того, чтобы вот так бесславно погибнуть? Револьвер падает мне под ноги. Нужно выбросить его в Темзу! Я уже забрал достаточно жизней, хватит с меня! Я быстро поднимаю его с пола и уже собираюсь открыть дверь.
Но я останавливаюсь и убираю его обратно в бардачок. Он принадлежит мне уже 20 лет, и за это время ни разу не забрал чью-либо жизнь. Оружие – это всего лишь железка. Убивает не револьвер, убивает человек. Пускай он дальше лежит в моей машине. Быть может, он даже спасёт мою жизнь.
Я еду домой. Нужно отпустить прошлое и жить дальше…
