Читать книгу: «Друг познаётся...»

I

– Дядя Толя, помоги насадить… насади молоток на ручку пожалуйста, – пацан смотрел через калитку твёрдым уверенным взглядом, готовым дать отпор, если его вдруг попытаются поднять на смех или ещё как-нибудь унизить. Этот молоток ему вручила баба Марина. Отцу она поручила разбирать старый сарай, Кирилл тоже хотел принять участие, крутился вокруг отца, хотя бы гвозди из досок повыбивать, но инструмента ему не досталось. Тогда баба Марина залезла на чердак, скинула оттуда всякий хлам, там и оказался этот доисторический инструмент.

– Как же я буду им работать? – расстроился Кирилл, – у него же ручка выпадает.

– А ты сходи вон к Петровичу, наискосок через дорогу, он быстро тебе поможет, если дома.

– Что за Петрович?

– Да Толя. Анатолий Петрович, он любит с деревяшками возиться и с инструментом всяким.

– Я его не знаю.

– Вот и познакомишься. Или боишься?

– Ничего я не боюсь! Он же не кусается, – попробовал сострить Кирилл.

– А ты проверь.

Мальчик шёл с молотком и думал, как ему лучше начать разговор, как обратиться к незнакомому человеку. Он не был одиночкой, но новые знакомства у него не очень получались. «Хорошо тем, – подумал он, – кто без мыла может в любую щель залезть, через секунду они уже в незнакомой компании как свои. А я такой подойду, что сказать? Эй, есть кто дома, или что? Ну, выйдет кто-то, как обратиться? Анатолий Петрович? Как-то официально, типа я такой в галстуке, дайте пожать вашу руку, – Кирилл улыбнулся, – или, Толян, как дела, деревяшку в железку не вставишь?» Мальчик любил в голове обыгрывать смешные и весёлые ситуации, от этого его часто замечали с улыбкой на лице и весёлой искоркой в глазах, это располагало к нему, люди отвечали ему взаимностью, улыбались в ответ. Но сейчас ему было не до веселья. «Чё делать-то? А если выйдет его жена, а если ребёнок, да ещё его возраста? А если выйдет мужик, но это будет не Анатолий Петрович, а я буду ему рассказывать, что мне надо… а вообще, что мне надо? Как сказать-то?» С кашей в голове он плёлся через дорогу.

Анатолий докапывал очередную грядку и подумывал уже, что не плохо было бы передохнуть. Он прямо видел себя сидящим на завалинке под весенним солнышком с цигаркой в зубах, но в его мечтах фуфайка почему-то была расстёгнута, шапки не было. «Нет, так нельзя, весеннее тепло обманчиво, так ведь и простудиться можно». Стук в калитку выдернул его из приятных иллюзий. Анатолий Петрович был мужиком в возрасте, но в полном расцвете сил, по молодости девки заглядывались на него, да и сейчас он не растерял своей человеческой красоты, чуть выше среднего роста, широкоплечий, жилистый, в каждом движении чувствовалась деревенская сила. На вид ему было лет пятьдесят, но на самом деле он был давно на пенсии, промышлял огородом и разными деревянными поделками, в основном табуретками и стульями.

У калитки стоял какой-то пацан, Анатолий воткнул лопату в недокопанную грядку, вытер о брюки ладони, пошёл смотреть. Кто такой? На вид лет 12, ну, плюс-минус. Городской что ли? Так это внук Маринки, ни чего себе, как вырос! Ну да, чужие дети растут быстро. Мальчик смотрел открыто, даже вызывающе, лицо было спокойное, только горевшие уши выдавали волнение. Давно Давыдов не видел такого взгляда, нынешняя молодежь смотрит на мир другими глазами, без тени смущения и неуверенности, абсолютная безграмотность и отсутствие воспитания в духе коллективизма порождает индивидуумов, безапелляционно уверенными в своей индивидуальной значимости, окружающий мир они оценивают лишь с точки зрения своей выгодности, а людей меряют по уровню успешности, которая характеризуется для них наличием и количеством крутых шмоток и побрякушек. Отсутствие мозгов при наличии бабок очень даже приветствуется у них и возводится в ранг идеала. Абсолютное неуважение к старшему поколению, учителям и наставникам перемешано с раболепием перед хозяином-работодателем и непосредственным руководителем. Пустой всезнающий безразличный взгляд встроен в систему познания мира типа, а зачем мне это, это мне не пригодится и не принесёт успешности и выгоды. Конечно, не все такие, вот один из «не таких» стоял за калиткой. У мальчика вызов во взгляде хотел прикрыть смущение, внутренний мир пытался прикрыться наружностью, но только ещё сильнее обнажал его душу. Именно сейчас в неё можно было максимально гадко плюнуть или наоборот, вложить что-то хорошее. «Не спугнуть бы», подумал Анатолий, сделав безразлично-заинтересованную мину, он спросил:

– Что тут у нас?

– Да вот… молоток, – мальчик дальше мысль развивать не стал, лишние слова могут только всё испортить.

– Хороший молоток, советский, поработал много, но ещё послужит, а ты молодец, что такое добро принёс, послужит ещё. Ну, что стоишь, заходи, посмотрим, что можно сделать, – Петрович хотел вовлечь в разговор самого пацана, – вот видишь, клеймо на нём стоит, знак качества, 0,500 – это вес, ручка, конечно, никуда не годится, твой дед, поди, ещё насаживал?

– Не знаю, я деда своего не видел.

– Хороший был человек, мы с ним вместе и наш, и его дом строили.

– А вы откуда знаете, кто мой дед?

– Ну как не знать-то, не первый раз к бабке Марине приезжаешь то… Я же тебе как другу, другому бы не стал бы делать никогда. – Кирилл улыбнулся, понял, что дядя Толя так шутит. Тем временем они дошли до сарая, Анатолий открыл дверь.

– Ух ты! – только и смог выдохнуть Кирилл, он забыл про молоток, про мужчину, он попал в сказку, ну, если не в сказку, то сказочный отдельный мир. Как будто нет за этими стенами ничего, ни калитки, ни забора, ни деревни. По стенам стояли верстаки, деревянный и металлический, стол с какими-то станочками, отдельно какой-то станок размером со стол, по стенам висели разные инструменты, пилы, ножовки, топоры и молотки, рубанки, электрический инструмент, баночки с болтами и многое другое, всё на своих местах. Над потолком висели разные бруски, дощечки, заготовки каких-то деталей. Свет проникал сквозь щели стен сарая, больше похожего на навес, обшитый досками, и в нём царил полумрак, но Кириллу показалось, что он попал в какой-то вечерний Луна-парк. Конечно, это были не карусели, но станки и инструмент завораживали не меньше. В центре сарая стоял циркулярный станок, являясь венцом столярного праздника.

Анатолий не мешал мальчику стоять с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, он тем временем достал откуда-то сверху небольшое полешко, снял со стены топорик с ножовкой.

– Видишь, – сказал он мальчику, – каждый инструмент должен быть на своём месте, подошёл и взял. Пойдём на улицу, – на чурке, объятой по периметру стальным обручем, мужчина начал ловко обрабатывать заготовку, превращая её в подобие ручки, один конец обтесал так, что он туго стал заходить в отверстие молотка, сделал пропил, насадил головку молотка на рукоятку, вытесал из щепки клин, – пойдём в мастерскую, молотком, видимо, железо обрабатывали, заусенцы образовались, – объяснял он мальчику, водя большим пальцем по бойку, – начнёшь гвоздь забивать, заусенец отлетит, да бабке Марине в глаз или тебе. Так нельзя работать, безопасность превыше всего, прежде чем приступить к работе, посмотри, всё ли в порядке, инструмент, рабочее место. Ведь в чём радость? Это когда работа спорится, а не когда травмы получаешь. Как считаешь?

– Ну да…

Анатолий достал клей, помазал клинышек и вбил его в рукоятку со стороны молотка.

– Теперь будет сидеть мёртво, – включил наждак, обработал заусенцы на бойке. С другой стороны наждака была приспособа с наждачной лентой, на ней довёл ручку до совершенства. Ручка у тела молотка получилась чуть толще отверстия, потом плавно сужалась и на конце снова было утолщение, чтобы инструмент не выскакивал из руки, – удобно?

Кирилл взял молоток в руки, ничего удобнее и лучше он в руках не держал. Это было какое-то волшебство. Пока мужчина ходил от одного места к другому, пока работал, мальчик завороженно ходил за ним, смотрел за действом, казалось, что как будто из ничего рождается что-то грандиозное, но всё происходило так просто и обыденно, как будто такое мог сделать любой, проходивший мимо. Рука не хотела выпускать инструмент из пальцев.

– Очень удобно!

– Ну вот, а ты боялась, дай-ка его сюда, – Анатолий смочил тряпочку какой-то коричневой жидкостью, смазал ручку, – пойдём покурим, ты какие куришь?

– Я эти… это, не курю я, – не сразу сообразил Кирилл, про что его спрашивают, он не собирался выпускать свой инструмент из виду, наблюдая, куда дядя Толя его понесёт.

Они сели на завалинку, Анатолий достал кисет, вынул из кармашка листок от отрывного календаря, насыпал табаку, послюнявил край бумажки.

– Это хорошо, что не куришь, даже не пробуй, я вот теперь мечтаю бросить, а всё, не получается уже. Зачем это надо, по дурости в армии начал и теперь никак, – Давыдов лукавил маленько, никогда он и не подумывал бросать курить, это был для него целый ритуал, граница окончания одной работы и подготовка к другой. Кисет ему подарила жена, и он им очень дорожил и гордился. По утру готовил бумагу на целый день, складывал её в боковой карман кисета, добавлял табак если было мало, и только тогда приступал к утренним процедурам. Вот и сейчас, закончив одно, он получал удовольствие от его завершения. Втягивал дым медленно, немного его держал в себе и выпускал вверх, наблюдая за процессом, – спортсмен что ли?

– Да не особо. Зимой на коньках, летом в футбол с пацанами и всё. Я в музыкалку хожу на гитару.

– Ага, девки любят, когда под гитару. Есть девчонка-то? – Анатолий посмотрел на пацана, а у него не только уши, но и щёки, и нос покрылись краской, – да я так спросил, какое мне дело. Тебя как звать-то?

– Кирилл, – и само вырвалось, – Саенко, – «бли-и-и-н! – подумал Кирилл, – Кирилл, блин, Саенко, блин! Как пятилетний пацан! Имя и фамилия, что б не потерялся! Еще какая картинка на горшке скажи… дядька, наверное, подумал: вот дурак-то».

– Хорошо на улице, тепло. Вон, видишь, воробьи на берёзе расчирикались, аж уши закладывает. Я почему эту берёзу не срубаю – воробьи на ней живут, – Анатолий Петрович не давал времени мальчику заниматься самобичеванием, – это они выясняют, кто круче, чья воробьиха красивее. Сейчас, минут через пять, успокоятся и все рассядутся по своим местам. А ты бабке Марине скажи, что у тебя сегодня выходной. Пусть клей подсохнет, а завтра уже с утра и приступай. Что строить-то собрался?

– Да мы с отцом сарай разбираем, помогать-то надо.

– Конечно! Отцу своему, Ваньке, привет передавай, а мамка-то где?

– Она работает ещё, не в отпуске.

Вдруг из-за дома вылетела большая лохматая собака и с лаем и рычанием побежала на Кирилла.

– Свои, Фил, свои, спокойно, – барбос виновато завилял хвостом, подошёл к хозяину, мальчик протянул к нему руку, – не боишься?

– Боюсь, но знакомиться-то надо.

– Смелый. Молодец!

– Фил?

– Филимон. Свои, Филимон, это друг. – собака ткнула носом в руку мальчика, вильнула хвостом. – ну всё, друг. Я же сказал тебе, как другу, другому бы не делал.

Воробьи тем временем расселись по веткам и чирикали друг на друга «одиночными выстрелами», скорее всего, для того, чтобы отметиться, типа, я здесь, а может просто радовались тёплому солнышку.

– Дядя Толя, а можно мне ещё раз прийти, посмотреть, как Вы что-нибудь делаете в мастерской?

– Нет, нельзя. Посмотреть нельзя. – Анатолий сделал глубокую затяжку, выдохнул, пожевал губами, – а вот поработать со мной можно будет. Но тебе как другу, другому бы не разрешил.

– А когда?

– Дай огород докопаю, а то старая ругаться будет. А сёстры, братья у тебя есть?

– Танька, сестра, она-то как раз спортсменка, в спортивный лагерь поехала на целый месяц.

– Это хорошо. А ты в деревню?

– Ну да. Не люблю я эти лагеря, всё по команде, строем, ать-два. А здесь хорошо. Борька только что-то не приехал ещё, друг мой с Заречной.

– Заречная большая.

– Да на краю деревни.

Так они посидели ещё минут десять, но в гостях хорошо, но пора и честь знать.

– Спасибо, дядя Толя, пойду я домой.

– Не за что, пойдём, я калитку закрою.

– Доброе утро, Анатолий Петрович, – по дороге на велосипеде мимо ехал местный милиционер лейтенант Гришка Большаков, хороший пацан, умный, в школе был почти отличником. Поступил в Барнаульское Авиационное училище, но дефективные менеджеры у руля страны решили, что авиация нам больше не нужна, и Григорий Васильевич не стал искать, где заканчивать осваивать лётчицкую военную профессию и, как бы по наследству, вместе с имуществом передался в Юридический институт милиции.

– Да уже день вообще-то, здорово, Григорий. А УАЗик куда дел? Теперь на велосипеде на охоту поедем?

– Решил сделать обход родной деревни, да вот с тобой, Петрович, поздороваться.

– Ну молодец, порядок прежде всего, если что говори, всегда поможем.

– Ой, да что у нас может быть, Анатолий Петрович, тем более до обеда, да посреди недели. А где Екатерина Николаевна?

Да пёс её знает, ушла куда-то, кстати, Филимон прибежал, значит и она где-то плетётся, сейчас придёт.

Екатерина застала Анатолия на своём месте на завалинке. Немного прихрамывая, походкой вразвалочку она зашла во двор, в галошах на собачьи вязанные носки. Фил подсунул голову ей под руку.

– Ой, Филимон, отстань, – она тяжело дышала, после ходьбы лицо раскраснелось да и одета она была тепло, на голове платок, халат, сверху халата безрукавка с засаленными карманами. «Сдаёт моя старушка», подумал Давыдов.

– Садись рядом, отдохни.

– Да ну тебя, табачищем своим опять надымишь, и так дышать нечем.

– Помнишь, как на трудах меня в школе кормила? Ведь гадость была невозможная.

– Ой, Толя, не трещи! Это тебя Катька Егорова гадостью кормила, а потом я тебе дала попробовать своего супу, потом за уши невозможно было оттащить.

– Ты у меня молодец, Катька, не зря в столовой в совхозе работала.

– Ага, пока не выгнали, как совхоз развалился.

– Меня то раньше, как Горюнов пришел начал всё продавать да растаскивать, так сразу и оптимизировали.

– Ну а на хера ты там был нужен! Хе-хе-кхе-кхе-кхе, – засмеялась Екатерина и сразу закашлялась, – это же курам на смех, агроном в животноводческом совхозе.

– Ну да, траву косить они и без меня могли.

– А что это ты, Толя, про молодость вспомнил? Старческий маразм подкрадывается? Или в школу обратно потянуло?

– Да нет, Катя, пацан тут соседский заходил молоток починить, внук Маринкин, ну, такой хороший, взгляд светлый, не испорченный нынешними бандитскими мыслями.

– Кирюха что ли? Внук Николаевны? Ну да, хороший мальчик. Приду, табуретку всегда подаст, буду ли чай спросит.

– Да, Катя, ему годков, как и нам с тобой примерно было, когда ты меня супом в школе подчевала, вот и вспомнил.

– Ну ты, Толя, и нашёл, что вспомнить-то! А как ты меня в восьмом классе повел за Берёзовку к устью Талицы, не помнишь? Как мы под утро только домой вернулись? Ох, и досталось же мне! Да и тебе тоже.

– Ну как же не помнить. С красными задами мы ещё больше любить друг друга стали.

Так они и сидели не завалинке, пока Екатерина не отдышалась. Анатолий цигарку затушил сразу же, отломил дымящийся пепел, бросил в огород, а целый табак ссыпал обратно в кисет. Филимон притащил откуда-то старую кость, расположился у ног хозяев и делал вид, что занят только ей, а сам внимательно слушал разговор, ловя интонацию каждого слова… Толя да Катя, Катя, да Толя, с самой школы они называли друг друга так и не было ничего милее. Даже разговаривая с детьми говорили: «Толя пошёл за дровами» или «Катя сказала сделать то-то». Сын с дочкой так их и называли – Толя и Катя. «Катя, дай денег на обед в столовке», «Толя, я сегодня пятерку по математике получила». Друзья Кости и Маринки поначалу были в шоке, но потом привыкли и уже не спрашивали, кто у них дома, когда Маринка звонила от подруги домой, чтобы отпроситься с ночёвкой и в трубку говорила, – «Катя, Толю позови». Она знала – отец-то отпустит.

Дети уже давно имеют свои семьи. Приезжают редко, правда. Маринка в Москве живёт, понесли её туда черти, а Костя в Приморском крае, где-то под Хабаровском, сильно не наездишься. Но пока здоровье позволяет, родители не жалуются, скучают только. Правда Катя всё чаще стала болеть, да на ноги жаловаться, а Толя ещё ого-го, вся деревня у него мебель заказывает, большой он мастер по деревяшкам. Его и в школу-то с удовольствием взяли после оптимизации совхоза трудовиком. Но мастерские в школе совсем пришли в негодность. Деньги на ремонт были сворованы ещё в Быстрянке, а может и ещё раньше. Поэтому уроки технологии из мастерских перебралась в учебные классы, где ученики занимались в основном ерундой. Несколько лет Давыдов проработал учителем биологии, но и она перестала быть нужной для будущего нашей страны, поэтому до пенсии Давыдов дорабатывал сторожем и по совместительству подсобным рабочим в детском саду «Теремок». Но жизнь текла своим чередом, от совхоза остались рожки да ножки, в Берёзовку потянулись дачники, а оставшиеся мужики промышляли кто чем мог. Кто охотой в лесу, кто рыбалкой на Катуни (в Берёзовке разве что лягушек ловить), кто вениками торговал на трассе, кто огородом в деревне. Ну а Петрович свой промысел имел, с детства, можно сказать, им занимался.

Екатерина пошла в дом, обед скоро, надо подумать, чем мужа кормить, а Анатолий продолжил работу в огороде, весенний день год кормит.

– Петрович, бог в помощь, – у калитки стоял Ватрушев Стёпа. Бритвенный станок к его скуластому лицу не прикасался давно, на голове шапка-ушанка набекрень, одно ухо заправлено за отворот, второе висит, как ухо у Фила, охотничий комбинезон на голое тело, вся грудь нараспашку, кирзовые сапоги гармошкой, – закурить есть?

– Ну а как же! Свой табачок, самосад, угощайся, – Анатолий достал кисет, два листочка от календаря, насыпал себе, кисет отдал Степану, – здорово, Ильич, что-то давно видно тебя не было.

– Да я заимку строил охотничью, думаю, открою охотничий домик, шашлыки, комнаты отдыха, полянка для стрельбища, может, люди потянутся.

– Где же это?

– Недалеко, за Образцовкой, сразу за лесом. Земля там ничейная, оформлю документы, моя будет.

– Так ты у нас олигарх!

– Ага, штаны только подтяну. Может, соберёмся, типа, на охоту, заодно и заимку посмотрите.

– На кого ты по весне охотиться собрался, на мышей что ли?

– На селезня пойдём.

– По лесу?

– Зачем по лесу, на УАЗиках, Гришкином и моём поедем.

– Надо подумать, сейчас не могу сказать, Катерина что-то приболела. Тебе домой позвонить?

– Нет, меня дома не будет, как узнаю, поедешь или нет?

– Через ментовскую Моторолу, ты же ещё её не вернул Григорию? Я ему скажу, он тебе по рации и передаст.

На том и порешили.

II

– Катя, мужики на охоту приглашают на выходные.

– Так езжай.

– А ты как? Вон, вся кашляешь, да не можешь.

– А чё мне, уж обойдусь без тебя-то, много ли мне надо, чая пошвыркаю да спать лягу, свиней-то уж осилю накормить и подстилку поменять, как-то до этого обходилась, – через пять минут она уже сопела ровным глубоким сном, а Анатолий Петрович ворочался с боку на бок, слушал ходики на стене, мерно отбивающие уходящее время, тик-так, тик-так.

Далось ему это детство! Никакой ностальгии он не испытывал, но сейчас воспоминания отогнали весь сон. Пятый класс, нет, наверное, шестой, да, точно шестой. В советское время мальчиков учили работать с инструментами и техникой. В то время при школе было три оборудованных мастерских в двух отдельных зданиях, в одном были расположены столярные деревянные верстаки, склад для столярного инструмента, токарный станок по дереву, две больших классных доски, на которых рисовались эскизы заготовок и готовых изделий, множество плакатов и главное – школьный музей поделок учеников. Там были и самые простецкие и достойные выставляться на серьёзных союзных выставках. Анатолий помнил, что не было ни одного урока труда в этой мастерской, чтобы он с интересом не разглядывал стеклянные витрины музея. Все экспонаты он знал наизусть, но каждый раз они притягивали его к себе, он пытался представить, каким образом и каким инструментом создавался тот или иной изгиб или выступ на деревянной фигурке. Больше всего его поражал монумент воина-защитника, установленного на Мамаевом кургане, фигура была размером по высоте миллиметров четыреста, трещина в дереве проходила как раз по левой груди. Николай Васильевич Беляков, трудовик, рассказывал, что он предлагал автору копии заделать трещину, но тот наотрез отказался, сказал, что местоположение этой трещины выбирал целенаправленно, подчёркивая этим боль и раны всего советского народа при защите Родины. Рука с автоматом была выполнена из отдельного куска дерева и приставлена к телу достаточно грубо, но всё остальное выполнено филигранно, мышцы, взгляд, камень, из которого вырастает фигура выглядели настолько естественно и чётко, что появлялось обманчивое ощущение лёгкости изготовления, но Толя понимал, что изготовить из цельного куска дерева такую фигуру очень непросто. Стоя у витрины он представлял, каким инструментом вырезались впадины на стволе ППШ, чем дорабатывалась причёска и как мастер подлазил к впадине подмышки правой руки с гранатой. В тайне ото всех он пытался вырезать фигурки, но люди у него не получались совсем и никак, поэтому такую затею он вскоре бросил. Не нужно показывать то, что показывать стыдно.

Вторая мастерская предназначалась для слесарных работ. Верстаки располагались в середине помещения двойным рядом, перегороженным сеткой для безопасности учеников, на каждом ученическом месте стояли тиски. Помещение было всё обвешано плакатами по технике безопасности и способами обработки металлов. В дальнем конце мастерской стояли двигатель, коробка передач и задний мост трактора МТЗ, в простонародье Беларус, с продольными разрезами для изучения матчасти сельхозтехники.

Эти мастерские были древними обветшалыми строениями, но они были! Мальчики в них осваивали азы мужского труда, в них всегда было тепло, хоть туда и ходить надо было из школы через улицу. Ох, и ругался Николай Васильевич, но пацаны всё равно все до единого прибегали в школьной форме без верхней одежды, это было из года в год в любом классе. В пятом классе мужская половина учеников изучала слесарное и столярное дело. Столярничье заключалось в основном в изготовлении указок для учителей, а слесарство в умении резать метал зубилом и изготовлении из тонкой оцинковки металлических коробок и ящичков. В шестом классе к пацанам уже предъявлялись требования по-взрослому, они изучали механизмы тракторов, косилок, сеялок, уборочных машин, делали записи в тетрадях, а потом отвечали на вопросы, писали контрольные.

Но когда Толе Давыдову пришло время идти в шестой класс, крыша слесарной мастерской обвалилась, благо в каникулы, никого не придавив, и руководством школы было принято решение продолжить обучать мальчиков шестого класса столярному делу. Тогда-то Николай Васильевич Беляков покопался в своих залежах плакатов, вытащил плакат с деталировкой табуретки и произнёс вступительную речь на первом уроке:

– Все мы не хуже других знаем устройство Беларуса, тем, кому это интересно на покосе или при вспашке со своими отцами не раз занимались ремонтом нашей деревенской техники. Оно, конечно, повторенье – мать ученья, но в этом году мы с вами попробуем позаниматься более полезным для Берёзовки делом. Только для вас я держал это изделие на закуску, и оно называется табурет! В течении года или пока нам не сделают слесарную мастерскую, мы будем осваивать изготовление посадочных мест для наших задов. И ничего смешного в этом нет. Вот вы сейчас сидите как раз на табуретках и многие из них, как вы знаете, уже шатаются и скрипят. Так вот, даже если нам с вами удастся заменить табуретки здесь, то ученики, которые будут учится после вас, скажут вам спасибо, а если мы обеспечим табуретками еще и девчоночный кабинет, то спасибо нам скажет директор и все девочки школы, – так или приблизительно так говорил учитель, Анатолий точно не помнил, он помнил, что Николай Васильевич к каждому пацану относился с глубоким уважением и вниманием, про каждого он знал, чем тот дышит, что его интересует, любит ли мальчик спорт или увлекается техникой, драчун или музыкант. Пацаны его любили как собственного отца, шли к нему со своими проблемами, ждали совета или утешения, точнее, понимания. Иногда, натворив что-то и боясь идти домой, приходили к нему, и не всегда он их жалел или утешал. За плохие поступки надо отвечать, но отвечать, как мужчина, а не как трус. Этому он их учил.

Табуретку надо было сделать стандартную. Каких миллионы по стране стоят в разных домах и квартирах, но юный Толя хотел сделать что-то особенное, не такую, как все, он нарисовал табуретку, которую где-то видел по памяти или ему казалось, что видел, может он сам её придумал. Ножки этой табуретки у самой седушки выгибались наружу, а потом плавной дугой как бы пытались сблизиться, но у самого пола снова отдалялись друг от друга, выписывая английскую букву «S», проножки располагались в самом узком месте между ножками, почти по середине высоты ножек, царга была изящной, у ножек ширина была стандартной, а посередине делалась тоньше.

– Красиво нарисовано, – сказал Николай Васильевич, – но нарисовать проще, чем сделать, попробуй сначала сделать простую.

– Нет, я буду делать такую… если Вы мне поможете, Николай Васильевич.

– Хорошо, но оценку я буду тебе ставить за готовую табуретку, а не за твои намерения, – он ушёл в подсобку, принёс оттуда брусок потолще тех, которые разобрали ученики для ножек. – тебе как другу, другому бы не дал, сделай одну, а потом посмотрим.

Анатолий помнил, с каким рвением он приступил к изготовлению ножки, он взял на себя обязательство и обязан был его исполнить. Как раз в этом возрасте у мальчиков проявляется чувство долга, ответственности, осознания понятия слова «клятва» и т.д. Именно в этом возрасте пацаны пробуют друг друга на «слабо» и именно в этом возрасте они наиболее беззащитны, они ещё не различают такие понятия как отвага, бесстрашие и долг. Очень легко сломать психику молодого человека, принуждая его сделать несвойственный для его мировоззрения акт. Отморозки могут «на слабо» принудить его, например, убить кошку или другое животное. Не в силах выполнить это и отказавшись, мальчик может всю оставшуюся жизнь чувствовать свою неполноценность, хотя, в этом случае, он проявил как раз мужество и силу воли. Поэтому в 12-13 лет необходимо пристально следить за психическим состоянием своего сына.

От педагогических философских рассуждений Анатолия отвлекла кошка Маруська, видимо, чувствуя, что хозяин не спит, она пыталась устроиться у него на груди, громко треща, как старый холодильник. Испугавшись, что этим шумом Маруська разбудит посапывающую Катю, Анатолий аккуратно передвинул кысу в ноги, посмотрел на свою жену, она спала чуть, приоткрыв рот и по-детски вытянув вперед губы, одеяло сползло с нее и во сне, пытаясь не растерять собственное тепло, она инстинктивно поджала под себя ноги. «Эх, Катя, Катя, какая ты у меня ещё совсем маленькая девочка», с нежностью подумал Давыдов, аккуратно поправил одеяло на ней и погрузился опять в воспоминания.

Каким только инструментом он не пытался обрабатывать деревяшку, он прямо видел внутри неё ножку для табуретки с изящными изгибами, воздушную, но эти самые изгибы давались ему не легко. Им овладел азарт, с Николаем Васильевичем он договорился, что будет работать ещё и после уроков, учитель согласился «но только как другу, с другим бы не остался». Он пилил, строгал, колотил киянкой по стамеске, дело шло, но медленно, одноклассники делали уже третью ножку, а он возился с первой, но ему эта работа нравилась! У него болели пальцы, плечи, но ещё никогда такого удовлетворения от труда он не испытывал.

Вместе с Николаем Васильевичем они возвращались домой, часть дороги им было по пути, мальчик был возбуждён, болтал без умолку о разном, а учитель шёл молча и улыбался украдкой, радуясь, что труд его не проходит даром хотя бы для одного ученика. На уроках Николай Васильевич никак не выделял Толю, наоборот, он больше уделял внимание тем, у кого получалось хуже, показывал им, как правильно держать инструмент, как правильно располагать руки, чтобы не нанести себе травмы, проверял, как настроен рубанок, чтобы лезвие ножа было параллельно подошве, а глубина резанья была комфортна для ученика. Настроив инструмент, он обычно говорил, отдавая его ученику: «тебе как другу, другому бы не делал».

Был у них в классе мальчик, ну, как был, он и сейчас в Берёзовке живёт, звали его Давид со странной фамилией Лебедь, он всё пытался сделать как-то аккуратно и неуверенно, взять инструмент, провести рубанком по заготовке, деревообработка получалась у него плохо, и пацаны начали было над ним посмеиваться. Тогда Николай Васильевич мигом прекратил смех, подозвав к себе Давида, он потрогал у него торцы пальцев на левой руке и заставил сделать это каждого ученика, пальцы у Давида на кончиках были твёрдые, как кость.

– Можешь ли ты мне сказать, Давид, почему у тебя такие пальцы? – спросил учитель.

– Я играю на скрипке, – тихо сказал Давид, он стоял красный как рак.

– То, что у него на пальцах, называется мозоли, а они появляются при долгом, упорном и изнурительном труде. У кого-нибудь из вас есть мозоли на руках от какой-нибудь работы? – все молчали, уставившись на свои руки. – А у него есть! Конечно, кому-то кувалду в руки, а кому-то скрипку, но и то и другое тяжёлый труд.

Потом от самого Давида мальчишки узнали, что Николай Васильевич ходил к его родителям и имел долгую беседу о том, что конечно, музыкальные пальцы надо беречь, но рана на пальце заживёт, а раны от насмешек могут не зажить никогда, и что ещё не известно, куда закинет судьба человека, поэтому он должен быть готов ко всему, и забить гвоздь для мужчины должно быть также просто, как и завязать бантик на шнурках.