Читать книгу: «Смерть. Ад или рай»

Глава 1.

Кабинет

Стены были белыми. Не больничная стерильность и не молочная мягкость – скорее белизна ожидания, когда лист чистой бумаги смотрит на тебя, и ты ещё не знаешь, что на нём напишешь. Чёрный стол, чёрное кресло, чёрный стул для посетителей – единственные твёрдые предметы в этой пустоте, если не считать картин.

Их было семь. Разного размера, в простых деревянных рамах, развешанные без строгого порядка. На одной – мальчик лет восьми кормит бездомного пса у помойки, снег падает ему на шапку. На другой – старуха держит за руку мужчину в больничной палате, и его лицо наполовину скрыто тенью. Третья изображала девушку, которая читает книгу на подоконнике, а за окном – салют. Смерть не знала, что это за салют: война или праздник. Она помнила только то, что девушка улыбалась, а через два часа умерла от разрыва аневризмы. Та улыбка осталась на картине.

Смерть сидела в чёрном кресле. Капюшон был накинут глубоко, и из-под него не было видно лица – только сгусток темноты, легкая дымка, которая колыхалась, когда она двигала головой. В этой тьме нельзя было угадать черт, но те, кто работал рядом, знали: она видит всё.

Она перелистывала подшивку. Тени называли это «текучкой». Дела, которые не требовали её вмешательства: отчёты чтецов, подтверждения приёмки душ, несколько запросов от вышестоящих – из Пустоты приходили только изредка, и каждый раз Смерть внутренне собиралась, хотя голос за дверью с надписью «Пустота» никогда не повышал тона.

Руки, которые держали бумаги, были человеческими – бледными, с длинными пальцами, без колец, без украшений. Тени привыкли. Они вообще ко многому привыкли.

В дверь постучали.

– Да, – сказала Смерть. Голос у неё был женщиной лет тридцати восьми – с хрипотцой, как если бы она много говорила или много молчала, и то и другое истиной.

Вошел Феликс. Тень с узнаваемой походкой: он всегда чуть пританцовывал, даже когда просто нёс бумаги. Его силуэт был обычным – мужской, среднего роста, без деталей, но двигался он так, что любой узнал бы в нём того, кто любит свою работу.

– Привет, начальница, – он положил на стол три серые папки. – Принял. Две в рай, одна в ад. Чтецы молодцы, чётко разобрали.

– Спасибо, – Смерть взяла верхнюю папку, открыла. Фотография женщины лет пятидесяти, краткое заключение: «Добрых дел: 142, злых: 8. Направление: рай». Она поставила подпись, отложила.

– Как там на Земле? – спросила она без особого любопытства, скорее по привычке поддерживать разговор.

– Слякоть, – Феликс сел на чёрный стул, откинулся. – Осень. Ты бы видела, что творится в Париже в этом году. Дожди, люди бегут, а я стою, душу забираю. Мне одна старушка сказала: «Ну наконец-то, а то всё дождь и дождь». Я чуть не засмеялся.

– Смеяться при душах не рекомендуется, – заметила Смерть.

– А я и не смеюсь. Я профессиональный.

Она промолчала. Феликс был хорош в своей работе – быстр, точен, и души уходили с ним спокойно. Это главное.

В дверь снова постучали, но на этот раз не дождались ответа. Вошёл Марк – тень, которая всегда казалась чуть ниже, чем была, потому что сутулился. Его силуэт словно бы всё время пытался свернуться калачиком, но работа не позволяла.

– Опять чтецы напутали, – сказал он вместо приветствия. – Прислали мне душу с пометкой «ад», а у неё там, – он потряс листом, – сорок три добрых дела против тридцати восьми злых. Какой ад, скажи мне?

– Перепроверили? – Смерть протянула руку.

– Перепроверил. Я всегда перепроверяю, потому что они…

– Хорошо, – она взяла лист, пробежала глазами. – Ошибка чтецов. Перенаправь в рай. И напиши им замечание.

– Напишешь им, – буркнул Марк. – Они в своей картотеке сидят, как сычи, ничего не видят…

– Марк, – голос Смерти не изменился, но в нём появилась та самая нотка, после которой спорить переставали. – Сделай.

– Сделаю, – он забрал лист и вышел, бросив на Феликса взгляд, который должен был означать «ты ещё здесь?».

Феликс улыбнулся (если тень может улыбаться, то он улыбнулся) и тоже поднялся.

– Ладно, пойду. У меня ещё два забора в очереди.

– Два?

– Ну, два человека. Один в Нью-Йорке, другой в Киото. Разница в двенадцать часов, но я управлюсь. Времени же нет, – он сделал движение, похожее на подмигивание, и вышел.

Смерть осталась одна.

Она посмотрела на картину с мальчиком и псом. Снег на той картине никогда не таял. Она помнила этот момент: холод, запах мокрого картона, мальчик отламывает кусок хлеба от буханки, которую нёс матери, и бросает псу. Пёс сначала боится, потом берёт. Мальчик смеётся. Через три дня он умрёт от воспаления лёгких. Смерть тогда была рядом, но мальчик не боялся. Он спросил: «А собачка будет жить?» Она сказала: «Да». Пёс действительно прожил ещё пять лет.

Она перевела взгляд на другую картину: мужчина и старуха в больнице. Мужчина был её сыном. Он пришёл прощаться, но старуха уже не узнавала его. Он плакал, а она гладила его по голове и говорила: «Тише, тише, мальчик мой». Она думала, что это её отец. Смерть тогда долго не могла вынести приговор – слишком много боли было в этом моменте, слишком много любви. В итоге отправила старуху в рай. А мужчину потом встретила через сорок лет, и он тоже пошёл туда же. Наверное, они встретились.

Смерть вздохнула. Иногда она позволяла себе такие минуты – просто смотреть на картины и вспоминать. Это не влияло на работу. Работа была превыше всего.

В дверь постучали в третий раз. Стук был другим – не уверенный, как у Феликса, и не раздражённый, как у Марка. Тот, кто стучал, был спокоен и сосредоточен.

– Войдите.

Дверь открылась, и вошла тень. Смерть узнала её – Мира. Одна из самых внимательных, одна из тех, кто подолгу сидит в картотеке, перепроверяет каждую деталь. Её силуэт был женским, чуть выше среднего, и двигалась она плавно, без суеты.

– Спорное дело, – сказала Мира и положила на стол папку, перевязанную серой лентой.

Смерть взяла её. Серый цвет означал, что чтецы не смогли определить однозначно. Это случалось нечасто – примерно раз в год, иногда реже.

– Кто?

– Алексей Соколов, 1923–1943. Солдат, Великая Отечественная война. Погиб от ран в госпитале.

Смерть открыла папку. Краткая выписка: добрых дел – 43 балла (по предварительной оценке), злых – 35. Но примечание чтецов гласило: «Оценка может быть пересмотрена в связи с неоднозначностью мотивации. Рекомендуется личное рассмотрение Смертью».

– Перевес в пользу добра, – сказала Смерть. – Почему спорное?

– Потому что самое тяжёлое зло, – Мира кивнула на папку, – убийство невинного старика во время разведки. Чтецы поставили 10 баллов, но они не учли контекст.

– Какой контекст?

– Если бы старик закричал, погибла бы вся группа. Алексей убил его, чтобы спасти товарищей. Но старик был не причастен к войне, просто пас овец. Чтецы видят факт, а не причину.

Смерть помолчала. Потом закрыла папку.

– Хорошо. Я пойду сама.

– Можно с вами? – спросила Мира. – Я провела с этим делом много времени. Может, смогу помочь.

Смерть посмотрела на неё. Из-под капюшона нельзя было прочитать выражение – только дымка, тьма, которая смотрела в ответ. Но Мира чувствовала, что начальница оценивает её.

– Почему нет, – сказала Смерть. – Пошли.

Она встала, и комната вдруг показалась меньше – Смерть была почти два метра ростом, и даже в белых стенах её силуэт казался единственным тёмным пятном, провалом, который движется. Она взяла со стола блокнот и ручку, сунула их в складки балахона.

– Подожди, – сказала она Мире, остановившись у двери. – Мне нужно сначала зайти к Пустоте. Доложить о спорном деле. Это займёт минуту.

Мира кивнула и осталась в кабинете. Смерть вышла в коридор, который не имел ни начала, ни конца – просто серый тоннель с множеством дверей. Тени сновали туда-сюда, неся папки, обмениваясь короткими фразами. Никто не обращал на неё внимания. Они привыкли.

Она остановилась перед дверью, на которой не было таблички, но все знали, что здесь написано «Пустота». Даже если приглядеться, букв не было – просто гладкая поверхность, но каждый, кто подходил, читал это слово у себя в голове.

Смерть постучала.

– Войдите, – сказал голос изнутри. Спокойный, точный, без лишних интонаций. Мужской, но не низкий – такой голос мог быть у человека, который никогда не повышает тона, потому что в этом нет необходимости.

Она вошла.

Комната была белой. Всё – стены, пол, потолок – сливалось в одно сияющее пространство без углов и граней. Посередине стоял простой деревянный стул. А напротив, там, где должна быть стена, зияла бездна. Чёрная, глубокая, но не страшная – скорее бесконечная. Из этой бездны и шёл голос.

Смерть села на стул. Никто не предлагал ей сесть – это было частью ритуала.

– Спорное дело, – сказала она. – Алексей Соколов, 1923–1943, солдат.

– Я знаю, – сказала Пустота. – Продолжай.

– Предварительный баланс: 43 против 35 в пользу добра. Но последнее зло – убийство мирного старика – требует личного разбирательства. Чтецы не смогли оценить мотивацию.

– Что ты думаешь?

Смерть помолчала. Вопрос был не о фактах, а о её ощущении. Пустота всегда спрашивала именно это: не цифры, не правила, а то, что сама Смерть считает важным.

– Я думаю, что этот человек не заслуживает однозначного ада, – сказала она. – Но и рай без разбирательства был бы ошибкой. Я пойду к нему.

– Хорошо, – сказала Пустота. – Возьми с собой ту, которая принесла дело. Наблюдай. И помни: твоя оценка – последняя.

– Я помню.

– Свободна.

Смерть встала, вышла из белой комнаты, закрыла за собой дверь. В коридоре её уже ждала Мира.

– Ну что? – спросила тень.

– Идём, – сказала Смерть. – Время не ждёт. Хотя для нас его и нет.

Она взяла Миру за руку – холодную, как всегда бывает у теней, – и сделала шаг.

Коридор исчез.

Вместо него появился запах карболки, керосина и старой крови.

Они стояли в палате военного госпиталя.

Глава 2.
Знакомство с Алексеем

Палата была длинной и узкой, как коридор. Вдоль стен стояли железные койки, покрытые серыми одеялами. На некоторых лежали люди – молодые, старые, с бинтами, с ампутированными конечностями, с лицами, которые даже во сне не могли разгладиться от боли. Запах карболки въелся в дерево, в ткань, в сами стены. Смерть знала этот запах. Она бывала здесь много раз.

Они стояли у третьей койки справа. На ней лежал парень лет двадцати – светлые волосы слиплись от пота, щеки ввалились, одна рука перебинтована и прижата к груди, другая вытянута вдоль тела. На тумбочке стояла кружка с водой и лежал потрёпанный конверт – письмо, которое не успели отправить. Алексей Соколов. Он не двигался. Только грудь медленно поднималась и опускалась под толстым слоем бинтов, и воздух выходил со свистом – госпитальная пневмония добивала то, что не смогли осколки.

– В коме, – тихо сказала Мира. – Врачи говорят, уже не очнётся.

Смерть кивнула. Она подошла к койке, села на край – железо жалобно скрипнуло под её весом, хотя веса в ней не было. Из-под капюшона всё так же тянулась дымка, но сейчас она казалась гуще, плотнее. Смерть протянула руку и коснулась лба Алексея.

Пальцы встретили горячую, влажную кожу. На секунду ей показалось, что она слышит его сон – обрывки, осколки: взрывы, крики, чей-то голос, зовущий «мама». Но она не стала вслушиваться. Это было нечестно.

– Пора, – сказала она.

Она взяла его за руку – ту, что лежала поверх одеяла, здоровую – и потянула на себя. Тело осталось на койке, но что-то поднялось из него, отделилось, как пар от чашки, и через секунду рядом с ней стоял он.

Алексей Соколов был молодым. На вид – те же двадцать, но сейчас, когда душа освободилась от тела, он выглядел почти здоровым: щёки округлились, дыхание стало ровным, только глаза были мутными, непонимающими. Он смотрел на свою руку, которую Смерть всё ещё держала, потом перевёл взгляд на койку, где лежал он сам – бледный, неподвижный, почти мёртвый.

– Что… – голос его сел, как у человека, который долго молчал. – Что происходит?

Смерть отпустила его руку.

– Ты умираешь, Алексей, – сказала она спокойно. – Твоё тело ещё дышит, но ненадолго. Я здесь, чтобы определить, куда ты отправишься дальше.

Он посмотрел на неё. На чёрный балахон, на капюшон, из которого не было видно лица, только сгусток темноты. Потом на Миру, которая стояла чуть позади – женский силуэт без черт, но с ощущением пристального внимания.

– Ты… смерть? – спросил он. В голосе не было страха. Только усталость и какое-то горькое любопытство.

– Да, – сказала Смерть. – Я и есть та, кого называют Смертью. Но моя работа – не только забирать. Я судья. Мировой судья, если хочешь. Разбираю спорные дела, когда мои помощники не могут решить.

Алексей хмыкнул. Внезапно он посмотрел на её руки, потом за спину, словно искал что-то.

– А где… ну, коса? – спросил он. – У вас же должна быть коса?

Смерть замерла на мгновение. Из-под капюшона дымка качнулась, и голос её стал чуть суше, чем обычно.

– Не было у меня никогда никакой косы, – сказала она. – Какой-то дурак ляпнул, и все зацепились. Теперь каждый второй спрашивает.

Алексей растерянно моргнул.

– А… извините.

– Ничего, – Смерть достала из складок балахона блокнот и ручку. – Ты не первый. Не будешь последним.

Он смотрел на блокнот с недоумением – он ожидал, наверное, чего-то более… торжественного.

– Так ты судья? – переспросил он.

– Я и есть Смерть, – терпеливо объяснила она. – Но сегодня я выполняю работу судьи. Впрочем, для спорных дел это всегда моя работа. Твоё дело спорное.

– Спорное? – Алексей поморщился, как от боли. – Я… я не…

– Не торопись, – сказала Смерть. – Я объясню.

Она села на край койки – рядом с его телом, которое больше не дышало так тяжело, потому что души в нём уже не было. Мира осталась стоять, скрестив руки на груди.

– У тебя есть пять хороших дел, – начала Смерть, открывая блокнот. – Те, которые ты сам считаешь самыми важными. Ты покажешь их мне. И пять плохих дел – тех, которые выберу я, из досье. Каждое дело мы оценим по десятибалльной шкале. В конце сложим баллы. Если сумма добра больше – ты отправишься в рай. Если зла – в ад.

– А если поровну? – спросил Алексей.

Смерть на секунду задержала взгляд на нём. Из темноты капюшона нельзя было понять, удивлена она вопросу или просто отмечает его.

– Если поровну, – сказала она, – ты вернёшься обратно в тело. Очнёшься. Проживёшь ещё столько, сколько я решу – год, два, три. Чтобы доделать то, что не успел.

Алексей молчал. Он смотрел на свои руки – молодые, целые, без ран. Потом на своё тело на койке.

– А если я не согласен? – спросил он.

– Ты можешь спорить, – ответила Смерть. – Можешь объяснять, почему я не права, когда буду показывать твои плохие дела. Можешь доказывать, что доброе дело стоит больше, чем я оценила. Это твоё право.

– И ты изменишь оценку?

– Если я пойму, что была не права, – да.

Алексей усмехнулся. Горько, безрадостно.

– А если я не хочу никуда идти? Ни в рай, ни в ад? Если я просто хочу остаться здесь?

– Это невозможно, – голос Смерти не изменился, но в нём появилось что-то – не жалость, скорее понимание. – Все куда-то идут. Это не я придумала.

Он посмотрел на Миру.

– А ты кто?

– Я тень, – сказала Мира. – Я следила за твоей жизнью, когда готовила дело. Теперь помогаю Смерти. Если хочешь, я тоже буду с вами.

– Следила, – повторил Алексей. – Значит, ты всё про меня знаешь?

– Не всё, – ответила Мира. – Только то, что написано в досье. Но я хочу понять больше.

Алексей долго молчал. В палате было тихо – только редкое дыхание других раненых, только скрип половиц, когда санитарка проходила по коридору. Потом он вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Что я должен делать?

Смерть встала. Она протянула ему руку – бледную, с длинными пальцами.

– Ты должен вспомнить, – сказала она. – Самое лучшее, что ты сделал в жизни. И показать мне.

Алексей колебался секунду. Потом взял её за руку. Пальцы его были холодными – души всегда холодные, пока не найдут покой.

– А как я покажу? – спросил он.

– Просто вспомни, – сказала Смерть. – Вспомни так, чтобы я могла увидеть. И мы отправимся туда.

Она повернулась к Мире:

– Держись за меня. И не вмешивайся, если не спросят.

Мира кивнула и взяла Смерть за свободную руку.

– Ну, – сказала Смерть, глядя на Алексея. – Какое твоё первое дело?

Алексей закрыл глаза.

Он не знал, с чего начать. В голове мелькали лица, даты, взрывы, тишина. Но потом – как будто кто-то открыл дверь – он увидел огонь. Деревня. Лето. И дети. Трое детей в горящем доме.

– Лето сорок второго, – сказал он. – Под Сталинградом.

Смерть кивнула.

– Тогда идём.

Она сжала его руку. Мира сжала её руку. И мир вокруг них – госпиталь, запах карболки, железные койки, тихие стоны – начал распадаться на серые полосы, как старая фотография, которую разрывают на куски. Вместо него появился жар. Запах гари. И крики.

Они падали в водоворот, и Алексей слышал, как Смерть говорит где-то рядом:

– Держись. Сейчас увидишь.

Глава 3.
Доброе дело первое: огонь

Они упали в жар.

Смерть держала Алексея за руку, Мира держалась за неё, и все трое стояли посреди улицы, которую огонь превратил в печь. Дома пылали. Небо было чёрным от дыма, но где-то внизу, у самой земли, копошились люди – выбегали из дверей, тащили узлы, звали друг друга. Крики сливались в один сплошной вой, и воздух дрожал от жара так, что у Алексея защипало глаза.

Он узнал это место. Хаты с соломенными крышами, колодец посреди улицы, покосившийся забор. Деревня под Сталинградом. Лето сорок второго. Здесь он был не один – рядом мелькали фигуры его взвода, они отступали, и немцы были уже где-то близко, но сейчас важно было другое.

– Вот, – сказал Алексей, и голос его дрогнул. – Смотрите.

Он указал на дом в конце улицы. Тот горел ярче всех – пламя вырывалось из окон, лизало крышу, и через секунду стропила рухнули внутрь с грохотом, выбросив сноп искр.

– Там дети, – сказал Алексей. – Я видел их. Мать выбежала, а они остались. Трое.

Он не ждал ответа. В сцене, которую они наблюдали, появился он сам – молодой, в гимнастёрке, без шапки. Живой Алексей, каким он был тогда. Он стоял у колодца, смотрел на горящий дом, и лицо его было бледным от ужаса.

– Я не думал, – сказал Алексей, глядя на себя со стороны. – Я просто побежал.

Видение – или воспоминание – развернулось перед ними, как театр, в который они попали из зрительного зала.

Молодой Алексей рванул к дому. Кто-то крикнул ему вслед: «Стой, дурак, рухнет!» Но он уже влетел в дверь, которая держалась на одной петле. Пламя лизнуло его, и гимнастёрка задымилась, но он не остановился. Через несколько секунд он вынырнул с первым ребёнком – девочкой лет пяти, которая зажимала лицо руками и кричала. Он сунул её в руки какой-то женщине, развернулся и снова нырнул в огонь.

Второй раз он выбежал с мальчиком – тот был младше, не умел ходить, просто комочек в одеяле, которое уже тлело. Алексей сбил пламя руками, обжёг пальцы, но не выпустил. Третий раз он вошёл, когда крыша уже начала оседать. Зрители замерли. Мира непроизвольно сжала руку Смерти.

Он вынес третьего. Девочку постарше, она вцепилась в него мёртвой хваткой, и он вывалился из дверей за секунду до того, как дом сложился, как карточный домик, и рухнул внутрь себя, подняв тучу искр и пепла.

Молодой Алексей стоял на коленях, кашлял, из носа текла кровь, руки были обожжены. Девочка сидела рядом, тряслась, но была жива.

Сцена замерла.

Смерть, Мира и Алексей – тот, который был душой, – стояли в трёх шагах от этой застывшей картины, как будто время нажало на паузу. Дым не двигался, пламя замерло оранжевыми языками, люди застыли в крике.

– Это оно, – тихо сказал Алексей. – Моё первое дело. Самое лучшее, что я сделал.

Смерть молчала. Она смотрела на застывшего в огне молодого Алексея, на детей, на обожжённые руки. Потом открыла блокнот.

– Почему ты считаешь это самым лучшим? – спросила она.

Алексей удивился вопросу.

– Я спас троих. Маленьких. Они бы сгорели.

– Да, – кивнула Смерть. – Но я спрашиваю не о результате. Я спрашиваю о том, что у тебя внутри было. Почему ты побежал?

Алексей помолчал. Он смотрел на свою молодую фигуру – грязную, обожжённую, но живую.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я просто увидел, что они там, и понял, что если я не побегу, то никто не побежит. Другие… они стояли. Боялись. А я… я не мог смотреть и ждать. Я бы потом не смог смотреть на себя в зеркало.

– Страха не было? – спросила Мира тихо.

Алексей усмехнулся.

– Был. Как только я забежал внутрь, я чуть не развернулся. Там было жарко, душно, и я ничего не видел. Я орал, звал их, а сам думал: «Господи, зачем я сюда полез?». Но потом я услышал, как плачет та, маленькая, и понял, что если я уйду, она умрёт. И я остался.

Смерть записала что-то в блокнот.

– Десятибалльная шкала, – сказала она. – Я ставлю девять.

– Девять? – Алексей повернулся к ней. – Почему не десять?

– Потому что ты не был уверен, – спокойно ответила Смерть. – Ты совершил геройский поступок, но внутри тебя была борьба. Страх. Желание убежать. Ты победил его – это важно. Но идеальный поступок, на десять баллов, требует не только результата, но и чистоты намерения. Чтобы человек шёл в огонь без сомнений, без ужаса, только с мыслью о других. Такое бывает, но редко.

– Но я же всё равно спас их! – голос Алексея стал громче. – Какая разница, что я боялся? Они живы!

– Разница есть, – сказала Смерть. – И ты это знаешь. Ты сам сказал: ты мог убежать. Но не убежал. Это делает твой поступок человечным, а не идеальным. Девять баллов – это очень высокая оценка, Алексей. Поверь, многие не получают и пяти.

Он замолчал, глядя на застывшую сцену. Потом перевёл взгляд на свои руки – сейчас, в облике души, они были целыми.

– Девять, – повторил он. – Ладно. Может, ты и права.

– Я не всегда права, – сказала Смерть. – Но здесь я права.

Мира, которая всё это время молчала, сделала шаг вперёд.

– Я видела это дело в досье, – сказала она. – Чтецы поставили ему восемь. Но они не видели, как он бежал обратно во второй раз. Там в бумагах просто запись: «Спас троих детей из пожара». Без подробностей.

– Поэтому спорные дела разбираю я, – сказала Смерть. – Бумаги не передают всего.

Она посмотрела на Алексея.

– Первое дело рассмотрено. Девять баллов в копилку добра. Готов показать второе?

Алексей кивнул. Но прежде чем закрыть блокнот, Смерть ещё раз взглянула на застывшую картину – на молодого солдата, стоящего на коленях с обожжёнными руками, на детей, которых он вынес.

– Это было храбро, – сказала она тихо. – Я помню этот день. Я тогда была здесь, забирала женщину из дома напротив. Она задохнулась дымом, не успела выбежать. Но детей я не забрала. Ты меня опередил.

Алексей посмотрел на неё с удивлением.

– Значит, я… спас их от тебя?

– От меня? – Смерть покачала головой, и дымка под капюшоном колыхнулась. – Я не забираю тех, кому рано. Я только провожаю тех, чей час настал. Ты дал им ещё много лет. Это твоя заслуга, не моя.

Она протянула руку.

– Идём. Показывай следующее.

Алексей взял её за руку. Мира – за её. И застывшая деревня снова начала распадаться на серые полосы, чтобы через мгновение сложиться во что-то другое.

Воздух стал холодным. Запахло сырой землёй и порохом.

– Зима сорок второго, – сказал Алексей, когда они приземлились на новом месте. – Здесь я вынес командира.