Читать книгу: «Пряжа и петля»

Name: Пряжа и петля
Author: Дмитрий

Дмитрий

Шрифт:

Введение

ПРЯЖА И ПЕТЛЯ

Детектив «Уютная петля» — книга вторая

[Дмитрий Ставьев]

Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия являются либо плодом авторского воображения, либо использованы вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, а также реальными событиями случайно.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме и любыми электронными или механическими средствами, включая системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения автора — за исключением случаев цитирования в критических статьях и рецензиях.

«Пряжа и петля» — вторая книга серии «Детективы Бархатной крошки».

Глава первая: Туман над Сансет-Харбор

В семь утра Сансет-Харбор всё ещё принадлежал туману.

Он висел низко над водой, густой и жемчужно-серый, проглатывая верхушки лобстерных лодок у причала так, что виднелись только мачты — тёмные карандашные штрихи на фоне неба, ещё не решившего, хочет ли оно быть голубым. Где-то за волноломом низкая, терпеливая нота туманного горна подавала голос, а где-то ближе чайки спорили из-за чего-то на камнях под Харбор-стрит.

Пенни Уивер отперла входную дверь «Уютной петли» и вдохнула всё это разом — соль, отлив и тот особый холодный, чистый запах утреннего воздуха Мэна, к которому никакая городская жизнь так и не смогла её подготовить — ни шесть лет страховых претензий и флуоресцентного офисного света в Хартфорде, ни полтора года с тех пор, как она вернулась домой.

Колокольчик над дверью тихо звякнул. Оливер уже не спал и ждал, передние лапы упирались в подоконник, хвост ходил взад-вперёд, точно метроном на аллегро.

— Я знаю, — сказала ему Пенни. — Я тоже это вижу.

Она щёлкнула выключателем у кассы, и лавка расцвела красками вокруг неё — ячейки с пряжей стопкой от пола до потолка во всех оттенках, каких Атлантика никогда не достигала: вишнёво-красный, мшисто-зелёный и глубокий индиго, всегда напоминавший ей сумерки над гаванью. Мотки альпаки лежали мягкие и тяжёлые в корзинах у окна, такие тонкие, что почти исчезали между пальцами. Пушистая шерстяная кудель вываливалась из старого лобстерного ящика, приспособленного под витрину, — грубая, тёплая, слегка пахнущая ланолином.

Этот час она любила больше всего. Ещё нет покупателей, только тишина просыпающейся лавки, тиканье батареи в углу да туман за окном, начинающий редеть по краям, медленно наливаясь золотом, пока солнце искало себе путь.

У Оливера имелись иные приоритеты.

Это был маленький пёс с огромным чувством собственной значимости, белый с коричневыми пятнами над обоими ушами, будто собранный из запчастей трёх разных терьеров и наделённый энергетическим бюджетом всех троих сразу. Он покинул подоконник в ту же секунду, как Пенни отвернулась, и к тому времени, как она закончила пересчитывать кассу, он успел обнаружить, распустить и основательно переместить целый моток пышного мериноса из корзины уценённых товаров куда-то за кресла для посетителей.

— Оливер.

Он поднял глаза от своей работы, с петлёй пряжи, лихо намотанной вокруг одного уха, виляя хвостом с тем особым восторгом существа, ни разу в жизни не пожалевшего ни об одном своём решении.

— Это не шарф, дружище. Это товар. — Она присела и начала медленный, знакомый процесс распутывания, пряжа освобождалась рыхлыми петлями вокруг её запястий, пока он радостно пыхтел и не прилагал ни малейших усилий, чтобы помочь. К тому времени, как она его освободила, моток выглядел уже не столько пряжей, сколько маленьким серым гнездом, и она со вздохом добавила его к растущей стопке в подсобке, предназначенной для корзины остатков.

Она только успела поставить кофе в подсобке — держала маленькую горелку у стола для раскроя, скорее по привычке, чем из роскоши, — когда колокольчик над дверью зазвенел снова, резче на этот раз, и Эвелин Вандербильт впорхнула, точно погода собственного изготовления.

Эвелин не столько входила в комнату, сколько аннексировала её. Ей было где-то за шестьдесят, одета так, будто сошла с яхты, случайно забредшей вглубь суши, жемчуг на шее, кашемировое пальто цвета топлёных сливок и выражение лица, намекавшее, что она уже нашла повод для недовольства ещё до того, как переступила порог.

— Мисс Уивер. — Она произнесла это имя так, как называют кого-то, застигнутого за проступком. — Мне нужно поговорить с вами насчёт вашей собаки.

— Доброе утро, Эвелин. — Пенни отставила кофейник. — Что натворил Оливер на этот раз?

— Что он натворил. — В смехе Эвелин не было ни капли юмора. — Он вчера днём гонял моего Бижу через весь городской парк — чистокровного бишона, между прочим, с сердечной недостаточностью, о которой её ветеринар предупреждал меня многократно, — и я сама чуть не заработала инфаркт, наблюдая за этим. Она до сих пор дрожит без остановки.

Оливер, услышав своё имя тоном, который явно узнал как предвестие беды, отступил под стол для раскроя с виноватой экономией движений, от которой Пенни так и не сумела его отучить.

— Мне жаль слышать, что Бижу так расстроена, — сказала Пенни, и по большей части искренне. — Но Оливер никогда не гуляет без поводка на парковой лужайке. Если он и вырвался, виноват поводок, а не пёс.

— Виноват владелец. — Взгляд Эвелин прошёлся по лавке так, как всегда — каталогизируя, оценивая, выискивая изъяны: слегка перекошенную полку у окна, меловую вывеску с рукописным шрифтом, который она однажды назвала «очаровательно любительским» при четырёх других покупателях. — Именно такие заведения создают Харбор-стрит определённую репутацию. Неконтролируемые животные. Пряжа повсюду под ногами, будто на ремесленной ярмарке случилась авария. Я, между прочим, вхожу в городской лицензионный совет, мисс Уивер, на случай, если эта деталь выскользнула у вас из памяти.

— Не выскользнула.

— Тогда вы поймёте, почему я намерена поднять вопрос о проверке разрешения на четверговом заседании. Заведения, не способные поддерживать элементарный порядок, не заслуживают того, чтобы продолжать работать на первоклассной набережной. — Она сделала паузу, что-то почти удовлетворённое скользнуло по её острым чертам. — Вы были бы не первой небольшой лавкой, которую мне доводилось закрывать. Спросите Уоррена Бойла из хозяйственного магазина, насколько я бываю дотошна, когда решаю проявить дотошность. Особенно к заведениям, которыми управляют дилетанты, бросившие вполне достойную карьеру ради роли лавочницы.

Слова легли точно так, как Эвелин, очевидно, и рассчитывала — резко и метко, прямо в единственное уязвимое место Пенни, о существовании которого та сама не подозревала, что оно всё ещё заметно снаружи.

— Я ничего не бросала, — сказала Пенни, тихо и ровно, старое следовательское спокойствие опустилось на неё прежде, чем жар успел взять верх. — Я построила эту лавку с нуля за полтора года, и любой человек на Харбор-стрит скажет вам, что это лучшее, что случилось с этим кварталом с тех пор, как закрылся кооператив. Если хотите вынести вопрос о проверке разрешения на совет, Эвелин, пожалуйста. Мне нечего скрывать, и весь город на моей стороне.

На секунду что-то мелькнуло за тщательно сохраняемым спокойствием на лице Эвелин — не совсем удивление, но близко к нему, будто она рассчитывала на более лёгкую мишень.

— Посмотрим. — И она выплыла обратно с той же силой собственной погодной системы, с какой вплыла, колокольчик громко звякнул за её спиной.

Под столом для раскроя Оливер издал низкий, задумчивый скулёж, и Пенни присела почесать его за ушами.

— Да, — сказала она. — Мне она тоже не нравится.

Она подумала, глядя, как кремовое пальто Эвелин исчезает за окном, об имени, которое та бросила напоследок, направляясь к двери, — Уоррен Бойл, хозяйственный магазин, — и отложила его в памяти, сама толком не зная зачем, так, как откладываешь любую деталь, которую человек выдаёт добровольно и чуть слишком гордо. Она понятия не имела, насколько эта единственная фраза будет иметь значение к вечеру.

Глава вторая: Находка на берегу

Туман ещё не рассеялся окончательно к тому времени, как Пенни заперла лавку и направилась к воде, — лишь поредел настолько, что сквозь него можно было разглядеть что-то, если прищуриться, серый свет давил на гавань, точно затаённое дыхание.

Ей нужна была эта прогулка больше, чем она призналась бы кому бы то ни было. У Эвелин была особая манера забираться под кожу, которую никакое количество кофе не могло оттуда выскрести, и единственным лекарством, которое Пенни когда-либо находила, были холодный воздух и твёрдая земля, так что она пристегнула поводок Оливера скорее по привычке, чем с намерением, и позволила ему тащить себя вниз, к каменистому участку берега под маяком.

Пляж здесь был не из открыточных. Ни мягкого песка, ни ласковой синей дуги — только серая галька и чёрный камень, скользкий от водорослей, что лопались и поскрипывали под ногами, вся береговая линия исхлёстана дочиста сотней зимних штормов. Волны приходили короткие и жёсткие, серо-зелёные и такие холодные, что от одного взгляда ныло где-то внутри, шипя обратно по камням со звуком, будто океан прочищает горло.

Оливеру здесь нравилось. Он рыскал впереди неё широкими радостными петлями, нос к земле, хвост трубой, исследуя плавник, дохлых крабов и всё прочее, что оставил прилив, с полной убеждённостью пса, уверенного, что каждый отдельный предмет на этом пляже существует специально для его инспекции.

Пенни шла медленнее, руки в карманах пальто, прокручивая в голове стычку в лавке и проигрывая, как всегда, той версии себя, что находила достойный ответ на три часа позже, чем нужно.

Она почти не заметила момент, когда всё поведение Оливера переменилось.

Секунду назад он был размытым пятном белого и коричневого меха, скачущим через приливную лужу. В следующую — он застыл каменно у скопления рваных камней в тридцати ярдах впереди, лапы врыты в землю, уши прижаты, единственный резкий лай прорезал шум прибоя, точно пощёчина.

— Оливер?

Он не подошёл на зов — впрочем, он никогда толком не подходил, — но на этот раз в этом «не подошёл» была другая форма: низкое, настойчивое поскуливание, передние лапы царапают мокрый камень, будто он пытался прокопаться к чему-то, что ему отчаянно нужно было ей показать.

Пенни ускорила шаг, сапоги скользили по водорослям, тот самый особый следовательский инстинкт, вынесенный из шести лет работы со страховыми претензиями, поднялся холодным и ясным в груди прежде, чем сознание успело нагнать то, что уже подозревало.

Она обогнула последний камень и застыла.

Эвелин Вандербильт лежала, зажатая между двумя валунами у самой кромки воды, наполовину в приливной луже, её кремовое кашемировое пальто потемнело и отяжелело от морской воды, раскинутое под теми странными углами, каких живое тело никогда толком не принимает. Жемчуг рассыпался и раскатился, бледные бусины застряли в трещинах камня, точно что-то пролитое и забытое. Глаза были открыты, устремлены в серое небо с пустотой, от которой всё тело Пенни превратилось в лёд быстрее, чем это когда-либо удавалось ветру.

Долгое мгновение она не могла заставить себя пошевелиться вовсе.

Потом взгляд опустился, и лёд в груди превратился в нечто более острое.

Дважды обёрнутая вокруг горла Эвелин, затянутая достаточно туго, чтобы врезаться в кожу, ставшую бледной и пятнистой, — плотная прядь бирюзово-синей пряжи, мягко спряденная, роскошная, узнаваемая даже насквозь мокрая и потемневшая от солёной воды.

Альпака. Ручное окрашивание. Тот самый бирюзово-синий моток, который Пенни заказывала дважды в год у небольшой мануфактуры в Перу, тот, что держала в единственной корзине у кассы, потому что он стоил дороже за моток, чем большинство её покупателей тратили за месяц.

Эту пряжу она больше нигде в городе не продавала. Она не продавалась больше нигде вообще, ни в радиусе двухсот миль.

Желудок ухнул куда-то к сапогам.

Оливер перестал скулить и прижался всем телом к её ноге, дрожа, весь его прежний хаос выгорел во что-то маленькое и торжественное.

— Не двигайся, — сказала Пенни ему, и сама не была уверена, к кому это относилось — к нему или к ней самой.

Шаги захрустели по гальке позади неё, неспешные, размеренные, звук человека, достаточно много раз ходившего по неровной земле, чтобы знать точно, как это делать, не глядя под ноги. Она обернулась, вполовину готовая увидеть очередного местного жителя, выгуливающего собаку, и вместо этого обнаружила высокую фигуру, выступающую из редеющего тумана в тёмной рабочей форме Береговой охраны, воротник влажный, рация закреплена на плече.

Гейб Маршалл.

Она видела его в городе множество раз — в хозяйственном магазине, за стойкой закусочной по воскресным утрам, всегда тихого, всегда наблюдающего больше, чем говорящего, — но никогда прежде он не смотрел на неё так, как смотрел сейчас, глаза двигались быстро и методично от её лица к Оливеру и дальше, к камням позади неё, уже каталогизируя сцену прежде, чем произнёс хоть слово.

— Мисс Уивер. — Голос у него был низкий, ровный, того рода спокойствие, что рождается тренировкой, а не темпераментом. — Отойдите от камней, пожалуйста.

— Гейб, я…

— Отойдите. Пожалуйста. — Он уже проходил мимо неё, присаживаясь у кромки воды с той бережной экономией движений человека, видевшего тела прежде и точно знающего, как их не потревожить. Его челюсть напряглась, пока он осматривал жемчуг, испорченное пальто, неподвижность всего этого.

Потом его взгляд нашёл пряжу.

Пенни увидела, как что-то сместилось за его выражением лица — узнавание, быстрое и нежеланное, то же самое узнавание, что она сама почувствовала секундами раньше. Его взгляд проследил от бирюзово-синей нити, завязанной на горле Эвелин, вверх по пляжу к гавани, к Харбор-стрит, к лавке с её жизнерадостной меловой вывеской, не дальше полумили от того места, где они стояли.

Потом, медленно, он поднял взгляд на Пенни.

Обвинения в нём не было, не совсем. Но за этими ровными серыми глазами работало что-то сложное, застрявшее между двумя чувствами, которые он явно не хотел испытывать одновременно, — профессиональной тяжестью сцены, только что сильно усложнившейся, и чем-то ещё под этим, тише, похожим почти на страх за неё саму.

— Эта пряжа, — сказал он, и это был не совсем вопрос.

— Моя. — Голос Пенни прозвучал ровнее, чем она себя чувствовала, хотя всё тело онемело от холода, не имевшего никакого отношения к ветру с воды. — В смысле… из моей лавки. Я единственная, кто её продаёт.

Туманный горн прозвучал снова, низко и скорбно, где-то за мысом, и оба долго молчали, пока прибой продолжал накатывать, серый и неумолимый, стирая их следы с гальки почти так же быстро, как они их оставляли.

— Мне нужно доложить об этом, — сказал наконец Гейб, уже тянясь к рации на плече, хотя не спешил это делать, взгляд оставался на ней, ровный и непроницаемый. — Как только я это сделаю, это перестанет быть тихим пляжем и станет очень громким вниманием, направленным прямо на ту корзину у вашей кассы. Мне нужно, чтобы вы хорошенько подумали, прежде чем сюда кто-то ещё приедет, кто заходил в вашу лавку на этой неделе. Кто угодно вообще.

Мысль Пенни метнулась назад через последние несколько дней — наплыв туристов, лица, сливающиеся в одно, один моток, лежащий в открытой корзине для любого, у кого есть две руки и дурные намерения, готового взять его так, что она бы даже не заметила.

— Пол-города, — признала она. — Гейб, пол-города побывало в этой лавке за неделю.

— Тогда нам лучше начать сужать этот круг как можно быстрее, — сказал он, и на этот раз, потянувшись к рации, не отвёл взгляда от её лица, пока вызов не прошёл.

Глава третья: Официальные показания

Полицейский участок Сансет-Харбор занимал первый этаж здания, бывшего сто лет назад таможней, и до сих пор пахло соответствующе — старым кофе, сырыми половицами и чем-то едва уловимо солёным, чего никакое отопление батарей так и не сумело выгнать из деревянной обшивки.

Пенни сидела на стуле с прямой спинкой напротив металлического стола, повидавшего десятилетия получше нынешних, Оливер свернулся тесно у её сапог, молчаливый настолько, что это тревожило её почти так же сильно, как всё остальное этим утром. Он даже не взглянул на древнего лабрадора, храпящего в углу у картотечных шкафов. Просто прижался тёплым весом к её лодыжке и оставался там, будто понимал, каким бы образом собаки ни понимали подобные вещи, что сейчас не время гоняться за чем-либо.

Шеф Тед Рурк сидел напротив, грузный, с седыми усами, блокнот открыт перед ним, в котором он ещё немного успел написать, — что почему-то ощущалось хуже, чем если бы он писал много. Гейб стоял у двери, скрестив руки, форма всё ещё влажная у воротника после пляжа, лицо застыло в осторожной нейтральности человека, твёрдо решившего не позволить никому в комнате прочесть его мысли. Он ни разу не взглянул на неё прямо с тех пор, как они вошли. Пенни понимала почему, и всё равно это ненавидела.

— Давайте пройдёмся ещё раз, — сказал Рурк, не грубо, но и не мягко. — Мисс Вандербильт зашла в вашу лавку этим утром.

— Около семи пятнадцати. Может, семи двадцати.

— И пригрозила вынести вопрос о проверке разрешения на лицензионный совет.

— Пригрозила. — Пенни держала руки сложенными на коленях, неподвижно, намеренно. Шесть лет страховой работы научили её, что руки человека рассказывают следователю больше, чем когда-либо расскажет рот, и она не собиралась бесплатно выдавать никому подсказку. — Она сказала, что моя собака — источник опасности, а моя лавка создаёт Харбор-стрит репутацию, которой та не заслуживает. Не тихо это сказала. Ещё упомянула, что уже пользовалась тем же советом, чтобы закрыть другую лавку в городе — хозяйственный магазин Уоррена Бойла, по её словам, хотя подробностей я не знаю.

Ручка Рурка замерла, и он сделал короткую пометку, которую Пенни не смогла прочитать вверх ногами, хотя отметила про себя сам факт, что он вообще этим озаботился.

— Вы понимаете, как это выглядит, мисс Уивер, — сказал он. — Через два часа после публичной угрозы она мертва, задушена пряжей, которую, по вашим же словам, продаёте только вы в радиусе двухсот миль.

— Я прекрасно понимаю, как это выглядит, — сказала она. — Именно поэтому, если бы я действительно это сделала, я использовала бы буквально что угодно другое на свете. Телефонный шнур. Шарф с туристической стойки. Что угодно, что не было бы подписано моим именем в самом буквальном смысле. Человека не душат единственной уликой, ведущей прямиком к его собственной входной двери, шеф. Это не мотив. Это признание, которое ни один человек в здравом уме не стал бы писать.

Усы Рурка дёрнулись, наполовину развеселившись против собственной воли. — Тогда кто её использовал?

— Эта пряжа лежала в открытой корзине у моей кассы три дня, — сказала Пенни. — У нас вчера был весь день толпа туристов на День основателя, легко шестьдесят-семьдесят человек прошло через дверь с полудня до пяти. Кто угодно мог утянуть моток с витрины, а я бы не заметила, особенно во время наплыва. Я его не охраняла. С чего бы? Это пряжа, а не королевские драгоценности. — Она сделала паузу, давая логике улечься. — Кто-то хотел, чтобы это указало на меня. Это не догадка. Это просто арифметика.

— Вы упомянули Уоррена Бойла. — Взгляд Рурка стал острым. — Вы его знаете?

— Только по имени. Эвелин сама его назвала сегодня утром, будто в качестве предупреждения. — Пенни выдержала его взгляд. — Если она и прежде пользовалась этим лицензионным советом, чтобы закрывать заведения, готова поспорить, я не единственная в этом городе, у кого была причина желать её ухода.

Гейб сдвинулся у двери — первое настоящее движение с тех пор, как они сели, — и на секунду их взгляды встретились: что-то осторожное и намеренное в этом, будто человек, взвешивающий, сколько именно верёвки ему позволено протянуть через комнату под наблюдением собственного начальника.

— Есть кое-что ещё, шеф, — сказал он. — Предварительные записи судмедэксперта пришли двадцать минут назад. Узел на этой пряже был не простым. Двойной беседочный узел, затянутый достаточно туго, что потребовалось настоящее усилие, чтобы посадить его так плотно. — Голос его оставался плоским, процедурным, но взгляд разок мелькнул в сторону Пенни, прежде чем вернуться к Рурку. — Это не тот узел, который большинство людей знает навскидку. Это морские знания. Такелажные знания. Кто-то, кто провёл реальное время на лодках, на причалах, со снастями.

Бесплатный фрагмент закончился.