Читать книгу: «Эти странные французы»

Иллюстрации Анны Лузиной-Серра

© Д. Куликова, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Об авторе

Эта история начинается в 1995 году, когда меня, восьмилетнюю кудрявую девочку, родители отдали учиться во второй класс французской гимназии в Москве. Дальше были поездки во Францию, поступление на Исторический факультет МГУ, где я специализировалась на истории Франции, и работа с французами в нескольких французских организациях.

Моя любовь к Франции не возникла с первого взгляда. При первом знакомстве французы показались мне высокомерными снобами – какой контраст по сравнению с тем, что я от них ожидала! Однако что-то меня зацепило в этой стране, что-то большее, чем хорошая погода и вкуснейшая выпечка. Какой-то дух свободы, любви и творчества подхватывал меня каждый раз, когда я выходила из самолёта в аэропорту Шарль-де-Голль. Хотя буду честна, запах свежих круассанов сыграл в зарождении этой любви не последнюю роль.

Я старалась оказаться во Франции при любой возможности: со студенческой группой, в археологических экспедициях, пересадкой по пути в другую страну – как угодно.

Однажды кто-то сказал, что мне легче уже переехать, чем летать туда-обратно.

В 2012 году я собрала очень толстую пачку бумаг (моё первое столкновение с французской бюрократией) и подала документы в несколько французских университетов. В результате я поступила на третий курс факультета маркетинговых коммуникаций университета города Ренн – столицы региона Бретань на самом западе страны. Там я проучилась год, после чего перевелась в Париж, где и живу до сих пор.

В первый месяц моей жизни в Париже я встретила М., с которым пробыла вместе пять с половиной лет, после чего он стал моим бывшим дражайшим М. Он никогда не любил публичности и социальных сетей, так что его присутствие в книге я сократила до одной буквы.

В Париже я закончила учёбу с отличием, положила новый диплом к остальным на полку, создала ИП и стала водить экскурсии по городу, который люблю ровно так, как следует любить любого француза: со всеми недостатками. Здесь же я хожу на курсы импровизации, играю в театре, танцую на набережной, завожу новых знакомых и поддерживаю старые дружбы, подсматриваю за их нравами, учусь быть настоящей француженкой, то есть в первую очередь оставаться самой собой.

С дражайшим М. мы расстались за три недели до начала первого карантина, связанного с пандемией. За последние два года я успела получить гражданство, купить квартиру, сделать ремонт и переехать, походить на свидания, научиться очень по-французски закатывать глаза, ругаться с налоговой, выбирать вино и, главное, получать удовольствие от этого всего. Искусство жить по-французски. Пуркуа па, как говорится?

Вместо введения

Представьте себе, что француз или француженка похвалили ваш наряд, попросили рецепт блюда или спросили название парфюма. Как это будет приятно, лучше самого изящного комплимента! Французы заработали себе такую репутацию специалистов во всём изысканном, утонченном и высококачественном, что их похвала дорогого стоит.

Французы – гении саморекламы. Несколько сотен лет назад они создали идеальный образ своей страны и нации, и мы до сих пор в него верим. Идут века, создаются и гибнут империи, разгораются войны и подписываются мирные соглашения, а французы наблюдают за всем происходящим с чувством лёгкого превосходства. Многие пытались так же смотреть на мир, но только у французов хватает шарма делать это так, чтобы им это сходило с рук.

Французы – гурме, революционеры и бонвиваны, романтики, модники. Когда я переезжала во Францию, я даже не пыталась поставить под вопрос эти клише. Многие годы спустя я могу сказать, что это всего лишь вершина огромного айсберга французского подхода к жизни.

Я уехала во Францию девять лет назад. За это время мне повезло увидеть совершенно разные стороны французского быта. Я бывала на семейных торжествах в глухой французской провинции, пила дешёвое пиво в грязных студенческих барах, ужинала в мишленовских ресторанах, поднимала хрустальные бокалы шампанского в буржуазных парижских квартирах, а на следующий день чокалась бумажным стаканчиком с грошовым вином на набережной Сены под призывы разрушить капиталистическое общество. Я общаюсь одновременно с золотой молодёжью, с бедными, но крайне творческими личностями, с французами за 40, всю жизнь проработавшими за минимальную зарплату, и с их родителями.

По первому образованию я историк, поэтому, когда улеглась первая пыль переезда и я нашла наконец куда поставить свой огромный жёлтый чемодан, мне стало интересно разобраться и понять, почему во Франции всё так. Как им удаётся меняться и оставаться собой, вписывать свои довольно консервативные установки в быстро меняющийся современный мир? Как они живут и в чём секрет их умения наслаждаться жизнью, в чём их философия?

Про философию я вспомнила не случайно.

Скажите, вы эпикуреец или скорее гедонист?

Неожиданное начало книги о французах, но вопрос не праздный. В двадцать пять лет я поступила на третий курс факультета маркетинговых коммуникаций университета Ренн-2. Мне предстояло преодолеть множество бюрократических и бытовых проблем и, самое главное, обзавестись новым кругом общения. Уже в первую неделю я познакомилась с парой десятков однокурсников. Вместо телефонных номеров мы обменивались аккаунтами в социальной сети Инстаграм, только начинавшей набирать популярность. Подписываясь на новых знакомых, я обратила внимание, что у абсолютного большинства в описании профиля стоит «настоящий эпикуреец», «веду эпикурейскую жизнь», «девушка с эпикурейским взглядом на жизнь» и прочие вариации на тему. По распространенности это самоописание встречалось так же часто, как в русскоговорящих соцсетях «творю и вытворяю» или «я женщина, а значит, я актриса». Гедонистов встретила только двух.

«Эпикуреец или гедонист» – этот вопрос во Франции важнее политических предпочтений. Не каждый может так сходу разглядеть различия между двумя этими подходами. Мне пришлось почитать философский словарь, чтобы уверенно разделять эти понятия. Гедонисты говорят, что смысл жизни в поиске и получения максимального чувственного удовольствия: вкусная еда, утончённые запахи, мягкие ткани, уход за собой, спа и прочая. Их жизненный подход заключается в том, чтобы получать максимум удовольствия при минимальном напряжении. Эпикурейцы также ищут удовольствия, но оно для них скорее в созидании, в работе, в некоем усилии, которое приносит желаемый результат.

Поясню на двух примерах. Матильда была самой первой француженкой, с которой я познакомилась. Ей был двадцать один год, она снимала себе небольшую студию с видом на красно-чёрные крыши Ренна. В её маленьком холодильнике всегда была бутылка шампанского, принесенная другом, и шоколад. Матильда просыпается в субботу в полдень после грандиозного праздника, отмокает под горячим душем, пока не закончится вода в водонагревателе, потом долго сидит в халате и с тонкой сигаретой перед забитым шкафом, выбирая наряд, затем идёт в кафе за крепким кофе и ещё одной сигаретой. В кафе Матильда встречает нас с Мари. Мы ждём её уже три часа для работы над общим проектом, но она о нас начисто забыла. Матильда живёт в своё удовольствие, она гедонист.

Мари просыпается в субботу полдевятого и пишет мне сообщение, что наша встреча в силе. К полудню Мари уже пробежала десять километров, растянулась, приняла быстрый, прохладный душ (забота об окружающей среде) и сходила на рынок за «некрасивыми» овощами, поддерживая модные экологические идеи. Субботний день мы с ней тратим на ожидание Матильды и углублённое изучение материала для презентации, которая будет через две недели. Вечером Мари встречается в бистро с близкими друзьями. Мари живёт в своё удовольствие, но это совсем другой тип удовольствия, – она эпикуреец.

Французы при первом приближении производят впечатление гедонистов и бонвиванов. Они всё время пьют вино на залитых солнцем террасах, говорят о любви, едят фуа гра и эклеры, не работают и зарабатывают безумные деньги, а вместо спорта у них забастовки. Им удаётся поддерживать этот образ лёгкой жизни без особых усилий. И это удивительно, насколько этот образ оказывается неполным, когда смотришь на него вблизи.

Это сродни восприятию гимнастов из Цирка Дю Солей. Они ловко стоят на канате на одной ноге, балансируя подносами с кипятком над головой. Это выглядит так просто, что кажется, на это способен каждый. Однако если приблизить картинку, то можно увидеть напряжение каждой мышцы и капли пота, стекающие по лицу. Жизнь во Франции напоминает жизнь этих гимнастов. Кажущаяся лёгкость бытия даётся огромным трудом.

За девять лет в стране я увидела всю работу за кулисами и то, какие адские усилия скрываются за этим беззаботным образом жизни. Французы гораздо более эпикурейцы, чем гедонисты. Для них важно работать, создавать, двигаться вперёд, но при этом не сваливаться в бездну переработок и не становиться заложниками современной философии достигаторства. Они вынуждены всё время решать конфликты между наследием прошлого и стремлением в будущее, между личным комфортом и общим благом, между тем, что справедливо, и тем, что правильно, постоянно переосмысляя девиз страны «свобода, равенство и братство». Эти столкновения приводят к довольно противоречивой системе ценностей, которую иначе как странной не назовёшь.

Эпикурейцы и гедонисты, левые и правые, молодые и пожилые, аристократы и дети иммигрантов – французы могут быть очень разные, но у них много общего.

Эти удивительные французы

Есть у французов качества, которые необъяснимы ничем, кроме национального характера. Они просто такие, и за долгие годы жизни во Франции привыкаешь любить их странные черты.

Французы вежливы до оторопи. Главный урок жизни во Франции я выучила в первый месяц жизни в стране: всегда, везде, всем говорить «Здравствуйте, спасибо, до свидания». Говорить им обязательно громко, чётко артикулируя и смотря в глаза. С вежливостью во Франции невозможно перебрать, а вот её отсутствие спишут на ваше высокомерие, а не на задумчивость.

Самым сложным параграфом в этом уроке оказалось приучить себя смотреть собеседнику в глаза. Этому меня научил бывший дражайший М. Однажды мы с ним вместе зашли за багетом в булочную рядом с домом. Он остался ждать на улице, а я вошла в лавку, поздоровалась, копаясь в сумке в поисках кошелька, попросила багет, не поднимая глаз, выковыряла из карманчика кошелька монетки, расплатилась, поблагодарила и ушла. М. наблюдал за этой сценой сквозь витрину. «Ты знаешь, я тебя люблю, но так нельзя делать, тебя скоро перестанут здесь обслуживать, – сказал он, когда мы отошли. – Всегда смотри на продавщицу, когда входишь в булочную, когда заказываешь, когда достаешь деньги и берёшь сдачу, когда благодаришь и выходишь. Им очень важно, что ты их видишь и замечаешь, что они не просто выполняют некую функцию». Мне очень хотелось поинтересоваться, не нужно ли мне пятиться задом к выходу, как это делали в Версале. «Шутки шутками, но ты меня знаешь, я не люблю пустые разговоры, однако в маленьких магазинчиках и лавках даже я включаю “хорошего француза”. Нет ничего хуже, чем испортить с ними отношения!».

Я опробовала его рецепт и, конечно, он оказался прав. Мне стали чаще доставаться горячие багеты, круассаны в моём пакетике стали более хрустящими, а однажды мне простили недостающие 15 центов.

Эти банальные правила вежливости помогают осветить самый серый день. Поздороваться с консьержкой, переброситься парой фраз с соседкой, улыбнуться продавцу на рынке, спросить у фармацевта, как его дети, рассказать о своей кошке Бискошке. Из таких мимолётных контактов создаётся ощущение, что тебе везде рады, что ты часть этого города и этой страны, что ты человек, а не молекула. Очень приятное ощущение.

Эта вежливость также создаёт ощущение, что французы всегда открыты к диалогу. Они действительно любят болтать с незнакомцами. В автобусе вам могут посоветовать лучшие парикмахерские вокруг вашей остановки. За одну поездку в лифте можно обсудить погоду и пожелать друг другу хорошего дня. А уж на субботнем рынке…

В свой первый год во Франции это было моё любимое развлечение. В субботу с утра я приходила на главный рынок города Ренн, отстаивала очередь за чем-нибудь оригинальным типа «золотых кабачков» или банальной фасолью и спрашивала у продавца «как это лучше готовить?». Отвечала обычно вся очередь.

– Отварите фасоль пять минут и посыпьте солью.

– О, мадам, это молодая фасоль, лучше три минуты, потом сразу окатить холодной водой и сбрызнуть лимоном.

– А я предпочитаю со сливочным соусом, вы можете найти хорошие сливки в третьем ряду у Жанетты, вы её легко узнаете, – она рыженькая.

– О, прекрасная идея, сливочный соус! Его и дети едят!

– Детям, кстати, ещё помидорки черри нравятся, если их порезать пополам и положить рядом с фасолью.

– Да, и сейчас как раз сезон!

За девять месяцев у меня собралась приличная коллекция «рыночных» рецептов французских блюд – от варёных мидий до лангедокского касуле! Французы и еда…

Однако насколько французы могут быть приятны и обворожительны, настолько же они могут быть вредными. Дело в том, что во Франции действует негласный запрет на прямую агрессию. В любом споре человек, перешедший на личности и на оскорбления или повысивший голос, считается автоматически проигравшим, поэтому французы с детства практикуются в пассивной агрессии. Я так и не решила для себя, что лучше. Попробую привести условный пример. Допустим, в обычной российской поликлинике вам нужно только спросить, а очередь уже в плохом настроении. Обязательно найдётся кто-то, кто скажет что-то из серии: «Куда ты лезешь, тут очередь стоит! Глаза разуй!» Ну и можно ответить: «Мне только спросить!» А они вам, а вы им. Если этот диалог правильно построить, то в какой-то момент вы перестанете ругаться, а начнёте обмениваться полезной информацией и даже врача спрашивать уже ни о чём не придётся.

Во Франции реакция будет другая. Вам не скажут «куда лезешь». Вместо этого француз громко, тяжело вздохнёт, закатит глаза, поднимет плечи к ушам и скажет «как жаль, что некоторых не научили в школе соблюдать банальные правила вежливости». Что на это можно ответить? «Я только спросить». На это вы услышите: «Конечно, современное поколение считает, что их потребности важнее всех остальных». При этом на вас не будут смотреть. Не смотреть на человека и говорить о нём в третьем лице – это две излюбленные техники французов, которые позволяют им мастерски выводить из себя любого человека.

Впрочем, на это есть несколько противоядий. Первое – обратиться напрямую к человеку. «Простите, вы что-то сказали?» Второе – попросить совета. «Возможно, вы можете мне подсказать, чтобы я не тревожила врача зря». Третье, по настроению, поддержать эту игру.

«Как жаль, что некоторых не научили в школе соблюдать банальные правила вежливости!»

«Да, в том числе, что нельзя говорить о присутствующих в третьем лице…»

Толку в этом нет никакого, кроме тренировки терпения, прокачивания французского языка, ну и настоящей интеграции. Хочешь жить среди лягушатников – учись квакать.

При этом французы – холерики. У французов всё время что-то пригорает или выкипает через край. Это они только выглядят как спокойные котики, наслаждающиеся жизнью. Внутри каждого француза живёт гордый галльский петух, готовый в любой момент захлопать крыльями и распушить хвост. Если француз перевернёт на себя чашку кофе, он не скажет «ах, какая неприятность». Каждый разлитый кофе может стать началом пятиминутного горячего монолога: «Чёрт бы побрал всех плантаторов, посадивших эти кофейные кусты, и обжарщиков, и барриста, и официантов, а также тех, кто создал эту убогую микроскопическую чашку, доставил её в это кафе, тех, кто создал этот стол и кривой асфальт, на котором стол стоит, и мэрию округа, и города, и бардак в этой стране! Принесите мне салфетки и ещё кофе». С таким темпераментом им бы перейти на мятный чай, но нет. Для справки: французская революция и взятие Бастилии начались с разговора в парижском кафе.

Та же история с французами на дороге. Несмотря на драконовские штрафы и тысячи радаров по всей стране, французы гоняют так, будто в конце дороги каждого из них ждут ключи от замка и пожизненное освобождение от налогов. При ограничении в 130 км/ч на трассе меня обгоняли, как стоящую, так что скоростного режима я придерживалась в правом ряду.

Французы не только холерики, но и нытики, чего уж от них совсем не ожидаешь. Нытьё – это самый распространенный вид спорта во Франции, популярнее петанка. Видите эти компании французов за ранним аперо, оживленно жестикулирующих и друг друга перебивающих? Знаете, что они делают? Они жалуются! Стон стоит по всей стране великой. У них огромные налоги, идиоты у власти (кто бы ни был у власти), неподъемная бюрократия, постоянный дождь на севере, жара на юге, облака в центре. Жители провинции жалеют заполошных горожан, горожане переживают за жителей деревни. Куда катится страна, если раньше в каждом микроскопическом городочке можно было купить отличный багет (жить в ту пору прекрасную не довелось никому, но прабабка рассказывала), а теперь булочные проигрывают конкуренцию супермаркетам. Шанель уже не производят во Франции, старость не уважают, молодежь тупеет, аксаны¹ отменяют – бедные французы!

Об этом даже любят шутить соседи-бельгийцы. В юмористических скетчах из серии «Как узнать француза» в первую очередь вспоминают «они постоянно ноют». Да и в Париже во многих магазинах французских дизайнеров можно найти майку с текстом: «Да, я ною, ну и что?»

«Французы бедные, – продолжается нытье, – но не такие бедные, как их соседи!» Вот уж кому несладко приходится! За границей Франции хорошего хлеба днём с огнём не сыщешь. У немцев нет вкуса; у итальянцев умерла экономика; у бельгийцев сплошные инцесты (это самое распространенное клише, самая популярная и самая же банальная шутка про бельгийцев. Кроме шуток); голландцы громкие и жадные (да, это говорят французы). Им, французам, приходится на своих широких, но хрупких плечах вывозить всю славу и всё величие Европы. Ибо кто же, если не они! Дальше они парадоксальным образом переходят к национальной гордости. Национальная гордость – краеугольный камень французского общества. Впрочем, от гордости они опять переходят к нытью, и так по кругу. Зачем выбирать между самолюбием и самоуничижением, когда можно заниматься и тем, и другим?

Критическое отношение к окружающему миру и холерический темперамент – опасное сочетание, приводящее к тем самым забастовкам, ставшим визитной карточкой целой страны. Первая рефлекторная реакция француза на любое новое предложение: «Нет». Французы те ещё консерваторы. Им очень нравится то, как они живут (несмотря на постоянное нытьё), и они ничего не хотят менять. При этом они боятся застрять в прошлом и выпасть из современных тенденций, поэтому они на всякий случай всегда против всего. Это их способ проявить активную жизненную и гражданскую позицию между завтраком и обедом, залезть на баррикады на фоне синего неба и показать свой гордый профиль с типичным галльским носом.

Французы и гордость

Среднестатистический француз гордится всем французским. Революция и права человека и гражданина? Это мы. Мода и люкс? Итальянцы, подвиньтесь. Лучшая кухня? Не ищите дальше. Аэронавтика и атомная энергия? Бонжур, снова французы. Настоящее искусство жить? Ар де вивр а ля франсез, конечно. И не вспоминайте итальянское «дольче фарньенте» – это для бездельников и творческих личностей (по мнению французов). На 632 734 французских квадратных километрах расположилось всё, что может понадобиться человеку: море, горы, леса, равнины, болота, термальные источники, реки, озёра, заливы. Если этого покажется недостаточно, у Франции есть заморские территории Гвиана, Мартиника, Гваделупа, Реюньон и Майотта, так что любой француз всегда может полакомиться традиционными французскими фруктами – бананами, ананасами и манго.

Французская гордость так же изящна и невесома, как манжеты из ручного кружева ришелье на современной рубашке от Шанель. И так же заметна. Любой спор француз может в четыре хода свести к очередному предмету национальной гордости. А после второй победы на чемпионате мира по футболу они это делают не в четыре, а в два шага.

Французы любят свою страну во всем её разнообразии, гордятся ей и собой, своей природой, кухней и культурным наследием. Всё, что сделано во Франции, по умолчанию считается лучше, крепче, вкуснее и экологичнее – от овернских помидоров до атомной электроэнергии из Прованса. О том, что продукт сделан во Франции, принято писать большими буквами поперёк упаковки. Fabriqué en France для местного покупателя – это гарантия качества и оправдание высокой цены. Поддержку национального производителя в стране галлов и франков можно считать объединяющей национальной идеей.

В конце концов, недаром на гербе Франции восседает петух! Во Франции так и говорят – «гордый, как галльский петух». Он даже венчал шпиль Нотр-Дама, и когда крыша одного из главных французских соборов была объята пламенем, за судьбу петушка переживали особенно.

Когда его нашли нетронутым на месте пожара, у французов прямо от сердца отлегло. Ничто не сломит французский дух! Или посмотрите на форму сборной Франции по футболу – на левой стороне груди, рядом с сердцем, вы увидите два вышитых петуха, по числу побед в чемпионате. Allez les bleus!

Из-за этой гордости французы иногда кажутся неприветливыми, будто они немного утомлены мировыми восторгами, но это не совсем так. Им, конечно, нравится нравиться, но для них крайне важно, чтобы их и их страну любили ровно такой, какая она есть. «Полюби меня чёрненьким, а беленьким каждый полюбит» вполне могло бы быть французской пословицей.

Одно из воспоминаний моего детства – это приезд настоящих французов в гости к маминой подруге. Им было интересно посмотреть на жизнь за пределами крупных городов, поэтому их повезли в гости к нам на дачу.

К их приезду готовились все. Дачный домик был три раза вымыт и один раз перекрашен, собака тоже вымыта, но окраски избежала, всех дачных кошек вычесали, цветы два раза пересадили, дорожки засыпали новым гравием, баню переконопатили. Из окрестных деревень и дачных посёлков нам везли всё самое лучшее: корзинки грибов и дачной клубники, деревенское молоко, сливки и масло, горячий хлеб, молодую картошку, свежую баранину на шашлыки. Было бы побольше времени, я уверена, каждого ребёнка на даче научили бы говорить «бонжур» и делать реверанс, а покосившаяся водокачка приобрела бы свою былую вертикальность. Французы едут, нужно не ударить в грязь лицом, показать им настоящее русское гостеприимство! Французы были удивлены и слегка обескуражены.

Русское гостеприимство не знает границ. Двадцать лет спустя после дачной истории я со своим французом, моим бывшим дражайшим М., приехала в Ярославль. Город вызвал восторг у М., а М. вызывал восторг у горожан. Мы зашли посмотреть на одну из красивейших церквей города, но, увы, она была закрыта на реставрацию. Мадам Смотрительница-за-порядком коротко сказала: «Закрыто всё, открывать не буду», – и приготовилась уходить. Я перевела её слова для М. на французский. Что тут началось… «Да что ж ты не сказала, что он француз! Настоящий? Из Франции? Он Париж видел! Да что же ты молчала! Совести у тебя нет! Да сейчас откроем, конечно, у меня же ключ с собой, вот, в кармане лежит. Да пусть пойдёт посмотрит, ну да как же, наша церковь самая красивая. Ты ему скажи, что мы ему рады, да, мусьё? РА-ДЫ!»

Бывший дражайший М. был изумлен внезапной переменой. Гостеприимство в масштабе страны было новым для него явлением. Я же помню своё удивление, когда я первый раз оказалась во Франции и получила более чем холодный приём.

Моё первое столкновение с французами произошло во время школьной поездки в Париж в седьмом классе. Я никого не знала, я толком не понимала, зачем мне в этот ваш Париж, когда меня и дома неплохо кормят, и почему все в таком восторге? Мне было двенадцать лет, я была глубоко несчастна. Мои вещи собирала мама. Поездка состоялась в начале марта, так что мама собирала меня в прекрасный, дышащий розовыми туманами, весенний Париж.

Приехала я в Париж мартовский. На улице стеной стоял холодный дождь. Столбик термометра с трудом цеплялся за +5, рискуя рухнуть до +3. Вся группа надела на себя взятые из дома свитера и пуховики. Я застегнула кожаную куртку и нахохлилась. Мне было холодно, мокро, серо и противно. Вокруг меня шумел, гудел и толкался неприветливый город.

Из этой поездки мне запомнились только две вещи. Во-первых, куда бы мы ни ехали, где бы мы ни были, что бы мы ни делали, мы всегда видели Эйфелеву башню. Во-вторых, у нас было много свободного времени, которое нам предлагали потратить на языковую практику и общение с местными жителями. Местные жители же общаться с нами не хотели совершенно. Все мои попытки купить тёплую кофту, наушники взамен сломавшихся или просто горячий чай заканчивались полным провалом. В Диснейленде, оазисе международных отношений, я первым делом побежала в сувенирную лавку, где говорили на английском, и вышла оттуда в шапке с ушками Винни-Пуха. Остаток поездки она грела мои уши.

Я помню этот исторический звонок на Родину. Я стояла в каком-то грязном телефоне-автомате и пыталась разобраться в инструкции к телефонной карточке. Это были времена до мобильных телефонов и интернетов. В Париже лил дождь, его капли залетали в будку сквозь плохо закрытую дверь, оседая на грустных медвежьих ушках из жёлтого плюша. Я очень хотела домой, к маме. Мне пришлось перебрать несколько комбинаций, пока боги телекоммуникаций не сжалились надо мной. После долгих гудков на том конце сняли трубку.

– Дина звонит из Парижа! Тихо, Дина звонит! Из Парижа! Дина, как тебе Париж?

– Париж город маленький, и в нём всегда идёт дождь.

На этом связь прервалась. И я осталась стоять в серой телефонной будке, в сером неприветливом городе, как грустный ёжик в холодном парижском тумане, в который уходили и уходили парижане.

В эту первую встречу меня больше всего поразило, насколько те французы, которых я вижу, не похожи на тех французов, о которых мне рассказывали. Они казались гораздо более холодными, нервными. Создавалось ощущение, что они не делают никакого усилия, чтобы произвести хорошее впечатление, будто им совсем не хочется понравиться!

Сейчас я знаю, насколько это впечатление ошибочно. Конечно, французам нравится нравиться. Однако французская гордость шепчет им, что они и так достаточно хороши и их следует любить ровно такими, какие они есть, с их бровями, сведенными к переносице, и всеми недостатками, являющимися, конечно же, просто продолжением их достоинств. Эта гордость связана и с присущим французам патриотизмом. Они любят себя, свои обычаи и привычки и искренне стараются сделать так, чтобы жизнь становилась лучше. Если француз не может идти в сторону светлого будущего, он, по крайней мере, будет лежать в его направлении. И это прекрасно.

Эта гордость, с одной стороны, создаёт тот образ Франции, который мы так любим, но, с другой стороны, мешает французам общаться с внешним миром, хотя им очень хочется!

Французы и иностранцы

Общение французов с внешним миром устроено довольно причудливым образом. В первую очередь на него влияет та самая национальная гордость. Среднестатистический француз среднего возраста искренне не понимает, зачем в остальных странах всё устроено не так, как во Франции, даже если во Франции всё устроено не идеально. Попытки состыковать иностранные документы и французские требования вызывают у них усталость, лёгкую головную боль и желание уйти на перекур, выпить чашку кофе и переждать в столовой до окончания рабочего дня. Любые контакты с внешним миром – это сложно, а француз не любит таких сложностей.

Я столкнулась с этим, когда искала квартиру в свою первую неделю в городе Ренн. Пакет необходимых для аренды квартиры документов включал в себя в том числе гарантийное письмо от родителей. Французов. «Простите, я приехала из России, у меня нет французских родителей», – когда я произнесла эту фразу в агентстве недвижимости первый раз, я думала, что я шучу, мы сейчас все посмеёмся и найдём удобное решение. Риелтор не смеялся.

– У вас совсем нет французских родителей?

– Ну у меня есть одна мама и один папа, они оба из России…

– И всё? И больше никого?

– Я из России, я там родилась и выросла, у меня нет родственников во Франции…

– Ну как же так, мадам.

Он не выглядел раздраженным или расстроенным. Скорее, обескураженным. Ну как же так, как же такая прекрасная мадам может жить без французских родителей. Ну хотя бы одного! Ну хоть постоянный адрес во Франции у мадам есть? Банковский счёт? Французское свидетельство о рождении? Ну хоть что-то у мадам есть?! Эта ситуация не казалась бы такой абсурдной, если бы не одно «но». Дело происходило в Ренне, одном из самых студенческих городов Франции. Я была далеко не первым иностранным студентом, ступившим на гордую бретонскую землю. Немцы, португальцы, пуэрториканцы и сенегальцы сталкивались с той же проблемой. Мне казалось, что уж если из года в год в одни и те же агентства недвижимости приходят толпы иностранных студентов и ни у одного из них нет французских родителей, то система как-то должна была уже подстроиться. За это время уже можно было бы придумать другой список документов. Но нет, на каждую волну иностранных студентов они реагируют известной фразой «никогда такого не было, и вот опять» и не оставляют попыток как-то повлиять на весь мир, чтобы он наконец начал жить по безумным законам французской бюрократии. И, что удивительно, он начинает! Так или иначе, нам всем удалось найти какое-то жильё. Кто-то смог выбить общежитие, кто-то снимал квартиру вместе с французом (когда квартиру на пятерых снимает один Пьер и четверо явно-не-Пьеров), я же вспомнила про дядю Жака.

Дяди Жака у меня нет и не было. Сложно найти родственника, которого у тебя нет, но нет ничего невозможного для человека с воображением. У меня было хорошее воображение и острое желание поставить где-то наконец свой жёлтый чемодан. Через знакомых друзей папиных знакомых мне в руки попал скан копии паспорта некоего француза Жака. У Жака было очень французское имя и очень русская фамилия. Одна ночь в фотошопе – и у Жака также появилась престижная работа с хорошей зарплатой и новая подпись, которую он поставил на моём гарантийном письме. У меня же на следующий день появились ключи от студии. Небольшое пояснение номер один: это противозаконно, и я всех призываю никогда так не делать. Небольшое пояснение номер два: около 30 % французов хоть раз в жизни подделывали документы, чтобы снять жильё.

Впрочем, среди французов есть тонкая прослойка тех людей, которые понимают. Понимают, что в чужой стране сложно быстро во всём разобраться, что есть разные культурные особенности и это не обязательно недостатки, что, в конце концов, быть далеко от дома – это грустно и одиноко. Это те французы, которые успели попутешествовать. Однажды ко мне после лекции подошла Шарлот и сказала: «Извини». Я очень удивилась, так как совсем не могла понять за что, она же только вернулась после семестра в Таиланде. «Я прожила три месяца в другой стране и поняла, как это тяжело. Насколько разными могут быть люди и насколько иногда нужна поддержка. Я подумала, что тебе здесь, наверное, тоже непросто». Я стояла с открытым ртом. Нет, мы не стали после этого подругами, весь оставшийся семестр она меня особо не замечала, но сам факт, что она оказалась способна на такую рефлексию меня очень порадовал. Похожая история была с моим бывшим дражайшим М. К моменту нашего знакомства он успел пожить в США, Германии и Англии, повстречаться с немкой и русской и понять, что всё в мире устроено по-разному, так что у нас никогда не возникало конфликтов на почве культурных расхождений, мы их спокойно обсуждали.

Если первый барьер можно назвать бюрократическим, то второй барьер, стоящий между французами и остальным миром, – языковой. Дело не только в том, что они не хотят и/или не могут говорить по-английски. В конце концов, странно было бы ожидать, что вся Франция вдруг забудет родной язык. Учить язык страны, в которой ты планируешь жить, это нормально.

Однако довольно забавно, как они при этом воспринимают иностранцев, говорящих по-французски. Если человек говорит плохо и с явным акцентом, то это вызовет некое умиление и снисхождение. Так родители смотрят на двухлетку: «Ничего не понятно, но как старается! ВО-ДЫ? ТЫ ХО-ЧЕШЬ ВО-ДЫ? Дай ему воды, я не знаю, что ещё это может быть». Примеров сотни.

Моя мама периодически навещает меня в Париже и часто теряется в городе, но я за неё не переживаю, потому что на помощь ей всегда придут неприветливые, но гостеприимные французы. Они всегда приводят маму за ручку ко мне на место встречи, потому что она пытается спрашивать направления по-французски. Она пытается говорить, и это растопляет их сердце. Бедная мадам потерялась, ей нужно помочь! Они вместе с ней изучают карту, ищут нужный адрес и умиляются её акценту. Узнав же, что я говорю хорошо и почти без акцента, они высказывают мне всё, что успели обо мне подумать, пока вели ко мне мою бедную мать. Парадоксальным образом во Франции лучше плохо говорить по-французски, чем хорошо.

В Ренне, куда я переехала в самом начале, меня регулярно подвозили по нужному адресу, потому что вид у меня был явно не местный и явно потерянный, говорила я с заметным акцентом и в целом вызывала жалость.

Однако стоило мне поднабраться нужных слов и сильно приглушить акцент… Окружающие вдруг стали относиться ко мне с гораздо меньшей симпатией. Я попала на тот уровень, когда ошибки стали вызывать не умиление, а раздражение. Как мне сказал булочник на углу улицы Сен-Мишель: «Мадам, говорите нормально! Почему вы не можете говорить нормально?!» Меня перестали воспринимать как иностранного гостя, приехавшего ненадолго, и стали видеть во мне надоедливого родственника, приехавшего и всё никак не уезжающего. Раз уж ты остаешься, изволь сразу стать французским французом, никаких пробных периодов и переходных этапов.

К иностранцам французы умеют относиться либо снисходительно, либо как к равным, и сложно сказать, что лучше. Как ни странно, это связано с тем самым равенством из революционного девиза. Например, до недавнего времени стоимость образования во Франции для иностранцев и французов была одинаковой именно потому, что считалось: у всех должны быть равные возможности и доступ к учёбе вне зависимости от происхождения, веры, идеологии и проч. В то же время это означало, что к иностранцам, приехавшим во Францию на долгое время, будут предъявляться ровно те же самые требования, к ним будут применяться ровно те же стандарты, что и к родившимся и выросшим на земле франков и галлов, – никаких скидок и поблажек.

Идея, конечно, хорошая, но в реальной жизни она вызывает некоторые проблемы. Так, например, я чуть не попала на пересдачу. Я училась маркетинговым коммуникациям (то есть на рекламщика), и на экзамене нас попросили каждого придумать слоган со словом «requin». Я не знала, как requin переводится. Спросила у преподавателя, но он только развёл руками: он не имеет права никому подсказывать и помогать. Мне повезло, что Арно, сидевший слева, понял суть моей проблемы и быстро нарисовал акулу на бумаге для самокруток.

Преодолевать языковой барьер во Франции всегда приходится именно приехавшим в страну. Французская гордость и самодостаточность стоят на страже между французами и иностранными языками. Французы не любят учить иностранные языки, в первую очередь английский, потому что – зачем?

Французы и иностранные языки

Принято полагать, что французы не любят англичан. Мол, это эхо Столетней войны, когда в 1420 году англичане торжественно вошли в Париж.

Из всего моего опыта общения с французами на эту тему я сделала вывод, что французы относятся к англичанам примерно так, как я отношусь к своему дражайшему бывшему М.: они не то чтобы как-то сильно не любят англичан, они бы просто предпочли, чтобы их вообще не существовало. А раз уж это невозможно, то их шумное, пьяное, пахнущее пивом и орешками соседство нужно стараться игнорировать, как некоторые игнорируют пахнущего пивом и орешками бывшего, появившегося на эксклюзивной вечеринке с шампанским.

Англичане, с точки зрения французов, – это их полные антиподы. Они не умеют готовить, одеваться, краситься, строить – точнее, созидать красивое. Они высокие, шумные, при этом в них нет никакой эмоциональности, никакой страсти, а в умении наслаждаться жизнью они так неумело подражают французам, что… о мон дьё! А что эти бастарды сделали с французским языком?! Был такой красивый, изящный способ общения. Во что они его превратили? Английский язык кажется французам слишком нейтральным, невыразительным, а главное, совершенно ненужным.

Я переехала во Францию в 2013 году в город Ренн в 300 км от Парижа. Там я училась на третьем курсе университета. На факультете, конечно, были уроки английского, на котором 20–23-летние подростки, тяжело вздыхая и закатывая глаза к потолку, пытались перевести настоящее время в прошедшее и рассказать о минувших выходных.

– Анри, – обратилась я к соседу справа (он как раз рисовал волны и замок поверх списка неправильных глаголов), – скажи, почему вы не учите английский?

– А зачем?

– Ну как…

– Нет, ты мне скажи, зачем?! Зачем мне учить английский? Я живу во Франции, тут меня понимают по-французски. Потом я пойду работать в офис французской компании, работающей на французский рынок, все мои друзья – французы, я путешествую по Франции, я не хочу никуда переезжать! Зачем мне этот английский?! Даже если представить, что я поеду в Испанию или Италию, ты думаешь, их английский лучше моего?!

Я не нашлась, что возразить. Он слушает французский рэп, все фильмы и сериалы для него переведены, в Интернете всегда можно найти встроенный переводчик… Так зачем человеку мучиться?

Мучиться придётся нам! Это мы, бедные туристы, попав во французский ресторан, будем мычать, хрюкать и квохотать, делая заказ. Это нам на десерт вместо пирога принесут сыр, а вместо сливок – йогурт. Это нам, сдавшись, придется смиренно есть что дадут, пить, что нальют, и спать, где положат. Это жестоко, но это правда.

«Почему французы так плохо говорят на иностранных языках», – это не только один из самых популярных вопросов на экскурсии, но и частые заголовки заметок в газетах. Шокирующая правда, душераздирающее откровение – на самом деле, большинство французов знает, что в этом конкретном случае гордится им нечем. Большинство французов стесняется своего акцента и бедного словарного запаса, своей кривой грамматики… и поэтому предпочитает не говорить вообще, закатывать глаза и делать вид, что не больно-то им и хотелось.

Французские газеты обычно выделяют несколько проблем в изучении иностранных языков:

Плохая подготовка преподавателей. Преподаватели во Франции должны знать иностранный язык минимум на уровне В2 (то есть 4/6). Для сравнения, в Финляндии нужен С1 (то есть 5/6). И если преподаватель говорит на английском, как «испанская корова» (французское выражение), то что же ждать от учеников?

Страх сделать ошибку, сказать что-то глупое и стать посмешищем. Этот страх вынуждает большинство французов молчать, из-за этого у них крайне мало практики. А научиться говорить на иностранном языке без практики невозможно.

Преподаватели со своей стороны тоже боятся, что ученики друг другу передадут ошибки и плохое произношение, поэтому ученики в основном говорят с преподавателем, а не между собой. Это примерно две минуты за урок.

И ещё раз о произношении. Во французских школах до сих пор в основном учат письменному, а не устному английскому. Ученики пишут тексты или читают статьи про себя. И читают они, конечно же, на французский манер! Отсюда и особый французский акцент. Простую фразу типа «This is an important information» француз прочитает про себя «зизис ан ампортАнт информасьОн». Что тут непонятного? (Англоговорящим людям в этот момент не понятно примерно ничего.)

В результате английский язык стал обязательным требованием при приёме на работу, но его никто не проверяет. Мой знакомый недавно проходил собеседование на должность менеджера по маркетингу. Рекрутер перешла на английский.

– Вы говорите по-английски?

– Да.

– Хорошо.

Собеседование на английском закончилось, и они перешли обратно на родной французский.

Впрочем, сегодня англицизмы проникают во французский язык примерно с той же скоростью, с которой армия английского короля Генриха V шествовала по Нормандии, то есть быстро и решительно. У молодёжи теперь не рандеву, а митинги, не звонки, а коллы, не рабочий стол, а десктоп, они чекают, а не проверяют и прочая, и прочая. Старшее поколение в ужасе и требует защитить родную речь, младшее поколение не видит проблемы. А между тем проблема эта известна всему миру. Испанцы, русские, итальянцы борются за чистоту речи, но у французов есть свои резоны тяготеть к этим заимствованиям. Дело не только в том, что многие английские слова точнее и короче. Дело в том, что французы, несмотря на врожденную гордость всем французским, всё равно подсознательно тянутся к какому-то интернациональному обществу. В начале ХХ века, когда Париж, а вместе с ним и вся Франция были центром мировой художественной культуры, находиться в гуще событий было гораздо проще. Но те времена, когда личности уровня Пикассо, Сутина, Шагала, Ахматовой и Хемингуэя были парижанами, давно канули в Лету. А призрачная память об былом величии всё ещё жива. Теперь же, чтобы оказаться в центре культурной жизни, нужно ехать в Нью-Йорк или Гонконг. А французы так не любят путешествовать… Англицизмы дают ложное ощущение, будто этих границ и нет вовсе. И Париж всё ещё столица мира.

Французы и заграница

Французы не любят путешествовать за границу. 65 % французов никогда не пересекали границу родной страны. Своих природных и культурно-исторических ресурсов им более чем достаточно. Они очень много путешествуют по Франции, что неудивительно, – такие поездки для них гораздо комфортнее.

Французы очень не любят оказываться в глупом положении и казаться глупыми. Когда туристам в их ресторанах приходится кукарекать, чтобы заказать нужное блюдо, это представляется им забавным. Но оказываться по другую сторону коммуникационных баррикад им совершенно не нравится.

Однако если уж французы уезжают за границу, они уезжают далеко и надолго. За последние годы я побывала в Таиланде, Камбодже, Мьянме, Непале. Куда бы я ни поехала, в какую бы дальнюю деревню на высоте 4900 метров над уровнем моря ни забралась, везде я услышу тихое «Бонжур!». В Камбодже мы с бывшим дражайшим М. решили провести две ночи на берегу реки Праек Туек Чу. Мы ехали 12 часов автобусом, потом ещё полчаса на такси, двадцать минут на повозке только для того, чтобы постучать в дверь отеля и услышать: «Bonsoir et bienvenue!» – один из лучших отелей принадлежал трём французским друзьям в возрасте 30 лет. На завтрак они подавали круассаны.

Французы любят исследовать новые страны вдоль и поперёк. Для них крайне важно посетить все значимые достопримечательности и музеи, забраться в самую глушь, чтобы увидеть настоящую жизнь местных обитателей. В Непале мы с гидом забрались на высоту 5200 м. Там на камне уже сидел пожилой французский месье, ел идеально собранный сэндвич и листал путеводитель.

Он поздоровался (на французском, разумеется), рассказал о том, как 35 лет назад его жена отказалась подниматься выше 4200 м, поэтому теперь он оставил жену дома и идёт на Эверест. Пожелал мне хорошего дня и пошёл дальше. Я села на тот же камень и поняла, что я никогда не буду одинока в этом мире. Куда б меня ни бросила судьбина, в какой бы глуши мира я ни оказалась, я всегда могу повернуть за угол, поискать под камнем и найти там француза.

Честно говоря, всё дело в путеводителях. Французы не выходят из дома без путеводителя, написанного соотечественником и на родном языке. Во время поездок в любую страну они доверяют только советам своих компатриотов. Во Франции есть несколько серий известных путеводителей, каждый из которых ориентируется на определённый бюджет и стиль путешествия. Путеводитель – это священная книга во всём, что касается питания и развлечений. Искать советы на форумах, довериться местным жителям, рискнуть и зайти в неизвестное место – да никогда. Француз откроет рот только в тех местах, чьё название мелькнуло на заветных страницах. Иногда это приводит к абсурдным ситуациям. В Греции мы с бывшим дражайшим М. какое-то безумное время ехали на прокатной, микроскопической машине по горам, через ручей и кладбище, в настоящую греческую таверну, толком не отмеченную на карте, только ради того, чтобы услышать за каждым столиком французскую речь. И, это не преувеличение, на каждом столике лежало то же издание «Рутара», что торчало из кармана М. Вид у посетителей был весьма сконфуженный. Даже они понимали всю ридикюльность ситуации, но были неспособны в этом признаться (помним, что выглядеть глупо – это моветон), поэтому все старались есть свою мусаку и не смотреть по сторонам.

В таких ситуациях, впрочем, французы часто становятся заложниками собственной вежливости. Сталкиваясь с кем-то в дверях муниципального музея Пном-Пеня, на тропе Лукла-Эверест, на прогулке по мелким археологическим паркам Сицилии, француз обязательно поздоровается на французском. Услышав ответ на родном языке, он почувствует себя обязанным как минимум пожелать хорошего дня, а то и вступить в никому не нужную беседу «откуда вы? Из Марселя, ну надо же! А я из Бордо! Вы остановились в городе Н? Я в городе М. Вы уже пробовали местную кухню? Прекрасно, прекрасно. Ну хорошей вам прогулки, прекрасного дня, отличного отдыха, замечательной погоды, до свидания, прощайте, до свидания». И так до следующего встреченного француза. Во время нашего треккинга по испанским Пиренеям я в определенный момент наотрез отказалась говорить хоть слово по-французски. Вся ситуация напоминала мне анекдот об очень воспитанном ёжике, встретившим дядьку Черномора и 33 богатыря.

Однако чего я совершенно не ожидала от французов, так это их потрясающей неприхотливости во всём, что касается быта в поездках. Они могут ездить на самых дешёвых автобусах для местных и тратить в два раза больше времени на дорогу, спать в хостелах, ходить только на групповые экскурсии, неделю не мыться (не отсюда ли клише о французах, которые плохо пахнут?), обходиться абсолютным минимум вещей, чтобы не платить за перевес, внимательно изучать каждый счёт, ходить пешком и получать от путешествия настоящее удовольствие. Выходцы из страны люкса, неги и гида Мишлен крайне нетребовательны за её пределами. Причин тут как минимум три. Во-первых, французы привыкли жёстко контролировать расходы, и отдых и отпуск – это не достаточно уважительная причина, чтобы превысить бюджет. Во-вторых, сэкономленные деньги можно потратить на что-то стоящее, например на билет в музей. Во-третьих, оно того не стоит. На родине всё равно всё лучше и вкуснее. При невероятной непритязательности французы крайне разборчивы.

За десять лет жизни во Франции и путешествий туда-обратно я вывела «французский коэффициент». «Французский коэффициент» – это то, сколько пунктов рейтинга нужно отнять у того или иного заведения, чтобы получить французский рейтинг. У каждой страны он свой. Например, в Греции он 0,9. Это значит, что греческие рестораны, оцененные в приложениях на 4,8 из 5, в Париже получили бы 3,9. По этой причине, читая отзывы, я в первую очередь обращаю внимание на отзывы на французском. В кой-то веки их гастрономическая привередливость играет всем на руку. Каждый француз в душе ресторанный критик.

Впрочем, давайте вернёмся во Францию и поговорим о французском языке. Французам повезло, что им никогда не придётся учить его, как иностранный.

Французы и французский язык

Скажу сразу, французский – сложный. Я начала учить французский язык, когда мне было восемь лет, и все его затейливые законы я воспринимала как данность. Мне в голову не приходило задаваться вопросами, над которыми ломают голову взрослые, изучающие язык с нуля.

Например, использование аксанов. Аксанами называют эти красивые чёрточки над некоторыми буквами: é, à, ù, è, ô и т. д. Иногда аксаны влияют на произношение. Если хотите поиздеваться над человеком, изучающим французский язык, попросите его показать разницу между é, è и ê. Французов этому учат с младших классов школы. На уроках французского языка учительница читает им слова, а они должны поднять карточку с тем звуком, который они слышат. Мои французские друзья вспоминали, что в начале это очень тяжело, но потом доходит до автоматизма. Во взрослом возрасте их уже никто не путает, как носители русского языка не путают «и» и «ы». Эти два звука французам в потоке речи кажутся практически идентичными.

Иногда аксаны нужны, чтобы различать слова, но при этом они не меняют произношение: mur – «стена», mûr – «спелый», произносится как «мюр», еще есть mûre – «ежевика», и она тоже «мюр». Сейчас становится понятнее, о чём речь? А иногда аксаны ставят просто так. На французской клавиатуре есть специальная клавиша с буквой ù. Она встречается в одном-единственном слове «où» – «где». И больше – нигде!

Вторая беда и прелесть французского языка – назальные звуки, то есть те, которые звучат так, будто вас сильно продуло ветром с Ла Манша и вы подцепили насморк. Произносить разные назальные звуки нужно так, будто нос то заложило, то отложило, то опять заложило. Например, сочетание букв «an» произносится как «ааан» с сильным насморком, а «in» как «аан», будто болезни уже три дня и она начала отступать. Жизненная история.

Мы с бывшим дражайшим М. как-то ехали в метро домой.

– Послушай, – говорю я, – может, нам купить в квартиру диван (divan)?

– Я не понимаю. «Божественное» (divin) что?

– Что «что диван»? Диван.

– Что божественное что?

– Диван! Складная кровать, клик-клак, канапе!

– А, диваааан, не диван.

– Я и говорю диваан»!

– Не диван, а дивааааан…

– Диван!

– Диваааан…

– Диваан же!

– Диваааан.

– Окей, мне нужен синоним…

С французской стороны этот диалог выглядел так:

– Диван.

– Божественно!

– Диван?

– Божественнннно.

– Диван…

С моей стороны он звучал так:

– Диван.

– Диван!

– Диван!..

– Диван!!!

– Клик-клак!

Я бы первая стала призывать сделать язык проще, если бы не одно «но». Именно эти нюансы делают французский язык таким красивым и мелодичным, именно за это многие его любят.

Третья беда французского языка – лишние буквы и дифтонги. Тут даже французам сложно что-то возразить. Звук «o”» по-французски можно написать четырьмя способами: o, ô, au и eau. Звук «уа» пишет через oi, то есть пишем «о и», а читаем «у а». Единственный ответ на любое недоумение: так исторически сложилось.

Отдельная борьба на языковом поле идёт за толерантность и гендерную нейтральность. В письменном языке это приводит к совсем уж интересным конструкциям. Гендерно нейтральный текст «Добрый день всем юным жителям Парижа» будет выглядеть так: «Bonjour à tou°te°s peti°te°s parisien°ne°s». Очень хочется верить, что за такими текстами стоит редактор, свято борющийся за светлое будущее инклюзивного письма, но скорее всего над этим текстом сидел некий условный месьё Куто с одутловатым лицом, проплешиной на макушке и годом, оставшимся до заветной пенсии. Дома его ждёт мадам Куто и запечённая ею курица. Сегодня пятница, а значит, впереди два заслуженных выходных. Месьё Куто не волнуют феминизм, толерантность и прочие модные движения. Он просто хочет домой к любимой курочке и не позволит всяким ярым борцам за равенство звонить ему субботним утром, требуя ответа и отчета за пропущенную форму мужского или женского рода. Поэтому всем сёстрам по серьгам, каждый род и число упомянуты, а он, месьё Куто, покидает офис редакции. Он ещё успеет на пятичасовую электричку. Месьё Куто повезло, что во французском языке нет среднего рода.

Впрочем, всем французам повезло, что им не нужно учить свой родной язык как иностранный.

До моего решения переехать во Францию я побывала в ней раз десять, хватаясь за любую возможность съездить – археологические раскопки, выезды со сборной по сноубордингу, две однокурсницы обсуждали между собой поездку, а я проходила рядом… Франция манила и влекла, каждую поездку раскрывалась по-новому, и в какой-то момент мне стало казаться, что с Францией мы договоримся, мы сможем найти общий язык. Очевидно, французский.

О, как я ошибалась.

Нет, разумеется, я говорила на французском. На школьном/университетском французском.

«Ты говоришь, как словарь», – первый отзыв о моем уровне языка, полученный от моих новоиспеченных однокурсников с третьего курса факультета Коммуникаций Университета Ренн-2.

Они были слишком добры. Я говорила не как словарь, я говорила хуже. Я говорила, как слепые распечатки, которые нам раздавала преподавательница французского на четвертом курсе. Содержимое этих распечаток не менялось, я подозреваю, с 1970-х годов. Благодаря им я могла легко поддерживать беседу об успехах сталелитейной промышленности, о результатах съезда Французской коммунистической партии в 1972 году и перспективах развития животноводства в Пиренеях. О чём ещё говорить молодой девушке со своими одногруппниками, не так ли?

Я говорила как моя первая учительница французского. Учительнице я благодарна до сих пор, но она, по приблизительным подсчетам, начала учить язык где-то между НЭПом и Второй Пятилеткой, то есть основы моего разговорного французского успели устареть задолго до моего рождения.

Я говорила не как словарь, я говорила, как специалист «в сфере профессиональной (исторической) коммуникации». Я могла подробно, используя все нужные слова и термины, описать процесс археологических раскопок: какую лопатку и какую кисточку использовать, как выходить на нужный культурный слой, как его стабилизировать и фиксировать… Но я не могла купить огурцы на рынке.

Именно рынок стал моим очередным университетом. Продавцы на центральном рынке Ренна оказались идеальными преподавателями – эмоциональными, но терпеливыми, доброжелательными и экспрессивными. В субботу они вставали в три ночи, чтобы окончательно подготовить урожай к транспортировке, приехать в город, припарковать грузовичок, разложить товар и с 7:30 утра начать принимать первых клиентов. К полудню в продавцах уже плескались пять горчайших эспрессо и как минимум пол-литра розового Лангедокского. А тут я.

– Бонжур, мадам, что вы хотите?

– Я хочу полкила вот такова и вон таво.

– А теперь, мадам, давайте скажем это правильно. Начнём с «Бонжур, мадам, я бы хотела…» Повторяйте за мной.

– Бонжур, мадам, я бы хотела…

– … половину килограмма courgette (кабачки) и полкило cornichons (мелкие огурчики).

– …cornich’ns.

– Нет, мадам, не «корнишон», а «корнишооооон».

– Корнишооооон.

– Неплохо. Что-то ещё?

– Нет, спасибо, на сегодня достаточно.

Конечно, я хотела чего-то ещё. Я хотела коробку клубники, 300 грамм помидоров, кулёк черешни, коробку яблок и свёрток с сыром. Но я очень не хотела разбираться с частичными артиклями! Сколько, сколько раз моя лень спасла меня от несварения?

Однако я была благодарна этим занудным продавцам! То, что может вызвать приступ белой ярости, когда ты турист (да продай ты мне уже вот этого и вон того), для меня стало потрясающей возможностью быстро подтянуть язык и начать вытаскивать его на должный уровень. Несмотря на свою врожденную нервозность и вспыльчивость, когда речь заходит о родном языке (и на нём), французы становятся потрясающе терпеливыми. Они перестают куда-то спешить и готовы уделить вам всё нужное время, чтобы вы вспомнили правильный артикль или услышали разницу между дифтонгами en и an. А вся очередь за багетами, круассанами или корнишонами может подождать. Или помочь.

Рынок на долгое время стал моей школой французской жизни. На рынке я учусь хорошим манерам, правильному произношению и использованию частичных предлогов, а также использую новые слова. Так я стала счастливым обладателем 500 г сушеной гвоздики. Случайно.

Я просто стояла в очереди к прилавку со специями. Дело было в середине декабря, начинался сезон глинтвейнов. Я уже переехала в Париж, у меня появились первые знакомые, я очень хотела сварить правильный, настоящий, тот самый французский, точнее даже альпийский, глинтвейн. А для этого нужно было купить специи. Я стояла в очереди и повторяла про себя названия специй: корица – cannelle, анисовые звёздочки – badian, гвоздика – girofle. Канель, бадиан, жирофль. Канель, бадиан, жирофль. Бонжур, сильвупле, канель, бадиан, жирофль, мерси.

Пожилой месьё передо мной пополнял запасы. Он брал изюм, чернослив, инжир, курагу – всего по одному ливру. Un livre. Мне так понравилось, как это звучит! Ан ливр того, ан ливр сего! Очень захотелось использовать это слово. Я и использовала. «Бонжур, мне пять палочек корицы, сто грамм аниса, один мускатный орех и ливр гвоздики, пожалуйста». На ливре гвоздики кареглазый продавец поднял глаза от прилавка и посмотрел на меня в изумлении. «Ливр, мадам?» Я начала догадываться, что что-то идёт не так, но кудрявые девочки на рынке не сдаются. «Да. Ливр. Сильвупле». Продавец не стал спорить и щедро отсыпал мне гвоздики. Полкило. Я заплатила, отошла от прилавка, поставила сумки на землю и задала себе несколько вопросов: зачем, почему, что я планирую делать с этим количеством гвоздики и в кого я такая упрямая?..

Это было в 2014 году, и, чтобы закончить историю, должна вам сказать, что с гвоздикой всё хорошо. Она переехала с нами из Аньера в семнадцатый округ, оттуда в двенадцатый, а оттуда уже со мной в двадцатый. Её стало немного меньше. Я пробовала запекать с ней мясо, пока не стала вегетарианцем, раскладывать её на полках от моли. Я делилась ею с друзьями, я украшала ей мандарины и новогоднюю упаковку. Её остатки до сих пор лежат у меня в шкафчике. Выбросить рука не поднимается. Мне странно понимать, что если бы эта гвоздика была ребенком, она бы сейчас уже пошла в школу…

Однако сложности с нормами вежливости и языком – это только вершина айсберга. Настоящие проблемы начинаются, когда мы говорим не о буквах, а о цифрах. Счёт во французском языке устроен безумно и безжалостно. Я уверена, что он создавался, чтобы сбить с толку потенциального врага (скорее всего англичанина) и дать фору французскому сопротивлению.

Давайте посчитаем вместе. С нуля до шестидесяти всё будет идти своим чередом: один, два, три, десять, двадцать… пятьдесят, шестьдесят – soixante (суасант). А вот с 70 начинаются настоящие чудеса устного счёта. 70 по-французски будет soixante-dix, то есть шестьдесят-десять. Исходя из этой логики, попробуйте угадать, как будет 80? Шестьдесят-двадцать? Кё ни-ни, и не надейтесь. 80 по-французски будет quatre-vingt – буквально «четырежды двадцать». А 90? Quatre-vingt-dix – четырежды двадцать и десять. А, например, 97? Quatre-vingt-dix-sept – четырежды двадцать-десять и семь.

Всё ещё не убеждены, что это большая проблема? Предлагаю на слух по телефону записать номер, по которому вам нужно позвонить, например, чтобы обновить вид на жительство.

06 60 10 77 80 99 – «ноль шесть шестьдесят десять шестьдесят-десять-семь-четырежды-двадцать-четырежды-двадцать-десять-девять».

Пока вы разобрались, где 60–10, а где 77, они уже повесили трубку.

Сложности устного счёта это то, что объединяет всех иностранцев во Франции. Немцы, американцы и англичане, испанцы, итальянцы, русские – иногда у нас может быть мало общего, но стоит вспомнить французские числительные, как мы все, точно по команде, поднимаем глаза к небу и спрашиваем «за чтооо?..» У французов их числительные не вызывают никаких проблем, они прекрасно их понимают, у них не возникает никакой путаницы. Они никогда не перепутают 80 17 и 97. Их натренированное ухо отлично улавливает микропаузу и нюансы интонирования, чтобы отличить одно от другого. Претензии к счёту, проблемы с ним – это то, чего они искренне не понимают.

Есть несколько стадий принятия этого счёта: ты пытаешься записать это, и просишь нервную даму на том конце провода повторить номер пять раз, и всё равно записываешь неправильно. Ты записываешь все цифры, которые слышишь, а потом пытаешься собрать из них правильный номер: пара звонков по неправильному номеру – это ещё довольно удачный исход. Ты ищешь нужный номер в интернете. Ты набираешься смелости и просишь прислать всю информацию тебе смс-сообщением или на почту. В этом случае, правда, тебе приходится диктовать свой номер телефона… Забавно, кстати, что свой номер телефона я заучила, как мелодию, и теперь я могу его продиктовать только на французском – на русский мне его приходится переводить в уме.

Я уже много лет живу во Франции и совсем перестала нервничать на эту тему. Но иногда я люблю представлять себе английских рыцарей, высадившихся на берег Нормандии в полном обмундировании. Они на земле, они готовы захватить пол-Франции и дойти до Парижа. Они ловят французского пейзанина, трясут его за грудки и рычат: «А ну говори, далеко ли до Руана?» И он им подробно объясняет, мол, 1190 метров туда, потом направо, 2378 метров прямо, далее 567 метров налево… И пока английские рыцари загибают пальцы, другой французский пейзанин уже оседлал коня и ускакал предупреждать своих. Так, может, и не было, но я уверена, что что-то такое должно было быть. Вишенка на торте: прямо по-французски «ту друа», а направо «друа». Как вам такое, английские рыцари?!

Впрочем, если уж раскрывать эту тему, то до конца. Однажды неумение быстро понимать числа на слух меня сильно подвело – удивительным образом, на велотренировке. Мы (я и десяток французов) пришли в зал, сели на велотренажеры, пристегнулись к ним и начали крутить педали. Тренер врубил музыку, выключил свет и начал давать указания: «Тридцать секунд на скорости 90 вращений в минуту и 110 %, переходим на 70 при 95 %, поднимаем до 100 и 115 %, быстрее, быстрее, держим темп». Из всего сказанного я понимала только «быстрее» и крутила педали. Быстрее и быстрее. Перед глазами в ритме «Тур де Франс» мелькали картинки: все съеденные круассаны и киши, всё выпитое вино, пляжи Лангедока, подмосковные поля, лицо матери родной… В тот момент, когда я уже начинала слышать пение соловья над рекой, тренер осторожно постучала меня по плечу: «Куда ты несёшь, у нас скорость в два раза меньше!» Мадам, я не француженка, я плохо понимаю числа на слух… Я не француженка, я русская женщина, которая и остановит, и войдёт. Мы не сдаемся, Красная армия всех сильней, партия сказала надо – я буду крутить педали. «Ближайшие четыре (показывает четыре пальца) минуты крутим меееед-ленннноооооо. Понимаешь?» Понимаю.

Всеми этими историями про французский счёт я люблю развлекать своих туристов, пока мы гуляем по Парижу. А потом я подбрасываю им «крученый» мячик. Попробуйте посчитать по-русски. Давайте.

10 – десять

20 – два-дцать

30 – три-дцать

40 – четыре-дцать? Нет, сорок.

Продолжаем.

50 – пять-десят

60 – шесть-десят

70 – семь-десят

80 – восемь-десят

90 – девять-десят? Нет, девяносто.

Просто подумайте об этом.

Трудности перевода преследуют переехавших постоянно. Они поджидают нас в самых неожиданных местах, иногда обрывая разговор буквально в середине фразы. А сколько шуток было убито налету или не рождено из-за того, что в нужный момент ты не вспомнила нужное слово? Или вспомнила, но не то? Сколько раз приходилось объяснять и объясняться?

– Дина, ты хочешь что-то сказать?

– Да, но я не помню форму причастия нужного глагола в прошедшем времени.