Читать книгу: «Тропы Нави»

Свод Изначалья

Книга вторая

Тропы Нави

Денис Пожидаев

Оглавление

ГЛАВА 1. ПЕПЕЛ НА ГУБАХ

ГЛАВА 2. ЛИЦА В СМОЛЕ

ГЛАВА 3. СТРАЖ ПРЕДЕЛА

ГЛАВА 4. КНЯЗЬ НА КОЛЕНЯХ

ГЛАВА 5. СВИНЕЦ ЗАБВЕНИЯ

ГЛАВА 6. БЕЗЛИКИЕ

ГЛАВА 7. ГРУЗ НЕОПЛАЧЕННЫХ

ГЛАВА 8. ЛЕТОПИСЕЦ НАВИ

ГЛАВА 9. ТЯЖЕСТЬ ПРАВДЫ

ГЛАВА 10. КАЛИТКА В СВЕТ

ГЛАВА 11. ЗОЛОТОЙ МОХ

ГЛАВА 12. ОЖОГ РЕАЛЬНОСТИ

ГЛАВА 13. ЖРАТЕЛЬ ИМЁН

ГЛАВА 14. ДЫХАНИЕ ГЛИНЫ

ГЛАВА 15. ПЕПЕЛ НАД ЯВЬЮ

ГЛАВА 16. МЕДНОЕ ЛИЦО

ГЛАВА 17. МЕДНАЯ КАБАЛА

ГЛАВА 18. СЛЕПОЕ МИЛОСЕРДИЕ

ГЛАВА 19. КРОВЬ ГОРЫ

ГЛАВА 20. ПЕПЕЛ И КОРНИ

ГЛАВА 1. ПЕПЕЛ НА ГУБАХ

Гнилая доска под сапогом Радима тлела багровым.

Жар пробивал толстую воловью подошву, злым языком лизал огрубевшую кожу ступней. Мороз Яви, еще минуту назад сковывавший одежду ледяным панцирем, исчез, словно его сдуло из кузнечного меха. Мокрая шерсть кожуха мгновенно высохла, жестко встала колом и теперь густо воняла паленой псиной и старым потом.

Калинов Мост не имел перил. Узкая, изъеденная огнем полоса обугленного дерева уходила во тьму — густую, тяжелую и липкую, как остывающий деготь.

Радим перехватил обмякшее тело Весны поудобнее, напряг широкую спину и сделал второй шаг. Дерево под ним натужно скрипнуло, исторгая сноп тусклых, быстро гаснущих искр.

— Не стой, — бросил кузнец через плечо. Голос прозвучал глухо, словно он говорил из-под земли, набрав полный рот сырой глины.

Ярополк шагнул следом. Движения княжича утратили былую хищную стать. Плечи тяжело опустились, дыхание сбилось в хрип. Его левая рука, привыкшая к тяжести оружия, инстинктивно тянулась к пустой перевязи — булатный меч остался там, за кромкой, сломанный о ледяную броню карателя. Пальцы Ярополка впустую скребли по жесткой коже ремня.

Третьим шагом Радим сошел с тлеющей доски. Сапог опустился во что-то мягкое, податливое, лишенное опоры.

И звук умер.

Не растаял, не стих вдали. Его отсекло, как топором по плахе. Исчез гул ветра в ушах, пропал скрип шагов, растворилось тяжелое, загнанное дыхание Ярополка позади. Навалилась глухая, давящая на барабанные перепонки тишина, какая бывает только на самом дне глубокого омута.

Вокруг висел плотный, неподвижный туман. В нем не было цвета — только оттенки свинца, старой золы и выстуженного железа.

Ярополк поравнялся с Радимом. Его шаг сбился. Княжич пошатнулся, выронил расколотый щит — тот упал в золу без единого звука — и рухнул на колени. Он обеими руками вцепился себе в горло, раздирая ворот рубахи. Его рот широко раскрылся, ловя пустоту. Лицо стремительно наливалось синевой, жилы на шее вздулись толстыми канатами.

Радим дернулся к нему, перенося вес, но сам поперхнулся. В легкие вместо воздуха хлынул сухой, ледяной пепел. Он осел на гортани, царапая нутро. Грудь стянуло ржавым железным обручем. Кузнец захрипел, оседая на одно колено. Огромные легкие, привыкшие раздувать кузнечные меха, отказывались работать. Здесь нечем было дышать. Мертвый мир не давал жизни взаймы.

Глаза Ярополка закатывались, обнажая белки. Пальцы скребли по горлу до крови.

Осколок Алатыря под изрубленной рубахой Радима пульсировал. Камень Совести жжег плоть, отвечая на подступающий мрак. Острая, пульсирующая боль пробилась сквозь удушье, проясняя разум. Радим понял: плоть здесь ничего не значит. Воздух в Нави нужно брать силой. Выгрызать волей.

Кузнец перехватил Весну, висевшую на его левом плече, крепче прижал к себе. Замахнулся свободной правой рукой и наотмашь, с глухим чавкающим звуком, ударил Ярополка меж лопаток. Удар вышел тяжелым, мужицким — таким валят с ног быка.

— Не тяни носом! — прохрипел Радим, силой проталкивая слова сквозь сомкнутые, пересохшие связки. — Дыши злобой!

Ярополк дернулся от удара, едва не уткнувшись лицом в серую пыль. В его мутнеющих глазах вспыхнула искра привычного, княжеского гнева. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, стиснул зубы и сделал короткий, яростный вдох.

Воздух вошел в его грудь со скрипом рвущегося пергамента. Ярополк зашелся лающим кашлем, выплевывая на мертвую землю густую серую слюну. Задышал. Рвано, тяжело, со свистом, но задышал.

Радим шумно выдохнул через нос. Осторожно сгрузил Весну с плеча на землю. Почва под ней была похожа на спрессованную, давно остывшую золу — ни камня, ни корня.

Девушка не открывала глаз. Лицо ее стало белее мела. Под левым ребром торчал обломок арбалетного болта. Древко обломилось, когда Радим тащил ее через метель. Края раны запеклись от холода Яви, но здесь, в Нави, начали угрожающе темнеть.

— Держи плечи, — велел кузнец, утирая со лба липкий пот.

Ярополк молча навалился, прижимая Весну к земле. Радим обхватил окровавленный обломок грубыми, в мозолях, пальцами. Почувствовал шершавое дерево. Сцепил зубы. Рванул.

Весна выгнулась дугой, скрипнули позвонки, но она не издала ни звука. Лишь ее тонкие пальцы судорожно скребнули по мертвой золе. Из открывшейся раны толчками ударила густая, темная кровь.

Но она не упала на землю.

Радим замер, тяжело дыша. Тяжелые алые капли зависли в сером воздухе, словно в стоячей воде. На глазах кузнеца они начали чернеть, покрываться мелкой пленкой, пузыриться и вскипать. Раздалось мерзкое, влажное шипение, будто воду плеснули на раскаленную ковочную плиту. Кровь испарялась, превращаясь в едкий, пахнущий тухлым железом и гнилью дым.

Мертвый мир отторгал живую плоть. Он не желал ее впитывать. Он ее переваривал.

Лицо Весны стремительно теряло последние краски. Ее черты начали смазываться, терять резкость. Края одежды словно истончались, растворяясь в тумане. Она теряла плотность, уходя в тлен.

Ярополк глухо выругался. Рванул от своего плаща длинный лоскут чистого, плотного льна. Скомкал его в тугой ком и с силой прижал к ране девушки, пытаясь заткнуть прореху.

Ткань пропиталась кровью. И в ту же секунду лен под руками княжича зашипел. Крепкие нити пожелтели, стянулись, затем почернели и на глазах рассыпались в серую труху. Жар тления обжег ладони Ярополка. Пепел осыпался сквозь его дрожащие пальцы.

— Тлен, — прошептал Ярополк, тупо глядя на свои пустые, перемазанные сажей руки. — Явь здесь не живет, кузнец. Она пустая.

Слепая паника ударила Радиму в голову горячей, дурной волной.

Его тяжелые мышцы, способные гнуть подковы и валить вековые деревья, здесь были бесполезны. Топор на поясе — просто кусок мертвого металла. Крепкая холстина гнила за секунду. Весна истекала жизнью, которая уходила в серый дым.

— Воды, — рыкнул Радим, отгоняя страх. — Нужно укрытие.

Он подвел руки под спину и колени девушки. Подхватил на руки. Выпрямился, чувствуя, как хрустят суставы. Ноги сами бросили его вперед, во тьму.

Радим бежал так, как не бегал никогда в жизни. Он рвал сухожилия, с силой вбивал тяжелые сапоги в пепельную твердь. Пот заливал глаза, мгновенно кристаллизуясь на бровях колючим инеем. Он дышал как загнанный волк, жадно хватая мертвый воздух, ожидая увидеть сквозь туман очертания скалы, мертвого дерева, хоть чего-нибудь, что могло бы стать укрытием.

— Радим!

Голос Ярополка прозвучал не из-за спины. Он прозвучал сбоку. Совсем рядом.

Кузнец повернул голову. Ярополк стоял в двух шагах от него, тяжело опираясь руками о колени.

— Ты стоишь, кузнец! — крикнул княжич, сплевывая золу.

Радим опустил взгляд. Его сапоги методично, с нечеловеческой силой били по спрессованной золе, поднимая клубы серой пыли. Но он не сдвинулся ни на пядь. Пепел под ногами не уходил назад.

Иллюзия расстояния. Навь смеялась над его звериной силой. Здесь нельзя было убежать ногами. Пространство подчинялось не шагам, а сути.

Радим остановился. Колени предательски подогнулись. Он тяжело опустился на землю, прижимая к груди легчающее с каждой секундой тело Весны. Ее дыхание стало поверхностным, едва уловимым. Грудь почти не вздымалась.

Он был кузнецом. Он чинил вещи. Но сейчас у него не было ни горна, ни молота, ни клещей. Только стынь и гниль.

Осколок Алатыря на груди снова обжег кожу.

Радим посмотрел на белое сияние, пробивающееся сквозь прорехи рубахи. Свет Прави. Единственное, что Навь не могла сожрать, что стояло поперек горла этому мертвому миру.

«Жизнь нужно запечатать», — глухо, как удар молота, стукнула мысль.

Радим положил Весну на золу. Потянулся к голенищу, достал короткий нож для резки кожи.

— Держи ее. Намертво держи, — приказал он Ярополку, не поднимая глаз.

Княжич навалился на девушку, жестко прижимая ее плечи и здоровый бок к земле. Радим распахнул ворот своей рубахи.

Осколок врос в его плоть за недели тяжелого пути. Кожа вокруг камня зарубцевалась, намертво схватив инородное тело. Камень сиял, раскаленный добела, разгоняя серый морок.

Радим сцепил зубы так, что явственно хрустнули челюсти. Подцепил острием ножа край зарубцевавшейся плоти. Резанул.

Кровь брызнула на пальцы и тут же зашипела, обращаясь дымом. Радим отбросил нож, вогнал пальцы в собственную грудь, нащупал края раскаленного камня. С сырым, тошным треском рвущегося мяса он вырвал его из себя.

Боль едва не лишила его сознания. В глазах потемнело, мир качнулся. Но он не разжал ладонь. Запахло паленой кожей.

— Ты сожжешь ее! — крикнул Ярополк, отшатываясь от ослепительного белого сгустка в руке кузнеца.

— Скую! — прорычал Радим, перекрывая боль. — Держи!

Он обхватил камень двумя руками и с силой, всем весом, впечатал сияющий Алатырь прямо в открытую рану под ребрами Весны.

Звук вернулся.

Весна выгнулась с такой страшной силой, что едва не отбросила Ярополка. Из ее пересохшего горла вырвался оглушительный, пронзительный женский крик. Он ударил по барабанным перепонкам, разорвав глухую тишину Нави, заставив серый туман дрогнуть.

Вспыхнул ослепительный белый свет.

Воздух наполнился густым запахом озона и жженого мяса. Радим давил на камень не разжимая рук, чувствуя, как под его ладонями плавится плоть. Края раны не просто запекались — они срастались, сплавлялись друг с другом, образуя идеальный, светящийся золотом шов. Свет выжигал тлен, намертво запирая искру жизни внутри тела, не давая пустоте выпить душу.

Весна обмякла. Крик оборвался так же страшно, как и начался.

Радим отвалился в сторону, тяжело рухнув на спину. Разжал обожженные пальцы. Осколок остывал, меняя цвет с ослепительно белого на тускло-серый.

Кузнец дышал хрипло, со свистом. Сглотнул вставший в горле ком золы. Он поднял камень, сел и дрожащими руками вдавил его обратно в кровоточащую рану на своей груди. Плоть приняла его с глухим чавканьем, обжигая нутро новым приступом боли.

Ярополк убрал руки с плеч Весны. Девушка была без сознания, но ее контуры снова стали четкими, материальными, тяжелыми. Дыхание выровнялось, стало глубоким. Золотой рубец под ребрами медленно угасал, прячась под бледной кожей.

Вспышка Света сделала свое дело. Плотный туман вокруг них пошел рваными клочьями, начал оседать, неохотно открывая горизонт.

Радим оперся на руки, медленно поднимаясь с колен. Суставы ныли, словно после целого дня непрерывной работы у наковальни. Спину ломило.

— Вставай, князь, — хрипло сказал кузнец, отряхивая ладони от пепла.

Они подняли головы, вглядываясь в открывшуюся даль.

В пяти шагах от них берег обрывался. Дальше текла река.

Широкая, медленная, невыносимо тяжелая. В ней не было воды. От берега до берега катилась густая, булькающая черная смола, прорезанная багровыми жилами жидкого огня. Смородина. Река, отделяющая мертвых от забытых. От нее тянуло удушливым жаром и серой.

Берег под их ногами был усеян ржавыми обломками мечей, истлевшими пробитыми щитами и кусками рваных кольчуг.

Ярополк, завороженный гибельным величием реки, сделал неуверенный шаг к краю. Оплавленная порода и ржавый умбон щита сухо хрустнули под его сапогом. Княжич посмотрел вниз, в медленно кипящую смолу.

На черную поверхность всплыл большой, маслянистый пузырь. Лопнул с влажным звуком.

Из смолы медленно, преодолевая сопротивление густой жижи, поднялось человеческое лицо. Рот был широко открыт, искажен в беззвучном, вечном крике. Следом вынырнуло второе. Третье.

Смола кипела тысячами лиц. Они терлись друг о друга, безмолвно вопия, пытаясь глотнуть пепельного воздуха, тянули обрубки рук к низкому небу.

Одно из лиц — старое, изборожденное глубокими морщинами, с остатками седой бороды, густо облепленной дегтем, — перестало кричать. Оно медленно, рывком, повернулось в сторону берега.

Слепые, выжженные добела глаза уставились прямо на Ярополка.

ГЛАВА 2. ЛИЦА В СМОЛЕ

Утробное, тяжелое бульканье заполняло глухое серое пространство. Пузыри вздувались и лопались с влажным, тошным звуком.

Они шли вдоль берега. Весна безвольным кулем висела на плече Радима. Девушка дышала ровно — золотой шов под ребрами надежно запер искру жизни, — но ее вес с каждым шагом казался кузнецу всё более свинцовым. Радим повел затекшим плечом. Сплюнул вязкую слюну, перехватил ношу покрепче.

Справа от них, в двух шагах, катилась Смородина.

Это не было водой. Река не плескалась о берег, она тяжело переваливалась густыми, маслянистыми волнами, похожая на кипящий деготь, прорезанный багровыми, пульсирующими жилами. Тусклый красный свет рвал серый морок. От русла тянуло густым жаром остывающей печи и сладковатым запахом горелой кости. Жар сушил глаза, забивал глотку.

Тропа сужалась. Тяжелые сапоги вязли в странном, буром песке. Он скрипел под подошвами жестко, колюче, словно битое стекло.

Ярополк, шедший впереди, споткнулся, глухо выдохнув сквозь зубы. Носок его сапога вывернул из бурой насыпи твердый ком. Княжич остановился. Вытер едкий пот со лба тыльной стороной ладони. Тяжело опустился на одно колено и потянул ком на себя.

Ржавая труха осыпалась сквозь пальцы. В руках Ярополка оказался полуистлевший шлем. Лицевая маска прогнила насквозь, княжеский герб давно забытой эпохи едва угадывался под толстым слоем бурого окисла.

Радим остановился следом, тяжело переступая ногами. Кузнец окинул взглядом бесконечный бурый пляж, уходящий в сизый туман. Прищурился от едкого пара.

Это был не песок.

Весь берег, на сотни шагов вперед, состоял из перемолотой, слежавшейся ржавчины. Измельченные в крошку кольчуги. Рассыпавшиеся в рыжую пыль мечи. Сгнившие умбоны щитов. Прах тысяч воинов, которые дошли до этой черты, посмотрели в кипящую реку — и опустили руки, бросив железо в грязь.

Тяжесть чужого, векового отчаяния легла на плечи, придавила к земле вернее любого груза. Если великие герои прошлого, чьи гербы стерло время, сдались здесь — то кто они такие, чтобы пройти?

Берег взял вправо. Скала из черного, блестящего как обсидиан камня выдавалась вперед, прижимая тропу к самой кромке реки. Героям пришлось подойти к кипящей смоле вплотную.

Воздух здесь гудел и дрожал от зноя. Желтоватый, больной пар поднимался от поверхности Смородины, оседая на губах горьким, мыльным привкусом.

Радим поправил Весну на плече. Сделал глубокий вдох.

В голове тягуче помутнело. Серый туман Нави дрогнул, поплыл и окрасился теплыми, золотистыми тонами. Удушливая вонь серы пропала. Запахло нагретой сосновой стружкой и свежим, только из печи, хлебом.

Дзинь…

Радим замер. Нога застыла над ржавой крошкой.

Дзинь… Дзинь…

Ровный, спокойный перестук молотка-ручника по наковальне. Так ковал отец. Только он умел выдерживать этот идеальный, живой ритм, от которого в просторной кузне становилось уютно, как у домашней печи.

— Радим, — позвал знакомый, хрипловатый голос из тумана над рекой. — Хватит спину гнуть. Иди к огню. Похлебка стынет.

Кузнец медленно повернул голову к кипящей смоле. Взгляд затуманился. Его правая нога сама, безвольно, сделала шаг к обрыву. Там было тепло. Там не было войны, не было свинцовой ответственности за чужие жизни, не было этой проклятой вечной зимы. Там был дом.

Осколок Алатыря под грубой рубахой полыхнул белым огнем.

Камень Совести вгрызся в зажившую плоть острой, отрезвляющей болью, словно под ребра загнали раскаленный гвоздь. Радим стиснул зубы до скрипа, мотнул головой, смаргивая морок. Иллюзия лопнула, как гнойный нарыв. Золотой свет погас. Запах хлеба сменился тошной вонью серы и тлена.

Кузнец тяжело, хрипло выдохнул, благодаря Правь за этот спасительный ожог. Сглотнул горькую слюну. Поднял глаза.

Ярополк стоял у самой кромки обрыва.

У княжича не было Алатыря. Его глаза, обычно колючие и хищные, сейчас были широко распахнуты и подернуты влажной, стеклянной пеленой. Лицо пугающе расслабилось. Исчезли суровые, рубленые складки у губ, разгладился белый шрам на щеке. Гордый воин исчез, растворился. На берегу стоял бесконечно уставший, потерянный мальчишка, опустивший плечи.

Ярополк немигающе смотрел в реку.

Смола перед ним не кипела. Она плавно, бесшумно закручивалась в широкую воронку, из которой медленно, преодолевая тяжесть дегтя, поднималось лицо.

Оно не было искажено мукой, как другие. Это было лицо старого князя. Отца. Того самого, чье тело Ярополк не успел прикрыть щитом в первой битве, чью смерть носил на своих плечах тяжелее любой, самой плотной кольчуги.

Отец смотрел на него из черной жижи. Глаза старика лучились невыносимой, всепрощающей теплотой. По смоляным, блестящим щекам катились чистые, прозрачные слезы — единственная живая вода в этом мертвом мире.

— Сынок… — голос звучал прямо в голове Ярополка, мягкий, убаюкивающий, как бархат. — Ты так устал.

Ярополк судорожно, со всхлипом выдохнул. Тонкие губы его жалко задрожали.

— Я не уберег, — прошептал княжич. Голос сорвался.

— Ты никому ничего не должен, — ответил отец. Смоляная рука, тяжелая и теплая, ласково потянулась из реки, раскрывая ладонь. — Твой долг уплачен. Твоя война окончена. Иди ко мне. Я прощаю тебя. Здесь не больно. Здесь тихо.

Для Ярополка, которого чувство вины выжигало изнутри каждый день, точило кости хуже хвори, эти слова были слаще любой, самой громкой победы. Это был долгожданный покой. Разрешение сложить тяжелое оружие.

Руки княжича сами потянулись к поясу. Онемевшие пальцы нащупали и отстегнули тяжелую медную пряжку. Кожаный ремень скользнул по бедру. Раздался глухой, мертвый стук ножен о ржавый песок. Ярополк бросил свой тесак — последнее, что делало его воином, стержнем. На бледном лице его расцвела блаженная, жуткая в своей неуместности улыбка.

Он сделал шаг вперед.

Сапог Ярополка погрузился в Смородину.

Река не обожгла его. Иллюзия была совершенной. Она приняла его, как пуховая перина, ласково обволакивая голени густым теплом, затягивая внутрь мягко и неотвратимо, как топкое болото. Княжич сделал второй шаг, погружаясь в черную жижу по пояс. Он раскинул руки, закрыл глаза, готовясь обнять пустоту.

— Стой! — звериный рев Радима разорвал глухую тишину.

Кузнец сбросил Весну на ржавый песок, даже не посмотрев, как она упала. В три огромных, тяжелых прыжка он преодолел расстояние до кромки.

Радим с размаху рухнул на колени у самого обрыва, выбросил вперед обе напряженные руки и мертвой, стальной хваткой вцепился в плечи уходящего под смолу Ярополка. Пальцы впились в сукно.

Рванул на себя.

Река взвилась. Смородина, ласковая к тем, кто сдался, почуяла чужую, упрямую волю. Волю человека, который хотел жить и тащил за собой другого, вырывая добычу из пасти Нави.

Иллюзия покоя рухнула в один миг. Смола яростно вскипела.

Черные, раскаленные брызги ударили Радиму в лицо и на голые руки. Смертоносная жижа мгновенно прожгла рукава грубой рубахи, впилась в кожу. Раздалось оглушительное влажное шипение. Густо, до рвоты запахло паленой свининой.

Радим глухо зарычал. Боль была такой, словно его руки по локоть сунули в раздутый кузнечный горн и щедро засыпали красными углями. Мышцы свело дикой судорогой, кожа на предплечьях лопалась, чернея и скручиваясь, обнажая живое мясо.

— Пусти! — страшно закричал Ярополк, вырываясь из разбитого морока. Княжич забил руками по кипящей поверхности, пытаясь оттолкнуться, но смола теперь держала его, как застывающий бетон, безжалостно обжигая плоть сквозь плотную одежду.

Радим не разжал обожженных пальцев. Он жестко уперся сапогами в ржавый песок, зарываясь в него пятками. Зажмурился от летящих в лицо раскаленных капель дегтя и потянул. На шее вздулись толстые вены, в плечах страшно затрещали суставы. Кузнец вложил в этот рывок всю свою звериную, глухую земную ярость. Всю свою злость на этот мертвый мир.

С громким, тошным чавкающим звуком река неохотно отрыгнула добычу.

Радим вышвырнул Ярополка на берег. Они оба тяжелыми кулями покатились по ржавой крошке.

Ярополк лежал на спине, судорожно хватая ртом пепельный воздух, сбивая ладонями дымящиеся ошметки дегтя с одежды.

Морок окончательно спал. Княжич мутным взглядом посмотрел на свои сапоги — толстая воловья кожа обуглилась, скукожилась, местами прогорев до самых портянок. От ног шел сизый дым. Он перевел взгляд на бурлящую реку, затем на брошенные в стороне ножны. Животный ужас осознания ледяной волной окатил мокрую спину. Он только что, счастливо улыбаясь, сам шел на верную смерть.

В двух шагах от него, сгорбившись, сидел Радим.

Кузнец плотно прижимал искалеченные руки к груди. Предплечья и широкие кисти представляли собой сплошной багровый ожог, местами прогоревший до мяса и покрытый черными, лопающимися волдырями. Радим тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, баюкая боль.

— Брат… — хрипло, сорванным голосом выдавил Ярополк, приподнимаясь на локтях.

Радим коротко мотнул головой. Не смотри. Не говори. Береги дыхание.

Земля под ними мелко, противно завибрировала. Ржавая крошка поползла вниз, к воде.

Смородина лишилась законной добычи. Поверхность реки от берега до берега пошла крупными, гневными пузырями. Тысячи лиц, плавающих в густой смоле, разом открыли рты, и их беззвучный крик слился в единый, оглушительный, бьющий по костям гул.

Из самого центра реки начала медленно подниматься масса.

Черная жижа тянулась вверх толстыми жгутами, уплотняясь, обретая чудовищную форму. На берег обрушилась плотная волна удушливого жара, заставив Ярополка прикрыть лицо рукой.

Перед ними формировался исполинский силуэт. Он отдаленно напоминал пса размером с добротную крестьянскую избу, но сотканного из кипящего, текучего дегтя. Из его пульсирующих боков, словно щетина, торчали обломки ржавых мечей, погнутые наконечники копий и белые человеческие ребра.

Тварь тяжело опустила передние конечности на берег. Ржавый песок под ними страшно зашипел, плавясь в стекло. Это были не звериные лапы. Это были огромные, искаженные человеческие кисти с выломанными, неестественно вывернутыми пальцами — сросшиеся руки тысяч тех, кто когда-то пытался выплыть, но был утянут на дно.

Смоляной Пес не зарычал. Он опустил массивную, бесформенную голову к замершим на берегу людям. С его дегтярного подбородка на песок тяжело капал жидкий огонь, оставляя дымящиеся воронки.

— ЗАЧЕМ ПРИШЕЛ ТОТ, КТО ЕЩЕ ДЫШИТ? — произнес Страж Предела.

Его голос не был звериным. Это был густой, мертвый, многоголосый бас, звучавший сразу отовсюду — из кипящей воды, из серого воздуха, из-под дрожащей земли. Он отдался тупой болью в самых корнях зубов.

Путь был закрыт.