Читать книгу: «Бюро с Косой»

От Автора: Ох, дорогой читатель, этот рассказ навсегда останется в моём сердце как нечто незабываемое и отпечатавшееся по многим причинам.

Само появление идеи: Ехал я летом 2023-го года по микрорайону Екатеринбурга, известному, пожалуй, на всю Вселенную. Химмаш – что-то это говорит, да? Ехал я не просто по Химмашу, а по промзонам этого района. И день был погожий, и солнышко старалось, и небо как раньше – голубее, да и трава не отставала. НО! Подумалось мне: Настолько здесь уныло, что даже Смерть с косой побрезгует здесь прохаживаться по своим заботам.

Далее.

Щелчок пальцев в голове.

И буквально за пару минут в голову вихрем влетает идея этого рассказа. Она накидывается пластами друг на друга, тяжеловесно. Я не смею прерывать эти будто чужие мысли, просто слушаю их из своей головы с открытым ртом. А когда все пласты легли ровно и неукоснительно, сверху легла ещё и важно упавшая печать с названием «Бюро с Косой».

Как говорится, сказать, что я остолбенел, ничего не сказать. Я не имел права корректировать то, что преподнесла в голову Вселенная, знакомая не понаслышке с Химмашем, когда я в нём оказался. Что ж, попытался сохранить первоисточник, и набросал, всё попавшее в голову в первые же дни потрясения.

Поделился с друзьями и родственниками об идее и скинул первые наброски. И, на собственное удивление, получил впечатляющие отзывы от тех родственников, от которых вообще не ожидал ничего подобного. Ну а некоторые из них стали давить и с нетерпением ждать окончания.

В какой-то момент рассказ оказался за бортом, пока автор бездыханно и безвдохновенно валялся в творческом застое. Но осенью, вернувшись в творческое русло, это произведение решило закрыть себя в моих руках за каких-то три дня, хотя написано за лето было меньше трети.

Что ж, дорогой читатель, спасибо, что вычитал это предисловие до конца, извини, что задержал, я лишь хотел пожелать тебе и твоему делу Катарсиса. Да и, насладись по полной сюром происходящего ниже!

Коса первая:

ОН:

Про Него можно было много, что не сказать.

Не сказать, что Он стар, как и молод, в свой тридцать один.

Не сказать, что успешен, хоть и трудился в крупной фирме, принадлежащей одному из самых богатых людей страны. Олигарх – так их называют, но это не к нашему герою, Он просто работал на такой фирме со дня её основания, думая себе, что станет плодовито пожинать её всходы и быстро добьётся успеха. Но нет. Всего-то, руководитель со вчерашнего дня, в отделе, курирующем добычу железной руды в шахте близ деревни у чёрта на жульенчиках. Оттуда, как Он полагал, ступеньки для подъёма в карьерной стези ввысь, обрывались и переходили в извилистую, прерывистую и ниспадающую прямую.

А жена и семья гордились.

Не сказать, что Он чувствовал себя полноценно, хотя имел жену, трёх детей, старшему сыну уже под шестнадцать. Год назад обзавелись собственной квартиркой, не сказать, что близко к центру, зато своей. Три дня назад закончили все ремонтные работы, два дня назад узнали, что нужно переезжать с семьёй или без за сотни километров в деревню к чёрту на жульенчики и, тем самым, сдать квартиру, хоть бы друзьям. Их тоже имелось в достатке из трёх штук, прям вот чтоб лучших. И так можно было сказать про каждого. И машина имелась. Не сказать, чтобы балтика девятка, но и не нулёвка. Киа усреднённого не совсем футур сегмента.

Не сказать, чтобы Он не был далёк от спорта. В детстве грезил о чемпионстве в боксе – раскололи череп на улице. Теперь раз в неделю танцы в группе с женой и несколькими парами, где мужья перекрёстными взглядами засматривались на чужих жён, не замечая глаз своих и, не пересекаясь глазами друг с другом.

Не сказать, чтобы его можно было назвать алкашом, но раз-два в неделю по координатам ближе к выходным, жена наводила поисковые мероприятия, как и где отыскать и отодрать от пола прилипшего, пьяного, мерзкого, но такого родного и своего мужа.

Не сказать, что Он не собирался бросить. Собирался много раз, но сборы были долгими.

Не сказать, что Его могли назвать и трезвенником, но, как правило, шесть дней в неделю он не пил. И пьяным на глаза детям не бросался. Или маскировался довольно умело.

Не сказать, что Он был счастлив, но каким-то непостижимым для других образом насыщался разного рода энергиями из воздуха, окружающего пространства и всего того, что другие не замечали. Это придавало сил, позволяло удовольствоваться жизнью.

Не сказать, чтобы у него не было хобби, но он пытался опробовать всего понемногу и всё всегда бросал. Но то было подспорьем для умелых вертлявых рассказов о себе перед коллегами по работе в душном офисе, пока они базировались в городе. И в духоте той он тоже черпал удивительную корпоративную энергию, представляя себя коучем для всего мира, проповедующим в самой невыносимой духоте, дабы другие не валились с ног в этой атмосфере.

Но теперь Его офис ограничится одним менеджером и работягами, приносящими отчёты о проделанных работах на шахте. А значит, вертлявым рассказикам и корпоративному духу нет. Это угнетало Его.

К добавкам о деревне. Название она носила исторически тяжёлое: Голубинка Залесная – после первых архивных правок, а до них: Поддолье Подмонгольских Иг. При том, что нога ни одного из захватнически настроенных монголов туда не ступала. Сейчас же, последние лет тридцать и один – дальше наш герой не помнил, соответственно и не был уверен в достоверности – деревеньку называли просто Глубиня. Её заселяли в абсолютном большинстве старики, доживающие свой век, немножко молодняка и командированные работяги. Последние квартировались в разбитом временном лагере возле шахт. И Он как то передёргивался от мысли, чтобы жить бок о бок с подчинёнными, в антисанитарии – каковую Он там представлял. А Его ещё и брезгливым-то назвать было нельзя, но считал, что многое из естественного – безобразно.

Передёргивался ещё и потому, что знал, о том, как долго ему придётся занимать эту должность. Прошлый руководитель её покинул только посмертно в шестьдесят два, как бы это ни было символично. Но не сказать, что Он был суеверным, хоть и подкладывал пятирублёвую монетку под правую, иногда под левую пятку, не помня зачем, но мать в детстве так ему делала. Для чего-то благоисходного, наверняка. И Он каждый раз переживал, когда ошибался пяткой. Пока не запамятовал, под какую именно пятку нужно класть монетку, ещё лет десять назад и теперь переживал все эти десять лет каждый раз, когда монетка находилась у него под пяткой. Под любой. Не сказать, что это было часто, но в месяц супруга по нескольку раз смачно выругивалась в бесконечной находчивости с каверканьем матерных слов, когда пятирублёвая монетка начинала лупить стиральную машинку изнутри, со всеми потрохами сдавая мужа, что он опять-таки желал чего-то благоисходного, но вместо этого переживал о перепутанной пятке.

К добавкам о предшествующем руководителе. Он жил с мужичьём бессменно. Они-то, работяги то есть, постоянно менялись. А он, предшественник, так и прожил в плохоотапливаемом, временном, но самом постоянном шахтёрском лагере. А Он всё же предпочёл бы дом.

И предпочёл. У Него на счастье в этой же Глубине проживала бабка Ниюрка, наколотившая уже девяносто три года от роду, как бы это символично ни звучало. Деда он не знал, звали его Юра и погиб он ещё в молодости в тридцать один год в этой самой деревне. После чего Нюрку местные подростки переименовали в Ниюрку. Он сопротивлялась лет тридцать, у подростков уже появились дети. Да и сами они перестали быть подростками, а потом бабка просто уверовала в то, что лучше-то прозвища ей никто к имени дать бы и не смог и это ж, вечная память о муже. Так и повелела себя звать.

Бабка была древней, заскорузлой, одряхлевающей, словно бы сбрасывающей с себя шкуру ежедневно, но без способности скинуть отслоённое прочь. Вредной была. Катастрофически. Если бы геморройной шишке можно было бы давать имя в чью-то честь, то Ниюркой назвалась бы Его шишечка, ещё не сильно беспокоящая к его возрасту, но время от времени распугивающая его корпоративный дух, вырабатываемый в сидячем офисном кресле-стуле-троне.

Ниюрка имела своё собственное очень крутое, отличное от всех мнение и её преследовало уверование, что пока она жива, других мнений быть не может и не должно.

Пока она жива. Он дошёл до той стадии, что мог в мыслях пожелать собственной бабушке скорейшего скоропостижного окончания пресловутого времяувядания в её неплохом по сей день двухэтажном особнячке.

Не сказать, что он часто её видел, но пару раз в год бабка зазывала к себе всех родственников и обязательно выстраивала шкалы достоинств, по которым её особнячок перейдёт к самому заслуживающему.

И каждый раз кандидат из трёх братьев был один. И каждый раз разный. Но такого, чтобы всем по трети, не предусматривалось.

Они между собой договорились, что поделят по чести.

Когда мысли о приближении Ниюрки к Юрке посещали его первые разы, он даже пытался извратить своей мужской мозговой защитой их суть и перебрасывал это всё, опять же в мыслях, в виде вины на жену. Дескать, это Он так думает, потому что ей дискомфортно находиться в обществе Ниюрки и детям и как бы от обузы поскорее избавиться. Потом принял Он, что это всё же его мысли. А теперь снова начал думать о дискомфорте жены и детей, поскольку они решили поехать с ним целостной семьёй, а в Глубине не оказалось ни одного пустующего дома, какой можно бы снять и ни одного другого старика, кто готов был бы сдать этаж в аренду, поскольку особняком владела только Ниюрка.

Либо к Ниюрке, либо к мужичью в антисанитарию. И так эта мысль тревожила, что вот сидел Он за рулём своей Киа усреднённого, не совсем футур сегмента и сосало под ложечкой, и зудело сразу под двумя пятками от пятирублёвых монет – думалось, когда подкладывал сразу две монетки, что таким образом, он избавится от тревог и будет думать только о благоисходностях, а вместо того, тревожился в кубе – и ехал Он за сотни километров к чёрту на жульенчики, а все места в машине были позаняты любимыми чадами и женой. И столько в тех четырёх пассажирских головах теплилось гордости, что он впитывал её из воздуха, и можно сказать был счастлив.

Коса вторая:

Долгая дорога.

Дорога тянулась долго. Маленькая киа с нагруженным прицепом, и переполненным багажником на крыше, влачила своё неподвижное, но в то же время колёсновращающееся существование по идеально ровной пустой, бесщирбинистой, монотонно затянувшейся дороге.

Да, чего уж говорить, долгая была дорога.

Дорожникам стоило выставить вдоль неё и даже на ней памятники через каждый километр, где не попадалось ни одной ухабины, ямки, пропасти, провала, колеи, колдобины и всего того, что попадает по обыкновению дуракам по дорогам. И памятников таких, при соблюдении вышеозначенного условия, пришлось бы выставить столько сотен, на сколько и руды бы не хватило в деревне Глубине, куда они держали путь.

Да, чего уж говорить, долго тянулась дорога.

Кто вообще в здравом уме прокладывает такие идеальные дорожные настилы в сторону такой вот Глубини, куда Он держал путь, а Они из Его семьи придержались Его.

Ведь и в сон клонило повсеместно. Он заприметил тенденцию, что глаза слипаются не меньше раза между каждым из вымышленных памятников. Благоисходно, что тревожные пятирублёвые монетки в пятках попали между пальцев ног в носках, припрятанных в неудобных, недышащих ботинках и пробуждали его волнами неутихающего напряжения.

Остальные машиночадцы высапывали в сидячих положениях и неудобных снах всевозможные сюжеты их мозговых клеточек.

Да, чего уж говорить, тягучая долгая дорога.

Таким дорогам присуждается выпаривать, выветривать, распускать, выставлять вон любого рода предвкушение. Дорога справлялась. Он и думать забыл о новой работе. Как и о старой. И о дороге думать не мог. Настолько она монотонила, что о ней думать тоже не получалось.