Читать книгу: «Монструм»
ЧАСТЬ I - ГРАУ-ХАЛЛОТ. Глава 1
Среди цепей промёрзших грозных гор,
Где бездну скрыла снега пелена,
Ворвался жуткий вихрь внутрь её нор
И вырвал Нечто из объятий сна.
-
Оно от всех таилось в чёрной глубине -
Вселенский мор, кой там давно забылся.
Разверзлись стены в стылой той тюрьме,
И к свету… мерзкий Узник устремился.
***
- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лишком килограммов человека, - пробормотал путник, ещё не подозревавший, к какому бедствию его ведут собственные ноги.
Звали его Ѝллион.
Ремеслом он восходил к монстрологам - знатокам нечистой силы и мастерам охоты на её порождения. Больше двух тысячелетий назад одно лишь их появление внушало людям глубокое почтение и суеверный страх. Но та эпоха поросла быльём. Бестии сгинули так давно, что грозное звание «монстролог» могло проскользнуть разве что в детских байках.
Однако Иллион являлся не сказочным героем, а самым настоящим чудищеведом; вот только своим обликом он скорее сулил разочарование, нежели вселял благоговейный трепет. Со стороны его могли принять лишь за иссохшего от голода побирушку, лишённого и намёка на величие древних охотников на нечисть. На деле путник никогда не опускался до попрошайничества, но остальное было правдой.
Иллион - захудалый служитель угасающего ордена, вынужденный влачить дни в уединённой твердыне Гиарат, чьи стены медленно крошились под гнётом веков, пепельного песка и забвения.
На протяжении последних пяти лет Иллион каждые полгода мерил версты до Торговой Бухты, чтобы закупить еду, материалы и прочий скарб, необходимый для выживания на мертвенной равнине. Обычная, богами забытая доля. Вот только ступавший изъеденными голодным истощением стопами чудищевед и помыслить не мог, что сегодня спокойный уклад Дэл-Ила̀на сокрушится в одночасье, а сам он наяву станет частью противостояния естественного порядка с вернувшейся в земные пределы нечистой силой.
Но пока что путь чудищеведа пролегал на север вдоль западного подножия гор Ардегантов - в шутку прозванных им «нижней челюстью дракона». Меж зубов этого хребта непрерывно проходило дыхание сухого ветра, расстилавшееся дальше на запад, вглубь печально известной пустыни.
Путник знал её рельефы во всех подробностях, точно так же, как мужья до мельчайших родинок и шрамов запоминали жён. Вот только «мужским знанием» двадцатитрёхлетний Иллион, увы, похвастаться не мог. Он бы с радостью проникся изучением женского тела, но был вынужден смиренно наблюдать за истлеванием останков обезображенного солнцем края. Однако у покрытой серым песком равнины всё же имелось одно достоинство - её трагичная и глубокая история, которую ценил и в каждой торговой вылазке прокручивал в памяти жаждущий знаний монстролог.
Источником пищи для ума служителю послужил с трудом доживший до сего дня первый корпус гиаратовской библиотеки. В его старинных стенах Иллиону повезло докопаться до таких крупиц прошлого пустыни, в которые вряд ли поверили бы нынешние обитатели, изо дня в день борющиеся за жизнь на этих суровых землях.
Две тысячи лет назад Ардеганты и равнина считались единым краем, и величали его тогда - Гра̀у-Халло̀т. Это древнее имя оказалось настолько старинным, что упоминание его удалось встретить лишь на нескольких чудом уцелевших картах. Вместе с одной из них служителю посчастливилось обнаружить дневниковые записи картографа Брезана. Последнюю строку тот внёс 1983 года тому назад, завершив подробнейшее описание местности и собрав все известные ему переводы названия края на разные языки. Но сильнее всего Иллиона зацепила заметка в конце дневника. Он перечитывал её так часто, что сам не заметил, когда выучил текст наизусть.
«Сие последние строки, что начертает моя увядающая рука. Больно признавать это на страницах верного дневника, но не стану я тратить старческие силы на описание гниющего трупа, в коий обратился мой дом. Былые краски, прежняя жизнь - всё сгинуло безвозвратно, а вскоре станет ещё горше. Я нутром чую это. За последние двадцать семь лет земля на востоке Антала изменилась до неузнаваемости, и я не понимаю, ЗА ЧТО, МАТЬ ПРИРОДА?! столь люто карает нас? За что наложила проклятие? Но то уже неважно. Наш дом мёртв, угасла его суть.
Как мне теперь именовать сие место? Как смотреть на карты свои и зрить то, на что с недоверием станут взирать люди сквозь века? Если вы читаете сии строки, знайте: прежде всё было иначе.
На эваморту - языке эваримов, чьи кости издавна покоятся глубоко под нашими стопами - «Грау-Халлот» означает Обитель Плодородия. Ныне же это Обитель Бесплодной земли.
Никто не стал меня удерживать, но озлобленные взгляды друзей ударили по мне тяжелее несказанных слов. И посему я ухожу. Их сковал долг, я же клятвы не давал! Простите меня! Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ СТРАДАТЬ!!! Могу лишь уповать, что потомкам не придётся вековать на омерзительном пепелище, в какое обратилась наша некогда прекрасная равнина.»
Концовка заметки не раз побуждала монстролога задуматься: какой вид мог открыться перед ним две тысячи лет назад? Воображение рисовало то, что наделило бы жизнь в пустыне истинной усладой: плодовитые деревья, сочную, покрытую росой траву, изобилие дикого зверья, капризы погоды, звуки природы и гул людских разговоров.
Все эти вещи Иллион помнил с детства, когда рос в отчем доме на окраине Торговой Бухты. Теперь родные стены занимали чужие люди, а долг служителя Гиарата не позволял надолго покидать пределы мертвенной равнины, чтобы от души насладиться благами живого мира и прогулкой по приятным местам былой жизни. К печали путника, его детские воспоминания тускнели с каждым годом, но, к счастью, былые обиды выросший сирота почти похоронил - по крайней мере, он в это искренне верил.
Судьба Иллиона обрела новое русло четырнадцать лет назад. Течение принесло его в «Обитель Бесплодной земли» - место, за которым сквозь века заслуженно закрепилось народное прозвание «Пепельная Пустошь»: причиной тому была далеко не враждебность местной погоды, а мертвенный пейзаж, покрытый песком цвета пепла. Это имя подходило краю как нельзя лучше: вид удручающей серой равнины красноречивее любых наставлений мудрых стариков предупреждал каждого путника - здесь люди рассыпаются в прах. Однако не стоило недооценивать людское стремление к выживанию, ведь эта часть света, раскинувшаяся на юго-востоке материка Антал на фоне массива раскалённых солнцем гор, всё ещё оставалась обитаемой.
Многие жители материка слепо полагали, будто в пустыне влачат жалкое и короткое существование несколько сотен изгнанных туда преступников или беженцев (на самом деле их осталось не больше шести десятков), которые беспрестанно «сгорают», уступая место новым смертникам. Когда-то это действительно было правдой, но за минувшее тысячелетие в укладе Пепельной Пустоши многое изменилось.
Взять хотя бы то, что ни в чём не повинный Иллион ради выживания - своего и близких - обречён был растрачивать молодые годы в этих песках. Чтобы пересечь пустыню, ему приходилось превозмогать удушливую жару, дерущий живот голод и сводящую горло судорогой жажду, влача истерзанное лишениями тело по выжженной равнине. Судьба жестоко обошлась со служителем, однако ропот с его губ не слетал - это было не в его правилах. Да и любые слова здесь были излишни, ведь о незавидной доле монстролога убедительно кричал сам его облик.
Подсохшее и покрытое пятнами от смеси пота и пепла лицо со впалыми щёками оживляли только бледные голубые глаза. Ноги с тазом прикрывали заплатанные тонкие штаны, державшиеся на туго завязанной вместо пояса толстой бечёвке, а торс скрывала грязная рубаха с оторванными рукавами. Избитыми камнем сандалиями он оставлял глубокие следы, которые горячий ветер без устали заметал пеплом мертвенной земли, будто ещё мгновение назад здесь никто и не проходил. Длинные, до самых костлявых плеч, выгоревшие от рождения тёмные волосы торчали из-под сменной рубахи, которую опытный путник обернул вокруг головы, дабы уберечься от изнуряющих лучей солнца. Через плечо у него висела другая верёвка, связанные концы которой были продеты сквозь дыры в верхней части старого кожаного мешка, заполненного, как считал служитель, лишь самыми необходимыми вещами.
Но не стоило судить сухожилие по мышце - в силе духа и упрямой целеустремлённости Иллиону во всей Пепельной Пустоши не было равных. Этим качествам он нашёл достойное применение, ведь мало кто решился бы целиком посвятить себя защите обездоленных тариканцев и каждые полгода пересекать пустыню ради выкупа их общего «права на существование» - и, что куда важнее, всякий раз доносить это «право» обратно.
На самом деле Иллион и мимолётной мысли не допускал, что когда-нибудь навсегда оставит общину и покинет жестокий дом, но нельзя было отрицать: вылазки за пределы песков приносили ему остужающее утешение. Всякий раз, стоило путнику мысленно перелистнуть летопись Пепельной Пустоши, он сразу же переносился воображением к водам реки Тафилы. Она пролегала рубежом, отсекавшим север Пустоши от южных земель Дун-Эдана, со стороны которых у берега бурлила купеческой жизнью Торговая Бухта. Служитель рассчитывал добраться до реки через три дня, но ему уже сейчас нестерпимо хотелось кинуться в её прохладную воду и ощутить пронзительный тафиловский вкус.
Погрузившись в грёзы о Тафиле, монстролог проглядел укрытый песком камень. Лодыжку обожгло острой болью. Иллион едва не полетел лицом вниз, и в то же мгновение видения о купании рухнули в пропасть разума. Их место тут же заняла неотвязная жажда, стиснувшая горло служителя. Злобно выругавшись, путник продолжил до последнего оттягивать миг, когда сделает хотя бы глоток из запасов, потому что старался сберечь каждую каплю. Да и сама мысль об этой воде вызывала тошноту. От неё несло затхлостью, а вчерашнее питьё отозвалось в животе скручивающим спазмом.
Служитель старался сдерживать напор жажды как можно дольше. Всякий раз, когда её власть над телом нарастала, чудищевед пытался отвлечься любыми способами. Вот и сейчас Иллион вознамерился занять мысли очередным перебором скудных пожиток. Окунув руку вглубь кожаного нутра, он нащупал две стеклянные бутылки с тёплой водой. Рядом лежал потрёпанный экземпляр двухстраничного руководства «Ксернат». Пальцы скользнули ниже, мимо отполированной до блеска головы Вермила, к притаившемуся на дне прохладному сокровищу.
- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лишком килограммов человека, - в седьмой раз за сегодня повторил Иллион.
Он извлёк на свет покрытый зеленью патины кусок бронзы, повторявший очертания человеческой ладони. Этот обломок служитель сам отколол от одной из оставшихся в Гиарате статуй служителей-предков. И стоило только прижать сплав к щеке, как мимолётный холод заласкал нагретую кожу и подстегнул Иллиона ускорить шаг. Отвлекающий манёвр удался.
- Да попей ты уже! Вот ты упрямишься, а я из-за тебя скоро сам пересохну, - проворчал внутренний голос.
Это был Вермил, и он жил в голове служителя с детства.
На шестом году жизни, когда мальчишка чудом пережил побои хмельного отца, в его сознании впервые зародился чей-то шёпот. Поначалу он казался лишь безобидным эхом, звучавшим в лад мыслям ребёнка, но после трагедии в Торговой Бухте голос окреп и заговорил точь-в-точь как сам Иллион, помогая сироте выживать на улицах. Собственное же звучание обитатель коридоров разума обрёл значительно позже - когда уже девятилетний носитель переступил порог Гиарата. И первыми словами внутреннего незнакомца тогда стали:
«Вермил имя мне.»
Чудищевед до сих пор не до конца понимал, чья именно суть с ним говорит. Собственное ли пошатнувшееся сознание? Милосердное безумие изломанного сироты? Или воспалённое воображение? Ответа не было, а Вермил никогда не объяснялся прямо. Но для взрослого Иллиона всё это давно стало несущественным, ведь невидимый спутник сделался неотъемлемой частью его тела, разума, жизни. Он стал незримой рукой, удержавшей сломленного ребёнка от падения в бездну безысходности в первый год после смерти родичей; знахарем, затянувшим нанесённые матерью и отцом душевные раны; верным другом, разогнавшим унылое одиночество; и названым братом, разделившим редкие крупицы радости и тяжкие невзгоды.
- Смотрите-ка, кто объявился!
- Я спал, а теперь у меня глотку дерёт, и это ты виноват. Себя не жалеешь, меня хоть пожалей.
- У нас есть это, - монстролог приподнял руку с обломком бронзы, чтобы он попал в поле зрения их общего взора.
- Да что толку с тобой говорить? - огрызнулся обитатель разума. - Пока не попьёшь, не смей даже имя моё молвить. А будешь дальше мучить меня жаждой, завоплю так, что уши скрутит.
Вермил смолк, оставив Иллиона наедине с мыслями о бронзовой кисти. Наваждение жажды наконец рассеялось, но его тут же сменили размышления о неизбежности растрат. В эту вылазку служитель намеревался сбыть на три обломка сплава больше обычного и выручить за них внушительную сумму - около четырёхсот ида̀лов. Прежде Иллион позволял себе продавать не больше четырёх килограммов лома, за которые отсыпали около двухсот монет, но этот необычайно жаркий и сложный год не оставлял выбора.
Служитель рассчитывал закупить мешки с плодороднейшей почвой Дун-Эдана, десять свёртков семян мангольда, несколько ящиков свечей, рулон дешёвого хлопка для заплаток и пару-тройку рулонов грубой мешковины. Сверх того, общине были необходимы пятьдесят голов взрослых катаругов и ещё одна кибитка. Требовался и молодой скакун пустынных кровей, а то старичок Вирка совсем уже сдавал.
Существенную же долю этих издержек составляло стадо: Иллион намеревался отдать скот на разведение негласному лидеру Тарика - тамошнему пастуху, чьё хозяйство едва не вымерло неделю назад. Тогда восемь обезумевших от голода пустынных дикарей посреди ночи ворвались в загон и принялись заживо пожирать катаругов. Нападавших удалось перебить, но ущерб они нанесли тяжёлый - погибли двое мужчин, а из почти двух десятков голов скотины удалось спасти лишь пять.
Дабы покрыть все эти вынужденные, но необходимые для возвращения привычного быта общины траты, Иллиону с лихвой хватило бы трёхсот пятидесяти идалов. По меркам служителя, это и так были огромные деньги, но остаток монет он хотел пустить на решение иной, куда более срочной проблемы.
Обитавшие за пределами Пепельной Пустоши люди едва ли могли представить подобное, но даже пародия на жизнь в жестокой пустыне была сопряжена с бесконечной рутиной - как у тариканцев, так и у тех, кто служил в стенах когда-то величественной твердыни. Невзгод в Гиарате в этот год выдалось много, особенно после происшествия двухнедельной давности, когда обрушился второй корпус библиотеки (задолго до рождения Иллиона четвёртый корпус тоже оказался погребён под собственными обломками, а третий хоть и выстоял в пожаре, но знания предков до последней страницы обратились в пепел) и крупнейший скальный погреб, где сберегались запасы воды. Именно поэтому Иллион все эти дни был чересчур требователен к двум братьям по службе, которые и до обрушений неохотно исполняли свои обязанности. Моральный дух Густава и Дави падал день ото дня - и куда стремительнее, чем голод неумолимо отёсывал их тела. А ведь на костлявые плечи братьев и без того давило бремя важнейшей миссии, судьбоносной для всех материков Дэл-Илана.
По этим причинам служитель ещё за неделю до торговой вылазки решил, что побратимы выстрадали право на разрядку. На оставшиеся после закупки необходимого деньги Иллион хотел впервые набрать настоящих яств, ничуть не похожих на осточертевшую жителям пустоши горькую плоть катаругов и жёсткие листья мангольда: сочное мясо дичи, кислые зелёные яблоки, хрустящий картофель, даже крепкое вино. Восьмую долю этого добра монстролог планировал принести в общий зал, дабы вернуть искру жизни в быт побратимов, а остальную часть - отдать тариканцам в качестве благодарности за верную дружбу с сынами Гиарата.
Иллион, не хуже других знавший, каково это - терпеть голод, продолжил бы стойко голодать, ведь чудищеведу по долгу службы предписывалось превозмогать любые лишения. Однако случилось то, что заставило старшего служителя принять существование проблемы и пойти на расточительные уступки. Его лишил душевного покоя случайно услышанный неделю назад разговор Густава и Дави. Они раздумывали над гнусным поступком - сбежать из твердыни «на поиски лучшей жизни». Иллиону тогда нестерпимо захотелось взгреть этих двоих за обсуждения предательства ордена, но в нынешнем положении это внесло бы раздор в жалкие остатки их общины. Он прекрасно понимал: сыны Гиарата, как и тариканцы, в этот трудный год не существуют, а откровенно балансируют на грани разных обличий смерти. Поэтому Иллион решил похоронить проблему как можно скорее, «выбив» из младших братьев мысли о побеге с помощью заботы, а не наказания.
Под сухой хруст стебля колючей варты - единственного растущего на Пустоши и обожаемого катаругами кустарника - монстролог заметил возвышавшийся впереди холм и застывшие за ним в каменном безмолвии кроны деревьев. Именно там, в ветвисто-кольцевом окружении продолжало тухнуть солёное озеро, некогда служившее чистым и пресным источником минеральной воды, если, конечно, верить текстам Брезана. Теперь же оно являло собой хранилище жидкого яда, обратившего, судя по дневнику картографа, обступившие берег стволы в твёрдую породу. Впрочем, одним полезным свойством это место всё ещё обладало - оно служило отличным ориентиром, ведь Тафилу от него отделяло менее трёх дней пешего пути.
Неожиданно путника пробрал беспричинный трепет. Сначала он решил, что так тело взмолилось о питье, но дурное предчувствие разрасталось внутри с сокрушительной мощью, будто рядом заплясал незримый беспокойный дух, пророчащий приближение чего-то величественного и устрашающего. Дабы взять себя в руки, Иллион снова принялся перебирать содержимое сумки.
- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лиш…
Иллион оцепенел от изумления: то, что он прочувствовал кожей и увидел наяву, казалось наваждением. На руку упали две капли, в мгновение ока впитавшие серую пыль и замершие на предплечье. Касания эти взбодрили путника не хуже прыжка в прохладные воды Тафилы. Чудищевед с трепетом поднёс к ним пальцы, но не успел дотронуться, как задул холодный, чуть ли не морозный ветер, совсем непохожий на правящего в Пустоши удушливого собрата. Со времён далёкого детства в Торговой Бухте Иллион впервые почувствовал, что такое мёрзнуть до дрожи, и воспринял это ощущение как последствие великого каприза стихии. Ветер резко ослаб, а затем вернулся сухой зной, который принёс за собой громовой раскат, заставший служителя врасплох. На Иллиона упало ещё несколько капель, а потом ещё… ещё и ещё. Начался проливной дождь, заставивший сердце путешественника зайтись безумной радостью. Запрокинув голову, монстролог до предела раскрыл рот. Он жадно упивался ни с чем не сравнимым нектаром небес, а после, утолив лютую жажду, принялся скакать от счастья по округе, крича во всё горло:
- Это дождь… дождь-дождь. Ливень! Вот капли, и вот капли, это ливень! – Иллион сунул руку в мешок и достал отполированную бронзовую голову Вермила. - Ты слышишь, Вермил? Ливень!
- И слышу, и вижу, и наконец попил. Спасибо дождю за это!
Чудищевед хотел было колко ответить, но его внимание привлекло раздавшееся над головой звонкое стрекотание. Стоило путнику поднять глаза к лазурному небу, как его взору открылось рождение из ниоткуда чернильных, клубящихся грозовых хребтов. Вид этих громадин заставил Иллиона замереть, лишив его самой возможности бегства. Мрачное величие стихии до того пленило служителя, что он не осознавал, как сильно в его разуме забурлило предчувствие приближающейся беды. Сам воздух отяжелел настолько, что у монстролога затруднилось дыхание, но и это не заставило его шелохнуться.
Иллион даже смутно не подозревал, что зрит лишь начало небесного катаклизма.
В одно мгновение стемнело так, будто ночь решила укутать тёмным одеялом небосвод пораньше, а вместе с каплями дождя посыпался мелкий, неприятно секший тело путника град. Иллион вдруг смог прикрыть глаза ладонью - он не желал отводить взгляда, боясь упустить малейшую перемену в небе, и не прогадал. Открывшееся зрелище не просто поражало, оно откровенно внушало служителю страх, настолько могущественными и монструозными казались чёрные тучи. Но куда больше монстролога ужаснул их размер: грозовые хребты растолстели настолько, что скрыли над его головой последний островок лазури, и продолжали расползаться во все стороны на сотни, если не на тысячи километров. Казалось, что беспросветная чернота вскоре возвысится над всем Анталом, а там и над остальными материками. Но даже это явление померкло перед следующим немыслимым зрелищем, заставившим душу путника вжаться в пятки.
В бушующем океане чёрных туч заплясали всполохи фиолетового света, похожие на вспышки худых молний. Мерцание, как показалось Иллиону, дёргалось в такт его разогнавшемуся сердцебиению. Поначалу огоньки не превышали размера небесных звёзд, но, постепенно удлиняясь, вскоре обратились в скользящие нити, кои исчезали в густоте туч. Чудищевед к этому времени уже продрог до костей, но не мог пошевелиться: тело отказывалось подчиняться охваченному небесной бурей рассудку. Внезапно вышина озарилась отвратительным цветом, который путнику никогда не доводилось видеть, и следом раздался оглушительный раскат грома. В голове у Иллиона зазвенело так, что он выронил своего бронзового спутника и с воплем боли зажал ладонями уши. Звон истязал служителя, будто он пролез под юбку гигантского колокола, по которому вдарили тяжеленной кувалдой. Пока Иллион защищал уши, небо затопило сплетающимися вспышками - огни жаждали слиться воедино. Раздирающий гул наконец отступил, но монстролог чувствовал, что это лишь затишье перед истинной бурей - небеса готовились выплеснуть в мир всю свою ярость. Ощутив витание этого гнева, Иллион в конце концов внял голосу здравого рассудка и согласился с тем, что нужно искать спасение от надвигающейся катастрофы. Пересилив необычный паралич, сын Гиарата подхватил кусок сплава и уже хотел было побежать прочь, как вдруг услышал кричавший сквозь рёв стихии голос Вермила:
- Стой! Разве не этого ты ждал?
- Чего «этого»? Конца света?
- Да как же ты не видишь? Это буря из стихов.
Слова Вермила крепко ухватились за разум Иллиона и подвели к пониманию, что назревающий катаклизм - именно то, о чём долго грезил верный сын Гиарата. Предсказанное предками величайшее событие в мире и описанное ими в руководстве Ксернат (от предсказания сохранились только шестой, седьмой, восьмой, четырнадцатый и пятнадцатый стихи главы «Предвестие», остальные были безвозвратно утеряны), возможно, происходило прямо сейчас. К великой удаче Иллиона, оно выпало на его молодые годы и на тяжелейший период жизни гиаратовской общины.
После слов Вермила и полного осознания происходящего служитель начал чеканить строчки шестого стиха «Предвестия» - те самые, сложенные древними монстрологами сотни лет назад и давно выученные Иллионом наизусть:
-
В небе перепутье расползётся,
И свяжет с мирами Дэл-Илан.
Тогда сама погода содрогнётся
И закрутит в тучах ураган.
-
Иллион беспрестанно повторял четверостишие и неотрывно следил за сотворением чего-то походившего на сотканные из нитей мириады пурпурных сфер. Два купола разбухали прямо над солёным озером. Это было похоже на величественный небесный танец: фиолетовый, пурпурный, лиловый, сиреневый - пляска множества оттенков. Когда эти сгустки света окончательно налились силой, вспышки пропали, и настало время ярости.
Шары вмиг втянулись, и этот вид заставил чудищеведа всерьёз испугаться за свою жизнь. Путник хотел было лечь на землю и прикрыть голову руками, чтобы заполучить хотя бы призрачный шанс на спасение от гнева небосвода, но не успел дёрнуться, как увидел разрывающиеся пасти сфер. Чёрное небо пронзили тысячи пурпурных нитей. Они устремились далеко по сторонам, навстречу другим линиям, потянувшимся от тысяч других таких же лопнувших фигур. Фиолетовая волна чуть не сшибла Иллиона с ног, но к счастью оказалась не смертельна, а даже наоборот - затопила монстролога чувством, точно он созерцает не грандиозный катаклизм, а редкое и поражающее ум погодное явление. Пока Иллион наблюдал за происходящим, дождь с градом прекратились, а обжигающий холод безвозвратно улетучился вместе, как теперь казалось ему, с ложным страхом, предвосхитившим губительное для всей жизни на материках стихийное бедствие.
За время царствования в небесах бури сын Гиарата успел испытать ворох эмоций: радость, счастье, трепет, страх, ужас, но теперь им завладела эйфория, потому что предсказание из Ксерната продолжило сбываться строчка за строчкой. Из глубин оставшихся после взрыва сфер круглых расщелин на землю полетели два силуэта. Первый, массивный и похожий на четвероногого зверя с огромным хвостом, падал стремительнее, нежели второе, гуманоидное создание, полёт которого словно замедляло небольшое фиолетовое облако. Пока монстролог провожал взглядом стремительное падение неизвестных гостей, с его губ уже слетали строчки седьмого стиха «Предвестия»:
-
В пурпуре вихря громовой раскат
в небесах двери перепутья распахнёт.
Чрез ходы эти, как огней каскад,
прибудут те, кто покой наш заберёт.
-
- Хватит глазеть, беги к ним.
- Завидуешь? - Иллион вернул голову Вермила в сумку. - Тоже хочешь смотреть?
- Я вижу то же, что и ты. У нас…
- Да, да… «У нас одна голова на двоих». Мог бы и подыграть, зануда.
- То, что ты носишь «мою голову» в мешке, перестало быть смешным лет так шесть назад. А теперь перестань поэзией делиться и беги давай. Ты же не хочешь пропустить приземление?
- Конечно нет! Погоди только...
Не отводя глаз от падающих незнакомцев, служитель сунул трясущуюся от возбуждения руку в мешок и пересчитал содержимое. Всё на месте.
- Ну что, навстречу пророчеству?
- Ты беги, я догоню.
Усмехнувшись над шуткой, чудищевед побежал к холму, за которым скрывалось место возможного приземления небесных гостей - солёному озеру.
До вершины холма Иллион, к своему удивлению, добрался быстро. Принесённый бурей свежий воздух не вызвал одышки, и это оказалась не единственная приятная перемена, ведь сернистый запах до сих пор не вгрызся в обоняние путника. Раньше вонь раздирала горло, а затем грудь сразу на подъёме, но теперь еле уловимый серный душок доносился только на верхушке возвышения.
Монстролог начал осторожно сбегать с кручи, поскольку подножие тонуло в чаще каменных деревьев, грозивших чужаку острием каждой ветви. Однажды служитель просчитался и чуть не налетел на природное копьё, целившееся ему в грудь, но путник оказался достаточно ловок, чтобы размянуться со смертью.
Вбежав в плотное кольцо пока небольших каменных стел, Иллион устремил взор ввысь и увидел летящих навстречу гибели существ, а падали они удивительно долго. Тем не менее служитель понял: громадная бестия вот-вот приземлится вглубь чащи, а гуманоид летел дальше, возможно в солёное озеро, воды которого могли за считанные минуты высосать жизненные соки из небесного гостя.
Иллион рассудил, что бежать нужно левее, дабы выйти точно к месту падения животноподобного существа. Углубившись в более широкие ряды стволов каменных деревьев, служитель уверенно продвигался вперёд, уворачиваясь от острых ветвей, которые по мере пути становились всё толще и выше. Каменные монстры, лишь притворявшиеся деревьями, поистине сторожили солёное озеро. Никто из тариканцев не смел входить в каменную чащу, но Иллион знал: в самом кольце исполинов нет ничего страшного, если не считать сернистого запаха и удушливой жары, исходившей от плотно расставленной раскалённой породы.
Главную опасность здесь таила только неосторожность собственных движений - неудачный поворот и ты труп или увечный. В этом и заключалась главная мудрость Пепельной Пустоши: здесь ничто не пыталось намеренно оборвать чужую жизнь. Погибшие в этом краю не от рук пустынных дикарей умирали лишь из-за глупости, опрометчивости или гордыни. Вот только с небесными гостями дело складывалось по-иному - не они специально летели к каменным пикам погибели, а буря сыграла с ними жестокую шутку.
Если кому-то из них и могла улыбнуться удача, то пришелец отделался бы переломами или потерей конечностей, хотя Иллион ясно понимал, насколько это было маловероятно. Но если вдруг, по какому-то немыслимому везению, кто-то пережил бы падение, служитель был готов оказать помощь, а в полевой медицине он кое-что да понимал. Любовь к чтению и собственный опыт позволили сыну Гиарата постичь азы врачевания, причём не только людского. Но главное, почему Иллион был готов пойти на всё ради спасения пришельцев, заключалось в наставлении из второй строчки незаконченного восьмого стиха «Предвестия».
-
Не будь слеп в наивности:
Не все существа - чудовища,
Не все разумные - человечны,
Не всё нев…
-
Иллион вдруг услышал нарастающий над головой звук, похожий на треск костра. Не успел он поднять взгляд, как в шагах тридцати прогремел удар, принёсший жуткий диковинный вопль и чавкающее эхо. Тогда на землю упали три крупные части туши существа, окропив окружавшие деревья кровью и ошмётками внутренностей. Чудищеведа обуял шок, настолько безжалостно ветвистые каменные вилы разорвали пришлую тварь на куски и наполнили воздух вяжущим, металлическим привкусом. Полумрак, обитавший здесь из-за плотных скопищ голых веток, мешал Иллиону разглядеть, что именно за бестия рухнула в недра чащи, но она точно оказалась вдвое больше взрослого коня. Монстрологу нестерпимо хотелось изучить останки поближе, но узрев, что стало со зверем, он решил не тратить время на растерзанную плоть и устремился к водам озера, навстречу пока ещё летевшему и живому пришельцу.
Служитель надеялся, что гуманоид влетит в солёную пучину, ведь это давало хоть какие-то призрачные шансы на спасение. Переломов и солевых ожогов, как думал Иллион, небесному гостю было не избежать, но лучше уж это, чем быть разорванным непоколебимым многовековым камнем. Чаща скоро должна была уступить место узкому побережью, но внезапно путник остановился - в дыхание вцепился дерущий запах сернистой соли.
Сквозь мучительный спазм удушья монстролог услышал громкий всплеск воды. Прокашлявшись, Иллион, превозмогая себя и пламя в горле, рванулся вперёд и наконец вырвался к озёрной кромке. Ему, да и пришельцу, несказанно повезло: незнакомец упал близ берега, водяные кольца и витавшие в воздухе остатки фиолетовой дымки выдали точное место. Но доброму знамению сразу же воспротивилось иное. Живому здесь было не место, поэтому надо было поторапливаться, пока солёная влага окончательно не высушила в теле жертвы бури нужные для выживания силы, а едкие испарения не придушили сразу двух нежданных гостей.
Удача улыбнулась Иллиону - пришелец всплыл куда ближе, чем рассчитывал служитель. Озеро было большим: окажись гуманоид у противоположного берега, спасателю пришлось бы огибать всю кромку уже для спасения солонины. Другим проявлением везенья стал свет - монструозные тучи окончательно рассосались, и зеркало рапы щедро заливало на удивление нежаркое солнце.
Служитель на бегу скинул с себя головную перевязь и мешок, а затем стянул рубаху. Иллион ещё не прикоснулся к солёной влаге, но во рту уже осел вяжущий привкус соляного кома. Невзирая на предстоящие муки, чудищевед с разбега прыгнул в остатки фиолетовой дымки, ощутил обжигающее солевое жжение, обхватил качающегося на мелких волнах небесного гостя и загрёб к суше. Вскоре спасатель нащупал ногами режущую минеральную корку и, подхватив бессознательную жертву падения, вытащил её из воды и понёс подальше, где солёный грунт переходил в пепельную землю. К этому времени монстролог уже знал: на его руках лежит не просто голый человек, а мальчишка, от десяти до двенадцати лет на вид.
Положив дитя на землю, Иллион первым делом протёр собственное лицо и откашлялся, а затем проверил дыхание мальчишки. Он был жив. На вид у найдёныша не замечалось ярко выраженной деформации конечностей, а ровный вдох не омрачали легочные хрипы. Это показалось монстрологу невообразимым чудом: небесный гость не просто выглядел невредимым, но и упал в воду спиной. Когда соль вытолкнула его на поверхность, пришелец не успел наглотаться иссушающей влаги. Спасатель догадывался, почему так произошло: мальчишку уберегло непонятное фиолетовое облако, которое приняло на себя основной удар о плотную гладь озера. Но почему такое же явление не подхватило погибшую бестию, чудищевед не понимал, да и размышлять над этим не было времени - Иллион по горькому опыту знал, чего могло стоить промедление.
Чудищевед метнулся за пожитками. Первым делом он откупорил бутыль и осторожно влил пресную воду ребёнку в рот, следом просунул глубоко между губ палец, счищая соляную корку. Ещё раз ополоснув рот гостя, Иллион повернул мальчика набок и хлопнул между лопаток. Спасённый кашлянул, из рта вылетела пробка густой слюны, смешанной с белыми крупицами соли. Сына Гиарата это обрадовало до глубины души, ведь он честно отвоевал у смерти эту маленькую жизнь.
Служитель достал из мешка тряпку, предназначенную для натирки головы Вермила, обильно смочил водой и наспех омыл тело небесного гостя. Затем облачил мальчика в свою рубаху с рукавами. Сделать это оказалось непросто, поскольку найдёныш, вопреки стройному сложению, оказался на удивление тяжёлым - голода его плоть и кости точно не знавали. Другое отличие от обитателей мертвенной равнины заключалось во внешности: небесный человечек был бледен, и если на его коже не останется следов от соляных ожогов, то жгучее солнце пустыни определённо выжжет своё клеймо.
Смочив тряпку ещё раз, Иллион протёр своё тело и лицо, затем выжал кусок ткани, сунул его обратно в мешок и обернул голову второй рубахой. Служитель вынужденно выпил пахнувшей воды из запасов, отчётливо понимая, насколько трудным предстоит поход. Закупорив бутылку, монстролог вернул её в суму, не позабыв ещё раз пересчитать содержимое. Всё на месте. Спаситель перекинул её верёвку через плечо, взял ребёнка за руки, приподнял, выставил ногу в упор коленям мальчика и одним слитным движением вскинул его обмякшее тело на плечо.
- Уф-ф-ф… Кх-х-кхм, где ж тебя так откормили? Вер, надеюсь, ты сейчас думаешь о том же, о чём и я?
- Откуда он взялся?
- Это конечно, да… но я не про это.
- Значит зверь.
- Значит зверь.
Тяжело вздохнув, монстролог решил отложить торговую вылазку, ведь грянули серьёзные перемены. Служитель вознамерился вернуться в Тарик, а оттуда в Гиарат, потому что только в стенах твердыни Иллион смог бы спокойно выходить небесного гостя и узнать, откуда его «принесла» буря, а главное - зачем?
Глава 2
В разгар знойного дня сухощавый старый конь в упряжке цокал по серой земле и устало тащил тяжёлую кибитку в сторону Турреса - южнейшей деревни земель Дун-Эдана. Сжимавший поводья широкоплечий гигант, коим виделся возница наперекор исхудалости, гневно вглядывался сверху вниз в измученного голодом спутника. Горячий спор братьев по службе, но никак не по убеждениям, выходил громким, полным желчи. Напряжение в словесной перепалке нарастало, пока повозка не угодила в выбоину. Груз из железного лома и наваленных сверху старых книг звонко перемешался, лавиной нахлынул на борт и накренил кибитку. Вознице пришлось прикусить язык и резко потянуть вожжи к левому плечу, чтобы выровнять бег животного, а затем скомандовать вправо, не дав повозке опрокинуться или потерять колесо.
- Вот жопа катаружья. Ух… чуть не убились. Я из-за тебя зад ушиб, - раздраженно выкрикнул возница. Натянув вожжи, он осадил старичка Вирку, чтобы дать коню перевести дух и унять дрожь после внезапной для всех встряски.
- Ты свой зад мне не приписывай и зубы не заговаривай, Гус. Ещё раз повторяю, Мекхен всё расскажет Иллу. На кой ляд мы вообще заехали в Тарик? Ты же мог и сам зажарить мясо, я видел, у тебя ещё целый шмат есть.
- Мясо видел, говоришь? Ну да, это так, повод подвернулся. Понимаешь, Дави, мне очень хотелось попрощаться с этими несчастными. Пусть и дальше гниют в своём Тарике, а Мекхен… да срать на этого пастушка, пущай болтает. Когда двухголовый вернётся, мы будем уже далеко.
- Мы поступаем неправильно. Ладно, ты Мека ради лишнего куска вырезки обманул, но зачем же так поступать с Иллионом? Получается… мы теперь воры?
- Никакие мы не воры, - раздражённо рявкнул Густав. - Мы взяли только своё, понимаешь? Сво-ё! Только то, что наше по праву, а нам положена награда за все годы этой… «службы». Напоминаю тебе, брат мой, я прожил в Гиарате двадцать лет! И за это время не жрал ничего, кроме помоев, и не видел ничего, окромя бессмысленной работы да в жопу мне не упёршейся учёбы. Я заслужил всё, что положил в кибитку. Если бы не я, то всего этого барахла давно бы не существовало. Какой же я вор, если беру то, что уцелело благодаря моим впустую угробленным годам? Разве ты так не думаешь? Дави, ты, конечно, славный малый, хоть и ростом не вышел, но у тебя точно в последнее время что-то с башкой не в порядке. Ты же сам всегда поддакивал! Или уже забыл, почему решился уйти вместе со мной, а?
- Я согласился «просто уйти». Ты не говорил, что повозку мы с собой заберём, - виновато ответил Дави.
- Ну так, ты уже четыре дня как в курсе, но всё равно сидишь рядом и продолжаешь грызть мою печёнку. Что ж ты об этом не заговорил, когда мы из Гиарата выезжали? Думал, мы повозку тариканцам оставим? Да ещё гружёную? А в Тарике? Что ж ты молчал, когда мы оттуда на повозке уезжали? Уже третий день едем по Пустоши, а тебя якобы совесть проела только сегодня? Глаза не отводи, брат мой. Всё ты прекрасно понимал, но дурачком прикидывался. Хотел чистеньким остаться? Совесть сохранить? Нет, ну если ты такой дохера честный, то может пойдешь один? Я тогда сам всё продам и оставлю деньги себе, а ты будешь как бы ни при чём, и никто не сможет тебя обвинить в воровстве. Согласен? – ехидно спросил Гус. - Молчишь? Я так и думал. Знаешь, Дави, не надо из меня делать идиота и свою мораль мне подсовывать, мне на неё насрать.
- Есть ли хоть что-нибудь, на что тебе не всё равно?
- Конечно! На себя мне не насрать, – гордо ответил Гус. – Ну и немножко на деньги. Своих монет у меня отродясь не водилось, но скоро, - возница звучно постучал пальцами по борту кибитки, - очень скоро они будут… Точнее, у нас, бра-тец, - иронично закончил Густав. - Давай уже, кляча, быстрей!
- Оставь Вирку в покое, он и так уже едва копыта волочит. Тебе даже его не жалко?
- С чего бы это? Это же просто старая кляча.
- Этот конь сделал для нас больше, чем многие люди.
- Скотине по природе положено делать для нас многое, и что? Давай теперь сапогам кланяться начнём, они тоже делают для нас больше, чем многие люди.
- Ты разве не видел, Илл ему могильный камень уже выточил? Он нам Вирку не простит.
- Слушай, жалостливый мой, давай так: ты затыкаешься до самого Турреса, а я тебе обещаю, что как только приедем, так сразу продам его какому-нибудь селянину. Договорились?
- Кому нужен конь, который одним копытом в могиле?
- Это уже моя забота. Ну так что, договорились?
- Поступай как знаешь, но если с Виркой при нас что-то случится, то это будет на твоей совести.
- Э-э-э, нет… бра-тец. Раз ты сам заговорил о краже и всё равно остался, то знай: Вирка, если с ним «при нас что-то случится», будет на нашей совести, понял? На на-шей.
Повисло затяжное молчание, заставившее Густава вновь затревожиться. Впервые это беспокойство ощутил возница четыре дня назад, когда проводил Иллиона в торговую вылазку и немедленно принялся забивать кибитку. Пока Дави собирал пожитки, главный дезертир втайне перенёс ценный груз и наспех накрыл его всем, что попадалось под руку. Он не хотел идти на риск, так как знал: если соумышленник побега узнает, что спрятано на дне кибитки - между ними прольётся кровь. Оттого нервозность заставляла Густава приглядывать за спутником, и настороженность оказалась оправданной.
Дави ни с того ни с сего принялся лукаво озираться, якобы что-то высматривая в пустынной глухомани. Возница подумал, что так парень силился невзначай разглядеть всю поклажу. Державший вожжи понимал: узнай побратим правду - он не рискнёт пойти напролом, а будет лишь занудствовать из-за кражи. Вот только звериное чутье не давало Густаву покоя. Дезертир не ведал, на что способен тот зачаток патриота, который теплился в теле девятнадцатилетнего «сопляка».
Дабы не испытывать удачу и сохранить воровскую тайну, Густав решил во что бы то ни стало отвлекать соседа, по крайней мере до прибытия в Туррес.
- Дави?
Возница приметил: спутник напрягся. Затем сел прямо, устремив взгляд на дорогу.
- Чего тебе?
Густаву такая холодность не нравилась. Дави неестественно отозвался, даже не повернув головы, а в его движениях проступала скованность, свойственная тем, кто не умеет носить маску лжи. Что-то грызло младшего дезертира, а это уже нервировало старшего. Возница заподозрил, что побратим решил во что бы то ни стало вернуть груз в Гиарат, но державший вожжи ни за что бы не позволил произойти этому. Cокровище на дне повозки - единственный ключ к безбедному и достойному будущему, ради которого Гус был готов оборвать любую жизнь. Любую.
С каждым оборотом колёс кибитки паранойя гиганта крепла - и всё ближе подвигала к циничной мысли: если Дави осмелится на измену, он собственноручно прикончит предателя.
- Ты есть хочешь? У меня ещё полвырезки осталось, - спокойно спросил Густав, стараясь подмечать другие странности в поведении попутчика.
- А? Нет-нет, до заката потерплю.
Широкоплечий заметил, что Дави, похоже, расслабился, но не было ли это «отвлекающим манёвром»?
- Тогда я поем. Твою… - не закончив фразу, здоровяк звучно шлёпнул себя по шее. – А я всё думал, когда же вы объявитесь? Сраные кровососы. Пора доставать мазь.
- Ну нет, - недовольно отреагировал Дави. - Мазь же от ожогов, сейчас-то она зачем? Я и так еле терплю мясную вонь, так ты ещё хочешь, чтобы меня точно вывернуло?
«Отлично», - мысленно провозгласил Гус. Ему, пусть и ненароком, удалось отвлечь Дави от попыток разгадать тайну одинокой кибитки.
- Пф… а ты думаешь, почему она так смердит? Потому что сделана по моему уникальному рецепту.
- Ты же говорил - по рецепту матушки.
- Да, но я улучшил состав. Теперь это непростая мазь, да при желании сим сокровищем можно заменить известь. Могу хатку здесь сварганить, хочешь?
- Обойдусь, в выгребной яме я уже пожил.
- А, да… помню-помню. Что ты там разбил?
- Ты там вроде есть хотел?
- Да, хотел, погоди. Вот жопа катаружья… мази немного осталось, оставлю её лучше до вечера. Тебе повезло, бра-тец. Ну раз так, значит настала пора трапезничать, - вымолвил возница с плотоядной ухмылкой.
Гус, не сводя взгляда с дороги, просунул руку за седушку. Нащупав мокрый от жира сверток, он краем глаза уловил, как Дави потянулся к вожжам. Широкоплечий тут же отдернул руку и гневно уставился на спутника.
- Ты чего это удумал? – Державший вожжи напрягся, приготовившись придушить побратима на месте.
- В смысле «удумал»? Я веду, ты ешь. Что не так? – удивлённо спросил младший дезертир.
«В самом деле, что не так? Мы всегда так делали,» - пронеслось в голове Густава, но даже это воспоминание не вернуло и крохотной частички доверия к Дави.
- В этот раз сам поведу, мне не трудно, – ответил возница, стараясь расслабиться.
- Как скажешь.
Старший дезертир достал пропитанный жиром свёрток и положил на колени. Подготовку к трапезе нарушил нестерпимый зуд, и Густав смачно шлёпнул себя по шее ещё раз.
- Да как же вы меня достали, выродки сосущие. – Гигант остервенело зачесался и свирепо прорычал: – Я вами скоро суп приправлять буду.
- Что-то их тут много, - подметил Дави, которого, к удивлению Гуса, укусы не беспокоили.
- Значит, первая лесополоса близко. Смотри туда: прямо за холмом мы пересечём границу и скоро увидим первые деревья. Вот оттуда эти твари и прут.
- Ты прямо знаток комаров, холмов и лесополос.
- Ты рот-то прикрой, а то комар залетит. И да, в отличие от некоторых я здесь бывал, а ты бы лучше приготовился, а не то глаза свернёшь от удивления. Эх, Дави-Дави, ты даже не представляешь, в каких красивых местах живут люди, так что внимай моим рассказам внимательнее. Не то забредёшь куда-нибудь разглядеть чего покрасивше, и поминай как звали, а искать я тебя не буду. Ты ж не забывай, мне не насрать только на себя, бра-тец, - иронично закончил Густав, разворачивая жирную ткань с вырезкой.
Резкий прогорклый запах, который до этого сдерживала обёртка, мигом отравил воздух, грубо ударив в ноздри путников. Густав украдкой глянул на скривившееся от вони лицо Дави и усмехнулся - открывшийся вид доставил вознице непередаваемое удовольствие.
- Каждый раз поражаюсь, как ты можешь… хотеть это есть? Столько лет пихаю в себя катагурятину и то привыкнуть не могу.
- Как и всегда, дружище… с удовольствием. «Как и всегда», - раздосадованно повторил возница уже в мыслях.
Старший дезертир обмотал вожжами руку и начал есть. В этот раз мясо оказалось сильно горьким, но даже отвратительный маленький кусочек мгновенно гасил грызущий голод, вынуждая живот хоть немного отделиться от позвоночника. За едой Гус частенько уносился мыслями к родной тариканской хибарке, в которой сейчас жили другие тариканцы, и к матушке, давным-давно баловавшей единственного сына жареной или тушёной катагурятиной, приправленной местными или привезёнными из Турреса специями и травами. Кориандр, паприка, куркума, флета, тимьян, перец, тмин, розмарин и долгое множество других пряностей. Густав до сих пор хранил на языке их вкус - по крайней мере тех, что отведывал чаще других. Для него приправы были не «заменителями горечи», а восхитительными деликатесными мелочами, с которыми жир и мясо катаругов становились порой не просто сносными, а казались едва ли не пиршеством. Но все эти бередящие душу пряные картины, как и некоторые другие события из детства, ныне казались вознице иллюзиями. В них продолжал верить лишь живущий в глубине ожесточённого сердца Густава счастливый мальчишка, навечно вписавшийся в выцветшее полотно прошлого.
Широкоплечий гигант родился в Пепельной Пустоши, как и Дави, однако в отличие от последнего Густав считал это событие отвратительным родимым пятном. Но насколько бы сильно ни ненавидел родной дом коренной житель, пустыня была, есть и будет малой родиной, где он прожил с матерью первые одиннадцать поистине счастливых лет жизни. Как бы старший дезертир ни открещивался от корней, он вместе с Дави был частью главенствующего в Пустоши народа тариканцев.
Сегодня это племя являло собой людскую общину, чьи пращуры - отчасти вправду бывшие ссыльными преступниками или предателями - почти шесть веков назад основали крохотное поселение Тарик в полукилометре от западного подножия Ардегантов, куда изредка заглядывали только самые рьяные искатели приключений, художники или путешественники.
На пути к Тарику путников не поджидали хищники или ядовитые растения, да и не больше десятка гостей Пустоши, насколько знали сыны Гиарата, когда-то настигли каннибалы - служители-предки нашли путевые заметки съеденных в людоедских пещерах и поместили в первый корпус гиаратовской библиотеки. Здесь гостям мертвенной земли приходилось сталкиваться с прочностью своих тела и духа. Жара давила на людей столь сильно, что непреходящее истощение превращалось в обыденность. Слабых здоровьем суровость края забирала в первые пару дней с помощью теплового удара и обезвоживания, а большую часть странников – иными карами. Тяжелее всего приходилось бледнокожим. Горстка загорелых тариканцев, к невезению заполучивших шрамы от лучей жестокого светила, и знать не желала, какие жгучие муки только начинали претерпевать недавно вышедшие из запустынья светлолицые. В один из нестерпимо жарких дней Густав сам получил ожог предплечий и с неделю чувствовал вонь палёных волос, потому не сомневался, что гулявшая по Тарику байка о бледном рисовальщике была чистейшей правдой. Старики рассказывали, что много лет назад к хижинам чудом приблудился белый, словно покойник чужак, одержимый безумным желанием запечатлеть на полотне ардегантские горы. «Странный был мужик, самоуверенный. Это его и сгубило», - говорил один из дедов Тарика. Этот художник от радости, что сумел достигнуть гор, упился взятым с собой самогоном и на рассвете ушёл нагим в пустыню искать подходящий для пейзажа вид. Два дня живописец словно сквозь пепельную землю провалился, и только на третьи сутки группа тариканцев в паре вёрст от поселения набрела на то, что осталось от несчастного. Печальным оказалось то, что не все тогда устояли перед запахом поджаренной солнцем человечины.
Оттого благополучно добирались до Тарика и находили в нём приют лишь те, кто был готов превозмогать испытания, основательно к этому снаряжаться и чутко внимать предупреждениям опытных путешественников.
К разочарованию странников, в бедной деревушке поживиться было нечем - им оставалось лишь созерцать прискорбное существование местных, выслушивать жалобы люда на горькую долю да внимать поведанным историям, единственному духовному богатству тариканцев. Коренные жители пустыни не подозревали, насколько их предания обогатили фольклор Антала и отдалённых от материка земель. Некоторые рассказы путники охотно уносили из Тарика на большую землю, и нередко вместе с нестерпимым чувством голода и волдырями на опалённой коже. Среди тариканского вымысла наибольший трепет внушало сказание о сгинувших в горах нелюдях, «издревле населявших сию некогда пышущую жизнью плодородную равнину». История гласила, что с началом Второй Межматериковой войны - мир между материками заключили 570 лет назад, - когда кровь проливали даже за куски бесполезной каменистой тверди, обитавшие здесь нелюди покинули утопленный в бесчинствах край, уйдя вглубь Ардегантов и обрекая захватчиков на проклятие вечной засухи. Порча вынудила солнце направить свой жгучий взор на разорённую равнину, и до сих пор оно ни разу не отводило взгляда. В первый день истлели деревья и трава, на вторую неделю пересохли земные источники воды, а через год земля потрескалась, покрылась тонким слоем пепельного песка и окончательно умерла. Так, со слов тариканцев, родилась «никому, кроме нас, не нужная Пепельная Пустошь».
Но не все уходившие из Тарика путешественники, а только те, кто сумел выбраться из пустыни, - таких везунчиков за всю историю Пустоши набралось лишь пара десятков, - смогли перекроить сказание на свой лад и разнести по родным краям. На севере Антала оно прижилось как страшная детская сказка; на юге переросло в легенду о живущих в восточных горах могущественных существах. В одних местах обитателей гор знавали как Чёрных Всадников, лишавших непослушных детей отцов и матерей, а в других - как Горных Бестий, насылавших на материк болезни и неурожай. На северо-западных заснеженных островах вовсе уверовали, что в древности мира Пепельную Пустошь населяли пустынные гули, кои после десятков нестерпимо знойных веков перебрались в горы, где и сгинули среди острых клыков природы. Эти сказки прочно вгрызлись в память и культуру народов, и по сей день кочуют эхом в тысячах домов - от родителей к детям, от бабушек и дедушек к внукам, от сказителей, поэтов и певцов к слушателям и читателям. Но одного не подозревали ныне живущие: в эти вымыслы затесалась крупица правды. Принадлежала она тем, кто не был ни гулями, ни бестиями, а обычными людьми с непростыми судьбами. Служителям ордена Гиарата.
Густав ещё в детстве вдоволь наслушался сказок о вымерших нелюдях, однако те всегда оставляли его равнодушным, тогда как предания о прошлом Тарика будили любопытство. На самом деле мало кто из коренных тариканцев до конца понимал, в каком месте жил. Среди историй стариков Густав находил слишком много расхождений, поэтому каждый поселенец был волен сам решать, что из услышанного было правдой, а что - вымыслом.
У бывшего сына Гиарата был собственный взгляд на причины возведения Тарика, и появился он благодаря манускриптам из гиаратовской библиотеки, оставленным жившими в разное время бытописателями. Широкоплечий предполагал, что некоторые из них подолгу оставались в поселении либо часто в нём бывали, а кто-то и вовсе мог оказаться служителем-предком.
Сопоставив хронологию описанных в манускриптах событий, Густав восстановил самую приближённую к правде историю Тарика. Что-то из этого члены пустынного племени и сами перенимали от отцов к детям, вот только собрать воедино осколки прошлого никто из них не был способен. Но если бы хоть кто-то из тариканцев попросил Густава рассказать о прошлом их дома, то услышал бы познавательную, пусть и слегка приукрашенную повесть.
572 года назад, когда Пепельная Пустошь, как и сегодня, была суровейшим местом Антала, государи материка во время Второй Межматериковой войны на одном из советов порешили спроваживать отъявленных преступников и беспринципных изменников в пески, дабы там они принимали смерть от жары, жажды и голода. Правители не жалели на это казны, крупную долю народного богатства отдавая на поддержание непрерывных караулов, убивавших всех, кто решался вырваться из знойного плена. Гонения быстро принесли плоды - изгнанники стремительно «сгорали» в борьбе за жизнь под раскалёнными лучами солнца. Но со временем, такая политика сняла маски с истинных лиц влиятельных господ.
Через два года кровопролития вместе с человеческой нечистью в обитель изгнания начали попадать достойные люди. У неугодных богачей забирали власть и деньги, излишне говорливых любимцев толпы очерняли, а слабых духом простолюдинов, несогласных с волей тиранов, выгоняли на погибель ради пресловутой забавы. Много невинных тогда съела мертвенная земля, но выжившие не сдались.
Густав не смог доподлинно узнать, чем в первые годы питались несчастные - вероятно, вываренной в моче вартой, тараканами или вшами, потому что большего в Пустоши было не снискать, если, конечно, не считать… человечины. С водой доля была не краше. По сей день единственным источником пресной воды в пустыне оставалась гора Ганимер - высочайший хребет Ардегантов, чьё остриё уходило далеко за облака, туда, где солнце уступало в силе морозу. В манускрипте, который показался широкоплечему пожелтевшим не от десятков лет, а от веков, он отыскал такие слова:
«Поросшая на Ганимера острие глыба льдяная во дни таяла под яростью ярила, в нощи же высотная стужа укрывала её слоями снега и в лёд сковывала. В кругоплясе сём извечном зиждилось равновесие естества и сила родника питья.»
Густав не имел понятия, насколько правдивы были слова про вечное таяние и леденение, но в пользе ледника, который по сей день виднелся на вершине Ганимера, не сомневался. Если бы не лёд, то никто не смог бы и пары ночей протянуть на мертвенной земле.
С горы брал начало исток Ардении - такое название Густав видел на картах Брезана. Согласно им, два тысячелетия назад река тянулась от Ганимера и пересекала Пепельную Пустошь с востока на север, где впадала в Тафилу. Теперь же всё, что осталось от вод Ардении - памятник из пересохшего, занесённого прахом русла. Единственный в гиблом крае след вода оставляла лишь на каменной плоти Ганимера, стекая в скальные карманы худыми, точно волосок, ручейками. Такие источники встречались только на протяжении двух вёрст у западного подножия. Воды в них набиралось мало, да и те жалкие лужи неустанно высушивал раскалённый камень. Оттого никто из бытописателей не дивился тому, что в этих пределах часто обнаруживали останки разорванных на куски бедолаг, кои пали в бою за право испить живительной влаги.
Жестокий край не щадил никого, однако сильнейшие выстояли. Приспособившиеся начали объединяться в мирные кочевья либо каннибальские орды. Одну из нелюдоедских групп возглавил воевода «предатель», посмевший не исполнить «неоправданно жестокий указ командования» - ветеран Второй Межматериковой по имени Тарикан. Ему удалось сплотить несколько племён под своей рукой, но важнее оказалось то, что опытный полководец заручился поддержкой горных обитателей - верных Ардегантам детей Гиарата, кои и сами чаяли извести бродячих по округе пожирателей человечины. Служители заключили союз с людьми Тарика и вместе разбили костяки одичалых сборищ Пепельной Пустоши.
Основание Тарика, по подсчётам Густава, произошло 569 лет назад, и нарекли его в честь воеводы и негласного старосты общины Тарикана. Первые восемь хижин, ставших колыбелью поселения, выросли из праха благодаря помощи служителей. Они снабдили людей не только хворостом, но и огнестойкими материалами, коими изобиловала обитель чудищеведов. Грубые плетёные жилища соорудили в половине дня пути от источников ганимерской воды, но так, чтобы они стояли ближе к жуткому гроту. Секрет этого прохода ревностно оберегали сыны Гиарата: сквозной лабиринт прорезал горную твердь насквозь, ведя к твердыне ордена монстрологов. Выстроить жилища на открытой местности воеводу заставил суровый боевой опыт. Тарикан сознавал: притиснись они плотно к подножиям гор, и каннибалы подступят незаметно под покровом ночи, растворяясь среди скальных обломков, тогда как хорошо просматриваемая равнина позволяла поселенцам обнаружить врага ещё издалека. Подспорьем в обороне Тарика стали служители, которые часто обитали у входа в грот. В случае опасности они могли быстро прийти на выручку - как случалось и в былые времена, когда орден временно обеспечивал поселенцев пресной водой, провиантом и лекарским искусством. Северо-восточные склоны Ганимера тоже источали пресные жилы, питавшие чудищеведов со стороны Гиарата, но оставались труднодоступными и небогатыми, уступая даже тем скудным потокам, что текли со стороны тариканцев. Пропитание же служители добывали с трудом, довольствуясь лишь овощами, которые они из года в год кропотливо взращивали из семян прошлых урожаев.
Союз с монстрологами, бесспорно, уберёг тариканцев от угасания и позволил общине дотянуть до эпохи Густава, однако этого бы не случилось без ещё одной добродетели - осторожности. Чужаков здесь издревле встречали с недоверием, ведь угроза сгинуть в утробе себе подобного оставалась обыденностью, но благодаря строгим правилам негласный староста вытравил эту скверну прочь из хлипких стен.
Через три года, когда поселение разрослось до трёх десятков хижин, к ним пристроили крохотный погост, сердцем которого стал массивный вытянутый валун. Если бытописатели не лгали, то под ним обрёл вечный покой доблестный защитник угнетённых - сам Тарикан. Потомки по сей день чтили это безмолвное надгробие: навещая усопших близких, они неизменно прикладывали ладонь к шершавому камню в знак благодарности основателю. В день его погребения служители, разделяя скорбь общины, преподнесли тариканцам два подношения. Первым стала бронзовая свинья в полную величину - дань уважения родине воеводы, где это животное почиталось священным залогом изобилия, процветания и счастья. Другим даром оказался массивный дубовый рог, олицетворявший грозный клич ушедшего лидера. Именно в него тариканцы трубили, призывая служителей на выручку общине. Как показала история, «голосом Тарикана» народ Пустоши поначалу пользовался часто, пока каннибальские племена наконец не начали редеть.
После смерти негласного старосты союз тариканцев со служителями перерос в дружбу, которая крепла с каждым днём. Поселенцы часто сопровождали чудищеведов в вылазках за водой к чуть более наполненным западным скальным карманам или к самому пределу Пустоши, где у караульных, и без того подкупленных золотом, выторговывали провизию и материалы. В большинстве своём эти походы завершались благополучно, но порой не возвращался никто. Кордоны на границе мертвенной земли нередко сменялись навсегда, и очередной незнакомый страж мог заломить цену в несколько раз выше прежней или пойти на вероломство, дабы вырезать и ограбить отряд изгнанников прямо у заставы. Но иного выхода у жителей Пустоши не было, ради выживания им пришлось смириться с этой опасностью, однако, если сделка выгорала, служители неизменно и щедро делились с тариканцами добытым.
Дабы избавить общину от частой нужды в этих смертоносных вылазках, сыны Гиарата обучили тариканцев пусть и жалкому, но приносящему хоть какие-то плоды земледелию. На возведение теневых навесов ушли месяцы, ведь раздобыть плотную притенку и доставить плодородную почву из благодатных земель Дун-Эдана - да в количестве, способном прокормить приток голодных ртов - оказалось делом сложным и разорительным. Густав до сих пор не мог уразуметь, что когда-то у служителей имелось золото. Не идалы или бронза, а истинное, ценимое человечеством золото, которым предки расплачивались несколько веков кряду, пока драгоценный металл внезапно не исчез со страниц манускриптов, написанных около 170 лет назад.
Помимо прочего, служители достали из запустынья обозы с пустыми бочками и выносливых скакунов, выведенных специально для засушливых земель - верный старичок Вирка принадлежал к той же редкой породе. С их помощью удалось организовать непрерывный подвоз свежей воды от Ганимера. Прежде-то её приходилось таскать в деревянных вёдрах на коромыслах до самого Тарика, и часть набранного служители были вынуждены переправлять через грот. Но труд того стоил, ведь с тех пор жители Пустоши выстрадали по-настоящему свежую воду для питья, полива и скудного быта.
Жизнь медленно укоренялась вопреки нечеловеческим условиям, всё крепче связывая тариканцев с хозяевами горной твердыни. Единственной тайной, которую монстрологи нерушимо оберегали от союзников, оставалось знание пути к их собственному логову.
Поселенцы и по сей день не знали, где именно обитают служители, как выглядит их твердыня и чем они там вообще занимаются. Густав сознавал: это знание не принесло бы изгнанникам никакой пользы. Но решись они отыскать дорогу к Гиарату, поиски оказались бы для них губительными. Чтобы добраться до твердыни, даже опытному проводнику пришлось бы почти целый день пробираться сквозь нескончаемый гул удушливого ветра, густую темноту и петляющие лабиринты горных изломов, искусно вырубленных в прошлую эпоху мастерами-эваримами. В тех пещерах за века сгинуло множество людей, в том числе и тариканцев, ослеплённых жаждой чужих секретов. Густав мог сходу вспомнить с десяток смертных изломов в тех скалах, ведь когда он хотел побыть наедине со своими мыслями, то нередко блуждал по норам грота. В этих мрачных странствиях он не раз натыкался на истлевшие, а в паре случаев - совсем свежие останки жертв лабиринта и людского любопытства.
Несмотря на ревностно оберегаемую тайну и сопутствующие жертвы, дружбу между тариканцами и служителями, казалось, ничто уже не могло сокрушить. В хрониках того времени упоминался даже случай, когда один из сынов Гиарата взял в жёны тариканку и навсегда увёл избранницу в горы. Что из этого вышло, Густаву выяснить так и не удалось. С тех же пор в Тарике начали нести постоянный дозор силами одного или двух чудищеведов.
Иллион рассказывал, что, скрупулёзно изучив обрывочные упоминания имён в древних свитках, он насчитал около семидесяти живших в ту пору предков-служителей. Однако с веками их орден неуклонно угасал. Посты на окраине поселения прекратились примерно полтора столетия назад, когда число сынов Гиарата сократилось до дюжины. Впрочем, необходимость в них отпала не столько из-за безлюдья в горах. Общину спасло внезапное затишье со стороны людоедов - те объявлялись не чаще раза в несколько месяцев. Нельзя было сказать, будто жизнь союза от этого сделалась проще, быт по-прежнему оставался непомерно тяжким. Существенное же облегчение пришло 116 лет назад, когда служители и тариканцы, совершавшие вылазки к пределу Пустоши, обнаружили, что караулы за её внешней границей таинственным образом исчезли.
Никто не понимал, почему это произошло, но догадки звучали самые разные: окончание послевоенного передела спорных территорий, обеднение господ, предательство пограничного начальства или убеждённость властей в полном вымирании пустынных жителей. Словом, в ход шло всё, что рождал поражённый удивительным событием разум тариканцев и служителей. Союз разглядел в этом возможность для построения нового бытия Пустоши, однако внешняя граница похоронила их надежды на корню. Обыватели запустынья до судорог боялись изгнанников, а потому первых же иссушенных выходцев из мертвенной земли закидывали камнями, кололи вилами, забивали до смерти или хватали и казнили прямо на рубеже пепельного пустыря - в назидание остальным отверженным.
Когда вести о расправах добрались до Тарика, поселенцев сковал страх. Они больше не смели приближаться к границе, но сыны Гиарата не опускали рук. Чудищеведы положили около полугода на поиски и построение связи с теми, кто мог бы обеспечивать жителей пустыни благами внешнего мира, и нашли таких в Торговой Бухте. Первая вылазка к её причалам за товарами состоялась 113 лет назад. В ней выходцам из ардегантских гор удалось узнать, что на материке не нашлось ни единого месторождения меди, поэтому бронза заменила служителям золото, хоть и ценился сплав ощутимо дешевле благородного червонного металла. Впрочем, это не помешало монстрологам выгодно разменять тяжеловесный сплав на кучу идалов и закупиться необходимым впрок.
Год спустя грянуло грандиозное, по меркам мертвенной земли, событие, прозванное в хрониках «началом Катаругового переворота». Тогда Пепельная Пустошь впервые приняла животных из другой, не столь жаркой забугорной пустыни - чудных катаругов. Стадо в тридцать голов служители выкупили у скотовода на окраине Торговой Бухты, и заплатить за них пришлось неприлично много, ведь любая торговля с пустынным отребьем каралась по всей строгости закона сопредельных с пустыней земель.
Катаруги шокировали своим видом коренных жителей пустыни. Им и до этого не приходилось видеть живую скотину, а теперь перед ними копошились игривые, несуразные существа, к коим Густав - вопреки своему «насрать» - питал привязанность, бережно скрывая её от чужих глаз. Благодаря принесённым путешественниками книгам, ныне погребённым под неподъёмными завалами второго корпуса гиаратовской библиотеки, широкоплечий исследователь знал: этих созданий вывели около двух веков назад путём скрещивания курдючных овец Антала с самыми разными, но похожими на овец, обитателями песчаных и снежных пустынь. Тваресшивательная затея - Густаву не нравилось слово «селекция» - явила на свет причудливых зверят, коих нарекли катаругами.
В большинстве своём они достигали метра в холке и полутора в длину, нося на шести лапах от шестидесяти до ста двадцати килограммов живого веса. Их шерсть мало чем напоминала овечью: грубое руно росло неохотно, зато плотный, жёсткий подшёрсток оберегал зверей от паразитов. В ходе «мутагенных процессов» у нового вида отросла третья пара конечностей, а жир сполз с курдюка и стал пухнуть, вне зависимости от пола, по всему брюху. Эта причуда позволила им сохранять в туловище большие запасы воды и обходиться без водопоя до десяти месяцев. Морды катаругов тоже претерпели искажения: вместо вытянутых носов прародителей они обрели приплюснутые, тупые рыла. Ровные зубы выдавали в них травоядных, и, к удаче тариканцев, неприхотливые твари охотно пожирали колючие кусты варты.
Кожа катаругов отличалась невероятной прочностью, оттого ценилась бронниками и кожевниками. При малых затратах мастера получали крепкую шкуру и жёсткую шерсть, пригодные не только для военного дела, но и для шитья одежды или предметов обихода. Эти качества скотины существенно обогатили скудный быт изгнанников и служителей Гиарата. Однако самой поразительной чертой катаругов оставались уши: они отрастали столь длинными, что кончики едва не волочились по земле. Их ширина вкупе с плотностью кожи позволяла животным защищать себя и потомство даже от по-особенному остро клыкастых или когтистых хищников, оберегать новорождённых детёнышей от перегрева на солнце и превращать брачные пляски в размашистые, причудливые ритуалы.
Катаруги вышли воистину незаменимыми созданиями, но, как часто бывало в тваресшивательной науке, не обошлось без изъянов. Их мясо считалось съедобным, но люди с внешних земель предпочитали его не вкушать. Тому виной было ядовитое молоко, которым самки вскармливали детёнышей, наделяя их кровь губительными свойствами. Если тушу забитого катаруга неправильно обескровливали, трупный яд убивал едока за две-три ночи. Знахарства против такого отравления жители Пустоши не знали, но, к своему благу, продавший стадо скотовод за весомый кусок бронзы обучил сынов Гиарата тонкостям забоя, слива крови и разделки, да так, что не оставалось ни единого риска для жизни голодных человеческих ртов. И всё же из-за въевшегося секрета материнского молока мясо и жир катаругов навсегда сохраняли грязный коричневый оттенок и тошнотворную горечь, к которой людям Пустоши со временем пришлось притерпеться.
Думы Густава оборвались внезапным предчувствием беды. Оно заставило возницу украдкой покоситься на Дави, который вновь принялся озираться по сторонам.
«Да что ж ты никак не уймёшься?»
Широкоплечему пришлось отложить трапезу, и тут способ отвлечь спутника подвернулся сам собой. Кибитка как раз пошла в первый холм, и Густав намеренно сбавил ход Вирки. Привстав, он прикрыл глаза ладонью, делая вид, будто напряжённо всматривается вдаль. Старший дезертир прекрасно знал, что за этой возвышенностью не скрывается ничего, кроме следующего пепельного холма.
- Деревьев пока не видать, - нарочито хмуро проворчал возница. - Слышь, не верти башкой, а то всё самое интересное проглядишь.
- Да я не верчу. Просто смотрю.
- Да? И на что же ты там уставился?
- Сам не знаю. Но мне как-то не по себе.
- Чавой это?
- Сказал же: не зна-ю. Забудь... Нервы, наверное, шалят.
- Ну это бывает. Все боятся перемен, бра-тец. Ты лучше возьми себя в руки. Скоро кое-что увидишь.
Поёрзав на жёсткой доске, Дави уселся спокойно и уставился вперёд. Старший дезертир, ясно понимая, какое именно нервозное чувство имел в виду сосед, прихлопнул впившегося в лоб комара и вернулся к прерванной трапезе. Но едва он принялся жевать, как мысленный водоворот вновь утянул широкоплечего в закоулки прошлого - на сей раз горестные.
Густава отбросило на двадцать лет назад. Тогда жизнерадостному мальчишке только исполнилось тринадцать, и он с замиранием сердца ждал даров - хотя в нищем Тарике пределом мечтаний считалась редкая лакомая еда да простая одёжка без заплаток. Юного сына Анны в тот день чествовали всем селением, и даже сама судьба не осталась безучастной, подкинув ему неожиданный дар - рок осиротевшего.
Своего отца Густав не знал вовсе. Матушка Анна лишь однажды процедила о нём сквозь зубы несколько скупых слов: «Он тебя заделал и пропал, вот и весь папа». Мальчик никогда не тосковал по чужому человеку. В детстве Густаву было безразлично, а позже стало откровенно «насрать» на отсутствие в жизни одного из родителей, ведь ему с лихвой хватало материнской заботы. Анна окружала сына такой искренней, оберегающей нежностью, что ни один ребёнок в хижинах Тарика не чувствовал себя настолько счастливым.
Община чтила Анну, но с особым почтением к ней относился Иогастос, тогдашний верховный смотритель Гиарата - он почил своей смертью пять лет назад, когда Густаву исполнилось двадцать восемь. Женщина преданно трудилась вторым пастухом, в благодарность за что Иогастос щедро одарил её целым десятком голов шестилапого скота. В Тарике владение своим стадом было сродни обладанию небольшим состоянием.
Однако не одно лишь обладание катаругами сделало добродушную Анну столь почитаемой в поселении. Подспорьем тому стали редкие задатки предприимчивого купца и даровитой травницы. Природные дары помогли Анне сотворить из единственного кустарника Пепельной Пустоши дивный товар, позволивший матери-одиночке жить благополучнее любого изгнанника.
Из луба варты Анна высушивала флѐту - специю, способную приглушать даже въедливую, вяжущую рот горечь. Из кустовой же заболони и жира катаругов травница варила целебную мазь от ожогов, которой её сын будет кичиться и вонять перед Дави много лет спустя.
Купеческие задатки Анны проявились в странствующем быту, когда пастушка сменяла Мекхена на выгуле катаругов. Вид далёкого запустынья не давал ей покоя: караулы давно исчезли, и женщина видела в этом призрачный шанс сделать существование тариканцев хоть сколь-нибудь уютнее. Целый год она истощала Иогастоса уговорами, моля помочь ей добраться до ближайшей деревни, дабы попробовать проложить новый торговый путь, ведь в Бухте изгнанники могли лишь тайно выменивать необходимое для выживания, но никак не продавать свои товары. В конце концов главный смотритель уступил натиску и пожертвовал десятью с лишним килограммами бронзы на подкуп стражников и частые поездки Анны на запад, к Турресу - деревне, о которой тариканцы издавна знали из рассказов приходивших из-за границы странников.
Но выкуп подступов к Турресу стал лишь началом. Анна до дрожи в ладонях опасалась жестокой расправы, полагая, что её могут казнить за любое неосторожное слово. Некоторых тариканцев, со слов деревенских, в прошлом лишали жизни вместе с теми, кто соглашался хотя бы заговорить с изгнанниками. Но, к счастью, это было так давно, что воинственный настрой сменился не столь опасным ворчанием, в чём женщина вновь разглядела возможность сделать жизнь Тарика лучше. Ей пришлось потратить полтора месяца на поиски выхода к понимавшим ценность бронзы старшим стражникам, чтобы заключить с ними уговор - она им часть прибыли, а они ей разрешение торговать на окраине рынка в крестьянском платье. Когда торговый путь был налажен, Анна одна, без защиты и поддержки - если, конечно, не считать любивших лишние деньги деревенских стражников - собрала волю в кулак и, рискуя всем малым, что у неё было, отправилась на турресский рынок в заранее купленной у местной пряхи одежде.
На радость Анне, она не просто уцелела, но и взяла выгоду. Её специя настолько полюбилась люду, что торговке, якобы прибывшей с дальних восточных земель, выдали именную грамоту, но только как бродячему купцу. Она наделяла женщину правом сбывать товар на рынке четыре раза в месяц и обязывала отдавать десятую часть в качестве пошлины правящему в плодородных южных землях графу Финниари. Налоги не шибко тревожили Анну: в конечном счёте у неё начали водиться идалы, которые можно было тратить на всё, чего душа просила. Однако в жадности или скупости её никто из тариканцев упрекнуть не смел. Одежду, необычные яства, лекарства - всё, в чём нуждался, чего желал или чего был лишён её родной народ, она покупала при первом же случае. Вскоре ей пришлось дважды в месяц брать в помощь кибитку служителей и Густава - настолько много мешков флеты торговка увозила из дома и столько купленного добра доставляла в Тарик.
В каждую поездку мальчик настойчиво просил мать взять его с собой, но кому-то нужно было следить и ухаживать за скотом, и эта порука ложилась на плечи верного сына. Густав, к удивлению Мекхена, оказался умелым скотоводом. Поначалу малец побаивался питомцев, но вскоре ни один его весёлый денёк не обходился без ушастых созданий, а уж сколько раз он ради забавы шлёпал их по жирному пузу, было вовсе не сосчитать. В то время Густав чувствовал себя счастливейшим ребёнком Пустоши, и это ощущение было неразделимо с казавшейся ему вечной возможностью помогать по хозяйству любимой матушке.
К сожалению, это счастье не продлилось и двух лет. В одну из ночей группа из трёх до отчаяния истощённых пустынных дикарей застала поселенцев врасплох. Анну тяжело ранили ржавыми вилами, а бродивший по округе Иогастос не успел подоспеть вовремя. Обезумевших людоедов забили насмерть, отбив испуганных катаругов от съедения заживо, но спасти Анну от полученных ран никто так и не сумел. Всё, что успела сделать угасающая женщина - коротко поговорить с Иогастосом, умоляя его позаботиться о Густаве и вырастить из него достойного мужчину.
В день смерти матушки ребёнок пребывал в столь глубоком оцепенении, что осознать потерю и дать волю разрывающему сердце горю сумел лишь под утро следующего дня. Тогда Иогастос взглянул юному Густаву в лицо, и тот впервые по-настоящему разглядел в служителе черты сурового человека. На вид смотрителю было около пятидесяти лет. На иссечённом шрамами и глубокими морщинами лице пронзительно горели серые глаза, обладавшие тяжёлым, давящим взором. Волосы спадали до плеч, местами поблёскивая сединой, а длинная борода уже давно посеребрилась окончательно. К изумлению мальчика, грубая внешность шла вразрез с мягким, сочувствующим поведением Иогастоса. Его тихий голос и участие склонили сироту к вере в то, что перед ним преклонила колено сострадательная, добрая душа. Густав тогда и помыслить не мог, насколько сильно он ошибался.
К ночи следующего дня тариканцы собрались у кладбища, дабы проводить Анну в последний путь. В то мгновение, когда потух последний язык погребального костра, Густав сполна изведал, что значит выпасть из нежных объятий матери прямиком в цепкие и хладнокровные лапы Иогастоса.
Смотритель не дал мальчику дождаться, пока остынет пепел, и силой увёл его в хижину. Единственные слова, слетевшие в ту ночь с губ наставника, прозвучали хлёстким, напугавшим ребёнка приказом:
- Ложись спать. Завтра много работы.
На рассвете Густав во всей полноте ощутил «милость» Иогастоса и оборотную сторону жизни «достойного мужчины». Служитель велел воспитаннику вынести к порогу лачуги все семейные вещи, чтобы раздать их тариканцам. Одежда, игрушки, нехитрая утварь, специи и даже бережно выращенный скот Анны - всё без остатка перешло общине. Сам же Густав за слезливую попытку остановить безжалостное отсечение пуповины прошлой жизни получил лишь жгучую, врезавшуюся в память порку.
Спустя два дня ребёнок, тайно укрывший в рукаве пестик от ступки - единственную осязаемую память о матери - смиренно переехал в Гиарат. Он поразился величию твердыни, вскоре узнав, кем на самом деле были её хозяева, но первый трепет быстро сошёл на нет. Жуткое открытие, что в стенах ордена не осталось никого, кроме угасающего смотрителя и его малолетнего заложника, угнетало мальчика едва ли не сильнее, чем иная, горькая правда. Юный послушник часто думал о том, какая пропасть порой разделяет рассказы о героях и саму истинную суть этих героев. Иогастос, чья фигура казалась изгнанникам величественной, в уединении твердыни выдавал Густаву словами и действиями нечто похожее на презрение к тариканцам. Старик тяготился ролью негласного лидера, надевая эту маску лишь потому, что без общины жалкий остаток ордена был обречён на вымирание. С той поры Густав не сомневался: защитник Тарика был изощрённым лицемером, и настоящего Иогастоса никто из тариканцев не имел чести узнать.
Но деваться было некуда. Густаву пришлось врастать в тяжёлый быт Гиарата, покорно принимая его строгие правила и терпя двуличного наставника. В иную пору жители Тарика позаботились бы о сироте, но перечить предсмертной просьбе Анны и непреклонной воле Иогастоса не дерзнул никто. Беспощадность уклада чудищеведов юный ученик вскоре познал сполна - и хребтом, и умом. Первые два года изнурительные тренировки и учёба хоть как-то скрашивали сиротскую долю Густава, но затем рутина начала вызывать лишь злобу и недопонимание: ради чего велись эти истязания? Если умение драться и владеть клинком юный монстролог считал важными для мужчины навыками, то необходимость зубрить стихи Ксерната, как и бесконечное погружение в древние тексты из гиаратовской библиотеки, он никак не мог взять в толк. Даже сам Иогастос не удосуживался объяснить это внятно, неизменно роняя одну и ту же фразу:
- Это нужно для великого дела. Когда придёт время, нас будут вспоминать с почестями.
Вот только Густаву не нужны были восхваления, однако попытки добиться разъяснений неизменно приводили к одному - к жестоким побоям. Каждая ошибка на тренировке, всякое дерзкое слово или настырный вопрос карались поркой. Наставник наказывал его столь нещадно, что от боли и синяков измученный ученик мог уснуть лишь сидя на кровати, обложившись пахнущими по̀том и мокрыми от слёз подушками из катаружьей кожи и шерсти.
Единственной отдушиной для сироты стало тайное творчество. Раздобыв обломок старого точильного камня, он принялся кропотливо высекать из припрятанного пестика ступки образ матери. Нередко малец трудился в полумраке, шёпотом разговаривая с грубым каменным силуэтом, и он готов был поклясться собственным языком, что статуэтка иногда едва различимо ему отвечала. В глубине души Густав понимал, что это невозможно, но гнать прочь такие иллюзии - эти оживавшие в пустоте воспоминания о материнском голосе - он не желал.
Облик матушки Густав выточил за два месяца. Работа вышла неумелой, но по меркам начинающего резчика - в самый раз. В один из походов в Тарик юный монстролог раздобыл клочок катаружьей шерсти и сплёл прочную бечёвку, чтобы повесить самоделку на шею. С тех пор каменный амулет всегда покоился на груди широкоплечего, храня частичку Анны у самого сердца. И Густав искренне верил, что запертый в холодном обломке дух матери беспрестанно оберегал его от бед.
Сирота терпел эту долю до шестнадцатилетия. Мальчик превращался в мужчину и постепенно отращивал вместо зубов клыки, которые и оскалил, когда в его день рождения Иогастос замахнулся для очередной порки. Густав и по сей день был уверен, в то мгновение до его ушей донёсся казавшийся далёким, но твёрдый вскрик матери:
- Защищайся!
Юноша рванул бечёвку, сорвал с шеи каменный облик Анны и со всего маху обрушил его на темя наставника. Статуэтка разлетелась в крошево, но верховный смотритель выдержал удар и взгрел строптивца безжалостнее обычного. До самого рассвета Густав был вынужден стоять, опершись о стену - тело от пят до самой шеи пульсировало дерущей болью.
Однако непередаваемый вкус победы ученик ощутил уже на следующее утро. Наставник более не смел поднимать на него руку, и подопечный искренне не понимал - почему? То ли из-за того, что сирота теперь мог постоять за себя, то ли потому, что в истязаниях уже не было нужды. Как бы то ни было, для молодого монстролога стало великим облегчением больше не сносить побоев.
Осколки разбитого лика Анны он намеренно оставил на полу. Теперь это был своеобразный памятник материнскому заступничеству, вселившему из мира мёртвых в сына крепость и веру в свои силы. С того дня Густав более не желал носить на шее запечатанную в холодном камне частичку матушки, а потому позволил её духу обрести вечный покой на мягкой постели в испещрённой шрамами памяти.
Но нельзя было сказать, что исчезновение наказаний сделало жизнь Густава лучше. Напротив, юношу принялась заживо сжирать монотонность, да столь сильно, что он, сам того не замечая, начал перенимать повадки и манеру разговора Иогастоса. Такой образ жизни намертво въелся в плоть и кровь сироты: он стал ловить себя на помыслах, которые всегда презирал в тиране-наставнике. Поделать с этим что-либо ученик не сумел, а потому и сам превратился в человека, расколотого надвое между Густавом и Гусом. Первому по-гусовски было на всё откровенно «насрать», а второму, по-густавски - нет. И всё теперь зависело лишь от того, какая маска казалась выгоднее той или иной стороне его подгнившей, взращённой лицемером морали.
Отношения между служителями не налаживались, хотя Густав не раз искренне пытался это исправить. Его последняя надежда на мир рухнула в тот день, когда Иогастос привёл в стены твердыни Иллиона.
О родителях найдёныша широкоплечий толком ничего не знал. Старший смотритель лишь вскользь упомянул, что те гнули спину на портовых складах Торговой Бухты, но слегли от какой-то заразы, когда их сыну было семь. Немногим больше двух лет Иллион побирался и воровал у причалов, пока не угодил в руки закона. Иогастос случайно стал свидетелем поимки прыткого сорванца, и его впечатлили ловкость и находчивость юного бродяги - страже пришлось долго носиться туда-сюда, прежде чем загнать мальца в тупик. Разузнав, что мальчишка предоставлен сам себе и никому до него нет дела, смотритель решил пристроить сироту к орденскому ремеслу. Короткий визит к командиру стражи, пара увесистых кусков бронзы - и воришка был передан под чужую опеку. Так и появился в Гиарате «ловкий воришка из Торговой Бухты».
По меркам Гуса, приёмыш оказался заносчивым подхалимом - такой же весь строгий и правильный, как их деспотичный наставник. Впрочем, Иллион не запятнал себя двуличием: он всегда хорошо отзывался о тариканцах и при каждом походе в поселение выказывал им заботу. В учёбе и тренировках новичок всегда из кожи вон лез, стремясь выслужиться перед учителем, и его рвение давало плоды. Младший ученик только трижды заслужил порку от наставника, в остальное время Иогастос гордо ставил его в пример Густаву. Драк и открытых споров между назваными братьями не случалось - делить им попросту было нечего, так в то время казалось старшему ученику.
Единственное, что Густава до судорог раздражало в Иллионе – это его разговоры во сне и ночные шептания наедине с бронзовой головой, когда приёмыш думал, будто надёжно укрыт тьмой. Младший говорил с бездушным сплавом так, словно в него вселялся воображаемый отец или какой-нибудь друг из прошлой бухтовой жизни. Густав часто сжимал кулаки, готовый сорваться на крик и приказать Иллиону прекратить разговаривать с куском бронзы, но так ни разу и не посмел открыть рта. Он и сам в глубине души понимал, что без подобных разговоров, например, с каменным образом матери, в Гиарате от одиночества можно было запросто сойти с ума.
Через несколько лет ряды служителей пополнил Дави, чья судьба тоже была искалечена потерей близких. Его родители, коренные тариканцы, однажды решились отправиться на поиски лучшей жизни, но малолетний сын оказался для них обузой. Выход из положения беглецы нашли самый гнусный: они не придумали ничего лучше, кроме как продать пятилетнего ребёнка Иогастосу за пятьдесят идалов. К везению омерзительной пары, смотритель не прирезал их на месте, а выкупил Дави и отпустил горе-родителей на все четыре стороны. Никто с тех пор беглецов не видел, в общем-то никто и не горел желанием - особенно повзрослевший Дави.
Густав быстро прибрал новичка к рукам. Вернее сказать, старший научился использовать наивность и мягкость Дави, без зазрения совести сваливая на него всю грязную работёнку. Иллион часто вмешивался в это паразитическое помыкание, не позволяя Густаву садиться покорному мальцу на шею, из-за чего Иогастосу то и дело приходилось разводить учеников по разным углам твердыни.
Единственная крупная размолвка между Иллионом и Густавом случилась пять лет назад, чуть не обернувшись кровавой дракой. Тогда силы начали покидать Иогастоса, и он решил безотлагательно назвать преемника, передав бразды правления не двадцатисемилетнему Густаву, а восемнадцатилетнему Иллиону. Старший из воспитанников, разумеется, понимал, почему его лишили наследства, но признавать истинную причину, крывшуюся в его многолетнем непослушании и бунтарстве, ему не позволяла уязвлённая гордость.
Со временем Густав притворно смирился с решением Иогастоса. Но ни одна живая душа в Гиарате не догадывалась, какая чёрная обида возложила семя в сердце обделённого чудищеведа. Пять лет она прорастала в сосуде его «подгнившей морали», чтобы в итоге расцвести в побег и ограбление твердыни в наитяжелейшее для ордена время.
- …ус, Гус!
Дави резким окриком и толчком в плечо грубо вырвал возницу из глубин памяти. Встряхнув головой, Густав глянул вперёд. Кибитка как раз одолела гребень второго холма, и взору беглецов открылись урожайные земли Дун-Эдана. Дивный переход начинался всего в паре сотен оборотов колеса от подножия: мертвенная Пепельная Пустошь внезапно отступала, сменяясь живой чёрной почвой, сквозь которую робко пробивались первые бледно-жёлтые травинки.
- Это… ты слышишь? Слышишь? - Дави подался вперёд, выпучив глаза.
- Слышу я, слышу, - раздражённо отозвался Гус.
То посвистывала птица. Далёкое щебетание доносилось со стороны высоких деревьев, чьи пышные, тёмно-зелёные кроны танцевали на ветру.
- А вон там… это лесополоса, да?
- Да она это, она, - хмуро буркнул старший дезертир. - Заткнись уже и уймись, а то на радостях портки обмочишь.
Пусть Густав и ворчал для вида, но внутренне разделял восторг спутника. Он слишком долго тосковал по этим благодатным краям, чтобы оставаться равнодушным. Невозможно было сохранить холодное бесстрастие перед великолепием здешней природы, с её буйными красками, насыщенными запахами и неповторимым птичьим пением, способными тронуть душу любого из коренных тариканцев.
Пока Дави заворожённо озирался по сторонам, Густав, к своему изумлению, невольно прижал ладонь к груди в надежде разделить счастье с каменным ликом Анны. Но пальцы наткнулись на пустоту. То был порыв, родившийся из чернильного сердца Гуса, который будто на миг вновь сделался маленьким счастливым мальчиком. Это наваждение захватило возницу и унесло его обратно на дорогу воспоминаний.
В себя старший дезертир пришёл спустя несколько вёрст, когда серость окончательно сменилась насыщенным травяным ковром, испещрённым бутонами диких цветов. То начались караульные территории - здесь прежде пограничная стража берегла южные рубежи Дун-Эдана от изгнанного сброда из выжженных краёв. Память услужливо воскресила останки палаточных лагерей и деревянных вышек, которые Густав приметил ещё мальчишкой во время торговых вылазок с матерью. Теперь от тех застав не осталось и щепки; кто-то убрал памятники презрения к пустынникам, и осознание этого внушило вознице чувство покоя.
Ощущение умиротворения лишь укрепилось, когда кибитка нырнула под сень первых деревьев. Сначала беглецов встречали чахлые сосенки - Густав знал со слов матери, что на самой кромке песков им вечно не хватало соков для роста. Но вскоре мерным шелестом изгнанников поприветствовали могучие, раскормленные плодородной землёй берёзы, взявшие в соседство упитанные сосны, источающие хвойный терпкий запах.
Старший дезертир не сомневался, что Дави не грезилось ничего подобного даже в бреду горячки, если, конечно, не считать блёклых зарисовок из ветхого пособия по дендрологии. Но и те картины не способны были передать и малой части всей красы этих древесных стражей.
Когда мохнатая тень первых великанов накрыла плечи путников, Густав с облегчением заключил: Пепельная Пустошь наконец осталась позади, и бывшие сыны Гиарата окончательно пересекли границы Дун-Эдана.
- Воздух тут, - вдруг начал младший дезертир. - Он… я даже не знаю. Мокрый, хотя нет… вкусный что ли?
Густав слишком хорошо понимал, о чём толкует Дави. Когда сухое дыхание Пепельной Пустоши сменилось влажным дун-эданским ветром, рот и нос возницы наполнились ароматами плодовитой природы и такой сладкой тяжестью, словно по округе невидимой рукой раскидали спелую фруктовую мякоть.
- Жаль пожевать нельзя, - раздосадованно заключил Дави.
- Так ты вон, травы пожуй, - с едкой усмешкой предложил Густав.
- Мне даже посылать тебя не хочется. Хотя погоди, есть ли тут речушка или озерцо какое? Вот туда я бы себя послал. Так искупаться хочется.
- Успеем ещё. Ай, сука! - взревел возница, хлёстко прихлопнув впившегося в шею комара. – Поторапливаться надо. Если до вечера не успеем до окраины Турреса, то будем ночь с роем комарья делить, а мне оно не надо. Да и ты взвоешь. Эти твари из нас всю кровь высосут, а чесаться-то как всё будет… у-у-у… помяни моё слово.
Неожиданно Дави ни с того ни с сего обернулся. На его лице застыло недоумение. Широкоплечий заметил, что взгляд спутника намертво приковало к серому горизонту Пустоши.
- Что опять? Уже так не терпится вернуться, а?
- Гус, у меня так всё крутит… я даже не знаю, как это объяснить. Мне кажется, за нами крадётся что-то большое.
Державший вожжи разразился заливистым хохотом и сквозь проступившие слёзы выдавил:
- Ага-ага, великан охотится за моей вырезкой. Или нет - там бежит злющий Иллион, чтобы нас выпороть! Ох, ууух, ладно, балбес, хе-хе, хватит чушь городить. Сядь ты уже прямо и не гони дурачка.
В этот раз Дави не послушался.
И в то же мгновение Густава захлестнула взявшаяся из ниоткуда, леденящая кровь тревога. Старичок Вирка испуганно захрипел. Возницу стиснуло удушливое ощущение: по их следу действительно шло нечто, и оно казалось столь огромным, что с этой хтонической угрозой бывший сын Гиарата мог сравнить лишь то чудовище, которое предки-служители называли в древних записях «Пожирателем хребтов».
Внезапно невидимый исполин громогласно заревел. Вот только источник погибели созрел не за их спинами, а высоко над головами, и этот небесный гром заставил дезертиров оцепенеть от ужаса. Крохотная точка родилась в чистой лазури и принялась стремительно разрастаться. Серо-чёрное пятно за несколько мгновений превратилось в громадное, парящее порождение нечистой силы, которое поглотило своей тушей весь высившийся над беглецами небосвод.
Дави разразился диким криком:
- Оно меня жрёт!
Не успев даже сообразить, что стряслось, Густав поймал лицом жёсткую затрещину и чуть не свалился с кибитки кувырком наземь. Он умудрился одной рукой вцепиться в спинку деревянного сиденья, а второй - рвануть поводья к груди. Обронив от неожиданности страх, широкоплечий вернулся на место и узрел абсурдное зрелище: зажмурившийся, истошно вопящий Дави бешено махал руками, отгоняя от своей шеи надуманного людоеда. Старший дезертир глянул вверх, мгновенно поняв, что действительно произошло, оттого резко перехватил запястье соседа и дёрнул на себя.
- Да утихомирься ты! Никто тебя не жрёт. Чего разорался? Оглянись, полудурок, нет тут никого.
Дави перестал лупить воздух и уставился на собрата полными ужаса глазами.
- Гус, оно… оно мне затылок отгрызло, - еле выдавил младший дезертир, шумно хватая ртом воздух.
- Ты ещё слезу мне тут пусти, идиот. Мы тут одни.
Дави медленно повернулся к Пустоши и ткнул дрожащим пальцем вверх, в сторону наползающей черноты. Густав проследил за его жестом и обомлел: ясную лазурь стремительно пожирало грозовое, клубящееся море. Тёмное чудовище вспучивалось грозными валами, и этот небесный разгул не оставил у возницы сомнений в том, чего стоило ожидать от парящего шторма.
- Нам конец? Конец? Гус? Гус, ну ответь ты, не молчи!
Вместо утешения Дави получил другую порцию испуга. Осадив хрипящего Вирку, широкоплечий бесцеремонно сжал ладонями щёки спутника и заорал со всей мочи в испуганное лицо:
- Это дождь, юху-у-у! Ты понимаешь это, коротконогий? Дождь, дождь, дождь, мой любимый дождь! - запел Густав, после чего с хохотом отпустил ошарашенного Дави и одним махом соскочил с кибитки на траву.
- Дождь? Так эта зверина… и есть грозовая туча?
- Самая что ни на есть она! Слезай живее, трус несчастный, скоро нас зальёт до нитки. И чтобы ты знал, на это мне тоже не насрать. Хер ли вылупился? Давай быстрей, ты не пожалеешь.
Дави подчинился и неуклюже сполз на землю. Рокочущий ливень стремительно приближался издали, и от такого зрелища последние капли страха Густава испарились без остатка, освободив место детскому предвкушению почти забытого блаженства.
- И что теперь? - крикнул Дави трясущимся голосом, ёжась под первыми порывами сырого ветра.
- Повторяй за мной.
Густав задрал голову навстречу небесному монстру и раскрыл рот; Дави повторил и успел вовремя. Дождевые капли, хлёсткие и острые, словно тысячи летящих из туч стрел, захлестали землестоящих. За короткий миг путники напились вдоволь, остужая иссохшие глотки до ощущения обжигающей прохлады. Широкоплечий украдкой приметил, как младший дезертир подскочил к коню и подставил сложенные ковшом ладони, с которых Вирка жадно высасывал небесную воду. Густав, вопреки своей желчности, искренне радовался увиденному - будто ливню удалось ненадолго смыть с его души загрубевшую корку сварливости.
Но принесённую грозой идиллию в одночасье развеял завывший, пробирающий до костей ветер.
- Вот это холодрыга.
- Чего? Слушай, Гус, тут холодает… мы не захвораем?
Густав признал правоту этого испуганного лепета: не хватало им ещё подхватить горячку и слечь замертво на подступах к новой жизни. Старший дезертир рассудил, что необходимо немедля отыскать хоть какое-то укрытие, дабы просушиться, ведь никакой другой одежды у них с собой не было.
- Забирайся обратно, поедем в лесополосу.
- Колесу? Что с колесом?
- На место лезь! - раздражённо рявкнул Густав, с трудом пробивая голосом нарастающий гул шторма.
- А это ещё что?
Широкоплечий вскинул взор, и в это же мгновение крупная ледяная горошина болезненно ударила его под бровь.
- Ф-ф-ф, жопа катаружья! - взвыл Густав, остервенело потирая пальцами ушибленное веко. - Быстро, поехали!
Путники вскочили на козлы. Не жалея старого коня, возница хлёстко дал маху вожжами. Кибитка с грохотом и звоном груза устремилась к плотной стене деревьев.
- Что это, Гус?
- Град.
- Да я не про то! - истошно закричал Дави, тыча пальцем в чёрный небосвод, где внезапно запульсировали вспышки. - А про это!
- Блять, это молнии сверкают.
- Чего-о-о?
- Молнии, говорю, полыхают, - заорал во всю силу горла Густав.
- Что такое молнии?
- Твою… вот тебе прям щас знать надо, да? Сам не видишь? Огонь небесный.
Дави испуганно обернулся назад и с дрожью в голосе взвизгнул:
- Да! Фиолетовый огонь.
- Что? А вообще заткнись, не отвлекай.
Густав сам оглянулся, чтобы оценить обстановку. Среди нечистых туч беспрестанно полыхали фиолетовые огни. Они заставили его вспомнить строчки из нескольких гиаратовских книг: гроза всегда норовит бить молниями по высочайшим древесным стволам. Значит, заезд под защиту лесополосы мог обернуться для них смертельной ловушкой.
И в то же мгновение грянул сокрушительный, раскатистый удар грома, едва не разорвавший беглецам уши.
- Гус!
- Звенит… сука, как в ушах звенит, - кричал Густав, бросив вожжи и намертво прижимая ладони к голове.
- У меня череп сейчас лопнет. Куда ты нас везёшь?
«И впрямь - куда?» - сквозь пульсирующую боль промелькнуло в уме широкоплечего, и в то же мгновение родилось спасительное решение. Осадив хрипящего коня, он зычно гаркнул Дави: - Под кибитку, быстро.
- А как же деревья?
- Если по ним вдарит та фиолетовая хрень, мы сдохнем! Понял? Быстро под кибитку.
Оба одновременно спрыгнули наземь и застыли в приступе сковывающего страха. В вышине со стороны Турреса вздулся десяток пурпурных сфер. Вид этих содрогающихся на фоне туч тел вызвал у Густава отвращение, но в то же время извращённое величие небесного явления намертво приковало к себе взор дезертира. Сферы вдруг втянулись, и возница понял: сейчас случится нечто страшное. Не успел он выйти из цепких лап боязни, как шары раздулись и лопнули с оглушительным треском, швырнув в лицо беглецам шквал пыли и сорванного дёрна. Дави сдуло с ног, но гиганту удалось устоять. Он метнулся к перепуганному коню и успел перехватить упряжь до того, как испуганный Вирка понёс бы кибитку не пойми куда.
Ветер стремительно затих. В ушах Густава всё ещё стоял гул, и ему казалось, будто Дави не расслышит его сквозь эту звенящую тишину.
- Эй! Живой? – крикнул Густав изо всех сил.
- Кажись, целый, - ответил поднявшийся с земли и держащийся за плечо Дави. - Смотри…
На месте лопнувших сфер, разорвавшихся над Турресом, расступились тучи. В прорехе открылся клочок бледно-голубого неба, откуда к земле полетела дюжина фиолетовых дымных хвостов. Густав понимал, что гроза миновала, но эти ползучие по небу туманы внушали ему нешуточную тревогу. Они дразнили память, будто бывший служитель точно знал что-то об этих облаках, но никак не мог вспомнить - что именно. Вскоре ливень иссяк, бесцеремонно оборвав мимолётную детскую радость в груди возницы. Теперь измотанному Густаву хотелось лишь одного - поскорее отдохнуть от загадочного погодного террора.
- Дави, мы сделаем привал под теми деревьями. Надо обсушиться. Как доберёмся, успокой коня и накорми травой, а то, кажется, он от страха может подохнуть этой ночью. Грёбаная гроза.
- Ладно, - глухо бросил насквозь промокший младший дезертир.
Вирка хоть и ковылял медленнее прежнего, но всё же стойко дотянул кибитку до лесополосы. Отдых пришёлся путникам кстати, потому что гроза вытянула из них все телесные и духовные силы.
Густав развёл костёр. Дави, выжав одежду, развесил её у огня, после чего нарвал Вирке свежей, покрытой росой травы, а затем и сам подкрепился катагурятиной. До самой темноты путники не обменялись ни единым словом. Вскоре Густав услышал натужное сопение спутника и начал наслаждаться гулявшим по округе приятным ветерком и успокаивающим треском пламени. Но приятнейшей частью вечера оказалось то, что ливень начисто прибил лесное комарьё.
Широкоплечий устроился поудобнее, достал остатки мяса и лениво наблюдал за жующим Виркой. Во время трапезы он снова и снова силился вспомнить, почему фиолетовые облака показались ему чем-то знакомым, но вместо ответа его прошила острая вспышка боли. Зуб чуть не раскололся, наткнувшись на сухой катаружий хрящ. Перетерпев пронзающее чувство, гигант осторожно дожевал остатки вырезки и швырнул обглоданную кость в костёр. Глядя на танец огня, беглец решил окончательно отречься от законов служителя Гиарата и дать себе новую клятву. Отныне он больше никогда не прикоснётся к вонючему мясу. Завтра на этом же месте проснётся иной человек, который будет брать от жизни только лучшее - вкусную пищу, сытный кров и благополучную долю. Густав твёрдо вознамерился выковать это счастливое будущее, чего бы ему это ни стоило.
Скосив глаза на спящего Дави, почти новый Густав подумал, что сейчас было лучшее время, чтобы придушить эту трусливую обузу, но уставшее тело требовало покоя. Прикрыв веки и вновь отдавшись воспоминаниям о матери, Густав не заметил, как тяжелые порывы сна подхватили его и унесли в глубины земель мира грёз.
***
- Вставай, - прозвучал сквозь чуткий сон незнакомый, властный голос. - Вставай, кому говорю!
Густав схлопотал грубый толчок сапогом под рёбра, распахнул глаза и едва не вскрикнул от неожиданности. Во мгле, при блёклых отсветах слабого костра, над ним грозной тенью высился незнакомец.
- Живее.
Широкоплечий поднялся и увидел, что у дерева напротив с перепуганным Дави разговаривали ещё трое неизвестных. Каждый был гладко выбрит, причёсан и хорошо сложен. На ногах у них добротно сидели прочные кожаные сапоги, а стёганые штаны и тёмно-красные кафтаны-гамбезоны были густо усеяны клёпаными металлическими пластинами. Они ни капли не походили на стражу Турреса. Скорее, это были дорогие наёмники, у которых звенела в кошелях хорошая монета. Густав понимал, что за годы его отсутствия в Турресе страже могли начать платить больше, но чуйка и выговор человека перед ним подсказывали: эти люди явились издалека.
- Встань вон туда и оденься. – По всей видимости говорил старший наёмник, указывая на пятачок земли подле Дави. Дождавшись, пока Густав натянет подсохшие обноски, он смерил его тяжёлым, оценивающим взглядом и отчеканил: – Чьих будете?
- Чьих?
- Откуда приехали, кто твой дружок, что и кому везёте, откуда взяли? Всё рассказывай.
Гус украдкой скосил глаза на Дави: тот был целёхонек. Его не били и не пытали, но перепугали до такой степени, что тот лишь беззвучно шевелил губами.
- Мы едем от Тафилы… точнее, из Торговой Бухты, - торопливо заговорил Густав, силясь скрыть дрожь в голосе. - Везём книги и железный лом на продажу в Туррес. Сами мы без рода и племени, простые бродячие торговцы.
- Скверные из вас, видать, купцы, раз в таком рванье по дорогам разъезжаете, - наёмник брезгливо ухмыльнулся. - Да и тощие, как собаки бездомные. Сдаётся мне, что ты за дурака меня держишь.
Густав только сейчас осознал, как жестоко оплошал, не подготовив легенду заранее. Теперь приходилось на ходу лепить хоть какое-то подобие правдоподобной лжи.
- Честное слово! Мы решили срезать путь через пустыню, но там нас застали дикари. Отбились чистым чудом, а к ночи растрясло горячкой. Думали, те людоеды нас чем заразили, или сухой ветер продул. Но долго мы бы в песках не протянули, вот и повернули на поиски поселения в Пустоши. Мне о нём когда-то матушка говаривала. Там, у пустынников, и отлежались. В тех краях такое пекло, что одёжа сама собой в тряпки превращается, а без сытной еды - сами видите, какими мы стали. Вот и надели эти обноски. Нам просто повезло уцелеть.
Незнакомец коротко усмехнулся и мотнул головой одному из своих людей:
- Осмотри груз.
Внутри у Густава всё похолодело. Нельзя было позволить наёмникам перерыть кибитку и добраться до припрятанных на самом дне ценностей, иначе с новой жизнью можно было распрощаться прямо у её порога.
- Допустим, вы торговцы. Допустим, вырвались от людоедов, заплутали, заболели и оголодали, - наёмник опасно прищурился. - Только ответь-ка мне, бедолага, вот на что. Недавно разразилась буря, диковинная такая, словно колдуны из сказок восстали. А теперь мы встречаем вас - тоже до предела странных. Не кажется ли тебе это невообразимым совпадением?
- Кажется, но это вправду совпадение. Нам и самим не по себе.
- Ещё более странно то, что вы притащились сюда аккурат к празднеству по случаю появления на свет наследника графа Финниари.
- Про праздник мы ничего не знаем, а бури сами испугались до смерти, вот и забились под деревья. Нам бы только до турресского рынка добраться, товар сбыть, больше ничего не надо.
- Имя твоё?
- Густав. А это Дави, помощник мой.
Широкоплечий мысленно проклял себя за эту оговорку. От волнения он выдал подлинные имена. Если им удастся вырваться, Иллион без труда выведает у этих наёмников, куда подевались дезертиры.
- Я Бэрис, сержант частной стражи Общества Ловингтона. Мы держим Туррес под охраной на время праздника. А теперь по делу: что конкретно везёте?
- Ох, ну и вонища, – внезапно донеслось от кибитки, где орудовал ловингтонец.
- Что там, Клев? – спросил у него Бэрис.
- Да смердит страшно. Погоди-ка… тьфу ты, да это же мясо катаруга, не иначе. Кому в башку взбрело жарить эту отраву?
Густав похолодел, вспомнив, что за сиденьем действительно остался свёрток с куском другой, старой вырезки.
- Катаруг? - Бэрис перевёл тяжелый взор на широкоплечего. - Интересно. Двое костлявых, хорошенько так загорелых торговцев являются из Пустоши и везут жареное ядовитое мясо, но не догадались выбросить его по дороге? Даже я знаю, что катаругов жрать нельзя, их мясо убивает. Неужели другой еды в пустыне не нашлось? Эти пустынники вас, видимо, потравить хотели, да потом сожрать. Не думали об этом?
Вопросы Бэриса подтвердили догадки Густава. Из детских рассказов матери он помнил, что в Турресе прекрасно знали, кто и как выживает за счёт катагурятины. Но только не Бэрис с его ловингтонцами. Это упущение натолкнуло бывшего служителя на верную мысль: наёмники Ловингтона пришли из далёких земель, а значит, у бывших сынов Гиарата ещё оставался шанс выйти сухими из этой послебуревестной воды.
- Нет, не думали. Сглупили. Мы же мясо в Тарике купили у тамошнего пастуха. Мекхен звать его, - уверенно и нагло соврал Густав. - Кроме катагурятины и свеклы у изгнанников больше ничего не нашлось.
Бэрис молчал. Густав отчётливо видел в его глазах недоверие, но раз их не скрутили на месте, значит, шансы на спасение всё ещё оставались. К несчастью беглого чудищеведа, нарастающую панику дополнил сводящий с ума зуд на шее - он проклял собственную глупость, вспомнив, что поленился перед сном натереться мазью от кровопийц. Комар впился в затылок глубоко и жадно. Густав до боли сжимал кулаки, силясь сдержать порыв и прихлопнуть кровососа: он до судорог опасался сделать любое резкое движение, способное спровоцировать наёмников на решительные действия.
- Тарик говоришь? А я уж думал это всё сказочки для детишек. И сколько вы там пробыли?
- Где-то месяц, - быстро ответил Густав. - Обстановка там, сами понимаете, выздоровлению не шибко помогала, да и слабы мы были, чтобы через силу добраться до Турреса.
Зуд превратился в подлинную пытку. Не совладав с собой, Густав наотмашь шлёпнул ладонью по шее. Этот хлопок заставил Бэриса среагировать мгновенно: сержант ринулся вперёд и схватил его за руку.
- Что это ты удумал?
Сердце Густава ёкнуло, и он торопливо выплюнул первое попавшееся оправдание:
- Простите… виноват, сержант! Это всего лишь комар.
- Не смей больше так дёргаться, понял? – грозно приказал наёмник.
- Да, сержант… сержант Бэрис.
Ловингтонец брезгливо разжал пальцы, и бывший монстролог шумно выдохнул от облегчения.
- Сержант! – окликнул командира, копошившийся в кибитке ловингтонец. - Тут под железом и книгами четыре здоровенных куска бронзы. Старые, патиной покрыты.
- Бронзы?! – сорвалось с губ ошарашенного Дави.
Густав заметил, как взор Бэриса в то же мгновение переменился, вспыхнув хищным блеском. Теперь паника сдавила не только грудь широкоплечего, но и всё его естество - чуйка истошно вопила о том, что всё начало заходить слишком далеко.
- Твой дружок, видимо, не в курсе. Бронза, значит… Любопытно. Насколько я знаю, ввозить и торговать металлами и сплавами в Дун-Эдане без торговых грамот нельзя. А у вас тут и сталь, и бронзовый сплав разом. Знаешь, что во всём этом меня смущает? Что вы не шибко-то похожи на поставщиков, да и телега у вас непривычная для такого дела. Но я готов допустить, что это просто досадное недоразумение? Что ж, оно легко решается. У тебя ведь наверняка припрятаны две торговые грамоты на ввоз и продажу бронзы и железа в землях графа Финниари, я прав?
Густав онемел, не в силах изрыгнуть ни единого слова лжи. Вместо ответа он обречённо повернул голову к Дави. Младший дезертир смотрел на него взглядом, в котором ошеломление стремительно уступало место лютой, выжигающей нутро ненависти. Если бы не опасное положение, Дави прямо сейчас вцепился бы обманщику в глотку.
- Я прав? - уже грозно повторил сержант.
- Да… да-да конечно…
Бэрис требовательно раскрыл ладонь.
- Позволь, я взгляну. Если грамоты подлинные, мы вас проводим до Турреса.
- Да-да, сейчас... – Густав медленно опустил пальцы в прореху кармана, в котором уже давно не было ничего, кроме дыры, и решился на отчаянный шаг. – Дави, убери это! – успел только крикнуть широкоплечий, пытаясь переключить внимание сержанта и занося кулак для сокрушительного удара, но закончить маневр не успел - Бэрис с размаху впечатал свой лоб ему в лицо.
Дезертир полетел назад, проваливаясь в беспамятство, и сильно ударился затылком о ствол сосны. Приоткрыв веки, он сквозь пелену увидел, как двое ловингтонцев повалили Дави, а третий уже вязал молодому руки за спиной. Этот вид вскоре заслонили ловингтонские сапоги.
«Как же так…» - успела промелькнуть мысль в гудящей голове Густава за миг до того, как сержант Бэрис с размаха впечатал подошву прямо ему в лицо.
Глава 3
Иллион в глубоком недоумении разглядывал останки упавшей с неба кровавой загадки. До этого он не сомневался, что из сферы выпало одно создание, пускай и сотворённое вопреки естественной природе. Но теперь исследователь рассудил иначе: в небесную высь занесло сразу двух существ, намертво сцепившихся то ли в предсмертном ужасе, то ли в пылу свирепой воздушной схватки.
Послышался натужный вздох. Иллион коротко покосился на небесного мальчика - тот по-прежнему лежал без чувств подле каменного дерева. Дышал малец ровно, изредка сипел, что чудищевед приписал остаткам соли у глотки. Буря с дождём хорошенько разогнала удушливую серную вонь. Першение в горле монстролога от этого не прекратилось, но оставалось терпимым, а потому он позволил себе подольше задержаться у растерзанных останков второго пришельца. Или пришельцев.
Монстролог подобрался ближе к двум лежащим рядом кускам плоти. То были часть туловища и мощная лапа, бесспорно принадлежавшие одному животному. Их покрывала буровато-жёлтая короткая шерсть, под которой рельефно бугрились жгуты мощных мышц. Тварь определённо отличалась недюжинной силой и, судя по всему, была опасным хищником. К такому выводу Иллиона склонила не только развитая мускулатура, но и торчащие из подушечек серпы когтей, прятавшиеся в кожистых мешках. Служитель осторожно надавил на подушечку, и наружу выдвинулся кривой шип длиной с его мизинец. Монстролога не покидала стойкая уверенность, что он прекрасно знает, чьи это были останки, но память наотрез отказывалась подкидывать ответ.
Перебравшись к третьему куску туши, исследователь принял его за изогнутый хвост, который вполне мог сойти и за конечность необыкновенно крупного насекомого или паукообразного. Вместо шерсти эту часть тела покрывал иссиня-чёрный хитиновый панцирь, усеянный редкими жёсткими щетинками, которые тянулись ровными рядами. Из уцелевшей верхушки возможного хвоста торчало нечто похожее на блестящее смертоносное жало. Иллион склонился над ним почти вплотную и приметил, что острие было надломлено у самого корня - из трещины лениво и густо сочилась тёмно-зелёная жижа.
«Кровь или яд?» - мысленно вопросил чудищевед.
Оторвав лоскут от тряпки для полировки головы Вермила, Иллион в несколько слоёв обернул им ладонь и осторожно ухватился за острие. Расшатывая шип из стороны в сторону, он умудрился сильнее надломить прочный хитин и с костяным треском выдрал из «хвоста» сочившееся ядовитой зеленью жало.
Монстролог принялся вертеть трофей перед глазами, и тут память услужливо воскресила образ - пожелтевшую гравюру, на которой для сравнения размеров была изображена человеческая ладонь. Тот набросок был приложен к какому-то старинному фолианту, посвящённому гибридным видам чудовищ. Однако название труда или существа всё никак не проступало из дымки забывчивости.
- Есть мысли, Вермил? Где мы могли это видеть?
- Поверни ещё раз. Панцирь, жало… А у самого основания, на изломе, есть что-то ещё?
- Погоди-ка, - служитель осторожно приподнял обрубок плоти со стороны рваного края. Гладкий хитин у самого корня внезапно сменялся крошечными, испачканными сукровицей клочьями светлой шкуры. Осмотрев место стыка, Иллион понял, что волокна мышц в этом хвосте были в точности такими же, как и на двух других кусках растерзанной туши. - Охренеть! Ты понимаешь, на что мы смотрим?
- Это точно гибрид. Тебе повезло, что от скуки я косил глазом в твои книги.
- Да, но что это за гибрид?
- Тогда тебе не повезло. Я задремал аккурат на Аграции обыкновенной.
- Нет, это не она. Думай же, давай, головушка, думай, - затараторил Иллион, и лихорадочный шёпот возымел силу. - Стой! Как же там было? К подвиду «Химер» принято относить… принято относить… да как же её там? Манра… минта… манти, мантикора! Да-да, мантикора! Говна Гусу за воротник, Вер, да это же мантикора!
- Мантикора?
- Да! Нечего было дрыхнуть. Но я могу рассказать, что это за зверь, если хочешь.
- Будто у меня есть выбор.
Иллион с восторгом принялся просвещать Вермила. Жадный до знаний служитель узнал об этих тварях из хранившегося в библиотеке Гиарата труда о гибридах, между страниц которого он когда-то нашёл старую и весьма занимательную заметку-заключение:
«Указываем: Выводы и настойчивые прошения Грудда Альявфе исключить Мантикор из подвида «Химер» и причислить оных к «Вихирнам» - отринуты собранием старших Эревнитов Гиарата.
Причины: подвид «Вихирн» вмещает в себя редчайших представителей «Гибридов» и выделяется среди других семью верными признаками, от стремительных регенеративных способностей до уникального состава и свойств выделяемых ими ядов. Мантикоровский же токсин губителен преимущественно для анцыбалов, субунаформов да торфяников - и сие есть исключительная черта порождений колена «Химер». Опричь того, мантикоры обладают всего двумя из семи особенностей «Вихирн». Подобные же правки в общем уложении повлекут пагубные задержки при подготовке выдвижных охотничьих групп и внесут путаницу в обучение молодых эревнитов.
Грудду Альявфе доставить решение с вразумлением:
Собрание старших Эревнитов Гиарата настойчиво велит вам впредь прекратить всякие суждения о мантикорах как о «благородных созданиях» и умерить гордыню в попытках склонить собрание к переписыванию «Маднессара». Мы честно приемлем переданные вами свитки с подробным начертанием внешнего вида и годовых повадок мантикор - они сподобили орден продвинуться в самостоятельном изучении этих существ и пополнить блок, отведённый им на страницах «Маднессара».
НО, ПРЕДУПРЕЖДАЕМ!
Вы имеете искажённое представление о нраве мантикор, и в деле вами движет не строгий учёный интерес, а неоправданный восторг перед сими хищниками. Ваши утверждения, будто мантикоры безвредны от вешнего тепла к лету и от осенней прохлады к зиме, суть ничем не подкреплённые домыслы. В небрачные поры они продолжают нести смерть, и охотники Гиарата полны горького опыта встреч с мантикорами в эти времена года. Коль откроется, что речи ваши затуманили представления людей об этих тварях и привели к пролитию безвинной крови, орден станет вынужден принять в вашу сторону решительный и грозный суд.»
- Субунаформы? Это ещё кто?
- Так называли плотоядных живых существ, которые внешне маскировались под обычные природные объекты, но внутри имели лишь сложную систему жидкостей, заменявшую им привычные большинству чудовищ органы.
- Ничего не понял.
- Представь, вот увидел ты лужу подсохшей грязи.
- Представил.
- Допустим, ты ткнул в неё палкой и пробил наружную корку.
- Допустил.
- Если ты вытащишь сук, и кончик останется грязным, то ты просто поковырялся в грязи.
- До безобразия логично.
- Но если из этого задвигавшегося месива хлынет густая жижа, чаще всего синего цвета, или если лужа начнёт, так сказать, защищаться, то тогда ты столкнулся бы с субунаформой.
- Ты будто плевки Гуса описываешь.
Иллион издал короткий смешок.
- Что-то вроде… кхм, – у монстролога сильнее запершило в горле.
Воздух ощутимо наливался серной, удушливой тяжестью.
- Ладно, я уловил суть этих тварей. Давай лучше пойдём отс…
Однако слова Вермила и подступающий серно-солёный яд не смогли остановить Иллиона. Он упорно продолжал делиться знаниями о мантикорах, поскольку видел в задержке на рассказ редкую возможность остаться подольше подле останков первого в его жизни чудовища - не описанного сухими строчками или показанного всего лишь рисунками из книг, а настоящего, пускай и мёртвого доказательства существования Монструма.
Через десяток слов речь Иллиона перескочила на Грудда Альявфе. При жизни этот опальный исследователь завершил спорный труд «Гибриды. Что нам о них не рассказывают?». В нём автор наперекор всем упрямо причислил мантикор к колену «Вихирн», сделав это через три года после отказа от гиаратовских эревнитов - насколько понял Иллион, так в ордене величали учёных-монстрологов. Пострадал ли кто-либо от выводов вольнодумца и настигла ли его орденская кара, нынешний служитель разузнать не сумел: имя Альявфе в хрониках больше нигде и никем не упоминалось. Он оставил после себя миру только один, и то подвергнутый местами сомнениям текст, посвящённый подробным описаниям необычных «чудовищ-смешанцев».
Альявфе живописал мантикор большими, достигавшими до трёх метров в высоту «благородными созданиями»; с туловищем и лапами львов, их голову покрывала густая грива, среди которой скалилась уродливая человекоподобная морда, а венчал этот облик длинный скорпионий хвост. Иллион отчётливо помнил, как автор выделял этих хищников чернилами, называя «ВЫМИРАЮЩИМ ВИДОМ». Из-за едких кислотных соединений мантикоровский токсин считался смертельно опасным: людей он подводил к погребению за считаные часы, анцыбалов и торфяников сжирал за неделю, а субунаформов и вовсе «выжигал на месте». Причиной тому была уникальная природа яда, превращавшая «элементы живой субунаформной субстанции в растворяющие самих себя образования», что несло мгновенную смерть для столь дивной формы жизни. При всём том вытяжка из ядовитой железы мантикоры ценилась как незаменимый алхимический ингредиент. Крохотная капля такой жижи «стоила не меньше ладони аргентовых фунов». Чудищевед знал: фунами называли монеты на севере Антала, в землях княжества Эннрас, которое, как говорили жители Торговой Бухты, благополучно процветало и по сей день, и откуда был родом сам Альявфе.
В ходе монолога Иллион никак не мог поверить в столь щедрую милость судьбы. Буря подкинула к его ногам один из величайших даров, о которых только мог грезить монстролог. И дело крылось далеко не в баснословной цене яда, хотя и этот довод весил немало. Для сына Гиарата ценность находки заключалась в ином: в его руках оказался трофей, какие в былые эпохи служители стаскивали в твердыню из разных концов света. Даже если Иллиону не удастся найти жалу достойное применение, отныне у него было что показать Густаву и Дави. Но навряд ли побратимы так запросто поверят ему на слово, а значит, непременно попросят привести их к останкам разорванного монстра.
В глубине души старший служитель ни с кем не желал делиться находкой. Он не сомневался: Гус точно смекнёт, сколько идалов сулит мантикоровский токсин, и настоит на его продаже какому-нибудь алхимику, учёному или врачу, потому что деньги были сегодня важнее радости от обладания, пусть даже и редчайшим в мире доказательством существования Монструма. Иллиона подобная участь для жала не устраивала по двум причинам. Во-первых, кто в здравом уме поверил бы, что на продажу принесли часть мантикоры, существование которой люди Антала могли признать разве что в сказочных вымыслах? Во-вторых, как бы служитель ни пытался подавить проснувшийся в нём эгоизм, единоличным владельцем жала он теперь считал только себя самого. От принятия своей жадности Иллион глубоко вдохнул и тут же зашёлся раздирающим грудь серным кашлем.
- Захлопни уже рот и беги отсюда. Твоё жало, твоё, всё, покорись желанию. Я тебя не осужу. Но будь добр, не дай нам тут задохнуться.
Откашлявшись, Иллион решил не перечить словам внутреннего голоса, а потому завернул шип в ткань, припрятал свёрток на дно сумы и едко пошутил:
- Смотри не поранься там.
- Это не моя голова.
- Тебе сложно подыграть, что ли? Кх-кгхм…
- Ты лучше нашу голову оберегай.
- Будет сделано, о сударь нашей башки!
Иллиона одолел жуткий кашель, и пока он боролся за вдох, то приметил, как у небесного мальчика судорогой свело шею.
Закинув мешок через плечо, монстролог метнулся к ребёнку и прислушался. Дыхание мальца оставалось ровным, но в груди уже клокотала свистящая хрипотца. Чудищевед подхватил пришельца и со всей возможной бережностью взвалил себе на плечи. Прежде чем тронуться в путь, он бросил прощальный взгляд на растерзанную тушу мантикоры. Ему было жаль, что наступавшая серно-солёная вонь и грядущее испытание тела и духа не позволяли унести с собой больше частей монстра. Но сын Гиарата не сомневался, что однажды вернётся, пусть даже к прогнившим или истлевшим до белых костей останкам.
Неохотно развернувшись, Иллион зашагал в сторону Тарика.
Когда резь в горле, носу и глазах наконец утихла, чудищевед сделал короткий привал на опушке каменного леса. Он аккуратно сгрузил ребёнка на землю и тщательно ополоснул лицо пресной водой. Затем принялся под ворчливый голос Вермила промывать мокрыми пальцами рот небесного гостя.
- Давай только без этого своего самобичевания, ладно? Ну не скажешь ничего про жало, ну и что с того? Твоя глупая совесть ни в чём нам не поможет, а я уже чувствую, как твои терзания давят на меня. Ты что, раздавить меня вздумал?
- Нет, просто…
- Просто забудь про своё детское чувство справедливости. Мозги у тебя вроде созрели, а ты всё силишься быть для всех хорошим. Так услужи мне, оставь жало себе и перестань переживать. Меня хотя бы сдавливать перестанет.
- Хорошо… постараюсь больше тебя не мучить. Спасибо, Вер!
- Да хорош тебе спасибкать. Просто уймись. Взял трофей для себя - и точка, нечего ради меня стараться. Лучше подумай о другом.
- О чём же?
- Сферы. Сколько мы их увидели, сотни, тысячи? Ты хоть представляешь, как много таких вот пришлых могло рухнуть на материк? Кто-то точно погибнет, но сколькие могут выжить?
- Полагаешь, мы можем наткнуться на живую мантикору?
- Меня куда сильнее страшит то, что мы можем повстречать кого-то поопаснее живой мантикоры.
Иллион промолчал, но слова Вермила заставили его всерьёз задуматься.
«И правда, что ещё могло прилететь к нам извне и остаться в живых?»
***
В первые два дня Иллион сполна осязал телом, каким изнурительным бывает обратный путь. Тяжесть небесного мальчика и мешка с каждым шагом отнимали у него драгоценные силы и заставляли кожу исходить липким по̀том, а плечи и ступни - гореть огнём. Ноша вынуждала делать остановки всё чаще, но целеустремлённость не позволяла монстрологу отдыхать подолгу, и он раз за разом пересиливал немощь и стоически шёл вперёд.
За это время чудищевед ни словом не перекинулся с Вермилом, хотя житель разума настойчиво пытался завести разговор. Вместо бесед путник глушил телесную боль мыслями. Что теперь станет с миром после свершившегося знамения Ксерната и появления пришельцев извне? Какое место в новом миропорядке отведено ему и подкидышу бури? Впервые в жизни Иллион по-новому взглянул на сбывшуюся мечту, ведь она впустила в душу некогда уверенного в себе сына Гиарата самый сильный людской страх - страх перед неизвестностью.
Когда Пустошь накрыли сумерки первого дня, измождённые ноги окончательно отказывались двигаться дальше. Служитель бережно устроил мальчика на сером покрове, сбросил стоптанные сандалии и принялся массировать ноющие ступни и отёкшие плечи. Когда пришло облегчение, путник повалился на спину, даже не удосужившись подложить под затылок сложенную рубаху. Его точила злость оттого, что удалось одолеть куда меньший отрезок пути, нежели планировалось, но этот внутренний жар быстро остудил прохладный, совершенно незнакомый для здешних выжженных мест ветерок. Иллион только сейчас сообразил, что и дневное солнце сегодня вело себя причудливо: небесное око по-прежнему укрывало пустыню знойным одеялом, но уже не таким плотным, как до небесного катаклизма. Ветер вдруг встрепенулся, играючи швырнув в лицо уставшего пригоршню пепла, но Иллион даже не поморщился - усталость уже передала его во власть сна.
К исходу второго дня Вермил окончательно потерял терпение, созерцая муки собрата по телу:
- Илл, утихомирь ноги! Иначе буду орать в уши, пока не остановишься. Ты же нас к смерти приведёшь. Посмотри… ну подними же глаза. Видишь? Мы не дойдём.
Монстролог вынужден был признать правоту этого ворчания: до Тарика за эту ночь ему не дотянуть. До поселения оставалось добрых сорок тысяч шагов, но живот уже сводило от голода, а колени дрожали, грозя в любой миг подкоситься. Изнурённое тело всё чаще отказывалось подчиняться воле хозяина, а потому чудищевед уступил призыву Вермила и заставил себя встать на ночлег.
Служитель бережно уложил мальчика на пепельную твердь. Пока пришелец мирно дышал, Иллион опустился на остывающий песок рядом с ним и жадно испил воды из запасов. Ощутив облегчение, он достал из сумы жало мантикоры. Монстролог всматривался в шип столь долго и отрешённо, что это заставило Вермила вмешаться:
- Я же чувствую, как тебя что-то изводит. Поделишься?
- Может, пророчество было про меня? - тихо отозвался гиаратовский сын. - О нас троих… обо мне, Гусе и Дави?
- Ты про служителей, которые должны вернуться?
- Да. Я пытаюсь понять, что именно имели в виду предки под этим возвращением. Вернуться - это значит, что людям опять станет нужен орден Гиарата? Или я, держа в руках это жало, и есть тот самый служитель, который обязан был вернуться? А если пророчество нужно исполнить, то что теперь требуется от меня? Как я могу помочь свершиться тому, чего сам до конца не понимаю?
- Илл, мы уже говорили об этом тыщу раз, и я всё ещё не поменял мнения. Если есть пророчество, то оно и без твоей суеты исполнится. Мы слишком мелкие, чтобы судьбу мира тащить на хребте, уж не говорю про то, чтобы править предречёнными событиями. Ты допусти возможность, что вдруг в этом и кроется суть? Может, тебе нужно идти напролом сквозь неизвестность. На твоём месте я бы пошёл.
- Но ты не можешь пойти. В этом и различие между нами.
- И что? Ты вот можешь, но не идёшь, потому как вечно ищешь сложные ответы на простые вопросы. Знаешь, меня дико бесит твоя слепая вера в то, что кто-то когда-то за тебя всю твою судьбу расписал. Это как узнать точный срок своей нескорой кончины - тебе ещё жить да жить, а вкуса в жизни-то уже нет… и не будет.
- Может, эта жажда докопаться до сути и есть мой единственный «вкус в жизни».
- Может и так… Но не забывай: когда получаешь желаемое, через время нередко начинаешь задумываться - а стоило ли оно того? Действительно ли ты хотел именно этого? Ты мечтал получить пост главного служителя, и получил его. Но что за этим последовало? Человек, который спас тебя от бухтовской петли, мучительно умер аккурат после того, как исполнил твою мечту. Илл, понимаешь, о чём я?
Иллион промолчал, окончательно уйдя в себя. Он не сомневался, что небесная буря и падение пришельцев – это как раз то самое знамение, которое предрекалось в стихотворных строках обрывочного Ксерната. Его полный текст, сгинувший в веках, было уже никак не вернуть. Как говаривал Иогастос, и сам знавший подробности о первозданном своде лишь со слов давно почивших наставников, когда-то пророчество представляло собой единичное тридцатистраничное руководство. Но после того, как оно обратилось в пепел при пожаре, предки-служители наспех восстановили по памяти жалкие крохи и размножили их в виде карманной книженции. Иллион рассудил, вспоминая свой двухстраничный Ксернат, что его предшественники не шибко-то и утруждались в изучении книги, которая, вообще-то, определяла весь смысл их орденского долга.
А ведь на самом деле Иллион мог бы и сам дополнить нынешнее руководство, вот только основа для этого была спорная. Иогастос часто упоминал, что продолжение пророчества поколениями передавалось из уст в уста, но никто так и не отважился восстановить его, включая и самого покойного смотрителя. Тот всегда отшучивался, мол, «всем просто было лень корпеть над рифмами, а из меня поэт - как из катаруга певчая птица». Иллион принимал это шутливое замечание как сложившуюся традицию, хотя прекрасно понимал, почему никто не расширил текст. Сомнения в достоверности рассказов и нежелание большинства прежних сынов твердыни учиться читать и писать - вот что, по мнению сегодняшнего служителя, стало главным препятствием на пути к возрождению пророчества.
Устные куски Ксерната Иллион всегда слушал со скрытым недоверием, уж больно надуманными и диковинными они казались, особенно из-за чуждых уху терминов.
«После катаклизма Гиарат воскреснет и вернёт служителей из затяжного сна. Они восстанут на защиту Дэл-Илана и сойдутся в битве с теми, кого немыслимо представить даже в самых смелых фантазиях или увидеть в жутчайших ночных кошмарах. Им будут противостоять те, кто вечно обитал за Чёрной Вуалью - фантасмагоричные отпрыски, зачатые из семени сотрясающего космос Отца и рождённые из чрева нечистой силы»
Истинного смысла слов «фантасмагоричные», «космос» и «Чёрная Вуаль» Иллион не ведал, как не ведал его и Иогастос. Их беседы обычно крутились вокруг фразы о том, что «Гиарат воскреснет и вернёт служителей из затяжного сна». Монстролог до сих пор не мог определиться с тем, что могло значить это пророчество. Служители спят? Спят в горах или где ещё? Или эти спящие - он сам и его побратимы: Густав и Дави? А может, служителей должна принести буря? Вдруг этот бледный ребёнок катаклизма и есть один из них? Но если истинные сыны ордена где-то спят в ожидании часа пробуждения, то имеет ли он сам хоть какое-то право звать себя служителем Гиарата? Иной раз Иллион вовсе думал: а не был ли этот устный отрывок чьей-то издевательской шуткой?
Мысли об этом изнуряли путника сильнее голода, лишая сна и въедаясь в мозг подобно зубной боли.
«Если настоящие служители действительно откуда-то явятся, примут ли они меня в свои ряды?»
Иллион так сильно накрутил себя, что его натужные думы расшевелили Вермила, вынудив жителя разума настойчиво вытаскивать носителя из омута помешательства. У внутреннего голоса получилось, хотя ради этого ему пришлось звонко верещать и крыть правящего телом отборным матом.
Служитель забылся сном лишь глухой ночью, но и там его подкараулил повод для беспокойства.
В этом сне сквозь белую пелену проступили контуры расплывчатого, омерзительного обелиска. Монолит приближался к спящему, невероятно высокий, сочащийся первозданным ужасом. На его угольно-чёрных гранях, как почудилось Иллиону, шевелились тени - на камне корчилась тошнотворная, извращённая пародия на жизнь. За мгновение до того, как чудовищный монумент окончательно показался из белёсого тумана, Иллион не выдержал этого сводящего с ума зрелища и со вскриком проснулся, с облегчением отдаваясь в жаркие объятия Пустоши.
***
Третий день дороги жестоко испытывал Иллиона на прочность: лодыжки распухли и остро отзывались на каждый шаг, поясница горела, готовая треснуть под тяжестью ноши, а плечи исходили плачем ещё с рассвета. Силы почти иссякли даже на переступ, и путник не сомневался, что в любое мгновение может рухнуть в обморок. Однако гиаратовский сын не сдавался. На ногах его удерживал далёкий силуэт тариканских хижин и выработанный за долгие километры ходьбы ритуал – за каждым движением путник обещал себе награду.
- Ещё шажок, и ты попьёшь… ещё шажок, и ты поешь… ещё шажок, и ты поспишь.
Мученик грезил о том, как урвёт заслуженный отдых. Первым делом он намеревался сытно поесть и заглушить жажду привезённой от Ганимера свежей водой, а после ополоснуться и провалиться в сон на ближайшие пару дней. Вожделение столь простых вещей принуждало разум каким-то чудом находить в закромах тела крупицы сил, и эта живучесть человеческой плоти откровенно поражала Иллиона. Однако чудищеведу предстояло удивиться ещё сильнее - вскоре он воочию узнает, на какие ещё подвиги способен обессиленный человек под властью панического страха и всепоглощающего гнева.
Монстролог силой оторвал взгляд от горящих ступней и вскинул взор на Тарик. Увиденное заставило его замереть, на миг оборвав биение сердца. От крыш хижин лениво потянулись к небу четыре худых столба серого дыма.
- О нет! Нет-нет-нет.
Сын Гиарата сорвался на бег, заставляя боль и усталость волочиться следом наперегонки. Иллиона несла вперёд ужасающая мысль: на поселение налетели пустынные дикари, и в этот раз удача отвернулась от тариканцев. Людоеды редко палили дома, ведь они всегда надеялись когда-нибудь обжить их, но раз налётчики пустили в ход огонь - значит, они пребывали в бедственном положении, и ожидать от них стоило лишь беспредельной жестокости. Надуманные исходы леденили кровь служителя и разом разбавляли её яростью, ведь пиком бесчеловечности дикарей всегда оставались каннибальские костры, на которых они обожали заживо поджаривать пленных бедолаг.
К несчастью чудищеведа, глубоко запрятанные где-то в нём источники силы почти иссякли. Мученик ощущал это уже костями, тело чуть ли не разваливалось на ходу, но отказывающие конечности были лишь малой частью беды. Иллион не соображал, как ему следовало поступить с небесным мальчиком. Влетать с ним в пучину тариканской резни или случайно наткнуться на стоявшую где-нибудь за хижиной толпу людоедов - значило погубить подкидыша бури. Бросить же дитя посреди голого пустыря тоже казалось опрометчивым решением: дикари могли запросто унести или сожрать его вместе с пеплом Пустоши.
- Вер, я уже… ух…м-м-ма… не соображаю. Где… где скры-ть ма… ма-льчика?
- Бери левее, к кладбищу, - ответил внутренний голос с присущим ему в подобных обстоятельствах спокойствием.
Правая нога внезапно закаменела до сдавливающей боли, её пронзила теснящая судорога. Монстролог чуть не улетел носом в землю, окончательно потеряв способность бежать; острая резь в стопе заставила перейти на хромающий быстрый шаг. Иллион готов был разразиться проклятиями, но лишь копил в груди нарастающий ком озлобленности, чтобы обрушить его на головы нападавших.
Дымные столбы над Тариком вдруг растолстели и почернели. Пламя вкусило пищу. Иллиона пронзила душераздирающая тревога, и он уверился: в поселении восторжествовали людоедские глашатаи смерти.
Служитель ненароком представил, как застанет их за кровавой трапезой, а посреди хижин - своих вопящих от ожогов и агонии друзей. Разыгравшееся в уме видение жуткой вакханалии раскалило в душе монстролога запредельный гнев, но Вермил вовремя его осадил:
- Стой! Да стой, говорю! Слушай.
Сквозь грохот собственного сердца и шум тяжёлого дыхания Иллион расслышал звуки, которые мгновенно обрушили на его пламенный гнев волну ледяной воды. Из Тарика доносился праздничный напев:
Оп-оп, ап-ап, па-па-пааа!
Сегодня водицей запьём, раз не богаты вином.
Мы тариканцы, мы катаругов жуём.
Завтра за водицей пойдём, раз выживаем с трудом.
Мы тариканцы, мы катаругов жуём.
Песня заласкала слух Иллиона, отчего его покрытый потом и серой пылью лик озарился бледно-жёлтозубой улыбкой.
- Они, небось, приход дождя празднуют.
Монстролог мысленно согласился с Вермилом. Никакой резни не случилось - тариканцы только радовались погодному чуду, каким не могли похвастаться целые поколения их истлевших в землях мертвенной долины предков, и единственными жертвами их пира могли стать лишь забитые катаруги да скудные запасы свёклы.
Начав осторожно переступать с ноги на ногу, чудищевед постарался насладиться запеванием, дабы не думать о ломающей тело усталости. Миновало с пару десятков куплетов, прежде чем он доковылял до крайней северной лачуги.
Несколько дней сытого отдыха - вот чего сейчас жаждал мученик сильнее любого чужого веселья. Тариканцы скорее орали, нежели пели, и ритм не сбивал даже неприятный горький запах, ведь на кострах шкворчала катагурятина. Но из-за этой вони в голодавшем шесть с половиной дней путнике всё равно разыгрался опасный аппетит, который уже откровенно балансировал на грани каннибальского желания.
Иллион чувствовал, что вот-вот рухнет без сознания. Из последних сил он завернул за хижину и увидел с десяток танцующих тариканцев. В это мгновение изнурённая плоть уже не просила пощады, а начала открыто бороться с волей хозяина за выживание.
- Народ, - со свистом прохрипел Иллион. – Эй! Наро-од.
Служителю только чудилось, что он кричит. На самом деле его язык едва собрал буквы воедино и вытолкнул за зубы искалеченные слова. У Иллиона подкосились колени, и он бессильно протёр до крови локтем стену хибары.
- Это же Илл, - донеслось из толпы. – Эй, держи его, валится! Чего расселись?
Трое мужчин подбежали к оседавшему чудищеведу и аккуратно приняли с его костлявых плеч обмякшего ребёнка.
- В-ды... да-в-ды.
Когда груз наконец спал, Иллион ощутил лёгкий прилив сил и позволил поселенцам устроить себя на собранной из кусков дерева скамье под притенкой. Он успел заметить, как небесного мальчика унесли от гнёта палящего солнца в ближайшую лачугу. В то же мгновение стоявший рядом Дудд велел парням покрепче держать служителя, а сам метнулся за деревянными ведром и ковшом.
- Готовься, друже.
Окатив служителя прохладной водой, Дудд заставил его вздрогнуть от бодрящей судороги. Оживившись, путник судорожно вцепился в ковш. Иллион жадно хлебал воду, проливая часть мимо рта и широко распахивая глаза от жизнетворящего вкуса.
- Хороша небесная водица? - с задором спросил Дудд. – Чего встали? А ну-ка, соберите Иллу миску, да положите в неё побольше.
Служитель осушил ещё три ковша, но нахлынувшее было облегчение мгновенно обернулось дурнотой и маревом перед глазами. Рвотные позывы и гнетущее чувство падения накрывали Иллиона так же стремительно, как холодная вода заполняла его опустошённое чрево. Когда перед ним поставили миску, он лишь беспомощно поднял её дрожащими пальцами, но к еде не притронулся. Телесные силы оставляли его.
- Мека… позовите.
Дудд мотнул подбородком в сторону жирного удушливого дыма.
- Он где-то у дальнего костра, ножки с хвостами для жарки понёс, скоро вернётся. А кого это ты приволок? Неужто у костоедов отбил?
- Позови Мека, быстрее, - выдохнул Иллион, из последних сил балансируя на грани обморока.
- Хорошо. Если чего ещё надо - кричи, принесу.
Монстролог едва растянул уголки губ и коротко кивнул. Тариканец зашагал обратно к накрытым столам, протискиваясь мимо жаркого пламени, где на вертеле исходил жиром катаруг.
- А ну-ка, запевай! Мы тариканцы, мы катаругов жуём… Э-э-эй, Мека видел?
Глотки поселенцев вновь извергли радостный напев. Иллион упрямо пытался мысленно подпевать жителям пустыни, силясь не рухнуть в бесчувствие. Перенапряжение продолжало сводить конечности, а мир вокруг поплыл так, будто его уносило буйным течением Тафилы. Чудищевед вдруг почувствовал, как нутро сперва ухнуло к пяткам, а затем стремительно взметнулось, подкатывая к гортани рвотным комом.
- Иллион… Иллион, мальчик мой! - надрывался бегущий к скамье Мекхен. – Что стряслось?
Служитель вскинул взор на пастуха, но различил лишь зыбкое, расплывчатое пятно, которое всё же встретил вымученной улыбкой. Он безмерно уважал и любил негласного старосту Тарика - этот погонщик был единственным тариканцем, кого служитель без тени сомнения считал почти родным дядькой.
- Я… не дошёл…
- Илл, слушай меня, дыши глубже. У тебя сейчас сердце лопнет. Тебе нужно лечь! - грозным голосом загремел Вермил.
- Что-то случилось по дороге?
Монстролог кивнул, чуть не склонившись к обмороку.
- Это всё из-за ребёнка? Мне сказали, ты его принёс. У дикарей вырвал?
- Попроси положить тебя, скорее!
- Он… он, - каждый новый глоток воздуха давался сыну Гиарата с трудом. В груди разбушевался сердечный гром, ощущение воздушного голода приближалось к апогею. – Не был… ты… понимаешь. Он… ты… с неба упал.
- Я? С неба упал?
Чудищевед отрицательно помотал головой и сразу же понял, насколько опрометчиво поступил.
- Руки к голове, руки к голове! - взвыл внутренний голос.
- Илл! Поймал, я поймал тебя, мой мальчик. Тише, ти-и-ише. Помогите мне, - прикрикнул на тариканцев Мекхен.
Служитель чувствовал, как его обмякшее тело с трудом удерживают ладони пастуха. Иллион постарался заставить свой рот попросить Мекхена напоить пришельца, но одна только мысль об этом окончательно выжгла остатки сил, безвозвратно утопив монстролога в цепких водах забытья.
***
- Только не кричи, не кричи…
Иллион вырвался из оков сна с сиплым выкриком:
- Напои!
Женщина перед ним испуганно взвизгнула, прижав кулаки к груди. От неожиданности служитель сам завопил в ответ, за что мгновенно получил хлёсткую пощёчину.
- Ну И-и-иллион…
- Жопа катаружья, Илл! Я чуть не померла… Не сильно заехала?
Сидевший на невысокой кровати монстролог прижал ладонь к горящей щеке и признал: шлепок мгновенно привёл его в собранность. Перед ним стояла Финна, жена Мекхена, с тяжёлыми руками и грузным, обрюзгшим телом.
- Влепила так влепила, тётушка.
- Даже я почувствовал…
- А ты чё хотел? Нечего меня пугать. Пить хочешь?
- Да.
Иллион вдоволь напился и расплывчатым взором осмотрелся, но всё же узнал внутренности комнатушки, ставшей ему родной с самого приезда в Пепельную Пустошь. Несостоявшаяся детская, которую пастух когда-то пристроил к своей хибарке для будущих детей. Они с Финной отчаянно мечтали о собственных малютках с молодых лет, но этой надежде не суждено было сбыться. Тяжелая болезнь, едва не сгубившая женщину в юности, оставила после себя дряблую кожу, вечную отёчность и частые боли внизу живота. Сколько бы пара ни пыталась, зачать крохотную жизнь так и не удалось. Единственным ребёнком для них стал малютка Иллион, которого однажды привёл и принялся регулярно оставлять на попечение пастуху Иогастос.
Веточные стены по сей день берегли память о тариканском детстве юного чудищеведа: рисунки угольками на обрывках пожелтевшей ткани; остро пахнущие кувшинчики с мазью из жира катаругов, перетёртого с привезённым из Бухты жгучим перцем; одежда, в которой он впервые объявился в Тарике, аккуратной стопкой покоилась на колченогом стуле у кровати. За минувшие годы никто не посмел ничего переделать в детской.
- Прости, что напугал.
- Да брось ты! Есть будешь?
- Будет, будет, правда, Иллион? Или снова в обмороках полетаем?
- Буду. Только скажи… я ведь с мальчиком пришёл. Где он?
Финна сделала шаг в сторону, и монстрологу открылся вид на соседнее кривоватое ложе. Там мирно спал небесный найдёныш. Сквозь щели плотной веточной стены на его лицо падали косые лучи солнца, заставляя искриться капли воды. Жена пастуха бережно обтирала гостя мокрым тряпьём, спасая от перегрева в удушливой комнатушке. Иллион резко подался вперёд, но голова мгновенно закружилась, и мир поплыл. Финна вовремя подхватила служителя под локоть и тут же заворчала:
- Да куда ж ты вечно летишь? А ну-ка, стой, - она приложила губы к его лбу. - Холодный. Твоё счастье, а то мигом бы растёрку из катаружьего сала с перцем получил. Сыночек, не изводи ты так тело, а то сляжешь.
- Вот-вот. Меня не слушаешь, так хоть внемли словам этой мудрой женщины.
Иллион слабо улыбнулся и коротко кивнул.
- Сильно изводить не буду, обещаю. Он просыпался?
Тётушка подошла к небесному мальчику, чьи бёдра укрывал кусок серой мешковины, и сменила мокрую тряпку на его груди.
- Нет. Кряхтел малость, но спит как убитый.
- Мне такие сравнения как-то не очень.
- А то ты не понимаешь, к чему я. Так, сейчас покушать наложу, а ты давай осторожненько выбирайся наружу. Скоро вечереть начнёт, иди подыши. Муженёк щас подойдёт, он катаружку кормит.
- Я могу и тут…
- Ничего слышать не желаю. Иди на воздух и там кормись. И без того довёл себя. Вон лобешник чуть о камни не расшиб. Не заставляй меня ругаться.
Иллион смиренно и молча вышел. Спорить с Финной было заведомо проигрышным делом. Если кто-то пытался возражать, жена пастуха выкатывала в ответ такие разящие и звонкие выражения, что лучшим оружием против них становилось бессловесное подчинение.
Снаружи его встретил на удивление свежий воздух. Он казался влажным и непривычным, но Иллион списал это на слабость изнурённого тела, которое просто радовалось возможности дышать спокойно.
Тариканцы занимались привычными делами: сидели у хижин и откровенно скучали. Празднество полностью сошло на нет, и большинство попряталось по лачугам. Лишь трое взрослых устроились под притенкой. Килли и Чосер увлечённо резались в херики-оники, а Маришка, баюкая младенца у груди, неторопливо грызла сочный лист мангольда.
Беременным и кормящим матерям в Тарике овощей давали с лихвой. Поселенцы, хоть и редко, но всё же рождали новую жизнь, радуясь каждому младенческому крику всем селением. Детьми они наполняли это суровое существование хоть каким-то смыслом. Но мало кто из взрослых задумывался, по крайней мере открыто, насколько жестоко обрекать новорождённых на горькую долю Пепельной Пустоши. Всё, что они получали с рождения - это изнуряющий зной, вечное чувство голода, навязчивый страх оказаться сожранными каннибалами и ни единой исполненной мечты. Ребёнок здесь рождался лишь для того, чтобы со временем позаботиться о старых родителях. Неудивительно, что многие тариканцы со временем начинали тихо ненавидеть своих родичей.
Сегодня Тарик населяли всего восемьдесят два человека: шестьдесят два взрослых, девять стариков, десять детей и единственный грудной младенец Маришки - община медленно, но неотвратимо вымирала. Иогастос любил вспоминать, что в годы его юности в поселении ютились почти сто пятьдесят душ, и провизии в те страшно голодные времена серьёзно не хватало. Это зловещее противоречие Пустоши изумляло Иллиона: чем бесплоднее и суровее становились условия, тем больше тариканцев и орденских служителей умудрялась вмещать в себя пустыня.
«Каприз природы или чей-то извращённый замысел?»
- Только не начинай. Хватит изводить меня, Илл.
«Я бы рад, да не могу.»
- Посмотри на Маришку. Как думаешь, о чём она размышляет?
«Не знаю. Может, о вкусе свёклы, а может, о сыне.»
- Тебе нужно научиться жить так же, как она.
«Это ты к чему ведешь?»
- А ты шевельни мозгами. Представь, что ты оказался на её месте. Стал бы ты гадать о мангольде или молоке для младенца, которые тебе обещало какое-то пыльное пророчество? Ну же, стал бы? Мне кажется, нет. Маришка просто берёт и пользуется тем, что дано ей здесь и сейчас. Она, возможно, тоже мучается в догадках о том, чего ждать от завтрашнего дня, но не так, как ты. Знаешь почему? Потому что она не пытается заглянуть в будущее и разгадать, дольёт ли голодное тело молока в грудь и позволит ли солнце вырастить ещё хоть один зелёный лист. Она думает об этом, спору нет, но живёт, отталкиваясь от обстоятельств. Понимаешь, о чём я?
Иллион вздрогнул от окрика Финны и принял из её рук глиняную чашу. Хозяйка тут же скрылась в проёме хижины, и монстролог наконец принялся за еду. Несмотря на волокнистую сухость и горечь, жареная катагурятина сегодня казалась пищей господ.
«И что ты предлагаешь? Вышвырнуть из головы строчки Ксерната и просто пытаться «вырастить мангольд»?»
- Именно! Ты уже исполнил всё, чего требовал от тебя Ксернат. Теперь пришло время довериться интуиции, а не додумывать чужие тексты, написанные задолго до тебя. Вот что тебе сейчас подсказывает предчувствие?
«Дотащить мальчика до Гиарата и дождаться, когда он соизволит очнуться.»
- А дальше?
Иллион с трудом протолкнул в глотку сухой кусок мяса и закашлялся. Оставив миску, он торопливо вернулся в хижину, зачерпнул из деревянной бочки воды и прямо у порога в несколько глотков осушил черпак.
«Ух… Вкусная зараза, небось дождевая.»
- Ну так, ответь мне.
«Дальше? Дальше - по обстоятельствам. Если пришелец попытается вспороть мне живот, придётся бить на опережение. Обойдётся миром - выяснить, кто он такой и откуда явился».
- Ну вот же, можешь, когда хочешь.
«А если от меня требуется любой ценой сберечь его жизнь? Вдруг я совершу ошибку, и она всех нас погубит?»
- Тогда ты будешь действовать по обстоятельствам, ничего другого тебе не остаётся. Чем сильнее ты усложняешь очевидное, тем глубже увязаешь в сомнениях. До этой бури ты дожил только благодаря решительности. Разве я не прав?
- Кх… кгхм. – Иллион внезапно сильно подавился. Он несколько раз саданул кулаком по груди и с дерущей болью всё же проглотил жилистый кусок с прожилкой. - Прав, прав… кхм, вот только...
- Опять сам с собой разговоры разговариваешь, мальчик мой?
Пастух, разменявший пятый десяток, бесшумно вырос из-за угла хибары и трёхпалой рукой утащил с тарелки чудищеведа сочный кусок мяса. Служитель с наигранным раздражением воззрился на испещрённое морщинами лицо Мекхена. На старой коже выделялся грубый лоскут тёмной катаружьей шкуры - он прикрывал пустую глазницу. Когда будущему старосте едва исполнилось девять лет, пустынные кочевники скрутили его неподалёку от Тарика. Пока один костеед откусывал ему мизинец вместе с безымянным пальцем, другой впился губами прямо в веко и высосал из глазницы яблоко. Мекхена тогда спасла лишь удача: пальцы наткнулись на острый камень, которым он сумел заколоть нападавших.
- Да так… пытаюсь вспомнить вчерашнее.
- А чего вспоминать-то? Изнемог, да и только. Только тебя мож быть солнце шарахнуло, - Мекхен хохотнул. – Мне ведь вчера не почудилось? Ты стонал, что малец прямо с неба свалился?
- Так и есть.
Пастух с удивлением уставился на Иллиона и с трудом сглотнул.
- Это как?
- Видел в небе круги? Они ещё лопнули.
- А то ж, тут так громыхнуло, что мы чуть со страху не обделались. А потом такое началось… о-о-о… мы все бочки наружу вытащили, воды набрали столько, что за неделю не выхлебать. Долго вспоминали, что небесная водица дождём зовётся. Никогда такого не видел и уж не думал, что доведётся, а тут на тебе. И теперь ты мне заявляешь, будто малец прямо с неба свалился? Ты, может, ещё от сна не отошёл? Хочешь сказать, он вместе с дождём прилетел?
- Уже сказал. Как сферы лопнули, он рухнул прямо в солёное озеро. Я за ним нырнул и принёс сюда.
Мекхен надолго задумался, пристально вглядываясь в лицо чудищеведа.
- Погоди, а когда это случилось?
- Четыре дня назад.
- И ты столько его на себе пёр?
- Мек, глупее вопроса не нашёл?
- Ну а что ты хотел? Ты сам-то каждый день слышишь такие рассказы? Ладно, мальчик мой, с неба так с неба. У меня нет причин тебе не верить. Просто для ясности: тебя точно солнце не шарахнуло? Или, может, ты сам где неосторожно навернулся?
- Мек…
- Хорошо-хорошо, понял. Выходит, он уже пятые сутки не просыпается? Дичь какая-то. И что думаешь с ним делать?
- Отнесу его в горы и попробую выходить.
- Угу… Даже не знаю, что тут и сказать. Хотя нет, знаю, мальчик мой. Ты вот мне тут чудеса рассказываешь, а я всё дивлюсь. У меня ведь тоже есть что показать, прямо невтерпёж. Шагай за мной.
- Мек, может, попозже? Дай мне сначала…
- Да-да-да, можно, можно, всё можно, - нетерпеливо перебил пастух. - Но выполни сперва мою просьбу, ладно? Я тебя ради этого с самого утра караулил, а там, уж поверь, есть на что поглазеть. Никто пока ещё не знает, что у нас тут под носом творится, - шёпотом выдал пастух.
- И то верно. Сходи, развейся. Вдруг там тебя ждёт твоё пророчество.
После того как Иллион своими глазами увидел пролившийся на Пустошь дождь, взрывающиеся в тучах сферы, упавшего с небес мальчика и мантикору, он был готов к любому откровению, хотя сильно сомневался, что старый пастух способен удивить его чем-то по-настоящему сногсшибательным.
- А что значит «никто пока ещё не знает»?
- Хватит спрашивать, шагай давай.
Мекхен бесцеремонно выхватил у монстролога черпак и унёс в лачугу. Вернулся он под строгим наказом Финны:
- Приглядывай за ним.
- Конечно пригляжу, - бросил старик в сторону благоверной.
Они миновали несколько плетёных хижин, из недр которых доносился оживлённый гул голосов. Зной сегодня был щадящим, но его вполне хватало, чтобы тариканцы предпочитали обсуждать ливень и вчерашнее пиршество под защитой собственных крыш.
- Скольких катаругов ты забил? – спросил Иллион.
- Четыре головы, по одной на каждый костёр. Осталась беременная матка. После дождя тут такой ор поднялся, вот мне и пришло в голову побаловать наших. Я-то думал, ты скоро новое стадо пригонишь, а оно вон как получилось. Думаешь, зря я поторопился?
- Нет, не зря. Я давно не видел Тарик в таком разгуле.
- Да… давно. Но ты погоди, сейчас вообще охнешь.
Худощавый дуэт покинул поселение и направился к пятачку голой земли, где кто-то выложил камни кругами.
- Это и есть твоё чудо, Мек? Сложенные красиво камни? Серьёзно?
- Да нет же! Их я сам приволок и разложил. Ты внутрь этих кругов глянь. Давай, смелей, только присмотрись хорошенько.
Иллион шагнул к первому беспорядочному ряду.
- Тут ничего нет. Обычная земля с трещинами.
- Так и есть. Похоже, Мек нас просто разыгрывает.
- Ну так опустись на колени и посильнее посмотри. Сказал же - внимательнее надо быть.
- Сдаётся мне, Мекхен, что тебе просто делать нечего. Решил позабавиться?
- Ох, Иллион, мальчик мой, да посмотри ты уже, а то бесить начинаешь! Даже я своим последним старым глазом с первого раза разглядел.
Монстролог чувствовал себя полным идиотом, но всё же уступил настырности старика. Он опустился на колени, упёрся ладонями в пепельную землю между каменными грядами и уставился точно в середину кучно выложенного круга. И вот тогда он всё увидел.
«Вер… мне ведь не чудится?»
- Нихера себе! - впервые за последние четыре года ругнулся внутренний голос.
- Мек… это же…
- Да-да, мой мальчик. Они самые.
Иллион не верил своим глазам: из глубоких трещин к солнцу тянулись крошечные, размером с кончик ноготка, ростки неведомых растений. Он осторожно прополз на коленях к соседним грядам - ярко-зелёные побеги пробивались в каждой. Монстролог резко поднялся, в голове мгновенно зашумело от лёгкой дурноты, но теперь он отчётливо видел пробивающуюся жизнь даже во весь рост.
- Они вылезли только здесь?
- Нет, дальше их ещё больше. Эти я наспех обложил, чтобы не затоптали. Только надо бы остальным показать, а то начнут тут ходить, камни рассматривать.
- Надо Густава привести, он же у нас в дендро… в траве всякой хоть что-то понимает. Вдруг определит вид.
- Конечно надо! Авось эту зелень есть можно? Как из Турреса вернётся, сразу его озадачу.
Иллион обомлел. Он мысленно взмолился служителям-предкам, надеясь, что слух просто сыграл с ним злую шутку.
- Что ты сказал, Мек? Повтори.
- Сразу озадачу, говорю. А что не так-то? - удивлённо нахмурился пастух.
Монстролог принялся нервно мерить шагами каменистую поляну. То, чего он боялся сильнее всего, обрушилось на него в самый неподходящий миг.
- Когда он уехал?
- Так не он, а они… Густав и Дави. На кибитке с Виркой и к Турресу покатили. Ты так выспрашиваешь, как будто… - Мекхен переменился в лице, былую радость, как сухим ветром сдуло. - Ты хочешь сказать?..
- Я ничего не хочу сказать, Мек, - яростно выплюнул Иллион, но тут же заставил себя говорить тише. - Выкладывай всё, что знаешь.
- Да чего тут выкладывать? Ты спозаранку туда, они чуть погодя объявились. Приехали, попросили в дорогу немного припасов. Я им вдогонку ещё отваренной варты для коня вынес. Сказали, «в Туррес едем, за покупками», да и ходу. Выходит… ну да, седьмой день их нет.
- Они что-нибудь везли в кибитке?
- Не знаю, я внутрь не заглядывал. Да и с какой стати мне было чуять неладное? Мальчик мой, неужели они сбежали?
Иллион не сомневался в этом. Беглецы прекрасно знали, что за дезертирство их ждала пожизненная погоня, а после поимки - кандалы до конца дней. Но чутье настойчиво твердило служителю: простым побегом эти двое не ограничились. Они слишком хорошо понимали, что охотиться за ними было попросту некому. Последний оставшийся на ногах монстролог оказался в капкане: требовалось неотлучно караулить пришельца и одновременно как можно скорее мчаться в Гиарат, чтобы проверить сохранность ценностей.
- Вот тебе и пророчество.
«Вер, заткнись!»
Взвесив риски, Иллион принял решение.
- Мек, где мой мешок?
- Так у нас. Могу принести.
- Я сам заберу. Мне нужно вернуться в горы. Собери в дорогу немного еды, воды только побольше. И я очень прошу тебя, старик, присмотри за ребёнком.
- Конечно пригляжу, о чём речь… Но ты бы хоть переночевал у нас, на тебе же лица нет, да и ноги тебя еле держат.
- Даже не упрашивай, - отрезал Иллион. - Меня не будет несколько дней. Как только сделаю дела, сразу вернусь. Давайте мальцу чистую воду раза четыре или пять в день и обязательно обмывайте его. Я бы не просил тебя, но…
- Мальчик мой, я всё понимаю, - мягко отозвался пастух. - Если надо - беги. Только вещи я тебе сам вынесу к краю Тарика. Ты меня там подожди. Если Финнюшка прознает, что я тебя в таком состоянии куда-то отпускаю, она нам обоим покоя не даст.
- Ладно. Только вытащи из сумки обломки бронзы и спрячь. Вернусь - решим, что с ней делать.
- Хорошо, сынок, - Мекхен с тяжёлым вздохом повернулся в сторону, где, как он думал, за горизонтом стоял Туррес, и горько добавил: - Ох… надеюсь, эти дуралеи не натворили ничего дурного.
- Как же я в этом сомневаюсь.
- И я на это надеюсь, - уверенно соврал Иллион.
В глубине души служитель был абсолютно уверен, что Густав с Дави не просто дезертировали, а ограбили твердыню. И если это подтвердится, приговор для обоих мог быть только один - смерть.
Глава 4
Горный тоннель дугообразной формы, почти в четыре человеческих роста в высоту и три в ширину, подпирали подгнившие деревянные балки и проржавевшие стальные арки. Эту штольню врезали в подошву ардегантского хребта задолго до появления первых людей на материках Дэл-Илана - около трёх тысяч лет назад, в эпоху расцвета народа эваримов. Лишь один из этих гнетуще тихих коридоров вёл к спасительному выходу на дорогу к Гиарату. Остальные десятки ответвлений заманивали непрошеных гостей прямиком в пасть многоликой погибели.
Иллион ворвался в чёрную пасть скальной глотки ближе к ночи. Как бы монстролог ни торопился, истощённое тело продолжало бунтовать: ноги сводило сжимавшими кости судорогами.
- Илл, пора отдохнуть.
- Чем дольше я иду, тем дальше они уйдут.
- Далеко не убегут. Они же вылитые пустынные дикари. Долго ли такие протянут за границей?
- Возможно, смогут. Что, если…
- Прекрати, Илл! Щас как сведёт ступню и головой на расшиб полетишь. А если мы подохнем в этих норах, кто тогда Густава материть-то будет?
Служитель, изнемогая от боли, подчинился доводам голоса здравого рассудка, но перед сном решил не откладывать на завтра «ближайшее» дело. Лунный свет заливал его спину, вырывая из темени первые породы штольни. Заприметив узкую щель, Иллион подошёл ближе и погрузил руку в каменный тайник, где издавна хранились припасы для перехода за ардегантский хребет: заготовки для долгогорящих факелов, бутыли с маслом и внушительный запас кресал с кремниевыми отщепами и сухим трутом. Прихватив четыре факела и три набора огнива, Иллион углубился в первый же поворот, скрываясь от серебряного лунного сияния, и в кромешной тьме приготовился к ночлегу.
В эту ночь холодный камень, прежде казавшийся дико неудобным, воспринимался измученным путником как самая уютная постель.
- Давай начистоту, Илл. Вот объясни мне, ради чего ты так измываешься над собой? Надеешься настичь и вернуть их? Зачем? От подобных предателей избавляются при первой же возможности, а не тащат силой обратно на ненавистную им службу. Или это всё из-за бронзы? Та пусть забирают. Много они на себе не уволокут, а Вирка бы попросту не потянул гружёный до краёв кузов.
- Ты сам сказал: «действуй по обстоятельствам», и вот тебе мои обстоятельства. Двое дезертиров обокрали Гиарат. Я в этом не сомневаюсь, как и в том, что за всем этим стоит Гус. Они сбежали в Туррес с единственной кибиткой и заслужившим отдых и покой Виркой. Кражу коня я им точно не прощу. Мой поход сорвался, а значит, я не могу позволить себе отправиться в другую торговую вылазку, потому что теперь надо присматривать за упавшим с неба пришельцем. А кого мне теперь послать вместо себя? И долго над этим думать мне нельзя. У нас заканчивается еда, да и семена на исходе. Из-за этих двух предателей мы все оказались в очень сложном положении. Но больше всего меня беспокоит то, что они бегут в незнакомые края с верой в лучшее. А держится эта вера только на обидах хитровыделанного Гуса о прошлом и волшебном мирке, который он вечно себе воображал.
- Ты думаешь, он намеренно кому-нибудь расскажет про Гиарат и бронзу?
- Густав может. Он слишком злопамятен, чтобы прощать обиды просто так.
- Он не тупой, Илл. Мне кажется, даже если его схватят в плен и начнут пытать, он не обронит о твердыне ни слова. Куда же он попрётся, если его прищемят и ограбят где-нибудь по дороге? Ему нужен путь для отступления.
- Это меня и пугает.
- Что именно? Что он вернётся нищим? Без коня? Без Дави?
- Нет… Скорее то, на какую мерзость окажется способен гнилой Гус, если ему не понадобится путь для отступления?
- Только на самое мерзкое, полагаю.
- То-то и оно, - раздосадовано заключил Иллион и поудобней устроился для ночёвки.
Монстролог долго ворочался, размышляя о рухнувшей на его плечи ответственности, и в какой-то момент закрыл глаза. Ему показалось, что он лишь моргнул, но за это мгновение пронеслась целая ночь, миновало утро, незаметно перешедшее в середину нового дня, швырнувшего в пещерный зев косые лучи солнечного света. Путник едва не выругался, осознав, сколько бесценного времени упущено, но слова у зубов остановила протанцевавшая по телу тупая боль. Пробуждение вышло мучительным: суставы ныли, поясницу ломило, в ногах покалывало. Но эти ощущения он списал не на истощение, а на жёсткость каменного ложа.
Коротко размявшись, чудищевед зажёг факел и размашистым шагом углубился во мрак лабиринта, беспрестанно бормоча под нос:
- Левый поворот, потом правый, на развилке в третью штольню, мимо зигзага путей, второй проход. Левый поворот…
Вскоре ходьба разогнала кровь, и служителю полегчало. Свежая еда, чистая дождевая вода, долгий сон и пещерная тишина в конечном счёте вернули ему силы. Неприятные уколы в мышцах еще давали о себе знать, но путник не обращал на них внимания. Он наслаждался пещерной прохладой, которая казалась здесь чужеземной гостьей, приглашенной под скальные своды недавней загадочной бурей. Раньше в этих эваримских вырезах неизменно гулял сухой сквозняк, от которого вечно першило в горле. Вскоре тело остудилось и задвигалось быстро и послушно. Иллион ни разу не остановился на привал, перекусывая на ходу, и благополучно преодолел подземный переход сквозь хребет к утру следующего дня.
У выхода из лабиринта на Иллиона обрушился пронизывающий ветер, морозным кнутом хлестнувший по пропотевшему телу. Монстролог ещё с детства помнил, что стужа, добравшаяся до сырого человека, неизменно приносила с собой горячку. Он торопливо снял рубаху, досуха обтёр торс взмокшей тканью и швырнул её в мешок. Благо, горный сквозняк вскоре утих, правда, сменился тяжёлым зноем. Взяв из запасов сухую сменную рубаху, смотритель соорудил из неё тюрбан, чтобы защитить голову от солнца, и двинулся вперёд.
Тропа у подножия хребта вывела его к узкому ущелью. Преодолев его, путник увидел, как в окружении гор раскинулся исполинский равнинный кар - настолько безбрежный, что здесь могла бы поместиться пятая часть пепельной пустыни. На южной стороне этой природной чаши, прямо перед Иллионом, высился величественный Гиарат.
Твердыня и без того казалась высокой, однако, насколько служителю удалось выяснить из хроник, уходила она также и глубоко под землю - значительная часть её внутренних залов и переходов была издревле выбита в недрах скального основания. От самой горы ныне уцелел лишь пик, венчавший монолитную башню, и он всегда пробуждал в Иллионе восторг. Архитектурный замысел конструкторов, сохранивших природную макушку скалы, казался гиаратовскому сыну мудрым решением - твердыня до сих пор тлела в покое отчасти благодаря маскировке. Хроники гласили: с какого бы тракта ни высматривало чужое око, среди изломов ардегантских хребтов удавалось заметить лишь вершину башни, неотличимую от обычной горной кручи. Даже самый зоркий соглядатай не догадался бы, что заметил он взором толику монументального эваримского зодчества.
Однако безжалостный зной и века не пощадили этого места. Обитель ордена выглядела плачевно.
Гиарат представлял собой громоздкое переплетение построек, возведённых из тёмно-серых базальтовых блоков, выточенных из ардегантских гор. Тяжеловесный центральный корпус устремлялся ввысь, вырастая из монументального пятнадцатиметрового основания и пяти ярусов четырёхметровой высоты, прежде чем перейти в башню. По периметру, кроме лицевого фасада, его подпирали шесть флигелей - по два на каждую из трёх сторон. Тот, что смотрел на север, служил секционной библиотекой. Восточные пристройки давно рухнули, как и один из левых жилых комплексов, второй же лишился кровли и внешней стены верхнего этажа. В этой угрюмой панораме Иллиона больше всего удивляло разительное отличие между истерзанными пристройками и видом высотки, словно строители закончили работу над ней только вчера.
Чудищевед находил тому лишь одно объяснение - всему причиной был стержень горы, который стал надёжным, нерушимым фундаментом, а для возведения башни эваримы не пожалели лучших и редчайших материалов. Эта горная стрела испокон веков оставалась бьющимся сердцем твердыни.
Служитель никогда не думал о Гиарате как о мёртвой крепости. Ему нравилось воспринимать орденский дом как погрузившегося в глубокий сон великана, чьи доспехи и плоть - но никак не сердце с духом - разрушали века и суровая погода. Сердце обители всё ещё билось. Пусть слабо, но для смотрителя это означало только одно: рано или поздно спящий титан очнётся и залечит нанесённые временем раны.
- Соскучился?
- Да, а ты?
- Мой дом - твоя голова.
- А я думал, мы её в Тарике оставили?
- Если так, то почему мне по тебе скучать не приходится?
- Потому что ты подыгрывать не умеешь, зануда. Но ты прав, скучать по мне тебе не приходится, а вот я бы по тебе порой с удовольствием потосковал.
- Иди давай, а то пророчество остынет.
Воодушевившись близостью дома, Иллион с учащённым сердцебиением двинулся вглубь кара. Вскоре он ступил на выложенную потрескавшимися каменными плитами дорогу, ведущую к полуразрушенной внешней оборонительной стене с массивными центральными воротами. Перед защитной линией плиты расходились: центральная широкая дорога вела через ворота во внутренний двор к порогу твердыни, а два боковых рукава огибали укрепления, смыкаясь в кольцо прямо за спиной Гиарата. В объятиях этих дорог стена защищала погребённые под пеплом руины из камня, подгнившего дерева и ржавого железа. Иллион с Иогастосом часто размышляли об этом призрачном пепелище. Наставник был уверен, что некогда под защитой крепостных стен дышал жизнью большой город, чьи ремесленники снабжали орден всем необходимым, а Гиарат и его сыны непоколебимо стояли на страже у входа, оберегая своих людей и дом от любых угроз.
Добравшись до центральных ворот, монстролог по старой привычке окинул их взглядом снизу вверх. Сооружение было массивным, двустворчатым, выложенным из сотен блоков серых каменных монолитов и толстых листов стали. В левой закрытой створке зияла глубокая, похожая на молнию трещина - след давнего обрушения нескольких базальтовых блоков, и в то же крыло ворот была врезана тяжёлая калитка. Проскользнув сквозь неё, смотритель попал во внешний двор и вскоре упёрся во вторую, более низкую стену, испещрённую арочными проходами.
Они представоляли собой анфиладу пустых помещений, служивших развилками. Взяв прямее, Иллион углубился в широкий коридор и послушно исполнил свой походный ритуал - задрал голову вверх. С потолка на него остро скалились ржавые, но всё ещё смертоносные зубья герсы - опускной железной ловушки. Вторая линия обороны красноречиво намекала, что Гиарат охраняли те же безжалостные законы, что и пещерный лабиринт: один неверный шаг - и ты труп.
Бесплатный фрагмент закончился.
