Читать книгу: «Саймон Ту Лейт: Остров Гул»

Слова автора

Для меня эта книга получается первой, в которой я чувствую, что делаю её с умом. Сама книга не будет выделяться ярким сюжетом. Саймон — главный герой — всего лишь наблюдатель, и от него зависит то, какой мир вокруг него. Это суть моего стиля, который мне пришлось вывести, чтобы яснее изобразить мир и зависимость взгляда на него от самочувствия — сентиментальный реализм. Внутренний мир и состояние героя прямо отражаются на том, каким он видит мир вокруг себя. Большая часть текста построена на чувствах, эмоциях и ощущениях, а главным компаньоном моего героя станет его собственная Душа.

Суть книги не в острых ощущениях или невероятной фантастической истории. Это будет большая рефлексия и в своём роде медитация, вечно строящаяся на образах и символах. Главный герой не обязательно должен быть всесильным, и таковым он и не является, хотя очень хочет быть таким. Книга написана как исключительный случай самовыражения в таком необычном формате.

В самой книге присутствуют отсылки на культуру различных эпох и стилей. Каждая сноска здесь — это крупица из всего того, что вдохновило меня на этот текст и его сюжет. Прошу не удивляться, если список покажется Вам абсурдным по своему содержанию. Таков я — автор этого романа.

Немного о пунктуации и диалогах:

—Так пишутся фразы, которые произносятся вслух.

«Так, по большей части, изображается речь Души Саймона.»

>Так выглядят фразы Саймона, адресованные Душе.

*И лишь иногда в тексте будет встречаться такое обозначение. Это глубокие мысли, идущие из глубин подсознания, и их не слышит Душа и никогда не услышит.*

Все числа и цифры будут писаться словами по той причине, что в разговорах мы их произносим словами, видоизменяя по падежам.

И наконец хочу ещё раз повторить: суть книги — рефлексия. Книга будет медленной и будет оставаться такой.

(И да, автор осуждает употребление алкоголя и наркотиков)

Предисловие

—Да как ОН мог такое сделать?!

Опять они ругаются. Этот гул перекрыл мой сон. Эти богачи на улице кричали из-за газеты «Экспресс 28/13». Почему жёлтая пресса самая волнующая среди всех газет? Что, «Открытый Город» не такой хороший, да?

Чёрт, как же хочется спать да~альше, пока не…

«Пока не что, спящая красавица?»

Вот и голос, который мне кто-то вколол смеха ради.

«Шутка удалась, да?»

>Ой, заткнись уже!

Я тяну со всей силой одеяло на голову, пытаясь вытащить его из-под моего сонного тела.

—Да не мог он изменить ей! Как вы не понимаете!

Опять они. Опять какая-то паскуда из мира «звёзд» что-то сделала, и теперь они как волки воют от удивления. Нашли ещё одну тушу для поедания. И на каком острове нашего Конгломерата это произошло? Тут больше пятидесяти островов! Зачем знать новости каждого?

Но куда уж мне! Я в этом совсем не понимаю! Вот звёзды с Меги это настоящие люди, движущие мир вперёд! А тут так, шпана, играющая в детство.

Популярным быть трудно, и в этом я уверен.

«Ты даже денег не трогал! Ощути эти десятки тысяч ворто на руках, а потом думай о том, как это трудно!»

Не думаю что я давал согласие на то, чтобы моя — только вдумайтесь! — Душа, давала мне советы и комментировала каждое моё действие! Четыре года я уже живу с ней! Но есть и хорошие вещи: я был один все эти годы! Лежу тут, никого не трогаю.

«Тебе не надоело это всё? Постоянные мысли, философия… это так уже наскучило! Прекрати!!!»

Помню накрылся я одеялом своим, серым как пыль, шершавым как песок, и тяжёлым, как лист металла, и весь мир вокруг перестал меня интересовать.

Чёрт, вставать утром так трудно! Мне даже никуда не надо! Там холодно! Первый месяц осени.

«Купи одеяло.»

>Зачем?

«Я так сказал.»

Нет, не пойду. Мне не нужно на улицу. Там громко. Эти богатеи даже винил не слышат из-за своих криков.

«Знаешь где ещё холодно, мистер Деловар?»[1]

>Удиви!

«У тебя внутри! Ха-ха-ха! Там такая голодная дыра, ты даже представит не можешь. А я рядом с ней целыми днями! Хватит думать! Ты уже надоел мне!»

Четыре года — это около тысячи четырёхсот дней. И она всё никак не заткнётся. Но с неё началось всё: забытье, честные разговоры и та пустота.

Термин есть для этого — Обречённость. Ты что-то потерял, но не знаешь что и понимаешь, что не скоро найдешь потерянное или не найдёшь вовсе.

«И что ты потерял?»

>Совесть. Повесил её на люстре.

Кровать скрипит как самая ужасная мелодия мира. Тело тяжелеет, глаза липнут, и я подмигиваю кому-то как древний полководец после бессонной недели осады. Только у этого полководца нет славы.

От того одеяла пахло мною. Оно прирастало ко мне как гриб к дереву. Но извини, сегодня я дружу со своей Душой.

Часы отбили ровных восемь раз. Хорошее время для клёва рыбы, но рыбаки — там, а я — тут, сижу и считаю пылинки на полу. Солнце не грело, всего лишь освещало стены и пол, показывая мне слой пыли. Этот жёлтый поток льётся как чай. И о чае я думаю, смотря на свой честно украденный чайник. Пару тысяч ворто за узор самого Розенбарта это грабёж. Главное что он работает как чайник!

От него веет барбарисом, сладостью и пряностью, зеленью и Алостью. Я вдыхаю этот вечный осадок барбариса и понимаю, что этому чайнику скоро конец. Но этот барбарис даёт мне возможность не чувствовать потерю одеяла на моих ногах.

Кипяточек, заварочка, и… М-м-м! Барбарисовый чай! Напиток Богов, вкус гурманов!

Глаза уже не так сильно липнут, но колет в боку из-за моей позы для сна. Руки трясутся и я чувствую, как по мне течёт лава. Самый кипяток, неостывший после свиста.

Под чашкой лежит письмо с самым странным содержимым. Какая-то девушка говорит о том, что я связан с ней красной нитью и что мы обязательно встретимся. Если бы всё было так просто, то я бы сейчас был в золоте, соболе да в парче!

«Саймон, ты ОПЯТЬ забыл про свою чайную традицию!»

>Сейчас, не кричи.

Я вдыхаю барбарис, немного открываю окно, пропуская прохладу в дом и…

—В Лаосе сегодня солнечно!

И включаю радио, по которому вещают погоду островов Конгломерата.

Глаза уже открылись, стужа бьёт по ногам и по стеклу чашки. Пока чай настаивается на холоде, я гляжу на морскую гладь: туман, серый как голод, лежит и мешает большим кораблям выйти в море. Одни лишь рыбаки на маленьких лодках в тумане как дома! Ещё одна чайка на моём корабле… точнее на позорной шлюпке. И ещё одно пятно, которое буду оттирать.

>Слушай, Душа, я тут подумал кое о чём.

«Забудь думать.»

>Встреча с этой загадочной незнакомкой предопределена, да?

«Да.»

>Так может мне сидеть дома и ждать её?

Душа молчит.

>Эй?

«Ты себя слышишь, лентяй? Сидеть и ждать даму, которая покорит твоё сердце?»

>Ну да. Хорошая идея, разве нет?

«И почему я душа именно такого идиота?»

>Ладно, ладно.

«Одолжения мне не делай!»

Я вышел к причалу. Моя шлюпка с ироничным именем «Билет в вечность» стоит столько же, сколько я дома лежу. Над названием я очень постарался! Самый большой пафос в округе!

В моём чемодане лежало триста ворто, ещё одна пара очков, которую я достал откуда-то, салфетки исключительно на всякий случай, расчёска, радио, пластыри…

>Да! Чай! Бар-ба-ри-со-вый! Любимый чай!

Я положил в чемодан очень много барбарисового чая! На одном из островов, где я был, барбарис рос кучами. И именно там я полюбил его запах, вкус и вид.

Последнее, что я положил — фотоальбом. Танцы, фото, пейзажи… чего тут только не было!

«У! Я знаю, чего там нет! Твоего довольного лица!»

Этот альбом я не открываю. Я жду свой самый чёрный день в жизни.

На этих фото, я помню, я был всегда один и никогда не был с кем-то вместе. Помню лишь силуэт одной девушки, но это было так давно, что я даже не помню цвет её волос. Подобно пьяному художнику, встающему каждое утро только чтобы изобразить девушку из снов, я был его полной противоположностью. Я просыпался, пытался вспомнить её и изобразить не на холсте, а в голове, но не удалось ни разу. Единственное что держит меня с ней, это мелодия вальса. Не могу знать точно, но по-моему он назывался «Вальс падающей снежинки».

*Больше нет. Больше нет.*

Одиночество это хорошо! Но компания бывает лучше! И мне уж очень желательно найти эту девушку с красной нитью. Я проживу с ней самую счастливую жизнь!

Палуба корабля пыльная, местами мокрая и… какого чёрта тут лежат бутылки из-под пива?

«Так Вы у нас алконавт? Я поражён с Вас, мистер Ту Лейт!»

>Надеюсь я смогу обменять тебя на бутылку светлого. Это пиво будет началом моей новой жизни! И наплевать, что я не пью!

А названия все знакомые: «Красный командор» [2], парочка «Химер», «Щекль»… это действительно моё?

От горлышка «Красного командора» пахло бедностью, усилителями вкуса и сахаром. Приложив бутылку к носу, на нём осталось пятно от этого вина.[2]

Ай, без разницы. Стекло в пакете билось друг о друга, неприятно звеня в ушах. От такого звона мои пальцы проснулись раньше, чем мне хотелось. Бутылки я собрал быстро, повязал мешок красной верёвкой…

«Красной.»

>Да, красной.

«Очень тонко, не все голоса в твоей голове поймут эту шутку!»

>Какие голоса? У меня только один, и это ты!

«Вот я эту шутку понял! Ха-ха-ха!»

В море вышли ещё одни рыбаки. Небольшой фонарь на берегу светил им, чтобы потом их не искали по всему морю.

—Эй!

Они повернулись ко мне или… или проигнорировали. В тумане не видно их голов.

—Дождь будет?

—Не будет!

—Спасибо! — крикнул я им в ответ.

Бутылки я оставил на причале. Может, кто-нибудь заберёт их, а может я сам их уберу когда вернусь сюда. Если, конечно, вернусь.

Сноски

[1] Деловар — отрывок из книги «Записки старого козла» Чарльза Буковски: …в башке постоянно звучала одна и та же песенная фраза: «осторожней, мистер Деловар,Берегите навар…»[2] «Красный командор» — предмет из игры «Disco Elysium»: «Большая малиновая бутылка дешевого сладкого вина. Изготовлено из бедности, сахара, искусственных усилителей вкуса — и смутных воспоминаний о винограде. Гарантированно окрасит ваши губы.»

Глава 1. Красная нить — холодные тысячи километров

Прошли сутки с момента, как я вышел в море в случайном направлении. Я попивал чай и ощущал колебания корабля от каждой маленькой волны. Из моего чемодана соблазнительно торчал фотоальбом.

Воспоминания были моим единственным ресурсом. Как я уже сказал, я открою его только в тот день, когда мне будет паршиво. Мне очень нравится поговорка: «Как станет хуже некуда, так и на лад пойдет». Временами я спрашиваю себя, не стало ли мне действительно «хуже некуда», потому что мне очень уж желательно, чтобы все наконец «пошло на лад». Ну да поживем — увидим…[3]

«Скоро ближайший остров? Или ты не следишь опять?»

>Снова ты!

И так каждый день я становлюсь всё более опустошённым. С каждой извилиной, с каждым граммом… и с каждым новым месяцем!...

«Да отстань, сверхлюдь, ты уже давно повесился.»[4]

>Чего?

«Прекрати философствовать.»

>Может ещё заткнуться мне?

Душа поставила пластинку «Вальс падающей снежинки». Скорее всего, призраки смотрят на меня и думают: как ОН смог выйти в море?

А я отвечу: с милости Алости.

Даже если всё пойдёт на лад, то я этого не замечу. К тому времени я перестану считать дни.

Я так и не побывал там ни разу, но я ОЧЕНЬ хочу в Сахию — город на севере Мегаконтинента. Именно там жил человек, написавший этот прекрасный и ужасный вальс. Три четверти, обычная сорокапятка, гипнотизирует слушателя вроде меня.

«Следи за штурвалом. Хватит пить чай и размышлять о всякой несуразице!»

>Сдался мне этот остров?

«Сдался! А вдруг там ты встретишь свою ненаглядную?»

>А вдруг нет?

«А вдруг да?»

>А вдруг нет?

«Прекрати. Если не найдешь, то накопишь денег, построишь бордель или казино, где будет Блек Джек и шлюхи[5]. И всё! Не нужна тебе любовь! Ты в ней не продержишься.»

Я допиваю чай, встаю на эти скрипучие, как мои кости, доски и шагаю к штурвалу. Там, вдали, серый как табачный дым город на острове. Вкус барбариса остаётся на языке и немного обжигает губы, когда я их облизываю. Деревянную кружку я бросил к подножию штурвала.

«Туда нам надо!»

Ни одного яркого пятна! Всё такое ржавое, гнилое и… зернистое. Слишком выпуклое, что-ли.

Я схожу на причал этого острова, и понимаю, что ошибся с выбором. Но любовь — тварь игривая. Находишь её там, где её нет.

Доски скрипят как гусеницы танка, прорезая мне уши. Поздно разворачиваться — надо шагать вперёд. Даже если не найду свою судьбу с красной нитью, то хотя бы погреюсь от чужой земли. Это ведь не запрещено пока что, верно?

Театрально развевая плащ, на меня подул ветер с запахом копчёности. Я думаю, что даже мой чайник ярче, чем весь этот остров. Ощущение, что пьяный художник в порыве ревности забрал отсюда краски. Для чего? Чтобы рисовать возлюбленную из снов, кружащую вокруг него каждый день.

А зачем такому художнику возлюбленная настоящая? Он любит ту, что приходит к нему во снах и может в его фантазиях посидеть у него на лице как на стуле. Такой извращенец, выражающий безграничную любовь к выдумке в картинах.

«Фу, Саймон, ты бы хоть о детях подумал. Что за грязь? Стой, нет, не думай о детях. Я проникся твоими метафорами. Так держать!»

Я шагаю по доскам, и ноги всё больше коченеют. Когда я вышел из дома, я был уверен, что имею весомую цель, но сейчас мне реально страшно. Я не знаю, что будет дальше…

Чуть дальше от меня работали бедолаги с грыжами. Согнутые спины, красные лица, наколки, цирроз… «Поди туда, неси то, не мешайся, не бухай». Вот такой тип работников. Быть как они? Нет, спасибо. Мне здоровье важнее.

Рыбная вонь вписалась мне в ноздри и висит на одежде каждого проходимца. Даже котам не нравится этот смрад, а это уже о чём-то говорит. Хотя некоторые тут смелые — лезут в вёдра за рыбкой-другой.

Я чувствую молочку: сыр, кефир, масло… фу! Рыба и молоко так тошнотворно синтезируются! Я реально сейчас блевану. Но, погоди, стой…

«И что ещё?»

Да! Это он! Алкоголь! Дешёвый, как шлюхи в моём выдуманном казино. Но боже мой — как же бьёт в голову. Аж ноги подкашиваются! Или… нет, это не из-за алкоголя. Это, оказывается, из-за страха.

Кучи вывесок и стендов, заманивающих покупателей. И чего тут, на прилавках, только нет! Всякие фантастические штучки, камни с неба, инструменты с орнаментом… чёрт!

>Розенбартовские. Как мой украденный чайник.

«Стыдно, да?»

>Ага, конечно.

Со стороны самого длинного причала послышался командирский голос. Строгий, как правила обращения с кирпичом, и громкий, как падение этого кирпича с высоты на голову коллеги. Там стоял мужчина в плаще цвета торфа.

—Недоумок, я твою мать в парк водил! Куда несёшь?!

От его корабля пахло этой самой молочкой, а от самого командира веяло керосином, ванилью и можжевельником.

—Да, ты! Знаешь, что твоя мать сказала мне утром, когда я уплывал? А вот не скажу — сам узнаешь!

Из кармана он достал золочёную зажигалку и пачку сигарет «Фа́натос»[6]. По-моему, это переводится как «Смерть».

«О, так ты у нас полиглот!»

Он поджёг сигарету и крепко затянулся. Табачный дым шёл косматыми комьями, танцуя сиесту. Я не слышал ничего, и не видел никого, кроме дыма. Потом капитан глянул на свой безымянный палец, постучал по кольцу и улыбнулся своему отражению. Он засиял так, что от улыбки выдохнул струйкой весь дым!

Он скучает по кому-то? Впрочем, неважно. Но колит где-то из-за того, что он такой довольный! Моя тоска? Моя скука? Чёрт его знает.

—Сер! Мы всё погрузили! — ответил один из команды этого Торфа.

—Превосходно, парни. — он пустил кольцо дыма над собой. — Отдыхайте.

Немногословный и довольный. Но второе важнее!

—Через неделю отъезжаем, так что кого не будет — оставлю тут без размышлений. Поняли?

—Да, капитан! — крикнули его морячки и разошлись в стороны.

Сам Торф — да, пока что буду звать его так, — не торопясь, едва отрываясь от разглядывания своего корабля, повернулся и увидел меня. Положив сигарету за ухо, он подошёл ко мне, разглядывая одежду. Я разглядел надпись на его рубашке: «S. Of Haze». Какая-то богатая компания, видимо.

Его парфюм, креозотный и сладкий одновременно, перебивал все прочие запахи.

—Ты выглядишь как человек, бегущий за мечтой. Не знаю что у тебя в голове было, но это не тот остров, где ты исполнишь мечту. — его голос был полон правды. Я хотел верить ему, но красная нить бесконечно длинная, и, возможно, сейчас она длинной всего тридцать километров, а может и все пару тысяч.

Он засунул руки в карманы своего плаща. Я сделал как он, так как холод бил по моим костяшкам, покрывая руки тонким слоем холодного снега и льда.

—Шлюп твой?

Я с позором кивнул, чувствуя, как кровь пробивает мне капилляры. Я согреваюсь из-за стыда за такой маленький корабль.

—Или ты самый несчастный мечтатель, либо не мечтатель вовсе.

Достав из уха сигарету, он присосался к ней, пока она тлела, и выдохнул тошнотворный дым в сторону.

—К чёрту жить. Существуй.

И не спеша зашагал в бар, откуда несло копчёностью и сильнейшим бурбоном.

Он шёл так медленно, что видимо уже в голове представил, как он заказывает пинту пива и залпом выпивает её, крича что-то невнятное разливайке у стойки. Как же он быстро переключился с ругательств экипажу на удовольствие от будущего алко! Мне бы его рычаг переключения настроения, тогда бы мои мысли были бы более контролируемыми. Я завидую ему самой красной и белой завистью этого мира!

«А ты бы смог терпеть такое к себе? Делаю ставку что нет.»

>Я бы не пошёл продавать здоровье на монеты, которых хватает только на пиво.

«Поверь, в нашем обществе ты свои принципы сдашь на чермет, а потом и свою жизнь туда же закинешь. Не нужна нам свобода, если мы её продаём. Нам нужна тяжёлая рука. Стране нужна…

>Да, знаю. Стране нужны паровозы, нам нужен металл. [7]

«Не туда меня потянуло. Так вот, нужны будут деньги, ты и не такие ящики таскать будешь ради получки.»

>Не дай Бог!

Чтобы мысли моей превосходной Души остановились, я продолжил прогулку по этому маленькому порту. Здешние корабли были действительно дорогими по сравнению с моей шлюпкой, зато названия у них были не такие ироничные! Съели, да? Корабли Пивзавода Звездоловов! Попробуйте придумать что-нибудь такое же смысловое!

«Зачем их кораблю ирония в названии, если им нужна суть для внятной торговли?»

>Дай порадоваться такой маленькой победе!

Ни одна торговая империя не будет такой же смешной обывательскому уму!

Но что-то я отвлёкся.

Среди моряков я видел тех, кто не должен здесь находиться. Висперсы, старые враги Конгломерата. Что они сделали? Хм…

«Ну?»

>Ну…

Я забыл. Я не думал, что моя амнезия вычеркнет такой важный эпизод из моей головы.

«А ты что хотел? Четыре года застоя головы в мире. Да ты отстал от жизни, товарищ. Пора бы вклиниться в новый мир!»

>А я в новом мире не собираюсь зажигать. Я буду лишь смотрителем издалека.

«Как скучно.»

>Свободен быть палачом или жертвой, только бы не героем, крысой и стукачом[8]. Так что ничего не знаю.

«Это действительно скучно. Боюсь, когда ты найдешь свою ненаглядную, то она уйдёт от тебя, заскучав на очередном свидании.

В чём-то она права, но пускай закроет свой рот.

Висперсы вроде как враги Конгломерата. Что-то давно было… Но я вижу их эмблему — пламя снизу и четыре крыла, символизирующих две птицы в этом огне. Знать бы, что это значит…

Я перешёл проезжую часть от порта в сторону каких-то трехэтажных домов. Не знал, что в мире начали строить такие высокие панельные домики. У меня на родине всё ещё два этажа максимум. Мне было без разницы что это за дома, тем более они ещё были окружены высоким забором. Мой метр семьдесят два смотрит на эту высоту с неподдельной завистью.

На тротуаре находилось пару ларьков. В одном из них валялась сплошь беллетристика современных авторов, думающих, что они строят новый мир или переосмысливают его, а на самом деле они просто создавали один и тот же цикл развития героя, меняя имя и окружение. Герой не всегда должен быть самым сильным в мире, поймите это наконец. Тут же эта жёлтая газета «Экспресс 28/13» о жизни звёзд и их очень трудно жизненном пути, в котором их родители покупали им известность за счёт своих денег. И люди действительно это берут.

Но что было интереснее, так это телефонная будка. Ржавая как гвозди на кресте… а, впрочем, не буду сравнивать. Вероучения Старого Света нынче не в почёте. Работающий кассетный телефон и трубка, в которую говорил мужчина. Он что-то тараторил и очень торопился.

«Подслушай что он говорит.»

>Это некрасиво.

«Не глупи. Кто тебя осудит?»

Она права. И мне самому очень интересно.

Я подошёл поближе, встал у металлического пешеходного ограждения и слушал, пока мотокареты не ездили рядом.

—…дорогая, я тебя тоже очень люблю, но я работаю! Фух!

Он тяжело дышал. Я не видел его лица, но судя по мокрой рубашке, он действительно быстро бежал к этой будке чтобы созвониться с любимой.

—Да! Да, я помню что это уже второе пропущенное день рождения дочери. Подожди! Не перебивай! Я? Нет, я не кричу!... А что я могу сделать? Мне сказали работать, я работаю.

Он глубоко вздохнул, задержал воздух в лёгких и плавно выдохнул чтобы восстановить дыхание.

—Что? Могу не приезжать?! Нет, стой! Не смей! Мари, остановись! Мари! Мари! Чёрт! — и со всей силой ударил по телефону. Послышался стук монет друг о друга. Трубку он не повесил, выбросил из рук, и она качалась из стороны в сторону как маятник.

Закрыв ладонями лицо и присев на корточки как мог в меру своего костюма, он вздохнул, издавая скуляще-сопящие звуки. Его грудь вздымалась и тряслась, но один глубокий вдох, быстрый выдох, и он вышел из будки, вытирая рукавом пиджака слёзы. Он не смотрел на меня, стоящего у самой будки, а лишь прошёл чуть в сторону и посмотрел на море. Он глядел на отплывающие корабли Пивзавода Звездоловов, на котов, дерущихся за рыбку, на вечную и тихую гладь моря и понял, что он проиграл. Он стоял неслышно, а вокруг него шли люди, перешедшие дорогу в том же месте где и я, идущие в эти трёхэтажки или по ступеням к ЖД Вокзалу, и проезжали мотокареты, гудя друг на друга и ища людей, которых надо куда-нибудь подбросить. Он был как камень в течении воды.

И стоял он так долго. Руки его не дрожали, но тряслись мои ноги. Я присел, облокотившись спиной к ограждению, и смотрел на него. Он закрыл глаза и старался запомнить этот момент на уровне звука. Далее он взял чемодан из будки, поднял и повесил трубку и спешными шагами помчался к ступеням ЖД Вокзала.

Я понимал, что он хочет сделать, поэтому сжав кулаки так сильно, как мог, я вонзил ногти себе в ладони, чтобы собрать остаток сил и пойти за ним.

«Куда ты идёшь, дурень? Ты думаешь, что ты его остановишь?»

>Я думаю, что он не сделает этого, если вокруг него будут люди.

Я схватился за холодные металлические перила. Я не мог удерживать себя, ноги дрожали как бешеные, а руки не хотели меня слушать. Я присел на первую ступень и решил отдышаться. Этот мужчина поднялся к кассе и брал билет, ища кошелек. Ноги отказывали в том, чтобы я их ощущал. Одной рукой я взялся за грудь, а второй за первую руку. Кто-то научил меня этому, чтобы я мог не чувствовать себя одиноко в такие странные периоды. Спасибо тебе, неизвестный мне человек.

«Ты не сможешь.»

>Да мне по боку. Я хочу, чтобы он не делал этого на людях. Хотя бы при мне, а как максимум, при других пассажирах.

А на небе чайки. Я сидел и глазел на их полёт над вокзалом. Видел их грацию, а вспоминал строки одного поэта. Вроде он отсюда, а вроде с Меги. «У меня три патрона: первый в осеннее небо Грей Бинга; третий, в кармане, для Бога; второй, как выходит, для меня»[9]. Эта цитата сейчас играла невообразимой силой, учитывая, что сейчас эта самая прохладная осень шла маршем по этой почве. Что до поэта, так я его не помню. Лишь ассоциация его лика и свободных чаек. Он — призрак в моей голове, без имени, лица, но со своим творчеством и историей жизни. И теперь не имеющий ничего, кроме смерти. Но он связан с чайками в моей голове.

Наш деловой дядька уже взял билет и поспешил к перрону, ждать поезд. Я, дрожа, встал, от страха, что он это сделает. Дурное ощущение давило мне шею, я тяжело дышал. Мне было плохо. Нет. Мне лучше, чем когда-либо. Помню ли я себя?

«Возьми себя в руки, сопляк!»

Она права. Я иду по её приказу, как верный Богу Войны солдат. Я бреду по ступеням и крепну, с каждым сделанным шагом, в который вкладывал все свои силы.

—…двадцать ворто.

Я оглох на мгновение, но понял, что имел в виду кассир.

—Да. Хорошо.

Я достал эту монету, рука двоилась в глазах, монета троилась из-за размера. Кассир в обмен дал мне билет и пустил на перрон.

>Зачем я тут?

Всё шло туманом. Беспросветным косматым туманом. Было холодно. Я не видел его. Я дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох — чёрт его возьми! Сколько времени?!

Дрожь била по всему телу. Моя кровь бежала всё медленнее и медленнее. Кто скажет, сколько времени? Я старался сжимать кулаки. И мне удавалось. Волнение било по голове. Он прыгнет. Пожалуйста, не надо. Я как приклеенный стою и надеюсь, что ты не прыгнешь. Твоя боль велика. Я чувствую её. Я проникся ей. Не надо. Не делай. Вокруг люди, не пугай их, прошу. Мир стал чёрным и белым. Белым и чёрным. Он был ужасным фильмом.

А он стоит, что-то отбивает левой ногой. Ритм, как барабаны в песнях новых рок музыкантов. Новая эпоха, рок и пиво. Безмолвие и кровь. Надо взять себя в руки.

>Душа?

Она молчит. Ни голоса, ни шороха, ни даже удара под дых. Я хочу кого-нибудь услышать.

>Не молчи!

Каждый вдох я брал у Алости взаймы. Поезд будет в тринадцать тридцать семь. На мне нет часов. Я не могу сказать, сколько осталось до его прыжка.

«Саймон! Ответь. Мне. Срочно. Ты слышишь?»

Я услышал её. Мир вокруг начал возвращать цвета.

>Да, слышу.

«Что это было?»

>Переволновался.

А мир такой цветной. И бедолага стоит, ждёт.

«У тебя это давно?»

>Эффект при волнении?

«Да.»

>Я не знаю, я впервые это ощутил.

Душа замолкла. А наш мужичок стоял, глядел на руку, на кольцо и дышал как-то отрывисто. Он знал. Но я — нет.

«Найди часы. Я хочу знать, сколько у нас времени.»

>Времени? У нас мало времени. Ни у кого нет много времени. И в настоящий момент мы ничего не можем с этим сделать.[10]

«Ты хочешь сдаться? Перестать сопротивляться? Ты только что из-за этого мужика чуть в обморок не упал из-за волнения, а теперь говоришь МНЕ, что у нас мало времени? Ты дружишь с головой?

>Мы не можем ничего поделать с тем фактом, что у нас мало времени.

«Но ведь ты не собирался помогать ему, да?»

Я молчал. Она была права. Я просто не хочу, чтобы он прыгал. Я не понимаю зачем я за ним пошёл, ведь я мог просто не узнать этого. Иногда я действительно не отдаю себе отчёт в своих действиях.

«Ты — самый больной человек из всех, кого я видела и слышала.»

Часов не было нигде. Ни на стенах, ни на рукавах других людей кроме его руки.

«Потревожь его. Может он очнётся и передумает.»

Я подошёл к нашему бедолаге.

—Из-з-звините, пожалуйста, — заикался я, обращаясь к нему.

Он посмотрел на меня. Его глаза горели словом «СЛОМАНО». Мне стало ещё хуже, его глаза давили на меня, мне стало ещё холоднее. Во рту у меня пересохло.

—С-с-сколько врем-м-м-мени?

Он показал на часы.

—Сломались, — тихо ответил он. Я слышал его голос. Он не дрожал, он был ровным как рельсы.

—Хорош-шо, простите.

Я отошёл от него и упёрся о столб.

Тиканье било по моим мозгам. Воображаемый громоздкий маятник отбивал чёткий ритм, в который плавно входили барабаны. Ощущение свободы от времени, полная непричастность к течению. Вне потоков часов и минут! Люди вокруг связаны нитями. От каждого идёт нить разных цветов: розовые — как любовь, чёрные — как ненависть, жёлтые — как болезнь, красные — как та, что ведёт меня… и всегда в разные стороны! И от меня идёт красная, я вижу её! И она тянется куда-то далеко и высоко. Дальше горы в центре острова, за тысячи километров, и она светится, и это прекрасно! Эти люди шумят, им не важен человек, способный прыгнуть, и им не важны нити. Они есть друг у друга, но у меня такого человека нет, и теперь этого человека нет у того, в деловом костюме на краю перрона.

Через турникет вошёл ещё один человек. Он старался отдышаться, но выходило с трудом из-за его круглой формы тела. Тоже костюм, тёмный как кофе, и рубашка с подписью «S. Of Haze» на нагрудном кармане. Говорил быстро на каком-то своём наречье. Я буду ради своего удобства в голове называть нашего бедолагу Телефонистом.

«С воображением у меня всё плохо.»

Телефонист глядел в сторону приходящего поезда. Он уже подъезжал, и его стук было слышно. В его голове был апокалипсис. Был бы он полицейский, то он был бы единственным в своём роде копом апокалипсиса, предвестником всего ужасного и в частности конца всего живого[11]. Он был не тут, а где-то далеко.

Ко мне обратился тот запыхавшийся в рубашке от популярной компании.

—Мсье, сколько времени?

Я показал свою левую руку.

—Извините.

Он как-то промямлил это и пошёл дальше.

Всё упирается в наше ненасытное чувство того, что мы теряем время постоянно. Мы стараемся быть полезным во всём. Мы стараемся быть в курсе всего и молча всасывать.

Но тихое ожидание поезда. Настолько тихое, что я, возможно, услышал бы помол пшеницы или разгорание костра. Кипение супа на полевой кухне. Листва и сбор мяты для сигареток…

А вокруг — если задуматься — дух времени, витающий вокруг нас. Он ласкает каждую поверхность ежемоментно. Он ведёт всё материальное сквозь свой мир каждый момент «сейчас»!

Ай!

Гудок пробил мой слух. Я оглох на секунды, но их было недостаточно, чтобы потеряться. Локомотив ржавый, как гвозди того забора у будки. Фонарь только один, почему-то включённый. К дождю?

«Саймон!»

>Что?

Я не успел. Он упал на рельсы, и проезжающий поезд проехал по бедолаге. Я хотел крикнуть, но его боль сдавила мне горло. Когда локомотив остановился, из него выбежал машинист и его помощник.

—Босс, тут…

Слова летели моему сознанию вдогонку. Я оглох. Лился свет туда, куда он прыгнул, из рук машиниста. Я не мог отвернуться. Я не мог шевелиться. Или почти мог.

«Саймон, ответь...»

*Привет! Слышишь морскую песню? Да, ту, что исполняет Синяя Тишина. Ах, если бы он погиб в море… Храни его, море.*

*Вау! Здесь ТАКАЯ красивая вереница царапин на кирпичах! А осколки... Скобы на столбах это созвездия! Каждый уголок это звезда!*

«Эй!...»

*Ветер! Он меня убьёт! Уберите холод! Я не готов к смерти! ХВАТИТ!!! Вокруг нас акулы! Это бриз Морской Тишины! Акулы, черепахи и змеи! Хватит!*

*Это так смешно! Я слышу «Вальс падающей снежинки»! Ты дрожишь, как старый мотор. Ты холодеешь, как снежный человек! Снеговик! Я — снеговик! Ха-ха-ха!*

*Это не смешно! Мне холодно! Песок времени на коленях пробирает до нервов! Это ужасно!*

*Голос. Тут голос.*

«Ответь, Сай!...»

*Послушай песню нашей веры! Октобас, бьющий по кузне твоих дней. А из неё вылетает нить, градиент фиолетового и жёлтого. Ты знаешь что это за цвета?*

*Это время. Дух времени, что ласкает мир — фиолетовый и жёлтый. Это цвета времени.*

*Алость творит дни. Но за них приходится платить кровью. Да, кровь. Иногда целая жизнь. Но оно должно быть красным. Это твоя вера, мужик. Держись за неё.*

*Его довёл быт! Безмолвие убивает! Этот остров наполнен фальшью!*

*Я помню теорию. Нет, не помню. Я сомневаюсь, что что-то знаю. Я глуп, но мне нужен кто-то, за кем я пойду. Я хочу учиться.*

*Я среди берёз! Где-то между Высшим Небом и Серым Бы!*

*Я должен почувствовать самую чёрную эмоцию. Ту, что не имеет света. Она должна быть цвета вантаблэк[12]. Не меньше.*

*Голос.*

«Саймон! Ответь! Я тут, слышишь!...»

*Чего ты хотел от такого острова? Твоя нить даже не здесь. Она дальше. Уходи отсюда, здесь тебе делать нечего.*

*Меня взвеют над облаками! Виселица, да! Я там же, где Левифан! Без крыльев я там, где все крылатые!*

*Сложно лишь тем, кому не умирать.*

*Хватит! Возьмите себя в руки! Кто мог знать, что тут будет ТАКОЕ?! Впечатление испорчено. Но надо остаться тут.*

*Сладкий шум вокруг! Поезд? Или мой крик? Где мой рот? Шум внутри? Я чувствую мир вокруг и вижу его цветами. Серый в красный. Красный в белый. Белый в чёрный. Чёрный в серый. Циклично. Линии чертят каждый предмет вокруг меня. Я создал мир, или он меня? А может я и есть поезд? Вдруг Телефонист это я?*

*Пожалуйста, заметь голос. Возьми себя в руки.*

И я, дрожа как от сильного мороза, открыл глаза. Свет лился под рельсы.

>Душа?

«Да! Ты тут! Ты где был? Внутри тебя стало ещё холоднее. Я чуть не умерла.»

Холод продолжал бить меня своей ладонью по лицу. Я начал возвращаться из этого состояния «выпада». Чужая боль, как оказалось, сильный яд для меня.

Я моргаю чаще, чтобы восстановить зрение. Люди бегали вокруг поезда. Жестокость — самый сладкий интерес. Кровь шла быстрее. Я будто вывалился из времени.

>Прости, что так вышло.

«Ты серьёзно будешь извиняться перед Душой?»

Я был духом времени, но мир не был фиолетово-жёлтым. Прошла вечность, и Я слышал прибой целого мира! Мир сам знает, что дальше будет с ним. А мы, люди, боимся лишь одного — если дух всего мира ответит. Мы не поймём, что он скажет, но поймём, что назад мосты обвалились и брёвнами торчат в глазах [13].

Ноги меня не слушали. Они трещали и скрипели. Пуль в карманах нет, я знаю это, но по какой-то причине проверил. Там пусто и холодно.

Машинист, ругая каждого кого видел, зашёл в свою кабину. Дух мира был бы оскорблён такими словами! Он бы не простил нас!

Каменный перрон связал мои ноги лозой и не отпускал. Я хотел шагнуть, зайти в вагон, и лозы разошлись по кирпичам, чтобы я зашёл в вагон.

За мной заходили люди. Они не знали всего горя этого бедолаги, в отличие от меня.

Я сел в конец вагона, чтобы видеть всех! Названия книг, марки, бирки, порезы… Вот! Книга Фреша Деймоса, зовётся «Злой божок внутри».

«Твоё сердце колотится как бешеное. Ты как машина, работающая на боли. Всё в порядке?»

>Да! Всё хорошо!

«Ты доиграешься…»

>Спокойно! Всё действительно хорошо.

«Врёшь! Хватит врать!»

Душа продолжала верещать, но я позволил себе наглость проигнорировать её. Должен же я быть плохим. Хотя бы пока этого никто не видит.

Поезд тронулся, и повёз меня. Там, в степи, работают люди, косят траву и рубят деревья. Холодный воздух, хотя уже примерно два часа дня, бил по лицу через открытую форточку.

«Как думаешь, что в голове той дамы? С книгой. Несвойственно людям читать про зло, всё же вера в чудо, надежда и прочие позитивные вещи…»

>Оглянись! Нет чуда! Люди похоронили его, и теперь ищут новую жертву.

А вот старик например. Кожа в пятнах, чемодан облезлый из кожи, на нём макро островов и стран, где он побывал. Зима, снег и гирлянды; танцпол, колонки и яркая одежда; высокие дома, серость и верёвки; чёрные цепи, лебеди и розы… и ещё куча марок!

*А были ли у старика в молодости пули?*

А я даже не могу вспомнить чьи-то волосы. Чую запах цитрусовых духов, тепло ладоней… Нет! Нет-нет-нет! Как я тогда ошибся, как наказан![14]

«А что ты совершил?»

>Не знаю, но что-то точно сделал. Я помню что провинился перед ней. И меня тяготит то, что я тогда сделал. Добрая амнезия частично удалила воспоминания.

Вместо памяти у меня дыра, голодная как космос. И подобно космосу она поглотила всё.

Цитрус не даёт нитей, чтобы вспомнить её. Он якорь. И я вспомню о ней ещё что-нибудь. Когда-нибудь.

Я потерял больше, чем мог теперь знать. Любовь? Навряд ли. Она жгла огонь, а я… чёрт, а я забыл. Самая несмешная шутка от вселенной.

Сноски

[3] Отрывок из письма Винсента Ван Гога. Гаага, 8 февраля 1883 года.

[4] МБ Пакет — «Алиса в стране»: «Я вас всех презираю, ненавижу, и себя ненавижу и с каждым новым месяцем…»

«Да отстань, сверхлюдь, ты уже давно повесился»

[5] Цитата Бендера из «Футурама»: «Я построю свой Лунапарк, с Блек Джеком и шлюхами!»

[6] греч. «Θάνατος» — смерть

[7] Маяковский, «Вы любите розы?»

[8] макулатура, Слава КПСС*, Ваня Айван — «10 мая»

[9] Перефразированные строки исполнителя Эхопрокуренныхподъездов — «Триггер»: «У меня всего три патрона:

Первый — в октябрьское небо Берлина

Третий — в карман, на попозже, для Бога

А второй — конечно, себе»

[10] Фраза из последнего диалога Рихтера и Ричарда из игры «Hotline Miami 2: Wrong Number»

[11] В «Disco Elysium» есть варианты ответов так называемого «Копа-апокалипсиса», на тему того, что через какое-то время всему миру придёт конец, и мы всё ближе и ближе к нему и не замечаем этого.

[12] Субстанция, способная впитать 99,965% света.

[13] Эхопрокуренныхподъездов — «Честерфилд»

[14] Письмо Онегина к Татьяне.

*Признан иноагентом на территории РФ

Глава 2. Кто-нибудь помнит цветы?

У перрона поезд гудел и скрипел. Визг тормоза. Я слышал в голове песню, от которой на языке оставался вкус соли. У меня не было причин тут останавливаться, и я сам не понимал, хочу ли я ехать дальше. Но сойти я всё-таки решил.

Я видел многоэтажный обросший лозой заводской цех. Где-то выбиты окна, но вокруг чисто и очень людно. Оказывается, здесь работают! Вывеска со знаком молока — значит, это производство только молочной продукции.

«Думаю, та команда в порту украла весь молочный товар.»

От станции вела дорога из красного кирпича. Она тянулась прямо, без поворотов. Нет знаков, нет мотокарет, нет двигателей… только шаги людей, не более.

Перед цехом стоит статуя, у которой заканчивается тропинка из кирпичей. Статуя покрыта столетней ржавчиной, грязная, пыльная, и, вроде как, криво стоит. Статуя изображает корабль, налетевший на дом. Или на церковь. Или гараж. Без разницы. Ниже надпись выцарапана на табличке: «Крушение Кисти Творца». И ничего более. Лишь корабль, надетевший на берег, на котором что-то стояло. Это печально. Да, это было печально.

За статуей, в тридцати шагах, сам цех. Широкий, высокий... А на статуе чайки. Мне показалось, что они держат в клювах пули, которые должны лежать в моём кармане. Чёрт! Мои патроны!

«Какие?! Нет у тебя револьвера для них!»

Мне рано до встречи с Богом. Я из другой жизни, оттуда, где Генри Летэм жил три дня, пока был на асфальте в крови.[15] Я оттуда, и живу теперь здесь, не просыпаясь. Я из того мира, где облако и дым кружатся в вальсе, когда город просыпается моргая лампами и станет светлым и сырым. А потом протрёт окна бетонными лампами…[16]

А ведь моряков кто-то ждал с того мореплавания… а их капитан извинился перед семьями погибших?

Ко мне со спины подошёл старик. Хромой на правую, в очках, одежда поношенная десятилетиями, пуговицы местами оторваны. Недовольный такой был, пока не увидел статую. Он почесал свой подбородок, одним уголком губ улыбнулся, и не оборачиваясь, спросил у меня:

—Законы моря знаешь?

Я едва заметно покачал своей головой. Он краем глаза увидел это и продолжил.

—Когда случилось крушение, один из моряков рассказал мне о море. Оно очень суровое. Например, отправляясь куда-то по воде, ты должен иметь вескую причину. Иначе море тебя поглотит.

*Интересно, а эти моряки разбились из-за того, что их цели были разбиты?*

—Красная нить — это весомая причина?

Грай чаек мешал мне говорить. Отвлекали меня своим смехом. А как им не смеяться? Они же не лебеди.

Он повернул свою голову, стараясь найти во мне что-нибудь романтичное. Очки чёрные, волосы кучерявые и как каре, чемодан… он думает, что я не романтик?

—Ты мне и ответь. Для тебя красная нить имеет вес?

—Наверное.

Дед отвернулся от меня и продолжил разглядывать статую.

—Любовь для тебя важна?

*Хм. Обычно, она ничего не значит лишь тогда, когда ты её ищешь. А если наоборот, то ты ищешь её очень долго.*

—Знаешь, парень, здесь недалеко берег, где ещё остались остатки того здания. Кирпичи, стекло, воск…

*Смысл этого слова? Ну, любовь. Ты его продал! И как? Чувствуешь себя живым? Неизвестный покупатель и неординарная покупка!*

—Старик, а на что он налетел?

Старик глядел стеклянными глазами на статую. Он готов был расплакаться.

—Хрен его знает, извини за брань.

Далее он ласково погладил табличку. Видимо, статуя, и само крушение значило для него куда больше, чем он показывал.

В чём причина? Почему тут стоит эта статуя?

—Сто два погибших. Почти все моряки. Все скорбили. А потом новый король, Клавдий, отдал приказ о сносе и строительстве завода. А дальше… ой!

Я чувствовал как ему было трудно об этом рассказывать. Больно, когда ты застал лучший момент. А дед смотрел на окна завода и мысленно старался сжать его в тисках, чтобы его тут больше не было, но вряд ли его мысли бы хватило, чтобы сжать банку тушёной говядины.

В глазах читалось, что продолжение истории я не услышу. Чудно. А есть ли тут ещё кто-нибудь, осведомлённый в прошлом? Навряд ли.

—А ещё здесь были цветы. Да, вместо этих кирпичей, труб и завода.

Он тосковал по ним. Нет, его мысли были направленны на то, чтобы откатить время к годам, когда тут были цветы. Но ведь для этого можно…

«Не смей, Сай!»

Для этого можно просто обратиться к духу времени.

—Отец, ты веришь в духа времени?

Он глянул на меня так странно, что мне самому стало некомфортно от этого вопроса.

—Извини, я всё ещё в ненормальном состоянии.

Его глаза были такими, как будто я только что ударил его.

—Был один дух, в которого я верил, но в него нельзя теперь верить. По крайней мере сейчас. За все его грехи.

Он посмотрел налево, туда, где были трехэтажные дома.

—Там раньше были медпункты. Мы с товарищами, ещё пока были учениками в медшколе, таскали цветы морякам, попавшим в кораблекрушение. Тогда и небо было светлее, и тучи меньше! Ваниль и можжевельник варили для лекарств, руту и розмарин в воду ставили, чтобы дышали ими. Степные поверья говорят, что цветы — голос здоровья.

Он упёрся о свой зонтик как о трость, тяжело вздохнул, и немного даже прослезился.

—Канули в чернь эти ребята. Ни один не выжил.

А я думал о цветах. Какие они были здесь? И почему я их пока нигде не видел? Места же полно.

Трудно представить. Я вижу энергию цветов. Белую и зелёную энергию, окружающую остров. Она как отрава летает вокруг. Этот остров лишился духа!

«Саймон, успокойся! Ты всё ещё в ненормальном состоянии.»

Энергия идёт по моей коже, просачивается под рубашку и касается моего белого сердца. Этот яд бурлил в крови.

*Приятно, да? Всё, что ядовито — то приятно и прекрасно. Ты — машина, а боль — твоё топливо. И тебе нравится.*

—Злые божки этого острова недолюбливали их, вот и прибили всех разом. А ты, парень, здесь с какой целью?

—Я?

Даже задумался немного. Зачем я еду дальше? Это место ужасно, но я иду, хоть и знаю, что её нет здесь.

—Ищу девушку из письма. Я, вроде бы, уже рассказывал.

—Извини, память уже не та.

И он стоит, горестно улыбается статуе, опираясь о зонт. Но где цветы? Все цветы?

—Скажите, пожалуйста, а отчего цветов нет?

С неба моросило. Капельки падали мне на нос, били по ржавчине статуи и по ботинкам старика. Кап. Кап. Кап. Дождь неумолимо бил нас. Дед раскрыл зонт и подозвал меня к себе. Мы спокойным шагом пошли в сторону этих трёхэтажок.

—Если верить одной писательнице, то их сорвал безумец и сделал себе маску из них. А зачем он это сделал — я не помню.

Однотипные улицы гипнотизировали меня. От этих перекрёстков веяло гнилью. Дома стояли в ряд как солдаты. Окна в пятнах, стены в клею, кучу вывесок и листов бумаги на стенах… Как тут всё запущено!

На каждом перекрёстке на нас заглядывала местная полиция. Лица неподвижны, скулы дёргаются, руки расслаблены, и спины как контрфорсы. Смотрят на нас как на часть пейзажа. Да, того серого и без красок, написанного рукою пьяного художника. Людей было полно — все рабочие. Кто-то бежал из кофеен, кто-то с завода, кто-то с пляжа и рынка. Шаги будоражили лужи, вода брызгала во все стороны.

Мы подошли к одному из этих домов. Точно такой же, как остальные.

—Только тс-с-с! Здесь ещё одиннадцать семей, по две на этаж. Им тоже трудно, поэтому молча идём вниз, второй снизу.

На ступенях и полу я видел свои следы, оставленные на толстом слое пыли. Воздух такой влажный, что насилует мои лёгкие. Даже мой плащ не помогает. Кстати, а кто мне его подарил?

«Вспоминай. Я не знаю.»

Я не помню её имя. Только силуэт. И опять цитрусовый запах.

Дед завёл меня в свою комнату. Да, комнату, на целом этаже. Его комнату. Кроме него здесь, на этаже, была многодетная семья, занявшая всё остальное пространство. Старик подошёл к бочке, поджёг в ней дрова и поставил чайник на раму.

—Ну? Что скажешь? Буржуйка![17] Сам сделал! — хвастался старик этой печью. — Ты уж прости, не смогу тебя чем-нибудь сладким угостить.

—Всё в порядке, я сыт! И чай тоже не надо!

Я отвечал ему из самого большого чувства вежливости, так как я не видел, чтобы кто-то жил в такой разрухе.

—Чай обязателен! Степная традиция!

«А может ты тоже степной? А то ты мне даже чай не предлагаешь по утрам.»

>Спокойно, в Лаосе сейчас ночь.

«Душа хмыкнула так громко, что у меня зазвенело в ушах.

*Она так умеет? Когда она этому научилась?*

Рядом с буржуйкой висела на стене фотография, в деревянной рамочке. Он ещё молодой, стоит, улыбается, и обнимает за плечи свою жену. Старик не обратил внимания на то, что я гляжу на его старое фото. Ну или он это заметил, но ему было стыдно рассказывать о прошлом. Я его понимаю.

От него исходила жёлто-чёрная аура. Болезнь, горечь и боль. Он свыкся с травмой и болью. Он не смог никому отомстить за это — виновата природа, а природе мстить нельзя. Он просто смирился.[18] Он теперь такой же жёлтый, как все вокруг. Эта болячка здесь у всех.

—Дедуль, а что за традиция?

Старик глянул на меня украдкой, улыбнулся глазами и дальше вертел дрова в огне.

—Каждый гость должен быть угощён чаем. Мы в степи всегда так делали. Это знак доброжелательности гостю и так же благодарность за его существование.

Старый табурет подо мной шатался. Я чувствовал, что в каждой мебели здесь, живут традиции, и что я сейчас их часть. А этот табурет самый настоящий архив, и он здесь единственный, кто не поменялся.

—Что за степь? Откуда она?

—С Меги, откуда же ещё! Там, где нынче города, раньше была степь. Там мои предки были, пока не началась урбанизация. Нас несли волны Морской Тишины, которую мы принесли сюда, на острова Конгломерата. Жаль, что про неё забыли. Мега строит мир, а остальные подстраиваются под неё.

Этот чай хранил память о цветочных полях, о «Кисти Творца», о строительстве спального района у завода и о Синей Морской Тишине. Этот чай был зелёным, и цветом, и аурой. Чистота и частота.

И всё же… меня напрягала колония плесени на стенах. Прорези в стенах и миллиметры пыли не давали мне спокойно мыслить. Мебель была убита бытом и горем.

Топ. Топ. Топ. Шаги сверху тяжелели. Басистый голос режет воздух вопросами.

—…волосы, метр семьдесят два и в плаще. Видели?

Родители успокаивают ребёнка и кричат, что не видели здесь такого. Шаги за стенкой, по лестнице на наш этаж.

—Кудрявые длинные волосы, метр семьдесят два примерно, в плаще.

Тишина. Слышу дыхание матери на этом этаже. Она боится вместе со мной. Стук в дверь. Не дожидаясь ответа, её открывают.

—Оп-па! Паря, тебя ищут по делу. Давай дуй с нами, в противном случае побьём.

У старика стеклянные глаза. Как осколки на его полу. Я на мгновение стал раздавленным каблуком панцирем таракана, убитого посреди кухни. Я — убийца? Нет-нет-нет, он ошибается! Или нет? Я косвенно связан. Старик, да, я убийца.

*Ты едешь куда-то о-о-очень далеко. Следующая станция — Да-Пошло-Оно-Всё.[19]*

Я сжал кулаки. Я не хотел бить. Мне было тошно. От всего. Дух этой земли на связи со мной. Я вижу глазами Телефониста и прыгаю на осенние рельсы.

Я кивнул старику — так и не узнав его имени. Шагнув к полицаю, я показал, что готов идти за ним. Лишь бы не на убой, а так без разницы куда. Я чувствовал, что старик смотрит, но побоялся обернуться. Полицай вышел из комнаты и крикнул на лестнице:

—Эш! Я нашёл парнишку!

Эш быстро спустился и уставился на меня. Интересно, он действительно считал, что я в чём-то замешан? Он минуту глядел на меня, разглядывая каждую складку на одежде.

—Везём в Махлус Гарден. Пускай теперь Каяр с ним разбирается.

Полицаи посадили меня на заднее сиденье мотокареты, включили какое-то радио с вещанием скачек и поехали куда-то.

«Значит, дорога здесь всё-таки для мотокарет тоже используется.»

За окном пробегали однообразные дома огромного спального района. Рынок, аллея, больница, гаражи служебных авто, шлагбаум и… Махлус Гарден. Я был в полудрёме, и только увидев участок, начал слушать разговор этих двоих.

—…и теперь он, этот неразвитый кусок общества, хочет отсюда уехать! Видишь ли, Висперсы ему там напели про счастье на других островах! Ха-ха!

Эш, сидящий за рулём, слегка захихикал.

—Да-а, и не говори! Висперсы в последнее время очень сильно распоясались. А если бы не Клавдий то мы бы уже давно отсюда уплыли.

Второй, чье имя я всё ещё не знаю…

«Погоди. Дай ему имя исходя из его отличительных черт.»

>Ну пускай будет Грубиян. Он вошёл в комнату старика без разрешения.

«Мудро.»

Грубиян немного подождал, и задал Жду вопрос:

—А пираты? Ну или на самый крайний случай торговые фракции.

Эш помахал картой сторожу у шлагбаума, тот, свеча фонариком, увидел что это свои и открыл проход.

—Больше не берут. Как только поняли, что эти сбегают после того, как сходят на другом острове, так перекрыли воздух.

Грубиян снял фуражку и положил её у сердца, как будто был на похоронах.

—Вот-те-на! Даже нас, полицаев?

—Ага, никого отсюда.

Он ударил фуражкой по ноге.

—Чёрт! Как так!

Эш остановил мотокарету. Грубиян выпроводил меня из кареты, пока Эш парковал её. Сердце колотилось. Меня вели к главному. Каяр. Вокруг всё залилось голубым цветом. Он сочится на мою одежду, кости от него трещат и трясутся, беспокойство сжимает капилляры. Они сужаются, бьют барабанной дробью.

Следователь и писарь занимались другим человеком.

—Хэл, чёрт тебя дери! Нельзя! У нас запрет на творчество! Творить могут только Клавдий и его свита. Наш удел — работа и страдания! Ты бы хоть не читал свои стишки на публику, Хэл!

«А фото считается, или тут больше реальное самовыражение?»

>Ты это к чему?

«А у тебя целый альбом контрабанды!»

Каяр взял один из листов Хэла. Хэл был старик лет пятидесяти — по лицу мудрый, но для системы он был глупцом. А Каяр… грузный такой, с тяжёлым взглядом и сжатыми губами.

—Блюз, эпоха убийц, безответственность? Ну вот кому ты это пишешь? Это молочный завод, здесь люди ра-бо-та-ют! Нельзя выдуть блюз!

—А я смог, товарищ следователь. И что вы мне сделаете?

—Перестань дурью маяться! Окстись, дурень!

Кабинет был нагромождён бумагами и кучей массивных пресс-папье.

«Сай, ты в участке! ХВАТИТ смотреть по сторонам!»

Пахло чернилами. И немного морской солью. Да, точно, окна ведь выходят на море.

«Перестань!»

Я чувствовал, что с Хэлом мы сейчас на одной волне.

*Да, это волна ареста.*

Он за стихи, а я… без разницы, меня тоже посадят.

—Лучше молчи, паскуда. Ещё одно слово, и я тебе ещё больше дам времени заключения.

Хэл тихонько вздохнул, но перечить не стал.

—Тридцать суток, парни. Он — рецидивист, ему будет достаточно.

Хэл прошёл мимо меня, сопровождаемый двумя сотрудниками в форме, и улыбался во все свои двадцать зубов.

«Безумец.»

>Самый умный из нас.

Когда дверь закрылась, Хэл засмеялся во всё горло. Он смеялся над собой? Или над Каяром? А Каяр, красноглазый и заваленный бумагой, глядел то на меня, то на моих сопровождаемых. Руки писаря в чернилах, а сам Каяр уже почти был готов крикнуть. Он готов был разразиться матом, но… он молчал. Дышал и молчал. Это очень, очень плохо. Руки каменные, вздутые, и он как рявкнет на нас!

—Я вам, идиотам, что сказал?

Каяр переводил взгляд с меня на писаря, с писаря на полицаев. Писарь смотрел на меня с таким же недоумением.

—КТО ЭТО, НЕДОУМКИ!?

Самый грязный крик из всех, что я когда-либо слышал. Никто, кроме меня, не отвернулся в сторону из-за его ора.

—ЭШ! УИЛКИС! Отвечайте на мой вопрос! Зачем вы привезли в участок этого молокососа?!

Уилкис, которого я звал Грубияном, сделал шаг вперёд и солдатским тоном ответил.

—Подозреваемый в самосуде мистера Адама Хилта, сэр! — рука резко подлетела к виску, механическая память работает на все сто.

Каяр тяжело дышал. По его лицу было ясно — сейчас полетят головы. Он открыл рот, готовый изрыгнуть ещё что-нибудь, но резко закрыл его, и повертел головой из стороны в сторону.

—Вы, суки, шутите, да? Ладно, допустим! Имя, пацан!

Его облитые кровью глаза глядели на меня.

—Давай без концертов. Имя, фамилия и идём дальше.

«Это твой шанс придумать что-нибудь запоминающееся! Что-то, что войдёт в историю нового рока!»

—Рафаэль Амброзиус Кусто.[20]

—Звать меня Каяр, Рафаэль. Я твой следователь по делу о самосуде Адама Хилта. Можешь молчать, но лучше давай ты просто ответишь на вопросы и пойдёшь гулять, идёт? Что было утром на станции?

«Во дают, оборотни! Тебя реально обвиняют в убийстве!»

>В причастности!

—Ну что было. Побежал за ним, испугался за его жизнь.

—Да? — он сделал уверенное, даже ехидное лицо и прищурился. — И как? Помогло ему?

«ДА! ПОМОГЛО! ХА-ХА-ХА!»

—Нет, не помогло. Я не остановил его…

—Откуда? Откуда ты узнал, что он прыгнет?

Я растерялся. Я искал глазами предмет, за который можно было бы зацепиться, чтобы ответить без запинки.

—Он говорил по телефону с женой. И та, судя по будущей интонации Адама, бросила его и сказала проваливать. Он пропустил ещё один день рождения своего ребёнка.

Каяр закрыл руками лицо, качая головой и тяжело дыша.

—За что… — прошептал он тихо в ладони.

Он ударил со всей силой своего накаченного кулака по столу так сильно, что чернильница писаря упала на тетрадь с докладами. Писарь мгновенно взял её, пару капель отлетели в форму Эша, а сам писарь старался сдуть чернила с листов бумаги.

—Нарожают придурков, а мне потом разгребать.

Писарь, положив тетрадь на чистое место, начал стирать чернила со своего кафтана.

—Эш, будь другом, налей тот чайник водой.

Эш, даже не думая, подхватил чайник и выбежал в коридор.

—КАК?! Как можно было проигнорировать этот момент! Ты же знал! — он ещё раз ударил по столу. Оставшаяся жидкость из чернильницы вылилась на обувь писаря.

Я глядел на чёрную лужу и внезапно вспомнил имя его жены. Мари. Её звали Мари.

—Его жену зовут Мари.

Каяр гневно взглянул на меня.

—И что мне это даёт?! У нас, сука, этих Мари по всему Конгломерату пятьдесят человек на остров!

—Я могу попробовать…

—Уйди уже отсюда! Уилкис! Уведи его с глаз моих! Чтобы я его в этом участке больше не видел!

Уилкис взял меня за локоть и вывел из кабинета. Мне на секунду захотелось смеяться из-за того, что я наконец-то вышел.

Он вёл меня через весь участок, а я с улыбкой глядел на улицу. Опять пошёл дождь, ещё сильнее, чем был до этого.

—Слушай, у нас есть пару свободных клеток. Переночуешь? А то не хочется тебя выгонять на улицу.

«Соглашайся!»

—А как же Каяр?

—Ха-ха! — легонько посмеялся Уилкис. — Этот жирный пёс никогда досюда не дойдёт на своих двух!

«Хватит разглагольствовать! Да! Да! Да!»

—Да, давайте.

Мне по барабану, что будет холодно. Я буду за стенами, а не под дождём.

Уилкис отвёл меня в комнату подальше от здешних заключённых. Даже Хэла увидел мельком.

—Дверь запирать не буду. Как утром проснёшься, направо и прямо по коридору. Спокойной ночи.

Уилкис ушёл, а я лег на стальную камерную скамью и, полностью игнорируя её жесткость и холод, провалился в сон без единой мысли.

Сноски

[15] Фильм «Останься» 2003 года. Концовка фильма.

[16] Пионерлагерь Пыльная Радуга — «Облако и дым»

[17] Буржуйка — металлическая печь для обогрева помещения. Самое большое распространение буржуйка получила в период Великой Отечественной войны, и к 1942 году их насчитывалось более 135 тысяч. Но многие делали их из подручных средств: бочки, вёдра и корпуса торпед.

[18] Фёдор Михайлович Достоевский — «Записки из подполья»

[19] В игре «Disco Elysium» был приём во сне Гарри Дю Буа(до начала первого дня), в котором его Древний рептильный мозг мысленно отправил его по станциям, названным в честь проблем и чувств Гарри.**

[20] В начале игры «Disco Elysium» можно представиться перед Кимом Кицураги выдуманным именем, и это имя — Рафаэль Амброзиус Кусто.

**прошу прощение за неточную или кривую интерпретацию

Глава 3. Девяносто три стёртых имени

Холод жалил мою спину. Я лежал на стальной скамье, разминая шею и руки и, без удивления, почувствовал колющую боль в шее. Ночью я положил под голову чемодан и теперь… буду весь день об этом сожалеть. На улице звучат первые моторы карет, а одна чайка нагло просится ко мне в камеру через решётку. Я бы тебя впустил, но не могу. А в участке тихо. Ни шагов, ни свиста чайника, ни криков.

На соседней скамье красный зонт, такой яркий, что не подходит моему плащу. Под ним записка:

«Возьми. Обещали дожди. Уилкис»

А я возьму. Пригодится. Я повертел головой, хрустнул позвонками и принял решение.

«Пора валить отсюда!»

Пока я ехал сюда, я видел странную аллею. Вроде как спальные районы нужны только для сна, или же я ошибся по поводу этого места? Пока время ещё семь утра, я направился туда, поглядеть на аллею при утреннем свете.

В центре стояла ещё одна статуя, более чистая и видимо новая. Шероховатая, но приятная на ощупь. Ещё холодная, непрогретая. Без надписи. Просто старик с короткой, но косматой бородой. Может, предыдущий король или нынешний Клавдий. Надо будет узнать у кого-нибудь. На одной из рук была краска, красная как кровь. Нет. Как нить, тянущая меня. Зачем статую испачкали краской? Протест или… не, ни за что. Я не буду об этом думать. А то опять выпаду из мира как при Телефонисте… Адаме Хилте.

Вокруг лавочки из тёмного дерева без спинок. На одной из таких спал человек. От его мелких движений лавочка скрипела. Веяло алкоголем, причём очень дешёвым, как «Красный командор». И действительно, даже след на губах остался!

«Саймон, может не будешь разглядывать бездомного? Это выглядит со стороны как-то неприлично и вызывающе.»

>Бу-бу-бу. Только бухтишь.

Человек был одет в свитер и тёмные брюки с пришитыми заплатками. Но, несмотря на его место сна, одежда была чистая. Вот ведь дают, местные алконавты!

Мой взгляд зацепило небольшое помещение с надписью «Кофе». Этот напиток я не пью в угоду барбарисовому чаю, но в таких местах больше всего новостей, так что я направился туда. Вдруг услышу чего-нибудь интересного.

Внутри кофейня была меньше, что очень разочаровало меня, но тут уже были клиенты, сидящие с газетами и что-то бурно обсуждая до такой степени, что водили карандашом по строчкам, чтобы не пропустить ни единого слова. Столы деревянные, круглые и на трёх ножках. Скрипят противно. Где-то с занозами, где-то со скобами. Некоторые, в порыве ярости и с целью показать превосходство над собеседником, топали ногами о деревянный пол. Звон ложек и чашек не прекращался.

За стойкой сидел человек в рваной рубашке, прикрыв голову газетой.

>Оп-па, «Открытый город»! Мой любимый!

Увидев меня, кофевар легонько хмыкнул и опять накрыл лицо газетой. Видимо, чужаки в этой стране не редкость.

Я сел на стул около его стойки. Кофевар опять поднял газету.

—Приезжий? — едва внятно промямлил он.

Я помялся с ответом, но по итогу кивнул головой.

—Кофейку?

Не люблю кофе. Просыпаясь, я пью чай.

—Можно кипятка?

Он, не снимая газеты, взял правой рукой свободную маленькую чашку, а левой чайник, из которого налил кипятка и после положил чашку передо мной. Пар шипел и клубился, плавно вытекая из чашки. Я достал из чемодана заварку барбарисового чая и положил в воду. Аромат привлёк кофевара так сильно, что он снял газету с лица и втянул в лёгкие воздух, наполнившийся барбарисом.

>В Лаосе сегодня солнечно.

В «Кофе» зашёл ещё один работяга, усевшись рядом со мной. Бармен потянул ему руку для рукопожатия.

—Архис, друже, ты как?

—Да-а как обычно. Кофе. Работа. Бутылка водки.

Как же это скучно! Жить в таком цикле — да ни за что! Хотя, если я не найду анонимную девушку, то стану похожим на этого Архиса. Наколки, след от кольца ещё свежий… снял, или развёлся? Удивительно что он не прыгнул как…

*Как Телефонист. Храни его Синяя Морская Тишина.*

Голос Архиса гипнотизировал. Такой ровный, как шпалы под тем локомотивом. Чёрт, его руки как облезлая краска на перроне. Это так ужасно! Зачем он сделал татуировки… хотя, возможно он сидел в тюрьме. Но что он тогда сделал? Он кого-то убил? И зачем по итогу набил их?

«А то пятно на статуе может быть…»

>Нет, это глупо.

Чашка чая обжигала мои руки.

«Итак, Сэм, скажи мне пожалуйста, почему ты до сих пор здесь?»

>Здесь — это где? В голове?

«Не глупи. Ты знаешь о чём я. Именно здесь, на этом острове. Тебе безразлично всё происходящее, ты идёшь течением как герой книги нового концепта, но вместо того чтобы поплыть дальше — ты сидишь и пьёшь чай. Тебя не смутили полицаи? Ты — главный подозреваемый, а Каяр тебя отпустил очень быстро. Саймон, здесь что-то не так. Тебя действительно могли посадить в тюрьму!»

>Душа, успокойся пожалуйста. Я здесь — потому что интересны люди. Я хочу видеть их в любой момент жизни, хоть и боюсь заводить диалог. Я иногда вижу их нити, что даёт пищу для размышлений. Сейчас я хочу узнать тайны этого места. Хотя бы какие-то.

«Но ты не ответил на главный вопрос. Ты будешь что-нибудь делать?»

>Нет, не буду. Я хочу наблюдать. Это единственный способ не сойти с ума. Что же до Каяра… ну его к чертям! Он меня ещё поймает, уверен в этом. Моя речь звучала слабо и не думаю, что он поверил на то, что мне просто захотелось доказать одну из сторон своей «гипотезы». Так что, просто ждём и идём течением.

Душа замолкла, пока я убирал заварку из чашки ароматного чая, допив последние капли залпом.

«Старик не упоминал, где было крушение?»

>Нет.

«Это плохо. Сдавайся и иди куда-нибудь дальше. Может, ещё что-нибудь нароешь, пока гуляешь.»

Я положил чашку чуть подальше от себя, показав что её можно забрать.

—…а потом мой судья, этот чёртов Каяр, говорит о том, что мой сын идёт ей! Сука, я его воспитал! Она бухала как свинья, а сын теперь с ней где-то на ОТВТ. Пляшет там как кабаниха и не дай бог моего Эллима на алко подсадит! — Архис старался перекрикнуть завсегдатаев с газетами, чтобы донести мысль до кофевара.

«Чего? Ты это слышал? Каяр ещё и судья острова?»

>Ха-ха-ха! Вот-те-на!

Дальше их разговор слушать не было смысла, поэтому я решил выйти из «Кофе» и побрести куда-нибудь дальше. Но чёрт возьми, как же оказывается Каяр удобно устроился тут! И судья, и следователь, и… может, он кто-то ещё? Правая рука короля Клавдия?

Первое место, куда я хотел пойти, это пляж. Я ненароком видел, что дорога ведёт к берегу. Не думаю что там есть люди, но там должно быть прохладно.

А с крыши город светился дальше. С крыши города было больше. Упирались в перила пальцы, а чёрный воздух глотался всё труднее и труднее.[21] Полиции было очень мало. Всё магазины и два лестничных пролёта до песка были пусты. Но район был чист. Я не заметил ни одной бумажки или фантика.

Песок был прохладен, каким ему подобает быть в начале осени. Сняв обувь и щеголяя босиком по песку, я разглядывал этот морской простор, вспоминая, как на него глядел Адам Хилт вчера. Да, это было только вчера.

Завод сзади выглядел ещё хуже. Побитые окна, заляпанные и разукрашенные чем-то кислотным бликовали от утреннего солнца. Но какие же тут были камни!

«Сай.»

>Да.

«Ты веришь в Синюю Тишину?»

>А к чему этот вопрос именно сейчас?

Местами тут были такие хорошие булыжники, отёсанные и отточенные водой идеально для роли стульев или столов. И это было мило, что рука, карающая искусство здесь, не заметила красоту камней. А ведь где-то из них сады делают!

«Я, конечно, не верующая, но если веришь, то помолись ей. Ты у самой воды, босиком, она сейчас может чувствовать тебя слишком хорошо. Ноги никогда не врут. Синяя Морская Тишина…»

>Знаешь, я пока не хочу с ней встречаться. Это хорошая мысль, что там под водой есть ложе, на которое лягу только я, но я не в том состоянии чтобы совершить самосуд при помощи воды. Да и сомнительна эта вера, если честно.

«Я и не говорю сейчас покончить со всем. Я лишь говорю, что ты можешь воздать ей молитву.»

Ж+А. С+М. И+Н. Тут куча имён, оставленных возлюбленными на память. Я провёл пальцем, и некоторые буквы стёрлись. Жалко, что легкомыслие в любви побудило этих людей использовать такие дешёвые чернила. На пальце кроме чернил остался помёт чаек. Чёрт!

«Тогда вот такой вопрос. Безмолвие или Алость?»

>Думаю, ты, как моя душа, знаешь ответ.

«Я могу лишь в поверхностных мыслях. Более глубокие и внутренние конфликты и установки мне неподвластны. К сожалению.»

>Алость.

А вдали корабли! Так много! Северо-Арганская и Розенбартовские торговые компании! Это те, кто возят чай, одежду и украшения с Меги. И волны так шумят! Сердце не нарадуется от такого!

«Тебе не нравится фальшь? Или ты на самом деле считаешь, что ты живёшь, а не существуешь?»

>Я всегда путешествовал, пока не засел дома. Тогда я действительно жил, и уже понимал, что готов поднять молитву только за Алость.

«А после того, как вы встретитесь, вы будете путешествовать вместе?»

>С кем?

«С твоей анонимной красавицей.»

>Думаю да. А если будем сидеть дома целыми днями, то… это всё ещё будет жизнь. В теории.

А там дальше, на больших камнях, сидела женщина и разглядывала эти корабли. Держа палку в правой руке, она размахивала ей как саблей, уткнувшись носом в левую руку.

—Ни часов, ни сына, ни мужа…Если бы не висперовский бриг в тот вечер! А теперь вопиющий след в голове, не имеющий доказательств. Оливер, я так скучаю по нашим прогулкам среди храмов! Храни тебя Синяя Морская Тишина, Хейс, я так скучаю по твоим рукам. Ни одно лекарство не помогло тебе в тот день.

Она со всей силой бросила балку в воду. Серое платье контрастировало с небом. Волосы развевались на ветру. Она обращалась к морю. Да, ведь Синяя Морская Тишина — это море. Это вся вода, что хранит кучу тайн.

—Синяя Тишина, пожалуйста, прими меня к себе. Я так устала это всё терпеть. Уложи меня на ложе, прошу, я закончу путь и забракую эту серую дорогу в Сером Бы.

У неё тоже были нити. Нет, не красная, а почерневшие. Да, чёрные нити. Одна с отблеском воды, вторая сгоревшая. Одна ведёт куда-то далеко, по ту сторону железной дороги, а вторая сюда, к камням.

Я вспомнил Адама. Нет, я не допущу!

«Беги. Ты понимаешь, что будет.»

И я побежал по этому холодному песку. Я не смогу вытерпеть еще один самосуд. Ноги дрожали. Руки двигались сами по себе. После лестницы я стряхнул песок. Мне нужно было… чёрт! Зачем я отвлёкся на то, чтобы стряхнуть песок?! Я бежал! Куда-нибудь, хотя бы в «Кофе», хотя бы до Махлус Гардена. Но на рынке… да! Знакомая форма! Эш! Он ходил с кем-то и проверял чистоту.

—Эш!

Это было неприлично. Мы с ним не друзья, а я его по имени.

Он повернулся ко мне и улыбнулся, вспомнив меня и вчерашний вечер. А потом прищурился, ведь я всё ещё подозреваемый в — только вдумайтесь! — самосуде!

—О! Время только утро, паря, ты чего…

—Там, на больших камнях, девушка просит помощи у Синей Тишины! Пожалуйста, помоги! Она убьёт себя!

—Ты серьёзно?

Он прищурился. Это было действительно странно. Я подозреваемый и теперь пришёл сюда из-за того, что ещё один человек решил закончить свою жизнь.

Он замер, вздохнул, протёр рукой своё лицо от пота, и только потом до него дошло. Эш развернулся в сторону своего товарища. Тот совком и метлой убирал пыль из-под прилавков.

—Надеюсь ты не врёшь. Лихтон! — крикнул он второму полицаю. — Дуй в участок! Дело срочное! Веди на пляж людей!

Лихтон бросил совок с метлой и рванул в Махлус.

—Спасибо, паря. Если успеем, то обойдёмся без ещё одной статьи в газете. Дальше мы сами! — Эш не снимая обуви побежал к камням.

Я хотел пойти за ним, узнать что будет с той незнакомкой, но я струсил. Я понимал, что будет плохо, если я почувствую ещё один такой приступ, какой был на вокзале. Я опять струсил. Ни капельки не изменился после вчерашнего. Так же сбежал.

«И куда мы теперь идём?»

Я отошел от лестницы и сел на пол у одного прилавка. Ноги меня не держали. Сердце бешено кололо бок. Отдышавшись, я поднял глаза и увидел самую высокую точку для меня здесь — водонапорную башню. Серую и высокую. Шея заболела после того, как я поднял голову. Чаек на небе нет, но тучи уже кроют небо своими кудрями. Через железную дорогу я видел гору. Большую, и неиспользуемую. А на её фоне сливалась она — водонапорная башня.

«Ты шутишь?»

>Ни капельки.

«Каламбур, да?»

Я вошёл внутрь. Сырость и влага, ржавчина и пыль.

Лестница тянулась вверх, сужаясь с каждой ступенью. Первый шаг. Второй. Третий. На десятом колени задрожали сильнее обычного.

>А что если она тоже… ну, прыгнула.

«Не глупи, Сай. Эти люди менее чем за двенадцать часов нашли тебя. Думаешь, они не спасут одну женщину?»

Каменные кирпичи были холодными, а на ощупь — колющие как снег. Сверху деревянный бак и куча труб, ведущих под землю. Я стоял и слушал, как вода течёт. Так медленно, так тяжело! Бьёт по трубе, отзывается эхом во всём этом пустом здании! А я лежу на ступенях и вдыхаю этот прохладный и острый как бритва воздух.

Я мотал согнутой коленкой из стороны в сторону, поймав какой-то джазовый ритм этой водной композиции. Не ровный ритм, свободные по звуку инструменты и главное — самые свободные барабаны. Своими пятью чувствами я ощущал лишь свободу. Да, на пыльной лестнице в холодном кирпичном помещении. Здесь не было тревог.

Я поднялся выше и вышел на балкон. Пепельницы, промокшие тетради, листы, ручки… кто-то это оставил и забыл. А с самого балкона этот маленький городок, как макет! Там где-то был Эш. Где-то был Каяр. Где-то и я есть, но уж очень маленький, что и не видать совсем. А здесь так спокойно! Но спокойствие не всегда стабильность. Спокойствие всегда отсутствие чужих тревог. И это больно.

Часы на стене завода отбили восемь утра. Они слышны на весь район! Из котельной чуть поодаль пошёл пар. Трубы загудели, а люди, уже стоящие на переходе через железную дорогу, толпились на работу. Я думал, что здесь работают только на заводе. Часть из них, что побольше, пошла ко входу, а вторая завернула за угол, туда, где даже я не видел. А я был высоко!

«Не хочешь ли сходить за ними и сдать Каяру?»

>Да ну эту затею! Лучше узнаю и буду молчать.

«Можно. Но мой вариант интереснее.»

Ну а куда могут идти рабочие? Зачем через чёрный ход, если главный открыт? Надо бы узнать.

Я глядел на рабочих. Они шли, не поднимая головы. В моменте захотелось плюнуть отсюда кому-нибудь на голову, но это неприлично. Но очень хочется! Я мог или пойти с ними, или постоять ещё. И чем больше я стоял, тем больше получал удовольствия от того, что я делаю наперекор тому, что надо сделать. Это так странно.

«Спустись уже.»

А ведь если бы тут были цветы, то…! Хотя, это завод и трубы, какие тут цветы? Они бы сгнили все. Трудно живётся, когда единственная зелень вокруг тебя — это деревья. Ни цветов, ни их аромата, ни пчёл летом.

Под моей ногой лежало фото. На нём остался отпечаток моей обуви, который впечатался во влажную фотобумагу. По-моему, я вижу лицо старика, но фото изначально мыльное. Возьму фото с собой.

Я неторопливо спустился по винтовой лестнице вниз, слушая каждый стук капель о трубы или кирпичи, эхом разносившиеся по всей башне. Слившись с работниками, которых было чересчур много, я дошёл до входа в котельную. Меня она интересовала не так сильно, как задний вход. Обойдя максимально осторожно, как я только мог, не задев чемоданом ни одну стенку, я подошёл туда. Людей не было. Я хотел было уходить, но понял, что большая глыба здесь не просто так стоит. Это большое, метров два в высоту, надгробие. Оно было накрыто чем-то, а на грязи остались следы человек пятнадцати.

«Здесь лежат те, кто погиб при крушении Кисти Творца. 1342 год. 81 погибший участник морской торговой команды и 12 граждан Гула»

Ни одного имени. Все стёрты, что видно по мазкам краски. Зачем их стёрли?

«Сай. Есть такое явление — дождь называется. Может слышал о таком?»

Девяносто три из тех, кто не вернулся. Это те, кто умер по чьей-то ошибке. Те, кто потерял чувство себя навсегда. А прошло уже… а какой сейчас год?

«Сай. Девяносто три человека — это реально не шутка. Как огромный торговый корабль при крушении убил ещё гражданских?»

>Он налетел на какое-то здание.

«Может, те большие булыжники не просто так стоят?»

>Может. Вернёмся?

«Давай.»

Хотел я было уже отходить, как заметил у самого подножия надгробия символику. Это роза, у которой правая сторона чёрная, а левая — красная. Ещё один секрет этого острова? И причём тут «Кисть Творца»?

А ведь этих людей забудут. Нет, я не шучу. Девяносто три человека это очень много. И мне действительно после этого хочется, чтобы меня тоже запомнили. А за что меня запоминать? Я ничего не сделал, кроме как пафосное имя кораблю. Эти люди, вероятно, сделали что-то хорошее за свою жизнь, а я? Что-то шея ещё больше разболелась. Будто её камнями заполнили.

Я так же спешно, не попадаясь на глаза рабочим котельной или полицаям, добежал до пляжа. Ноги несли меня сами. Подальше от могилы у котельной. Тут уже были люди, которые не загорали, а просто ели и пили. Я нарушил их покой, чтобы добежать до тех булыжников и… да! За ними продолжение пляжа! Но оно пустое.

Взобравшись на камни, я перепрыгнул на другую сторону закрытого от глаз пляжа. Ни людей, ни техники, ни труб. Это был просто песок и прилегающий к нему лес, не вырубленный под нужды завода. Тишина, нарушаемая водой и волнами, без запаха гари и протечки труб.

Здесь не было крушения. Здесь абсолютно пусто. Тогда зачем тут большие булыжники? Воля Каяра, или кого-то вышестоящего?

Руки тряслись. Я не нашёл ни палки той девушки, ни следов полицаев.

В моей голове была нормальной та идея, что нахождение статуи здесь означает то, что крушение было именно здесь. И на это указывает и братская могила.

Я шагнул на песок и чуть не споткнулся об него. Он был твёрд, как камень. Устояв на ногах и получив небольшой болевой шок от прыжка, я зашагал по этому неровному пляжу. Каждый шаг резал мои ноги. Я захотел пойти по воде, но она тоже оказалась каменной. Нога должна была провалиться в воду, но она твёрдо стояла! Как стекло!

Вокруг стало тихо. Ни чаек, ни прибоя, ни ветра. А где мой чемодан? Эй!

Я надавил на воду пальцами. И я чувствовал насколько твёрдым и обжигающе-холодным было это море. Вода стояла.

Я наступил на воду. И не провалился. Шаг. Ещё один. Вдаль. Неважно что там дальше. Всё глубже и глубже. Людей на пляже уже нет. Я был чист от груза в виде чемодана и мои руки болтались без толку. Не было кораблей. Только вода, немного волнистая и твёрдая. Она начала алеть. В воду упала бутылка «Красного Командора». Запах… а его не было. Не было бедности или дешевизны вина. Красное море. В нём никого нет. Слишком пусто.

Шаг. Шаг за шагом. За шагом шаг. Под моими ногами появляются этикетки «Командора». Сахарное пойло для бедных. Вода начинает белеть и шелестеть как бумага. Большой, чистый лист бумаги с разводами чернил. И только одна большая заглавная буква «Д», написанная с размахом на всю верхнюю часть страницы. Я бегу к ней! Д! Я знаю эту букву! Это я её писал! И она превращается в ещё один развод. Первый запах. Цитрусовый аромат от этого развода. Этот запах лишь в моей голове или он на самом деле? Но пальцы дрожат, как будто оно на самом деле. Я боюсь эту букву? Нет, но мне от чего-то жутко. За ней прячется целый мир, ставший чужим.

Я не помню это «Д»! Чёрт! Но от неё веет теплом. Я не боюсь этой буквы. За ней прячется что-то уютное и знакомое. Эта буква дала мне плащ.

Я постоял немного и подышал холодным воздухом с самого моря. В последний раз я его вдыхал вчера утром. Хочу насладиться, пока помню его.

Бумага растворяется в воде, а я всё ещё иду по ней. Вокруг меня из-под земли всходят надгробия, квадратом десять на десять. Семи надгробий не хватает. Всего девяносто три. На каждом имя, написанное на своём, неизвестном мне языке. Возможно, его не существует вовсе.

А разводы… разводы бумаги появились на моей коже. Я стал чистым, белым листом для них. Белый лист, с разводами прошлого. Но я как читатель чужой истории, даже не смыслю в том, что было раньше. А что я чувствую от этого? Полное ничего вперемешку с абсолютным безразличием.

Моя амнезия вызвана отсутствием выражения эмоций. Я настолько сознаю их, что не умею их обыгрывать. Это спектакль, где эмоции актёра лишь в его голове.

Я чувствую, как на меня льётся вода с чистого неба. Это тоже нереально. И что я чувствую от этого? Лишь то, что дождь кончится, и что боль в шее тоже.

«Это не было похоже на приступ после прыжка Адама. Ты потерял сознание, Сай! Какой же у тебя слабый иммунитет!»

Меня бьют по щекам и поливают тёплой водой. Я валяюсь у котельной, мою голову вроде как держат, а Каяр берёт воду в рот и поливает меня ею. Шея жутко болит! Ещё и так жарко!

Я открыл глаза. Серое небо. Вокруг холодно. Витают клубы пара. Лицо Каяра. С подбородка его капает вода. Под моей головой чьи-то ноги. Какой-то рабочий.

—Встал?

Я не реагирую. Лишь моргаю, показывая, что проснулся.

—Ты всех перепугал, паря. Зачем полез сюда? Ты сознание потерял.

Почему он тут? Он следит за мной?

На руках разводы грязи, а то надгробие… а где оно? Оно же тут было, под каким-то брезентом.

—Товарищ следователь, а что… а что вы тут делаете?

Каяр побледнел от этого вопроса. Он посмотрел на котельную, потом за свою спину, и только потом на меня. На его шее я увидел следы грязи, и такие же, но потные, следы на руках.

—Мимо проходил, паря. На территории всего завода я — главный, и могу ходить где мне вздумается.

Он чуть-чуть помолчал и продолжил:

—Я ещё вчера понял, что ты слишком любопытный.

Голос был сухим. Что он делает за котельной? Он не ответил на это. Тогда он видел моё проникновение на башню. Неприятно.

—А где надгробие? Братская могила.

—Какое надгробие?

Слишком он как-то быстро ответил на вопрос. Он был готов к нему?

Ноги рабочего под моей головой напряглись и начали мелко подёргиваться. Рабочим был мужчина лет сорока. Он трясся. От него веяло потом, а на руках остались царапины. Он знает? И он боится? Я точно трогал то надгробие!

Каяр наклонился ко мне, и тихонько на ухо сказал:

—Знаешь почему я ничего не могу сказать?

Я даже не кивнул. Он понял, что мысленно я ответил «да».

—Я знаю что здесь было. Я стирал всё, что произошло: её, руины и корабль. Не весь корабль, но только то, что может разгневать гостей. Теперь я молчу. Везде чужие уши, и они всё слышат. Хочешь дожить до завтра? Если да, то не лезь туда, куда тебе, сука, нельзя.

И он ушёл. Рабочий всё слышал. В его глазах страх. Он знает, о чём говорил Каяр. Раз так, то…

«Ты уже сдаёшься? Продолжай поиски.»

>Мне ясно дали понять, что…

«Трус! Ссыкло! Тряпка! Хватит нести чушь! Продолжай!»

Она капризничала. Нет. Орала. Требовала! Верещала, что мне стоит продолжать. А я думал лишь об одном: успел ли Эш спасти ту женщину? Ладно, вру сам себе. Есть ещё одна вещь, которая меня сейчас изрядно волнует: а почему Каяр говорил при рабочем?

Каяр был прав, но меня тянуло вперёд. Красная нить? Ещё одна? Или просто интерес? Ну или я действительно начинаю бояться просто встать и не двигаться. Как же этот остров меня меняет…

«Копай, Саймон Ту Лейт! Копай! Дальше — больше!»

Я не знаю куда дальше копать! Но продолжить хочется.

Сноски

[21] Зоя Ященко, Белая гвардия — «С крыши город»

Глава 4. Крысиный билет в Мидланд

Я поднялся. Ноги ватные, на ощупь как палочки. Рабочий убежал куда-то вглубь, в темень. Туда, где много труб и проводов. Туда, где темно было из-за большого навеса. Было бы разумно с моей стороны побежать за ним, ведь он сможет дать ответы. Но с другой стороны, здесь, на Молочной фабрике, мне делать уже нечего, кроме как на саму фабрику сходить.

«Я, конечно, не хочу показаться душной, но это завод или фабрика?»

>А какая разница?

«Никакой. Так, просто хочется тебя позлить.»

И вроде бы за ним побежать…

«Эй! Как это, тебе здесь делать нечего?»

>Ну, вот так! Каяр ответов не даст, к тому же он может быть где угодно. Его подопечные тоже. Разве что старик, но я боюсь ему в глаза смотреть после ареста, не то что видеться.

«Хотя бы вечером зайди к нему, когда рабочее время кончится. Есть один вопрос к нему.»

>Какой?

«Узнаешь!»

>А почему я не знаю вопрос, который ты хочешь задать? Ты же моя душа!

«Смирись, магия существует!»

Хорошо. Душа хочет, чтобы я остался здесь до вечера и сходил к старику. Значит, мне нужно чем-то заняться.

>Идём за рабочим?

«Бесспорно, мистер Ту Лейт! Бес-спор-но! Вперёд! En avant et plus vite que ça![22]»

Постоял немного, вглядывался в движения. Они были тихими и быстрыми, серые пятна на жёлтом, уже больном цвете металла. Не хочу туда идти. Я серьёзно! Меня там убьют! Но всё же тот рабочий может дать ответы.

>Надо будет к Эшу заглянуть. Вопрос один, по поводу той женщины.

Довольно странно идти там, где уже нет людей. Вроде бы я бежал по этим дорогам и все шли со мной, мы были ручьём, а я палкой, которая усердно шла через течение, чтобы взглянуть на надгробие. А теперь тут только курящие дядьки паровозят. С каждым шагом в глубину становится жарче. Пот течёт по шее и щекам. Здесь очень много пара. И я вижу людей: очень бедных, в лохмотьях. Неприятный запах гнили. Моим ноздрям сейчас действительно плохо.

Дети, видя, как я иду к ним, прятались за матерей. Глазками вниз, лишь бы не видеть меня. Вместо домов люди живут в огромных трубах, к тому же ещё не закрытых. Я могу свободно зайти и что-нибудь украсть у них, если у меня будет желание. Но кроме больших жилых труб, здесь так же были проведены обычные, идущие от котельной. От них вся жара идёт. Невыносимо. Ненавижу жару.

Лица и кожа людей серые, уж не знаю, какие ещё. Пахнет потом и маслом. Везде — я серьёзно говорю, что везде — висят лампы, которые люди периодически заполняют маслом и вновь поджигают. А ещё здесь очень тихо. Люди не шумят, говорят шёпотом, двигаются быстро. Интересно, а что их привело к такой жизни?

В центре этих трущоб в жестяной банке с землёй растёт цветок. Ну или не растёт, я не понимаю в цветах совсем ничего. Он поник, но всё ещё зелёный. Здешний запах и жара так сильно влияют на него, но он всё ещё не сгнил. И это действительно прекрасно, что он в такой черни растёт! Я даже завидую ему.

От него веет сладостью всего мира. Первый запах мёда за всё время! Я чувствую, как мёд залез в мою Душу.

А чуть поодаль, у одной из труб, валяется дед. Нет, не тот с зонтиком. Глаза моргают, а сам не двигается. И всем абсолютно безразлично. Рот открыт, язык шевелится, а по виду уже на грани. Кожа в пятнах, чёрные по краям и белые в центре. Я никогда не видел таких пятен. Ни у кого. И вы удивитесь, но он не вызывает у меня совсем никаких эмоций… ай! Я начинаю пропитываться этим местом!

Я слышу шипение пара. Где-то трубу открыли. Может…

«Да, может быть. Двигайся уже туда! Вдруг он там!»

Спорить не буду, при первых словах Души я помчался туда, и увидел того самого мужика, на чьих коленях я лежал, пока Каяр… ну, предупреждал меня.

Услышав мои шаги, он оборачивается, разглядывает меня, и спустя мгновения направляет в меня холодный гаечный ключ. Вот бы мне обняться с этим ключом, чтобы не сойти с ума из-за жары. А руки у него!... Белые, как снег в горах!

— Паря, не смей подходить ко мне.

— Я по вопросу!

Он не кричит, знает, что сейчас привлечёт внимание.

— А меня это не волнует. Отошёл! — и шипит на меня, как дикий зверь.

«Пу-пу-пу… ну, дави давай. Или ты, или тебя.»

— Про что Каяр говорил?

— Уйди, мразь!

И вертит своим гаечным из стороны в сторону. Я отхожу на два шага, чтобы он не достал меня.

«Дави. Просто найди что-то, из-за чего он поплывёт. Включи свои полные рефлексии мозги!»

Я бросил чемодан в сторону, сел на него и положил ногу на ногу.

— Про что он говорил? Откуда вы знакомы?

— А мы не знакомы!

«Думай. Он там не просто так был.»

>Не стал бы он просто так перед кем угодно шептать о надгробии.

— Ты был у надгробия. Каяр позвал именно тебя. Вас сдерживает общее скрытое.

— Ошибаешься, мальчик. Просто я попался ему под руку.

— Ты слышал о чём он шептался?

Чёрт, я реально холодею. Сейчас я чувствую холод в таком горячем месте. Мурашки по коже от того, что я это делаю!

Он вертит головой, а в проходе ищет кого-то. Чужие уши или любопытные глаза.

— Мы все знаем эту тайну, но молчим. Здесь убили моего брата, а потом проложили трубы, которые я обслуживаю. Он хотел сообщить об этом кому-то из-за границы, вот его и убили. Десять лет прошло, парень. Тебе нечего здесь искать. Иначе тебя тоже убьют.

«Сука!»

>Ай-яй-яй! И как мне дальше давить?

«Мозги, Сай, мозги!»

В моей голове бурлили воспоминания. Я прокручивал их одно за другим, как сорокапятки на граммофоне.

— Почему ты убежал?

— А ты что, допрос устроил?

— Отвечай.

— Любопытный ты, оно и видно. А там ушей много. Здесь никто не ходит, а там котельная.

— Кто убил вашего брата?

Он хмыкнул тоскливо и посмотрел под ноги. Я закрыл глаза. Вижу сквозь веки его силуэт, такого же синего цвета, как у всех вокруг, и одну чёрную нить, ведущую под землю.

— Клавдий людей послал. Одна из его целей — молчание общества о случившемся. Следующее поколение не должно ничего знать о крушении. В нём мы обвинили гостей острова и наших врагов прошлого — Висперсов.

Он ещё раз осмотрел проход сзади меня.

— Если ты закончил, то вали отсюда. У меня работа ещё.

— Так что ты делал у котельной? Зачем ты там нужен был?

— Я? — он вслушался в тишину. — О! Сейчас ты всё узнаешь и поймёшь. Бегать умеешь?

Стало так тихо, что я слышал капли, текущие из небольшой прорези в трубе. Одна, три, шесть, одиннадцать, тридцать… семьдесят… сто две… Ритма нет, они просто капают.

Чьи-то шаги. Тяжёлые. Скрябанье металла о грубый асфальт.

Рабочий смотрит на меня убитыми глазами. В них читалось раскаяние за что-то. И тут он бросает гаечный ключ в большую трубу. Пар, шипя, идёт густыми клубами.

— Каяр — крыса! Он тела скрывал! И убивал свидетелей! Я работал с этой мразью! Ублюдок! Уволили, чтобы я молчал!

Выстрел. Попадание в трубу. Пар зашипел ещё сильнее. Было трудно дышать. Лёгкие были как будто наполнены асбестом.

— Он помогал Клавдию скрыть правду о его дочери! Клавдий, мерзавец, убил свою дочь!

Ещё выстрел. Рабочий не стонет. Промах. Уже второй. Я ухожу подальше от пара, прячусь за нетронутую трубу. Не могу дышать. Или я, или меня. После следующего выстрела я выбегаю отсюда!

— Завод в обмен на сотни людей и дочурку! Выродок! Слышите?! Ваш король — сволочь! Подкупил и повысил Каяра! Ха-ха-ха! Суки! Да чтоб вас…

Третий выстрел. Рабочий замолкает. За ним следуют ещё три выстрела. Он молчит.

Убит. С концами.

Люди бегут. Выстрелы теперь направлены в жителей трущоб. Слишком много слышали. Я вылезаю из тяжёлого облака пара. Весь потный и влажный. Так тяжело! А передо мной двое в форме. Один как камень накачанный, второй лицом мерзкий. Возможно они не знали про меня, ведь им нужен был только бывший полицай. Ну или они меня не видели.

Улицы сужаются, линии прыгают в моих глазах. Выстрел за выстрелом, крик за криком. Я виновен в их смертях! Они вопят, рыдают, а по ним стреляют только из-за одного идиота. Точнее из-за двух!

Хочется крикнуть людям, чтобы убегали отсюда, но они же не глупые! Надеюсь… Да и показывать, что тут ещё я есть, тоже не хочется.

Я метнулся в переулок меж трубами. Думаю, цветок залило кровью. Бросаю чемодан, перелажу через мелкие трубы. Руки едва держат моё тело. Хожу по трубам, держа чемодан как самое дорогое, что у меня есть. А трубы всё горячее и горячее! Одна из них ломается под моей ногой. С большим напором кипяток начинает течь в жилую трубу. Чёрт. Трубы прыгают, вечно меняются в размерах. Мне трудно сосредоточиться на них! Везде что-то капает!

Я прячусь за одну из труб-домов. От льющегося кипятка идёт пар. Дышать всё тяжелее. Я сажусь на диван и отворачиваюсь от потока. Выстрелы отдалились, значит, полицаи ушли.

«Беги!»

Я с чемоданом в обнимку выбегаю из лабиринта и, не думая, добегаю до водонапорной башни. Захлопываю громко дверь, даже не думая о том, что из-за этого меня будет проще найти. И всё ещё слышу выстрелы. Всех трущобников убьют из-за того, что один идиот психанул и всё выкрикнул вслух. Всю правду о Каяре. Или не всю. Неважно! Зря я полез! Сука!

*Оп-па, опять отчаяние, мистер Ту Лейт? Твоё, а точнее моё время пришло, извольте-с крутить колесо судьбы снова. Я подобен муравью, не замечал я этого раньше? Тогда, в кровати. Четыре года ведь прошло.*

*Дальше своего носа не вижу, а вроде в очках хожу. Глупые обычно очки не носят, им не от чего зрение терять. Так что же, я буду в ответе за всех тех, кого сейчас расстреляли? А, мистер Ту Лейт? Вы нарушили главное правило страны, повергнув с ног на голову всю тяжёлую политическую парадигму короля.*

Тяжёлая дверь открывается. Свет льётся на кирпичную стену, подсвечивая пыль в прорезях. Противный скрип, заевшая петля из-за моего удара… всё тянется медленно, как улиточка.

— Ту Лейт, я видел тебя. Выходи.

*Молчи. Меня ждёт суд божий, он страшнее.*

— Молчи сколько влезет. Но я по делу.

Он, Каяр, прокашлялся.

— Ты один из подозреваемых в подстрекании Хилта к самоубийству. Твои документы уже не у меня, а почти что у короля. Ты видел расстрел и слышишь его до сих пор. Убить я тебя не могу, хотя очень хочу. И слышал ты, к сожалению, немало.

Он взвёл оружие. Пистолет? Возможно. Не могу сказать точно, не вижу.

— Я бы тебя убил, правда. Я не верю, что такой трус и сопляк мог человека до прыжка довести. Развеял бы твой прах над морем, где та женщина утопилась. На память, чтобы поиздеваться над тобой после смерти. Но я не могу! Тогда на меня обратят особое внимание.

Он бесшумно убрал пистолет в кобуру. Я это вижу через ступени.

— Адам Хилт был великий человек. Если бы такие рождались каждые пятьдесят лет, то люди, как я, никогда бы не клали на себя руки. Но я вокруг да около хожу.

Он положил на ступень перед моим лицом билет.

— Уезжай отсюда. Я забуду про тебя, ты забудешь про меня. Следующая станция — Мидланд. Там люди куда жёстче, чем я. Начнёшь там копать — тебя убьют без доли сожаления. Так что езжай отсюда. Я это делаю из своей выгоды. Поезд в восемь вечера. Вот часы и коробок спичек. Потом поймёшь, зачем. Не уедешь — тогда я больше не смогу тебе ничем помочь. Эти люди, кто начал расстрел, не под моей властью. Жалеть не будут, пару пуль и к королю на Банановой площади. Не я это начал, а мой бывший напарник.

Дверь хлопнула. Мир вернул свои краски, а линии… а линиям по барабану, всё равно прыгают.

*Молчание в обмен на жизнь.*

«Ну так… язвить не буду, ситуация критическая. Кхм. Что будешь делать, Сэм?»

>Сэм? Мне нравится. Поеду. Я поеду. Но есть одна вещь, которую я хочу вытащить из Каяра.

«Да? И какая?»

>Зачем тут статуя «Кисти Творца», если всех свидетелей они убивают, а историю скрывают?

Душа замолкла.

*Сегодня будет странная ночь. Сколько времени? Шестнадцать часов уже. Прошло два дня, а я так сильно устал, что готов упасть и валяться в грязи.*

«Знаешь, Саймон, ты впервые задал хороший вопрос. Я серьёзно. Критическое мышление заработало?»

>Да. Ну так что, к Каяру?

«Идём. Закончим, и уедем.»

И мы пошли, предварительно взяв то, что оставил Каяр. Тяжело и медленно, всё тряслось в глазах, мир менялся без моего участия, но оставался таким же безликим. А тот мир, где я побывал, уже умер. Мне было наплевать на всех вокруг. Я смотрел лишь перед собой. Линии скакали в привычном мне ритме барабанов свободы. Но без приступа.

Все те убитые — лишь жертвы обстоятельств, которые я создал. Так виновен ли я в произошедшем?

«Сэм, не морочь голову. Тебя не смутило, что он сначала назвал это секретом, а потом прокричал всю правду?»

Она права. Значит, тот рабочий, а ещё и бывший полицай, знал о том, что за ним придут. Видимо, это ещё одна тайна, которую, как я надеюсь, смогу разгадать.

Руки сжались в кулаки и не хотели разжиматься. Тело не слушает, сейчас оно двигатель, а мозг… а мозг где-то в подполье. Ну и ладно!

Участок. Охранник у шлагбаума куда-то ушёл. Не вижу никого — ни знакомых, ни чужих. Лишь несколько припаркованных служебных мотокарет.

Захожу спешно, но не шумно. Лишние глаза ни к чему. По памяти нахожу его кабинет. Прислушиваюсь. Тихо. Открываю и вижу, как он сидит за своим столом.

— Ох… Ну вот что тебе…

— Почему стоит статуя?

Писарь уткнулся в бумаги. Слева от двери сидел незнакомый мне полицейский. Услышав вопрос, он отложил бумаги в сторону и положил на них чашку с чаем. Достал другие бумаги, сверился и поднял глаза.

— Это и есть тот подозреваемый?

— Да.

Незнакомец проехался по мне своими глазами.

— Мистер Альдбиц, я, конечно, не знаток людей, но мне кажется, что он даже руку не поднимет, что уж там о подстрекательстве к самоубийству.

— Ты ещё молодой, и этого не понимаешь. Не обязательно бить, чтобы довести человека до… ну ты понял. А у него язык как метла! Вот даже сейчас пришёл гнать пургу! Подозреваемый, выйдите, пожалуйста.

После он большим пальцем провёл по своей шее. Такой незамысловатый жест, означающий «секир башка», или же «голова с плеч полетит».

Сзади меня уже столпились другие полицейские.

— Саймон, ты что здесь забыл?

Знакомый голос Уилкиса. Сейчас он глядел на меня как на проблему, которую нужно решить.

Я руками отодвинул их в стороны и направился к выходу, а оттуда к вокзалу. Не объясняясь, не говоря ничего. Лишь достал красный зонт, болтающийся у меня под плащом, да сверил крепления на чемодане, чтобы не открылся случайно.

Обидно? Да! Он меня выгнал при этом уроде!

Касса, билет, пропуск на перрон.

А что мне сейчас делать? Да ничего. Я могу пойти к старику. Но если меня увидят — а меня увидят — то старика так же безжалостно убьют. Хватит с меня жертв. Сегодня я слепну под крышей ЖД станции.

В голове заиграла песня. Я начал бить ногой в ритм ей, но из-за своей дырявой памяти я то замедлялся, то прекращал отбивать.

*Не место, а дурдом.*

«Как думаешь, что они напишут в газетах о расстреле?»

>Ничего. Никто не слышал. Котельная здесь слишком громкая, а на заводе люди слишком заняты работой.

Час. Второй. Третий. Да, я просто сидел и разглядывал крышу. Душа молчала, я молчал в ответ. Солнце зашло за горизонт. Больше тут нечего делать. Да, я уеду! Вернусь ли? Нет, всё, с меня хватит! Это было хорошее место ровно до того момента, пока я не полез искать правду. Дальше такого не будет. Хоть я часто сам себе вру, но постараюсь сдержать обещание больше не лезть туда, куда мне не следует.

«Сай, я чувствую, как ты подавляешь чувство вины. Перестань.»

Двадцать минут. Людей нет. Оно и неудивительно. Куда им отсюда уезжать? Всё же под боком есть. Работа, кафе, небольшой бар, и работа двенадцать часов в день чтобы не мог уехать.

Шаги. Запыхавшийся Каяр поднялся на перрон.

— Знаешь, паря, мне не понравилось, что ты вломился ко мне!

Я молчу. Ну его, пускай сам с собой общается!

Я еле сдерживал слёзы. Не знаю, что на меня так надавило, но ещё чуть-чуть и я действительно заплачу.

— Эх… Гхм… Статую не убрали, чтобы не привлекать внимание. О ней слишком многие знали. А ещё это стало зацепкой для таких умалишённых, как ты. Попался на простую ловушку.

Он ещё помолчал. Пятнадцать минут до поезда. Возможно, даже меньше.

— В Мидланде не заикайся об этом, понял? Там много Висперсов, им не надо знать об этом инциденте, иначе в стране начнутся погромы и, возможно, новая война. В крушении обвинили их, чтобы граждане виновных не искали. Поэтому Висперсы сюда не сходят. И не захотят.

Он немного постучал ногой о каменное основание. Глянул на часы.

— Адам был великим человеком. Не удивляйся, если тебя опять поймают. При короле его работа была бесценна…

— А как я, простой чужак, могу доказать свою невиновность?

— Ты? — Каяр хмыкнул, и даже немного улыбнулся. — Никак. Тебе нужно как можно скорее отсюда уехать. Чем быстрее, тем лучше. После твоего отбытия о тебе забудут, ведь наш остров не дружит с соседними.

«Хм? Почему это?»

— А почему не дружите?

— Висперсы. Они напали по группам на каждый остров. Сорок лет прошло, а мы стали одними из тех, кто теперь с ними дружит. И вроде негативно относимся к ним, а вроде королю это выгодно.

Каяр впервые за весь разговор потянулся за сигаретой и поджёг её, смачно пустив дым в бок от меня.

— Паря, это всё очень сложно даже для меня, а я много херни знаю о короле. Понятия не имею, как Клавдий простил тысячи жертв. Красно-чёрные войска, окопы и конвейер оружия. Один-единственный конвейер создавал оружие, пока Клавдий не получил деньги на заводы. Но наши враги помогли нам встать на ноги и настроить внешнюю экономику.

Он ещё раз затянулся.

— В общем, ты меня услышал, паря. Рот на замок, и всё будет хорошо. Главное — не лезь куда не надо. Тогда будешь целее всех.

Гудок ржавого поезда. Того самого. Немного затряслись колени, а кости трещали как стекло.

— Ну, бывай, чужак. Я сделал всё, что мог.

Хлопнул по плечу — как-то по-отцовски. Бросил сигарету на пол, ногой затушил её и ушёл. И ничего больше.

В вагон я поднялся быстро. Так как близилась ночь, мне повезло попасть в спальный вагон. Спасибо Каяру, что не поскупился. Из багажа у меня был лишь зонтик и чемодан. И то зонтик был не виден под плащом. Зацепил его за внутренний карман.

Большинство уже спало, но в глубине вагона был слышен хохот и хвастовство.

— Оп! Третья честь! Плюс три очка!

По фразе я понял, что это очень популярный ныне Вист. Сидят, в картишки рубятся. Давно я не играл в него.

«Очень страшно представить, кто тебя, неумелого, научил в карты играть.»

>Если бы я помнил…

В конце вагона оставалось пару спальных коек. Положив чемодан под ноги, я упал на подушку и постарался уснуть.

«Сэм.»

Постарался уснуть. Я хочу спать, это был ужасный день.

«Сэм.»

>Ну?

«Сильно волнуешься?»

>Душа, время волнения прошло. Можешь дальше язвить.

«Язвить я начну завтра утром, по приезде.»

>Я спать хочу, не мешай.

«Голову разгрузи, умник. У тебя столько мыслей, что даже я в них тону.»

Ладно, я сначала просто лежал. В голове крутились картины прошлого дня. От каждой я вздрагивал, руки коченели, но я просто придавливал их своим телом, чтобы они растаяли.

Чем-то качание поезда напоминает очередь выстрелов.

Да, я не испытываю вину за произошедшее. Подавляю, если быть точнее. Видимо, это главный итог за день. Но уснуть я не мог.

Игроки в карты продолжали играть. Я встал и вышел на заднюю площадку поезда. Там обычно свободно и можно постоять и насладиться просторами мира. Но сегодня там было занято, хотя силуэт знакомый…

— Ух ты. Юный моряк, и ты здесь?

Это же этот, как его…

«Да, он! С порта! Капитан-алкоголик!»

— Ой… здравствуйте.

Он улыбнулся с сигаретой во рту.

— Оставайся, я не кусаюсь.

Я закрыл дверь в вагон и облокотился о перила площадки.

— Ну что? Как тебе этот остров?

Даже не знаю, что ему рассказать такого, чтобы он это понял. Скорее даже пережил.

— Да знаешь… в порядке вещей. Нигде не бывает хорошо.

Молчание — лучший голос. По крайней мере для меня.

— Это ты правильно говоришь.

Он ещё раз затянулся. Дым плотными клубами поднимался вверх.

— Тебя как звать-то? — он глядел на меня с подозрением.

— Саймон. А вас?

— Можно на ты. Владимир. Приятно.

И ещё пустил сочный клуб дыма в небо.

— А ты давно пиратом работаешь?

— Не пиратом, а контрабандистом. Покупаю где дёшево, продаю где нуждаются. Самые большие деньги делаются лишь в двух случаях: когда империя умирает, и когда империя рождается. Вот и я… мечусь туда-обратно, как мигрант.

— Много на воде вообще людей?

Я разглядывал рельсы. Они тянулись как нити, чёрные нити на земле, шкворчащей кровью. Чёрный на красном. Опять чёрный на красном.

— Куча. Торговцы, перевозчики, пираты тоже. Некоторые воевать хотят, нападают, когда вздумается. Висперсы, вашу ж мать. Мрази. Ну или просто нелюди.

«Сэм, может попробуешь узнать о них?»

Я сел на холодный пол. Тело ломило от усталости, всё дрожало и съеживалось.

— Откуда Висперсы? В плане, почему они тут?

— Хм…

Владимир серьёзно задумался. Почесал репу, затянулся и бросил сигарету на рельсы.

— Это те, кто не был согласен с мейстеризмом Люрвика Гадаля. Приехали сюда, чтобы захватить Конгломерат в свои лапы. Вот и вся история о них.

Мысли хаотично сплетались. Профиль на монете, учителя, экология, сталелитейные станки, мастера… всё переплетено. Всё можно связать друг с другом, если знать почву и корни.

— Устал, парень?

— Да. Сегодня был ужасный день.

Он вытащил ещё одну сигарету.

— Тогда не мучай себя. Иди ложись, ещё увидимся когда-нибудь.

И я послушал его совет. Зевнув так, что у меня заболели уголки рта, я попал в вечное сонное царство… а проснулся за пару минут до остановки в Мидланде. Шесть утра. Поезд в порт прибудет в одиннадцать. Поразительно.

Сноски

[22] en avant et plus vite que сa (франц.) — Вперёд, да поживее!

Интерлюдия 4.5 Каяр Альдбиц

— Эш! В кабинет, срочно!

И слышу, как через коридоры несётся его туша. Он жадно хватается за ручку двери, дёргает её со всей дури и влетает в кабинет. Дышит тяжело, как собака.

— Да, следователь Альдбиц! — отдаёт честь трясущейся рукой и смотрит куда-то перед собой.

— Отставить. Дело есть, невесёлое. Берёшь карету и едешь на станцию «Порт», желательно как можно быстрее. Поступило письмо, что под поезд человек прыгнул. По сводке похож на Адама. Если это он, то… в общем. Нужны подозреваемые и свидетели. Опросить всех. Кого-нибудь подозрительного сюда.

— Есть!

Эш пулей вылетает из кабинета.

Насколько ситуация ужасная? Хуже некуда.

Но есть дела. Пока Эш едет в Порт, я, взяв обоих писарей, сажусь за перепись судебных бумаг. Один послушный, не рычит, не визжит, а второй… стоит у окна, смотрит куда-то далеко, да на все мои предложения отвечает: «Я бы предпочёл этого не делать».[23] Ну пускай не делает! Он не ест, не пьёт, только под столом спит и в окно смотрит.

Бумага за бумагой проходит день. Звонки на наших кривых «крабов» доходят с трудом. Как Конгломерат должен скопировать механику Меги? Понятия не имею. Но мы имеем хоть какую-то связь, кроме будок на улицах. И вот первый звонок за день, вероятно серьёзный.

— Следователь Альдбиц, вы?

— Слушаю.

— Вас волнуют из Мидланда. Отправили к вам Хэла, рецидивиста. Последнее слово за вами. О его проступке расскажут мои ребята.

— Хорошо, старший кит.

И сбросил трубку.

Даже слов нет, что Хэл опять взялся за своё. Он человек смышлёный, но очень упёртый. Не сможет он в этой стране выжить. Абсолютно никак.

К вечеру привезли Хэла. Он не сопротивлялся, сел передо мной, руки в замок и положил на стол. Я чуть вздохнул, посмотрел на своего работающего писаря. Тот взял новый лист, подписал, следуя правилам и я взглянул на Хэла.

— Пу-пу-пу… ну вот скажи мне, чего ты не угомонишься?

— А чего это мне останавливаться? Вот ты возьми и остановись.

— Ты не понимаешь что ли закона? Вроде дружишь со словами, а на деле не понимаешь правил. Я устал уже тебя каждый раз сажать.

Он улыбнулся. Забавно, но во время заключения в тюрьме ему иногда рожу бьют, из-за чего улыбка его… забавная. Нескольких зубов нет.

— Ну так не делай этого. Я всего лишь хочу преподнести правду людям.

— Правду? Она убивает. Один ты живой до сих пор.

— Я самый живучий из всех. И тебя переживу, и Клавдия, и всю его свиту, и Висп…

— Не упоминай их!

Хэл положил руки друг на друга.

— Трус ты, Альдбиц.

— Зато живой и на работе.

— Ну да, конечно. Деньги ради денег, статус ради статуса. Величайшая игра человека после убитого сострадания.

Я начал отстукивать пальцами ритм по столу. Мысли гуляли из области в область.

— Кто тебе сказал об этом?

— Литературное общество самое прочное. У нас есть связи везде, особенно среди тех, кто гуляет свободно.

— Значит контрабандисты… и что ты узнал?

— Может, выгонишь этих унтеров отсюда?

Туши, которые привели Хэла, слушали весь разговор.

— Выйдите, пожалуйста. — и махнул им рукой, чтобы они точно поняли.

Они вышли. Первый писарь, мой доверенный человек, немного скривился, поняв куда ведёт разговор, а второй… а ему было по барабану. Я не уверен, что у него слух сохранился. Он просто стоит. Глухой идиот.

— Все факты указывают на то, что ты — мразь. Бе! — и показал по-детски язык. Сволочь.

Я закатил глаза и взглянул в лист писаря. Писарь смотрел на меня в недоумении. Он ожидал серьёзную речь, а не ребёнка.

В кабинет зашли мои ребята. Эш и Уилкис. Заломив руки, они притащили какого-то оборванца.

Чёрт! Теперь из-за них придётся демонстративно ругать Хэла!

— Вроде взрослый… Я устал это говорить, но Хэл, чёрт тебя дери! Нельзя! У нас запрет на творчество! Творить могут только Клавдий и его свита. — что не очень смешно, ведь Адам был таким человеком. Повторяет судьбу каждого, кто при короле сидит. — Наш удел — работа и страдания! — и вправду, ведь местных, после прихода к власти Клавдия, учат тому, что они никто. Этот мир строят лишь приезжие из богатых стран. — Ты бы хоть не читал свои стишки на публику, Хэл!

Я понимал, что Хэл делает, но если я его отпущу, моё имя в устах мидландских полицейских упадёт на самое дно.

Я беру и читаю лист. Хэл осознаёт, что я понимаю его тексты, но мне нужно публично, из-за посторонних, эти стихи оскорбить. Тем более посторонних трое. Был бы один хотя бы, я бы его выгнал, а тут… Ай, ладно!

— Блюз, Эпоха Убийц, безответственность? Ну вот кому ты это пишешь? Это молочный завод, здесь люди ра-бо-та-ют! Нельзя выдуть блюз!

До сих пор не понимаю что он имеет в виду под этим… образом? Метафорой? Так и не научился различать их!

— А я смог, товарищ следователь. И что вы мне сделаете?

Парнишка, которого они привели, начал разглядывать мой кабинет. Он сильно напуган, мне это на руку.

Дав Хэлу тридцать суток за рецидив, я приступил к парнишке.

Всё это время мальчишка смотрел на Хэла, видимо учился у него так криво общаться со мной. Не дай Бог стрельнет.

Звать его Рафаэль. Не местный. Догадался я до этого из-за его фамилии. На вид сопляк и трус. Так и хочется накричать на Эша и Уилкиса. Я просил подозреваемого, а не молокососа!

Кричал я громко. На каждого из стоящих. Меня сейчас все трое бесили, независимо от обстоятельств. Я был бы рад их задушить, особенно своих работников.

Привезли они мне парнишку, который был рядом. Свидетели дали сводку на него из-за близости к стоящему у края Адаму, а так же потому что он с ним разговаривал. То есть он был ближе всех. На вопрос «Почему ты дал ему прыгнуть?» выдал что-то такое, что даже не сможет в суде предъявить как доказательство невинности. За что мне это!? Суки.

Отпустил. У него неделя или полторы, чтобы уехать отсюда. Иначе с ним будут говорить более важные люди. А он, как чужак, ничего не докажет. Этим людям нужны деньги и спокойствие, а не справедливость.

Только я послал его из этого кабинета, как вдруг в дверь заходит один очень неприятный человек. Зашёл по-деловому, не стесняясь. Мой писарь сменил лист, переписывая весь диалог с Рафаэлем по памяти.

— Ну что, Альдбиц, дело к тебе есть. Прямиком из столицы. Хочешь услышать?

И не дожидаясь моего разрешения, он уселся на ближайший к двери стул. На стол он поставил свою сумку.

— Трущобы же под твоей властью?

Так, а он это к чему сейчас ведёт?

— Да, конечно, под твоей! Кхм. Так вот. Твой бывший товарищ нам проблемы создал.

Ну конечно! Куда без него! Да, мы его спрятали в самое незаметное глазу место. Язык у него длинный. А нам проблемы не нужны.

— Он что-то рассказал?

— Рассказал? Ха! Хуже! Убедил людей в своей правоте. Вон, десять человек в клетке сейчас. Одежды дырявые, воняют… ой! И всё на короля нашего ворчат! Я это к чему… ты знаешь об этом?

Когда тебя спрашивают о таком, то надо уметь делать непонимающий вид. Вот Рафаэль не смог, но по нему видна невиновность.

— Нет, Гал, я ничего не знаю об этом. — да, мой профессиональный вид показывает, что я не в курсе. Но я действительно не знаю ничего!

— Смотри мне. Кормящую руку не кормят. Или как там говорится…

Он мельком посмотрел на моего стоящего писаря.

— Во даёт! Как привидение! Я его даже не заметил, когда вошёл!

Гал полез в свою сумку. Достал газету и бросил мне. Она немного заляпалась в чернилах, которые мой верный писака не смог оттереть. А там на первой полосе шокирующая новость о прыжке Адама.

— А про это что скажешь? Вы с Адамом были хороши знакомы. Есть виновные?

— Только один. Сопляк какой-то.

— Ну это не дело, Альдбиц! Мы не можем разгонять вести об очередной волне! Лучше тебе найти виновного. Или сбросить дело на какого-нибудь дурачка.

— Я не как вы.

— Ну и ладно. Только это, волну народного недовольства остановить трудно. Они не понимают, что такое самоубийство. Для них это божий гнев. Я бы на твоём…

— Нет. — холодным голосом отвечаю я ему.

Он вздохнул. Посмотрел на свои ногти на правой руке, и очень показательно охнул.

— Давай тогда ещё к одному делу. Я у тебя в участке останусь? Моя мотокарета в столице на ремонте, а мне хочется посмотреть на этого свидетеля. Оценить его силы. Может быть я сам повешу на него Адама.

— Делай что хочешь. Я уже устал от этих смертей.

— Отлично!

На следующее утро Гал рассказал мне подробности своего приезда. Его цель: найти и убить моего бывшего товарища, Димика по кличке Жокей. Утром я встал пораньше, чтобы отправиться в трущобы и отыскать этого идиота.

Только прозвенели часы на всю территорию завода, как люди вылезли из своих труб и поспешили в котельную. Работы у них каждый день много. Стою за углом, жду друга.

Вижу, его рубашку, мерцающую в полумраке, и брюки на ремне. Хватаю его за руку и отвожу в сторону, почти к самой станции ЖД.

— Ты что учудил?!

Он с яростью вырывает свою руку и хочет сбежать от меня, но я ему преграждаю дорогу.

— Отвечай! Какого чёрта тут Гал?!

Его зрачки сузились.

— Я всё рассказал людям. Я устал! Десять лет прошло, Каяр! Знаешь как мне трудно держать в себе всё произошедшее?! Хватит с меня, долой жизнь в подполье! Я готов к смерти. Лучше я буду гадом, чем никем!

Люди, спешившие к котельной, резко начали звать на помощь. Я схватил Димику с собой и поспешил к толпе. Позади котельной, у могилы, которой тут не было несколько лет, валялся мой подозреваемый. Сука.

Людям я приказал убрать отсюда могилу, Димика взял голову парня и положил себе на колени, обливая его водой. Когда братское надгробие унесли, я достал нашатырь и платок из внутреннего кармана своей формы и провёл под носом Рафаэля. Люди разошлись, поняв, что дело теперь в моих руках. Парень проморгался и испуганно посмотрел на Димику.

— А где надгробие?

Знал бы ты, что тебе вообще не надо было про него знать… сраный Димика! Если бы он не чесал языком, то люди бы не вернули надгробие сюда.

— Какое надгробие?

Включив дурачка, я смотрел и на Димику, и на Рафаэля.

Димика был напряжён. Его руки тряслись. А взгляд… он устал. Неделю назад он сдался. Теперь ждёт наказания.

Я наклонился и грубо спросил у Рафаэля.

— Знаешь, почему я ничего не могу сказать?

Он приезжий. Если я ему расскажу об этом, то, возможно, избавлюсь от него, так как он точно постарается найти Димику. А где Димика сегодня, там и его смерть.

Но это будет неправильно. Зато эффективно.

— Я знаю что здесь было. Я стирал всё, что произошло: её, руины и корабль. Не весь корабль, но только то, что может разгневать гостей. Теперь я молчу. Везде чужие уши, и они всё слышат. Хочешь дожить до завтра? Если да, то не лезь туда, куда тебе, сука, нельзя.

Ну удачи, сосунок, выйти из этого лабиринта. Я знаю таких как ты. Лезете куда не надо, потом мрёте как мухи. Сраная молодёжь.

Я ушёл от них. Только я дошёл до рельсов, как увидел Гала, что-то говорящего своим ребятам со столицы. Гал подозвал меня рукой, и я, убедившись, что нет поезда, подбежал к ним. Его двое ребят были грозными на вид.

— Чего вам?

— Каяр, будь другом, скажи, как выглядит твой подозреваемый. Мои ребята не должны его убить.

Чего? Это ещё почему? Мне не нужен лишний геморрой!

— Убейте его, пожалуйста. Он ведь всё узнает.

— Не можем.

— Почему?

— Если мы его убьём, то власти этим заинтересуются. Он не местный ведь. Да и кто поверит его сказкам? Верно мыслю?

Сука, в его словах есть буквы. И есть смысл.

— И ещё, как его зовут?

— Ну, Рафаэль Амброзиус…

— М-м-м, он тебя надурил. Кстати ловко очень. Звать его Саймон Ту Лейт, с соседнего острова морячок. Без команды, просто одиночка.

Сука. Он мне голову морочил.

— Но погоди. Его нельзя убивать лишь из-за того, что он не местный?

— Да. В его историю никто не поверит, даже если он будет каждому об этом рассказывать. А если за полторы недели он ничего не докажет, ну или не уедет отсюда, то у нас будет право его посадить и увезти на соседний остров как подозрение в убийстве. Ну или подстрекании. Местные пока не знают о том, что произошло на самом деле. И нам тоже желательно понять, было ли это убийство или Ту Лейт не виноват в самоубийстве. Но лучше будет отпустить убийство на его плечи.

— А если уедет?

Гал посмотрел на меня стеклянными глазами.

— Хм.

Он почесал свой затылок.

— Знаешь, Альдбиц, иногда у тебя возникают действительно интересные мысли. Но тут ещё проще — скажем людям что посадили его дистанционно. Народ не знает, как работает эта система. Так что или мы его сажаем и люди рады, или он уезжает, мы его как бы сажаем, и люди радуются, но меньше.

Гал ещё раз почесал затылок.

— А знаешь… а мы тогда можем всем этим не заниматься. Король про твои грехи знает, всё-таки судью ты получил не просто так. Я без документов его посажу, но через полторы недели.

И ещё раз почесал затылок. Третий раз.

— Пу-пу-пу… правильно мне мать говорила, что я люблю усложнять. Но мне нужно повышение, так что надо постараться. В общем, Альдбиц, посадить его надо. Это празднество, это повышение мне, это слава и похвала. А если не получится, то хер с ним, на следующем самоубийстве кого-нибудь посадим в виновности.

— И что нам тогда делать? По итогу.

Гал посмотрел на меня.

— Найти семью Адама. Этим займусь я. Не могу тебе это доверить. А ещё надо отвезти парнишку дальше. Здесь ему делать нечего, а там он будет под нашим наблюдением каждую минуту. Надеюсь. Займись этим, не тупи. Ребята! — Гал обратился к своим двум подопечным. — Вперёд! Голову с плеч этого болтуна!

Примечание

[23] Герман Мелвилл «Писец Бартлби»